В продолжение нескольких уже столетий две важные задачи занимали географов, особенно мореплавателей. Задачи эти таковы: отыскание материка в странах Южного полюса и открытие на севере морского прохода из Атлантического моря в Южный (Тихий) океан или же обратно из Южного океана в Атлантическое море. Первая задача была решена бессмертным Куком ^[2]. Во время второго путешествия уничтожил он мысль о существовании материка в странах Южного полюса, которое почиталось необходимым для сохранения равновесия между обоими полушариями. Славнейшие географы, жившие в середине истекшего столетия, как то: де Бросс и Далримпл, твердо верили в существование этого материка даже до того, что определили пределы его и вероятное его народонаселение. Пред Куком исчез он в бездне океана и, подобно пустому сплетению какой-либо мечты, не оставил по себе и следов. Вторая задача осталась еще и доныне предметом умозрительных предположений и многочисленных напряженных попыток. В течение трехсот лет тщетно искали сообщения между обоими океанами. Величайшие мореходы всех народов принимали участие в попытках решить эту затруднительную задачу; но англичане преимущественно отличились и в этом, и во всех предприятиях на море. Им обязаны мы первой в том попыткой; с достохвальнейшим постоянством повторяли они непрерывно даже и доныне таковые свои попытки, и, по всей вероятности, им же обязаны будем выяснением вопроса, существует или нет этот достопримечательный морской проход.

Если бы судьба продлила жизнь Кука, то он, может статься, был бы уже найден; и если бы он не нашел тот проход, то, по крайней мере, доказал бы до очевидности невозможность его существования, ибо что Куку невозможно было, то едва ли кому-либо другому могло быть возможно.

Россия, имея флот со времен Петра Великого и не будучи никогда равнодушною во всем том, что может споспешествовать к распространению наук, не хотела отстать от других народов в отыскании морского прохода на север: в продолжение двух лет кряду (1765 и 1766) три корабля под начальством покойного адмирала Василия Яковлевича Чичагова ^[4] занимались отысканием того морского прохода прямо на севере между Гренландией и Шпицбергеном. Экспедиция эта имела такую же участь, как и все прежние предприятия такого рода, хотя, впрочем, нельзя было укорять начальствующего ни в малейшем упущении столь же мало, как и лорда Мульграва ^[5], который семь лет спустя был послан из Англии точно в том же направлении, как адмирал Чичагов, и успел пройти только на 12 минут далее к северу, нежели командир русских судов. Третье путешествие Кука, хотя и не им завершенное, по-видимому, прекратило все сомнения насчет возможности существования морского прохода на север; мы, однако, не знаем, подлинно ли этот великий муж сам в том отчаивался ^[2]. При изысканиях, предпринятых им в Беринговом проливе, дошел он в первый год до 70° широты, где льды воспрепятствовали ему идти далее; невзирая на то, решился он продолжать там в следующем году свои изыскания, что, однако, к сожалению, уже не им самим исполнено. При всем том решимость его доказывает, что он не отчаивался, если не в совершенной удаче, то по крайней мере в возможности проникнуть к северу и к востоку далее, нежели в предыдущем году. Третье путешествие Кука может быть сочтено последним опытом, предпринятым в истекшем столетии для разрешения той славной задачи; ибо цель путешествия капитана Ванкувера ^[7] состояла не в отыскании северного прохода, как по заглавию его путешествия полагать надлежало бы, но в подробном обозрении всего берега Америки от 30° широты до Кинайской (Кенайской) губы (Cook's inlet). Само собою разумелось, что если бы при сем обозрении обнаружилась связь какой-либо бухты с Баффиновым или Гудсоновым (Гудзоновым) заливом, то Ванкувер не преминул бы ее исследовать; но было почти достоверно известно, что таковое сообщение не отыщется к югу от Кинайской губы, ибо при отправлении Кука известно уже было, что если таковое сообщение и существует, то, конечно, находится не к югу от 65° широты, поскольку тщательными изысканиями капитана Миддлетона и капитанов Смита и Мура доказано было, что проход из Гудсонова залива в Южный океан существовать не может. Обозрение западного берега Америки Ванкувером доказало справедливость предположения сочинителей данной Куку инструкции в том, что прохода того надлежит искать только к северу от 65° широты. <…>

Сколько беспрестанно почти продолжавшаяся в Европе война, столько же и утверждавшееся после предшествовавших попыток англичан мнение о невозможности существования морского прохода на севере, были причиною, что эта задача, как неразрешимая, была оставлена; да и сомнительно, была ли бы когда-нибудь предпринята новая попытка, если бы его сиятельство господин государственный канцлер граф Николай Петрович Румянцев ^[8], которому свойственно составление великих предначертаний и для коего смелые предприятия имеют особенную прелесть, не дал бы первого к тому повода. Часто беседовал он со мною об этом предмете и изъявлял желание, чтобы еще раз предпринята была такая попытка. Он не покидал этой мысли, а чтобы, с одной стороны, я сам мог приобрести подробнейшие о сем предмете сведения, а с другой — был бы в состоянии снабдить капитана, которому поручено будет начальство над предполагаемой экспедицией, обстоятельными известиями о всех опытах прежних мореплавателей к отысканию северного прохода, равно как и мнениями тех мужей, кои особенно занимались этим предметом, сочинил я, во исполнение желания господина государственного канцлера, обзор всех путешествий к Северному полюсу, начиная от первого опыта славного Себастьяна Кабота в 1497 г. до последнего путешествия Кука. Этот обзор ясно показал, что хотя существование северного прохода весьма сомнительно, но что повторение попыток пройти с запада на восток и с востока на запад было бы, может статься, предприятием безнадежным. А потому, вскоре по прекращении войны с Англией, его сиятельство граф Николай Петрович решился приступить к исполнению и принять на себя все издержки такого предприятия.

В связи с отправлением английским правительством экспедиции к Северному полюсу столько писано было о возможности и, с другой стороны, о несбыточности счастливого успеха, что кажется, излишне бы было повторить здесь приведенные там доводы. По моему мнению, существование морского прохода на севере невозможно: неустрашимейшие английские и голландские мореходы многократно пытались приблизиться к полюсу, и никто из них не успел проникнуть даже до 81° широты. Утверждают, правда, что при очищении восточного берега Гренландии ото льда корабли доходили до 85° широты; но эти редкие плавания, совершенные притом во время чрезвычайного явления в природе, т. е. очищения берегов Гренландии ото льда, — явления, которое, по всей вероятности, вскоре опять исчезнет, не доказывают еще возможности дойти до самого полюса. Напротив того, обнаружение прохода на северо-востоке кажется не столь невозможным, чтобы не ошибиться, нужно было отыскивать этот проход как плаванием от востока на запад, так и другим — от запада на восток; первый путь представлял ту пользу, что можно было обозреть западные пределы Баффиновой губы и земли, лежащей к северу от Гудсонова пролива, которые, к стыду XIX столетия, все еще были неизвестны; другой же путь доставлял ту выгоду, что предполагал плавание по Южному [Тихому] океану и что обозрение северных берегов Америки могло быть полезно для наших владений, в той стране находящихся. Граф Николай Петрович вознамерился совершить оба предприятия, с тем только различием, что изыскание с запада на восток было бы предпринято на отправляемом из России небольшом корабле, другое же надлежало совершить годом позже и на его же средства из Америки одному из тамошних предприимчивых мореходов.

Об этом граф уже и вступил в переписку с некоторыми находящимися в Америке особами, но его сиятельством было решено отправить эту экспедицию не прежде как первая возвратится. Однако снаряженная два года спустя английская экспедиция сделала совершенно излишним исполнение этой части плана. Что же касается замысла пройти из Камчатского моря в Атлантическое или с запада на восток, то, конечно, опыты, предпринятые Куком и Клерком в Беринговом проливе, мало оставляли надежды проникнуть далее их к северу; но на берегу Америки, к северу и к югу от Берингова пролива, были еще места, которых не могли осмотреть те знаменитые мореходы; и это обстоятельство оставляло некоторую искру надежды обнаружить там бухту, имеющую сообщение, если не непосредственно с Баффиновым заливом, то по крайней мере с какою-либо впадающей в Ледовитое море рекой, каковых мы доселе уже знаем две, а именно: Меднорудокопную (Copper mine river) и Мекензееву. Таковой рекой удобнее было бы пройти в Атлантическое море, нежели через Берингов пролив вокруг Ледовитого мыса (Icy cape). Сколь бы, впрочем, ни казалось маловероятным обрести именно здесь отыскиваемый проход, при всем том нельзя окончательно отвергнуть его существование, пока не будет исследовано это пространство, особенно к югу от Берингова пролива, составляющее 100 миль. Но если бы даже предполагаемое путешествие и не привело к обнаружению связи обоих морей, оно доставило бы разные немаловажные выгоды для наук, особенно для мореходства, а именно: 1. Подтвержденная новым опытом уверенность в невозможности проникнуть от Берингова пролива далее к северу, хотя туда доходили уже Кук и Клерк, и, следовательно, что морской проход оттуда в Атлантическое море не существует. 2. Изучение того берега Америки, который из-за мелководья не был обозреваем знаменитым английским мореходом, следовало ныне произвести как водою на байдарах, так и сухим путем [2]. 3. Если окажется невозможным исследовать берега Америки к северу от Берингова пролива до Ледовитого носа (мыс Барроу), каковое предприятие из-за малости корабля могло быть выполнено только при самых благоприятных обстоятельствах, то в таком случае приступить к означенному исследованию сухим путем, чтобы узнать, сколь далеко простирается тот берег к северу и под которым градусом широты начинается его поворот к востоку. Если бы это сухопутное путешествие, при всей суровости климата в тамошних странах, оказалось возможным, то оно доставило бы весьма важные сведения о внутреннем состоянии этой совершенно неизвестной части Америки. 4. Двукратное плавание через все Южное море (Тихий океан) в совершенно различных направлениях, безусловно, немало содействовало увеличению наших сведений об этом обширном океане и о обывателях островов, рассеянных по нему в великом множестве; равным образом надлежало ожидать весьма богатых приобретений по части естественной истории, ибо господин государственный канцлер назначил для этой экспедиции, кроме корабельного врача, еще искусного естествоиспытателя. Итак, полагаемое предприятие было бы весьма важным для распространения наук и по беспримерности своей достойно было бы, даже при строжайшем беспристрастии, величайшей хвалы. <…>

Частный человек не мог употребить на такое предприятие весьма значащей суммы, еще менее можно было того ожидать от графа Николая Петровича Румянцева, поскольку он и без того уже издерживает большую часть своих доходов на разные дорогостоящие ученые предприятия и на многие патриотические учреждения; а потому устройство такого предприятия соответственно предназначенной цели и так, чтобы оно не превосходило средств графа, было, может статься, столь же затруднительной задачей, как и самое отыскание прохода. Сперва положено было отправить обработанные части небольшого судна в 25 или 30 тонн на корабле, принадлежащем Американской (Российско-американской) компании ^[9], в селения, находящиеся на северо-западном берегу Америки; офицер, которому поручено было бы начальство над предполагаемой экспедицией, должен был сесть на тот же корабль с штурманом, который был бы ему помощником, и с несколькими предприимчивыми людьми; а судно они собирали бы на Уналашке или на Кодьяке (Кадьяке). Это предначертание, которое потребовало бы менее расходов, нежели все прочие, осталось без исполнения, поскольку лес для построения судна занял бы слишком много места на небольшом компанейском корабле. Посему и было вновь положено построить в казенном Адмиралтействе из дубового леса судно в 70 или 80 тонн с подвижными килями по системе английского капитана Шенка; само же построение поручить искусному корабельному мастеру Разумову; но и сей план рушился. Частных верфей в Санкт-Петербурге нет, да и дубовый лес имеется только в Адмиралтействе; поэтому надлежало решить, купить ли в чужих краях корабль, построенный из дубового леса, который обошелся бы, однако, слишком дорого, или построить таковой из соснового леса. И так как в Финляндии строятся из этого леса весьма прочные корабли, то и решились построить оный в Або или в Вазе, хотя и казалось рискованным предпринять на корабле, построенном из соснового леса, путешествие, которое должно было продолжаться три или четыре года. В то же время положено было построить корабль большей величины, нежели сперва назначалось, — не только потому, что за определенную на покупку корабля сумму можно было выстроить из соснового леса вдвое больший корабль, но и потому, что надлежало учесть особенное обстоятельство, на которое нельзя было бы не обратить внимания, если бы корабль, по первоначальному назначению, был выстроен из дубового леса. Обстоятельство это состояло в том, что по указанному предначертанию корабль должен был переплыть океан, а потому ему часто предстояло вступать в сношения с дикими обитателями прежде уже известных или вновь открытых островов. На небольшом же корабле и экипаж мог бы по соразмерности быть только малочисленным, а тем самым корабль мог подвергнуться опасности претерпеть нападение от островитян, каковые примеры в Южном океане уже бывали. А потому величина корабля и определена была уже не в 80, а в 180 тонн; экипаж же должен был состоять из 20 матросов. Для такого путешествия, конечно, корабль и в 180 тонн мал, не из-за опасности от валов во время сильной бури, как подумать могли бы читатели, не сведущие в мореходстве, но и по причине малого для офицеров и ученых удобства к покою и к ученым их упражнениям, что при трудном и продолжительном путешествии есть немаловажное обстоятельство, а также и по малости пространства к помещению собираемых в пути любопытных произведений природы. С другой стороны, малая величина корабля, назначенного к путешествию для совершения открытий, сопряжена с особыми выгодами даже и по части учености. Небольшой корабль может гораздо ближе подойти к берегу и потому быть в состоянии исследовать и определить многое гораздо с большей точностью, нежели то на большем корабле возможно. Например, во время этого путешествия коралловые острова исследованы с большей точностью и тщательностью, нежели когда-либо. Равным образом на большем, чем «Рюрик», корабле не последовало бы открытия при берегах Америки к северу от Берингова пролива большой губы, укрывшейся от Кука и Клерка.

В начальники этой экспедиции предложил я флота лейтенанта Коцебу, сына славного писателя сего имени. В весьма молодых, правда, летах сопутствовал он мне, будучи кадетом, на корабле «Надежда» и положил тогда весьма хорошее основание к познаниям по той службе, которой решился себя посвятить. Особенно имел я случай заметить, что он с отличным рвением занимался описью берегов, астрономическими наблюдениями и черчением карт, что для него было весьма кстати, поскольку он по окончании того путешествия не мог бы иметь столь удобного случая получить познания по этой части морского служения.

Он давно имел желание посетить вновь те места, которые внушили ему первую склонность к морской службе, а потому изъявил Американской компании свою готовность препроводить в ее колонии отправлявшийся туда в 1815 г. корабль «Суворов»; однако его предложение не было принято директорами компании, не доверявшими его молодости. В отличие от них господин государственный канцлер при первой беседе с лейтенантом Коцебу был столь восхищен страстной приверженностью этого молодого офицера к своему ремеслу, что, нимало не колеблясь, вверил ему начальство над экспедицией, отправляемой в Берингов пролив, будучи уверен, что его рвению будут соответствовать нужные к тому познания и способности.

Получив в начале 1814 г. от его императорского величества позволение отправиться в Англию, я решил ехать туда через Швецию, дабы заказать в Або корабль по чертежу корабельного мастера Разумова. Лейтенант Коцебу ехал со мной до Або; в последних числах мая я заключил контракт с корабельным мастером на построение за 30 000 рублей корабля в 180 тонн с тем, чтобы он был спущен на воду в первых числах мая следующего года. По желанию графа Николая Петровича Румянцева корабль получил название «Рюрик». Корабельному мастеру надлежит отдать справедливость в тщательнейшем с его стороны старании построить корабль столь прочно, как того едва ожидать можно было от корабля, выстроенного из соснового леса. Самое большее доказательство отличной работы и заботливости, с какой приготовлен был лес для строительства, заключается в том, что корабль, будучи по возвращении освидетельствован со всей точностью, оказался столь прочным, что покупщики [3] решились отправить его вторично в Южный океан.

Астрономические и физические инструменты я заказал в Англии у славного Троушона: они состояли из нескольких секстантов, компасов, двух морских барометров, одной стрелки наклонения, одного аэрометра, нескольких термометров, гигрометров и проч. К оным присовокупил я изобретенную Массеем машину для бросания лота и лага, термометр Сиксова изобретения, барометр для измерения высоты гор, камеру-луциду ^[10]; эти последние вещи работы искусного Томаса Джонеса, ученика славного Рамздена; сверх того два телескопа Туллиевой работы. Я заказал два хронометра: один карманный у Баррода (Barraud), который из всех мастеров в Лондоне изготовляет самое большое количество хронометров; и в самом деле поставленные им для «Рюрика» часы были превосходны и гораздо лучше других, им же и за ту же цену сделанных по моему заказу для Адмиралтейства, ибо последние остановились вскоре по прибытии моем в Санкт-Петербург, так что надлежало отдать их в починку. Каждый из этих хронометров стоил 50 гиней. Другой хронометр заказал я у Гарди, прославившегося прекраснейшими астрономическими часами, сделанными им для Гренвичской (Гринвической) обсерватории. <…>

Кроме астрономических и физических инструментов и богатого собранья карт Горсбурга, Арросмита и Пурди, я поручил снабдить корабль еще разными другими предметами, необходимыми для такового путешествия, которых нигде нельзя найти лучше и дешевле, чем в Лондоне, а именно: хирургическими инструментами, лекарствами, пряными кореньями, одеждой и проч. Корабль был снабжен также гребным судном (life boat) для спасения жизни во время кораблекрушения. <…>

Одно сделанное в Англии изобретение показалось мне слишком важным, чтобы не воспользоваться им в предстоявшей экспедиции. Это изобретение некоего Г. Донкина состоит в сохранении мяса, зелени, похлебок, молока, словом, всего съестного, на протяжении нескольких лет в совершенной свежести; но что еще более важно и покажется преувеличенным, хотя совершенно справедливо: мясо бывает еще лучше, нежели свежее, поскольку жестянки, в коих оно сберегается, наполняются крепким отваром, которым мясо насыщается ^[11]. Я велел снабдить корабль значительным количеством такого запаса, который доставил лейтенанту Коцебу и его сопутникам большую пользу. <…>

Что касается сохранения здоровья экипажа, участвовавшего в экспедиции лейтенанта Коцебу, то надлежит отдать справедливость как ему, так и находившемуся на корабле врачу Эгигольцу ^[12] в том, что они оба имели усерднейшее о сем попечение. Невзирая на трехлетнее плавание, в продолжение которого наши мореходы провели весьма малое только по соразмерности время на берегу; невзирая на продолжительное пребывание в бурных, холодных и влажных странах Камчатского моря; невзирая на неудобства, которые присущи такому кораблю водоизмещением в 180 тонн, во все время путешествия умер только один человек, да и то в начале путешествия, и притом больной чахоткой, жизнь которого и на суше была бы только кратковременной. Прочие возвратились в Отечество в совершенном здоровье и, можно сказать, еще здоровее, нежели были при отходе корабля, почему и благословляли начальника и своих офицеров за усердное и отеческое о них попечение.

На «Рюрике» находились, кроме начальника экспедиции, один флота лейтенант, два естествоиспытателя, один врач, один живописец и два подштурмана. Лейтенант Шишмарев ^[13], давний сослуживец и друг господина Коцебу, хотя и был по службе старше его, однако же охотно пошел в этом случае под его начальство. Совершенное согласие, царствовавшее между ними во все продолжение путешествия, приносит обоим честь. Счастливым совершением путешествия обязаны мы как лейтенанту Коцебу за его управление, так и лейтенанту Шишмареву за помощь, которую его начальник в нем находил. Лейтенант Шишмарев был, почти во все время путешествия, один только морской офицер на «Рюрике»[4]. Мореходу лишь возможно составить себе ясное понятие об усилиях, потребных на то, чтобы в течение трех лет разделять с одним только капитаном все тяготы трудного и часто опасного плавания то в бурных морях Камчатских, то в ледовитых странах Берингова пролива, то в цепях коралловых островов между тропиками в Южном океане. Оба штурмана Петров и Храмченко (Хромченко), молодые люди, воспитанные в штурманском училище, были весьма хорошо подготовлены для своего дела; г. Коцебу был ими совершенно доволен. На последнего из них возложено было черчение карт. По возвращении произведен он был в мичманы.

В естествоиспытатели для этой экспедиция был избран профессор естественной истории при Дерптском университете, коллежский советник Ледебур, а в помощники себе предложил он доктора Эшгольца с тем, чтобы последний был в то же время и врачом на корабле: такое занятие весьма легко могло быть соединено с упражнениями естествоиспытателя, особенно на столь малом корабле, имеющем только 20 человек экипажа, и тогда, когда можно было надеяться, что здоровье людей будет сбережено. Однако же слабость здоровья доктора Ледебура не позволила ему исполнить своего желания: вместо него предпринял путешествие в звании естествоиспытателя г. Шамиссо ^[14], уроженец берлинский. Он был рекомендован господину государственному канцлеру профессорами Рудольфом и Лихтенштейном как умудренный знаниями ученый муж, страстно любящий свою науку. Сколь справедлива была эта рекомендация и сколь счастлив был этот выбор, как для лейтенанта Коцебу, так и для наук вообще, свидетельствует настоящее сочинение. Хотя из-за недостатка в помещении и невозможно было принять еще одного ученого для этой экспедиции, однако же граф Николай Петрович не смог отказать ученому датчанину г. Вормскиолду, изъявившему желание быть участником этого путешествия в звании естествоиспытателя и физика; он отказался от всякого жалованья, лишь бы оплачены ему были издержки содержания. И так как г. Вормскиолд совершил уже несколько путешествий в северные страны, а именно в Норвегию и Исландию, то его участие могло оказаться весьма полезным для экспедиции, поэтому г. Коцебу взялся преодолеть это затруднение касательно помещения, и г. Вормскиолд сел на корабль в Копенгагене. Но по прибытии «Рюрика» на Камчатку он остался там, чтобы подробнее изучить эту землю, еще мало исследованную естествоиспытателями.

Живописцем этой экспедиции вызвался быть молодой человек по имени Хорис ^[15], сопровождавший в звании живописца известного естествоиспытателя барона Маршала фон Биберштейна во время путешествия по Кавказским горам. Привезенное им с собой богатое собрание трудов, из которых лишь немногое стало известным публике, равно как и похвала, коей он удостоился от знаменитейших санкт-петербургских художников и от президента Императорской академии художеств, в полной мере оправдывают выбор этого молодого достойного художника.

Если сличить описание путешествия лейтенанта Коцебу с данной ему инструкцией, то окажется, что некоторые ее разделы остались неисполненными. Обыкновенно стараются те, кому поручается составление инструкции для путешествия в целях морских открытий, доставить путешественнику более заданий, нежели в самом деле следовало бы, поскольку они совершенно уверены, что не все может быть исполнено, да и предвидеть нельзя, какая часть инструкции должна будет остаться без исполнения. Это случилось и с инструкцией, данной лейтенанту Коцебу.

Прискорбнее же всего для сочинителей начертания к этой экспедиции и, конечно, еще более для ее начальника оной было то, что исследование внутреннего положения Америки к северу и к востоку от Берингова пролива не могло быть произведено по весьма важным причинам, изложенным в описании путешествия. Такое предприятие, если только оно вообще возможно в тех северных странах, должно доставить новые сведения как о внутреннем состоянии той земли, так и о ее обитателях; может статься, способствовало бы оно также столь желаемому отысканию сообщения между обоими океанами. В этом отношении цель экспедиции лейтенанта Коцебу не достигнута. Но содержание следующих за этим листов удостоверит, что это путешествие доставило мореходству, естественной истории и физике всю ту пользу, какой только ожидать можно было от употребленных на то средств и что, следовательно, в полной мере достигнута превосходящая всякую похвалу цель виновника этого путешествия. Если муж сей, преисполненный истинной любовью к Отечеству, сделался бы известным только по одному этому предприятию, коего исполнение здесь будет описано, то и тогда заслужил бы он у потомков ту же славу, что и его отец, который в звании полководца приобрел себе неувядаемые лавры в летописях военной истории российской.

Да позволено мне будет в заключение изъявить здесь желание, которое найдут по крайней мере простительным… Устраняя естественное во мне пристрастие к путешествиям для открытий, можно, кажется, утверждать, что благодаря им пределы человеческих познаний расширяются гораздо больше, нежели другими предприятиями по части учености. Пусть осмыслят, какую пользу приобрели науки от путешествий Кука и его последователей, и тогда убедятся, что я ничего лишнего не утверждаю. И Россия начала возделывать это обильное поле, но не прежде, как в царствование императора Александра. В самом начале его преславного царствования, наполнявшего всех уже тогда величайшими надеждами, проложили себе россияне путь в отдаленнейшие, ими дотоле никогда не посещаемые моря, и таким образом совершили первое путешествие вокруг света. С того времени успешно совершены некоторые другие путешествия такого рода, и хотя они, кроме путешествия капитана Головнина ^[16], преследовали большей частью торговые цели, ни одно из них не осталось бесполезным для науки. При всем том еще не предпринято нами большого путешествия, цель которого состояла бы исключительно в распространении учености по части географии, естественной истории и физики. И какое время было бы к тому удобнее нынешнего? Когда Россия, благодаря великодушным и премудрым мерам благословенного своего монарха, имеет надежду наслаждаться продолжительным миром, каким образом могли бы наши морские чиновники и служители употреблены быть лучше, чем на такие предприятия, которые должны принести и отличную честь нашему флоту, и существенную пользу наукам? Мы не имеем недостатка в превосходных офицерах для управления такими предприятиями. Из моих спутников на корабле «Надежда» остались, к сожалению, кроме командовавшего кораблем «Рюриком», только двое на службе, и именно капитаны Ратманов ^[17] и Беллинсгаузен ^[18]; но они одарены всеми способностями к руководству такой экспедицией для открытий. Когда речь идет о подобных предприятиях, кто не вспомнит о том предприимчивом офицере, чье первое путешествие в Южный океан и случившиеся с ним там достопамятные происшествия обратили на себя внимание всей просвещенной публики в Европе и возвращения которого из второго путешествия в то же море столь нетерпеливо ожидают? [5]

Известно, что наши матросы — лучшие на свете, когда имеют случай посвятить себя единственно исполнению своего долга, они нимало не уступают даже британцам в мужестве, неутомимости и искусстве и далеко превосходят их в повиновении и привязанности к своим офицерам. Сколь ни дивлюсь я искусству и мужеству английских матросов, коих я познал во время моего шестилетнего с ними служения, я избрал бы для опасного предприятия одних только русских матросов.

Нельзя, кажется, ничего возразить против путешествия в Южный океан, коль скоро рассудим, какую пользу от того может приобрести познание природы. Каждое путешествие, предпринятое в отдаленные страны, доставляет богатую добычу в предметах разного рода. <…> Многие, вероятно, будут того мнения, что в путешествии, предпринимаемом для открытий, можно ожидать только весьма скудной жатвы на ниве географии. Отчасти это, конечно, справедливо. Уже более нельзя сделать важных открытий. Обрести где-либо остров или группу островов, которые встречаешь нечаянно, — вот все, на что надеяться может даже самый счастливый в открытиях мореплаватель. Однако я считаю важным новое путешествие в Южный океан, ибо остается еще исправить многие недочеты и ошибки. Такое путешествие в Южный океан необходимо для проверки прежних открытий, почему не может оно быть неважным по отношению к географии и науке мореходства. Нет сомнения, что англичане или французы в скором времени предпримут такое путешествие. <…> Но и кроме упомянутых здесь обширных работ в Южном океане, остается еще исследовать множество пунктов, важных по крайней мере для мореходства, как в том удостовериться можно из изданных мною в недавнем времени гидрографических изысканий. Нет также недостатка в местах, требующих исследования и лежащих ближе к России, нежели к другим государствам, которые по тому самому имеют полное право ожидать от одной России подробного описания. <…> Нам известны даже самые малые бухты, обитаемые дикими народами берегов Америки, Новой Голландии (Австралии), Новой Зеландии и Новой Каледонии; необходимо постараться познать с такой же точностью и обитаемые российскими подданными берега северо-восточной части Азии. Равным образом не имеем мы еще достоверной карты Алеутских островов; точно определено положение весьма малого числа островов этого пространного архипелага. Одно обстоятельное описание этих островов, подобное тому, какое сделано на Курильских островах во время плавания кораблей «Надежда» и «Диана», доставило бы занятия на целое лето. Сверх того, не желательно ли было бы испытать еще раз, нет ли возможности проникнуть Беринговым проливом далее, чем до сих пор сделано, чтобы обойти вокруг Ледяного Кукова мыса, и не найдется ли средства произвести обозрение внутренности Америки к востоку от Берингова пролива. <…>

Теперь, думаю, доказал я достаточно, что новое в Южный океан путешествие для открытий обещает обильные плоды. Сверх того, сколь поучительно было бы для молодых людей, посвятивших себя наукам, предпринять такое путешествие под руководством знаменитых ученых мужей! Каждое почти государство пользуется нынешним счастливым, мирным временем для отправления ученых в отдаленные страны ^[19]. <…>

С крайней боязливостью представляю я публике описание моего путешествия, ибо в полной мере чувствую, что весьма немногих удовлетворить может простой слог морского офицера, с тринадцатилетнего возраста посвятившего себя единственно службе. Добрый родитель мой хотел принять на себя издание в свет моих записок: таким способом надеялся я придать им и в образе изложения некоторое достоинство, которого без того они не могли бы достигнуть. С такой надеждой я поспешил отправиться в Мангейм, но читателям известно, какая ужасная встреча меня там ожидала.

Посреди горестнейших чувствований, которыми я ныне охвачен, поддерживает и подкрепляет меня единственно тот муж, имя которого я произношу с беспредельной благодарностью и с глубочайшим благоговением. Не имеет он надобности ни в почетнейших званиях, ни в величайших отличиях для приобретения общего к себе уважения: благородное рвение, с коим он всемирно старается о распространении наук, возбуждает к нему благоговение в сердце каждого, его знающего. Он же устроил это путешествие и не щадил ни трудов, ни весьма значащих издержек, чтобы тем самым содействовать преуспеянию ученых познаний. Он же простер свое благоволение и ко мне, избрав меня к совершению этого важного предприятия. Ему посвящаю я эту книгу и его снисхождения особенно испрашиваю.

22 января 1815 г. В 3 часа дня простился я с родиной моей, городом Ревель (Таллин), и выступил в Або (Турку) ^[20] со своей командой, состоявшей из флота лейтенанта Кордюкова и 20 матросов. Правительство позволило выбрать для экспедиции надежнейших людей, и я нашел более охотников, нежели мог использовать; с истинным рвением выражали они готовность разделить со мной все опасности. Эта решимость меня радовала и вселяла утешительные надежды. Мы шли с нашим обозом и, когда потеряли город из виду, я почувствовал облегчение своей грусти, ибо сделан был первый шаг в предстоявшем мне лестном предприятии. Радость наполняла всех матросов, которые до самого ночлега не переставали петь и веселиться.

31 января в 4 часа пополудни мы вступили в С. — Петербург, где я дал людям несколько дней отдыха. Здесь присоединился к нам лейтенант Шишмарев ^[21], которого я сам выбрал для этой экспедиции, ибо уже несколько лет находился с ним в дружбе и знал его как отличного офицера. Я явился к виновнику всего предприятия, графу Николаю Петровичу Румянцеву; он обошелся со мной ласково и благосклонно и тем самым увеличил во мне решимость к преодолению всех предстоящих трудностей.

7 февраля оставили мы С. — Петербург и после довольно затруднительного марша прибыли 19 февраля в Або. Мне казалось, что мы уже теперь сделали небольшое испытание в неутомимости и твердости, ибо поистине многим бы не понравилось пройти пешком в это время года из Ревеля через Петербург в Або. Увидев город, мы крайне обрадовались, и каждый из нас с нетерпением ожидал возможности войти в теплую комнату. Киль нашего корабля, названного «Рюриком», был уже заложен. Постройка производилась с отличным прилежанием, и ежедневным нашим занятием было смотреть на эту работу.

16 марта. С нынешней почтой корабельный мастер получил от графа Николая Петровича золотые часы в подарок за неутомимое старание в построении «Рюрика». Я считаю своей непременной обязанностью выразить мою глубочайшую благодарность здешнему главному командиру, графу Людвигу Петровичу Гайдену, за чрезвычайное внимание к нашей экспедиции, доказанное не только благими советами, но и самим делом.

11 мая. Корабль, к нашему величайшему удовольствию, готов и сегодня спущен. В 4 часа пополудни было молебствие и освящение «Рюрика»; вслед за этим под звуки труб и литавр был поднят военный флаг, и корабль сошел со стапеля при многократно повторенном «ура». При этом случае должен я заметить, что государь император, по моей просьбе, позволил употреблять военный флаг, ибо мне казалось, что путешествие, совершаемое для открытий под купеческим флагом, может быть подвержено разным неудобствам и препятствиям. Спустившись сам на «Рюрика», восхищался я мыслью, что могу считаться его хозяином.

Во время молебствия шел теплый дождь, но при спуске корабля он внезапно перестал, и солнце просияло во всем великолепии. Происшествие сие признано всеми зрителями счастливым предзнаменованием для всего путешествия. Пока корабль находился на верфи, мы занимались приготовлением парусов, снастей и прочего. Теперь все было готово, и мы старались привести корабль в состояние оставить Або как можно скорее, так как, намереваясь отправиться из Кронштадта в июле месяце и будучи обязан зайти сперва в Ревель, чтобы запастись необходимыми для продолжительного путешествия припасами, я не мог терять времени.

23 мая оставили мы Або, а 26-го прибыли в Ревель, где уже приготовлен был запас водки, которую и начали тотчас нагружать. Здесь я получил от капитана Крузенштерна нужные астрономические инструменты и два хронометра, которые для этой экспедиции заказаны были в Англии и им самим привезены в Ревель; поэтому я мог полагаться на их доброкачественность.

16 июня отплыли мы из Ревеля, а 18-го стали на якоре на Кронштадтском рейде, потом ввели «Рюрика» в гавань, чтобы окончательно подготовить его к предстоящему путешествию.

Наконец, 27 июля корабль находился в полном порядке и снабжен припасами на два года; сегодня оставляем мы порт, чтобы через несколько дней пуститься в путь. Граф Николай Петрович Румянцев обещал посетить завтра корабль; также обещали явиться завтра доктор Эшшольц и живописец Хорис, которые отправляются с нами.

Весь наш экипаж состоит теперь из двух лейтенантов (вместо лейтенанта Кордюкова, который по болезни остался в Ревеле, поступил лейтенант Захарьин), трех штурманских учеников, двух унтер-офицеров, 20 матросов, доктора и живописца. В Копенгагене ожидают Шамиссо и Вормскиолд, которые отправляются с нами в качестве естествоиспытателей ^[22].

Командир «Рюрика» Отто Коцебу.

Под его командой:

Лейтенанты:

Глеб Шишмарев.

Иван Захарьин. Оставил «Рюрик» по прибытии в Камчатку.

Штурманские ученики:

Василий Храмченко.

Владимир Петров.

Михайло Коренев.

Подшкипер

Никита Трутлов.

Квартирмейстер

Герасим Петров.

Матросы:

Тефей Карьянцын.

Василий Коптялов.

Иван Зыков.

Аврам Иванов.

Семен Савельев.

Иван Осипов.

Сафайло Мадеев.

Авдул Брющев.

Яков Степанов.

Петр Прижимов.

Ефим Бронников.

Василий Григорьев.

Андреян Дмитриев.

Яков Яковлев.

Петр Краюшкин.

Шафей Адисов. Сбежал в Чили.

Герасим Иванов.

Михайло Скоморохов.

Яков Травников.

Канонир

Павел Никитин.

Плотник

Семен Васильев.

Кузнец

Сергей Цыганцов. Умер в Чили.

Доктор медицины

Иван Эшшольц.

Естествоиспытатели:

Адальберт Шимиссо.

Вормскиолд. Оставил «Рюрик» по прибытии в Камчатку.

Живописец

Луис Хорис.

Из-за плохой погоды граф Румянцев смог прибыть на корабль сегодня, 29 июля в сопровождении капитана Крузенштерна; вслед за ним прибыли главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Моллер и флотский начальник контр-адмирал Коробка. Этим двум лицам я здесь также выражаю мою благодарность; без их деятельной помощи было бы невозможно вооружить «Рюрика» так скоро и хорошо, как это удалось. Графу Николаю Петровичу корабль понравился чрезвычайно, но показался слишком малым, что отчасти и справедливо, потому что «Рюрик» вмещает не более 180 тонн груза; с другой стороны, небольшой корабль имеет то преимущество, что на нем можно весьма близко подходить к берегам и, следовательно, делать более точные их описания. Внутреннее устройство корабля очень удобно как для офицеров, так и для матросов, ибо я не жалел для этого места, будучи уверен, что от этого зависит сохранение здоровья всего экипажа. «Рюрик» имеет две мачты и вооружен восемью пушками, из которых две трехфунтовые, две восьмифунтовые и четыре двенадцатифунтовые каронады. Граф Румянцев простился с нами с величайшею благосклонностью, и когда он оставил корабль, мы отдали ему честь тринадцатью выстрелами, и матросы троекратно воскликнули «Ура!».

Мы оставили Кронштадт 30 июля в 5 часов утра. Свежий ветер от NO нам благоприятствовал, и мы в 8 часов вечера миновали о. Гогланд. 31-го около полудня увидели мы ревельские башни, и я в последний раз простился с моей родиной на несколько лет, а может быть, и навсегда. Ветер скоро сделался противным, от SW, и удерживал нас на одном месте до 3 августа. На следующий день ветер подул от S и позволил продолжить путь под всеми парусами, 7-го числа около полудня мы увидели о. Борнхольм, а в 4 часа пополудни прошли мимо о. Кристиансё в расстоянии от 1 до 2 миль. В крепости на острове подняли флаг, и мы салютовали семью выстрелами; нам ответили таким же числом выстрелов. Остров Кристиансё — голая скала, которая вся занята крепостью; кажется, будто все строения выходят из моря.

9 августа мы бросили якорь на Копенгагенском рейде, против крепости. «Рюрик» салютовал семью выстрелами, и ему отвечали тем же числом выстрелов. Сегодня же я познакомился с двумя нашими спутниками, Вормскиолдом и Шамиссо; я просил их перейти на корабль и перевезти свои вещи как можно скорее, потому что позднее время года не позволяло долго здесь оставаться. 10-го я познакомился с достопочтенным адмиралом Левенарном, который своими гидрографическими трудами заслужил благодарность всех мореплавателей. Тогда же я явился к российскому посланнику Лизакевичу. 13-го числа прусский посланник граф Дона, австрийский граф Бомбель, адмирал Левенэрн, секретарь российского посольства Брин и шведский посланник генерал Таваст посетили меня. Гостям моим чрезвычайно понравилось внутреннее устройство корабля, что было весьма лестно для меня, ибо оно исполнено по моим указаниям. По отъезду мы салютовали им тринадцатью выстрелами и сопровождали их громкими восклицаниями «Ура!», чем они и нам ответствовали. Французский посланник граф Бонне имел также намерение посетить корабль, но был болен подагрою. Я вынужден был отказаться от его приглашения к обеду, так как необходимые занятия удержали меня на «Рюрике».

Зная по опыту, сколь трудна в жарких странах должность корабельного повара и какое вредное влияние имеет тамошний климат на непривыкших к нему людей, я старался отыскать в Копенгагене человека, совершившего путешествие в Индию. Я нашел уроженца Вест-Индии, которого и принял; он счастливо перенес все путешествие, хотя даже под самым экватором не отходил от огня.

17 августа в 4 часа утра отправились мы из Копенгагена при свежем ветре от SSW ^[23], надежда наша пройти Зунд (Эресунн) еще сегодня осталась тщетной, потому что ветер перешел kWh принудил нас в 8 часов утра бросить якорь перед Хелзингером. В Копенгагене заметил я, что со времени отплытия из Кронштадта мои хронометры весьма переменили свой ход. В С. — Петербурге поверял их астроном Шуберт. Он нашел, что Гардиев хронометр показывал 20 июля менее среднего времени в С. — Петербурге 2 ч. 8'39",54; его суточное отставание было 2", 18. Хронометр Баррода показывал более среднего времени 3 ч. 20'31",6; его суточное ускорение было 0",86. В Копенгагене оказалось, что суточное отставание хронометра Баррода было 18", а Гардиева 21". Такая перемена хода хронометров заставляла меня сомневаться в их доброкачественности, но впоследствии я не имел для этого причины.

Всю ночь 18 августа мы имели жестокий ветер от NW; с наступлением дня он еще усилился, но к вечеру стих, так что наши офицеры могли послать письма на русский фрегат «Колу», шедший в Кронштадт.

19-го числа в 10 часов утра ветер подул от S; мы, не теряя времени, пустились в путь вместе со множеством купеческих кораблей. Свежий ветер способствовал нам быстро пройти Зунд. Наше плавание до Плимута было весьма скучно, попутный ветер дул редко, и не встретилось ничего, что бы могло быть интересно для читателей, а потому да будет мне позволено прямо перейти к прибытию нашему в Англию.

1 сентября мы прошли Доверский канал (Па-де-Кале) и 7-го около полудня бросили якорь в бухте Катватор перед городом Плимутом. Я выбрал порт этот потому, что из него можно при свежем ветре в один день достигнуть океана. Как только мы стали на якорь, явился я к главному начальнику здешнего порта, адмиралу Монлею; он принял меня весьма учтиво и предложил свою помощь во всем, что только от него зависит.

Я съездил в тот же день к российскому консулу Гаукеру и вручил ему записку о всех потребных для меня вещах, прося принять меры к скорейшей их доставке. Деятельной помощи этого почтенного человека я весьма много обязан. Окончив это дело, я посетил господина Видбея, приятеля капитана Крузенштерна. Этот просвещенный и весьма приятный в обращении человек сопутствовал Ванкуверу ^[24] в его путешествии в звании первого мастера или штурмана. С удовольствием вспоминаю о проведенных у него днях: беседы с ним были для меня столь же приятны, как и поучительны. Господин Видбей занимается теперь строительством Плимутской гавани; этот труд приносит ему широкую известность.

8 сентября получил я от адмирала Монлея позволение перевезти свои инструменты в Моунт-Беттен, небольшое необитаемое местечко, отстоявшее от нашего корабля не далее 50 саженей. На следующий день там была разбита палатка; я перенес хронометры на берег, и мы могли с большими удобствами поверять их ход.

11-го ввечеру был я приглашен на бал к лорду Берингтону, дом которого находится в двух английских милях от города; дорога туда идет через прекрасно обработанные места, а вблизи замка — через парк, с большим вкусом расположенный. Общество состояло из знатнейших особ, живущих в окрестностях; обращение было непринужденное и приятное.

15 сентября я получил спасательный бот, назначенный английским правительством для «Рюрика». Посредством расположенных внутри воздушных ящиков он предохраняется от потопления. Этот бот имел 30 футов в длину и был слишком велик для «Рюрика»; весь экипаж едва был в состоянии поднять его на корабль, поскольку такого рода боты гораздо тяжелее других одинаковой с ними величины. Впоследствии по этой причине я принужден был оставить его в Камчатке. 20 сентября я посетил морской госпиталь и имел случай любоваться господствующим там порядком и тщательным попечением о больных. Я был приглашен к обеду офицерами 43-го полка; мне весьма нравится учреждение общих столов для всех офицеров одного полка, в которых и руководители не отказываются от участия.

«Рюрик» совершенно готов оставить Англию и ожидает только благоприятного ветра.

15 сентября в 5 часов утра подул ветер от NO; мы тотчас подняли все паруса, но еще не успели выйти из залива, как он зашел к SW и сделался совершенно противным для нас.

В надежде на скорую перемену мы, лавируя, вышли из залива; но к полудню противный ветер еще усилился, а в 5 часов пополудни превратился в жестокий шторм. Я велел зарифить марсели, хотя ветер был столь силен, что следовало бы их крепить; но так как он дул прямо на залив, мы были принуждены нести эти паруса, чтобы не оказаться выброшенными на берег. Темная осенняя ночь уже наступила, когда мы находились между маяком Эддистон и входом в Плимутскую гавань. Шторм продолжал свирепствовать, волны вздымались быстро одна за другой, и «Рюрик», не могший удержать свое место, медленно сносился к берегу. Темнота была ужасная; возвратиться в гавань было так же опасно, как и остаться в Канале (Ла-Манш); я избрал последнее, в надежде удержать корабль до рассвета в некотором отдалении от берега. Мы употребили все искусство и старались взаимно ободрять друг друга. Мысль потерпеть кораблекрушение при первом шаге и весьма удаленной цели жестоко меня терзала. Шторм свирепствовал всю ночь; я силился удержать корабль как можно ближе к маяку Эддистон, но нас несло все дальше от него; наконец, маяк только изредка мелькал в темноте, и это нам доказывало, что мы находимся вблизи берега.

26-го в 5 часов утра шторм еще усилился; мы поворотили корабль; сильный порыв ветра переломил у нас гик, и мы были лишены возможности привести корабль к ветру и удержать свое место. При этом случае один из наших лучших матросов был так ушиблен, что, несмотря на тщательное лечение, в течение трех недель не мог отправлять службы. Вскоре после этого несчастного приключения свет начал проникать сквозь густые тучи. С радостью увидели мы, что находимся перед входом в Плимутскую губу, и хотя было еще довольно темно, немедленно направили туда свой путь; это было единственное средство к нашему спасению. Несмотря на неблагоприятную погоду, нам удалось достигнуть гавани без лоцмана, и в 8 часов мы бросили якорь в Катватере на том же самом месте, на котором стояли прежде. Офицеры и матросы были совершенно истощены от сильного напряжения. Кому плавание в Канале известно, тот может представить себе опасность нашего положения в продолжение этой ночи. Лоцманы удивлялись, что мы удержались в море, не потерпев кораблекрушения.

Первым нашим делом было теперь исправить корабль, сильно потерпевший от шторма. Новый гик изготовили в два дня; 30-го утром, когда ветер стал дуть от N, мы тотчас снялись с якоря и вышли из губы, надеясь при второй попытке быть счастливее. Но едва вышли мы из залива, как ветер зашел опять к SW, и наша радость исчезла. Я решил не возвращаться опять в Плимут, а бороться с противным ветром; но так как он вскоре начал превращаться в шторм, то обязанность моя и благоразумие заставили меня повернуть; в б часов вечера мы бросили якорь в заливе (Плимутском) позади новопостроенного брекватера. Шторм с сильным дождем продолжался целую ночь, и мы, обманувшись в нашей надежде, имели единственное утешение лишь в том, что датский военный бриг был подвержен той же участи и также возвратился в гавань. Это судно, назначенное в Средиземное море, вышло из Канала уже несколько дней назад и достигло даже широты мыса Финистер, но, получив во время шторма сильное повреждение, принуждено было возвратиться в Англию, чтобы произвести нужные починки.

Наконец, 4 октября ветер отошел к N, и мы не замедлили им воспользоваться. В 10 часов утра летели мы уже на всех парусах. (Суточное отставание хронометра Баррода 2,5", а Гардиева 49,0".)

Едва 5 октября миновали мы мыс Лизард, как ветер, усиливаясь, подул от W и оставался таким весь день. 6-го числа он стал дуть от N и позволил нам выйти в Атлантический океан. Только теперь казалось мне, что путешествие начато; я радовался, размышляя, что все неприятности приготовления и вооружения уже миновали; будущее же исполняло меня духа и силы.

9 октября в полдень мы находились под 44°49′3″ с. ш. и 11°38′ з. д. К вечеру настала бурная погода с сильными порывами от NW; на другой день в 4 часа она пронесла нас мимо мыса Финистер. Ночью мы встретили плывущую мачту, вероятно, от какого-либо корабля, погибшего во время последнего шторма. 12-го мы должны были бороться с поднявшимся от SW сильным штормом, продолжавшимся до 13-го и отнесшим нас на несколько миль назад, 14-го числа ветер снова зашел к N, настала прекрасная погода, при которой мы к полудню достигли 39°32′с. ш. и 13°3′ з. д. Здесь ощутили мы большую перемену в температуре воздуха; термометр Реомюра показывал 19° тепла (23,75 °C).

21-го числа мы миновали широту Гибралтара и приметили, что в продолжение двух дней течение отнесло нас на 20 миль к OSO. В полдень широта была 30°36′ с., а долгота 15°20′ з. Стояло совершенное безветрие; море было покрыто красной саранчой длиной в 2 дюйма.

Наши естествоиспытатели полагали, что саранча эта, вероятно, бурей занесена сюда из Африки, ибо мы находились тогда в 600 милях от берега и нельзя полагать, что она сама пролетела столь дальнее расстояние.

25-го числа в полдень видны были с салинга в WSW Салважские острова. К немалому моему удовольствию, хронометры показывали долготу этих островов в точности[6].

27-го числа в полдень мы увидели Пик о. Тенериф [Тенерифе], отстоявшего от нас на 100 миль. Свежий ветер от N подавал надежду достичь его на другой день; действительно, 28-го числа в 11 часов мы бросили якорь перед городом Санта-Круц [Санта-Крус]. Немедленно нас посетил дон Карлос Адан, капитан порта, который занимал это место во время посещения острова капитаном Крузенштерном [и Лисянским] на кораблях «Надежда» и «Нева» ^[25]. Он оказывал Крузенштерну разные услуги и для «Рюрика» сделал все, что только от него зависело, за что я считаю своей обязанностью выразить ему благодарность. Мой первый визит был к губернатору, который принял меня весьма ласково и предложил всю зависящую от него помощь. Он долгое время был в России и, кажется, любит русских. В чине испанского полковника он находился на нашем гребном флоте и участвовал в сражении со шведами при Биорко-Зунде; за храбрость он получил орден Св. Георгия 4-го класса, которым, как сказывал, его украсила сама государыня императрица Екатерина II.

Губернатор пригласил меня к себе. После этого поспешил я к Колугуану. Этот гостеприимный человек, о котором многие путешественники отзываются с похвалой, находился тогда в Оротаве; его конторщик с большим усердием принял на себя исполнение моих поручений, состоявших, главным образом, в покупке достаточного запаса вина для офицеров и матросов; он обещал удовлетворить меня в два дня. Добрый капитан порта был столь услужлив, что доставил на корабль собственными гребными судами и своими людьми весь потребный запас воды, так что я мог оставить Тенериф через три дня. Я с удовольствием остался бы здесь еще дольше, но угрожавшая (из-за позднего времени года) опасность в плавании около мыса Горн не позволяла этого. Шамиссо и доктор Эшшольц воспользовались этим временем, чтобы съездить в Оротаву, где они надеялись найти любопытные по их части предметы.

29 октября обедал я у губернатора, у которого состоялось большое собрание; я поднес губернатору отлично гравированный атлас Крузенштерна с эстампами, присутствующие высоко оценили его, особенно удивились все тому, что этот атлас гравирован в России. Губернатор вознамерился отправить к королю сие великолепное и изящное произведение искусства.

30 октября мы были снабжены всем потребным. Вина получили двух родов: в 38 и 30 фунтов стерлингов за пинту; первое из этих вин лучшее из производимых здесь. Естествоиспытатели наши возвратились из своей поездки, которой были довольны. Я решил оставить Тенериф на следующий день. Экипаж пользовался во время нашего здесь пребывания множеством плодов и овощей, которыми мы запаслись и на дорогу.

Излишне было бы помещать здесь описание о. Тенериф, поскольку он уже многими путешественниками описан; притом и кратковременность нашего пребывания на нем не позволила заниматься собиранием сведений.

1 ноября оставили мы при свежем ветре от NO город Санта-Круц и надеялись потерять вскоре из виду Канарские острова; но едва мы удалились от берега на 10 миль, как настало совершенное безветрие, и мы увидели Пик во всем его величии, не закрываемый ни малейшим облачком. По прошествии нескольких часов слабый SW ветер позволил лавировать между островами Тенериф и Гран-Канария. В следующее утро мы находились между этими островами на том самом месте, где предполагалась скала; так как мы несколько раз ходили взад и вперед и не нашли ее, то я думаю, что она не существует.

3-го числа достигли мы той страны, где дуют пассатные ветры; в полдень Пик был едва видим. Вблизи островов Зеленого Мыса наши люди заболели сильной резью в животе и головной болью; воздух был чрезвычайно тяжелый, термометр не показывал менее 20° Реомюра [25° Цельсия]. Благодаря искусству нашего врача больные вскоре получили облегчение, а когда мы удалились от островов Зеленого Мыса, болезнь прекратилась, не оставив никаких вредных последствий. В полдень мы прошли параллель острова Св. Антония в расстоянии 35 миль от него, но не могли его видеть.

Ночью на палубу упали 25 летучих рыб ^[26], которые были поданы на стол за нашим обедом. Рыбы эти чаще залетают на малые корабли, которые, подобно нашему «Рюрику», подымаются над водой не выше их полета. Не видя острова Св. Антония и желая поверить ход моих хронометров, я направил свой курс так, чтобы увидеть о. Брава, самый южный из островов Зеленого Мыса. Свежий пассатный ветер способствовал нашему успешному ходу.

10-го числа в полдень увидели мы сквозь туман о. Брава на расстоянии 20 миль. Мои хронометры показывали долготу этого острова да 10' к востоку по сравнению с картой Горсбурга; я полагаю, что мое показание достовернее, ибо частые астрономические наблюдения, делавшиеся до и после того, как мы видели этот остров, определяли точно ту же долготу, что и наши хронометры, в верности которых, следовательно, нельзя сомневаться. В 4 часа пополудни мы прошли, не теряя пассатного ветра, мимо о. Брава, в 5 милях от него. Мы видели близ берега в тихой воде множество малых и больших рыб, которые, забавляясь, выпрыгивали на несколько футов над поверхностью моря; мы заключили, что этот остров изобилует рыбой. Здесь имеется также множество летучих рыб, которые были нашими постоянными спутниками и ежедневно падали на палубу или перелетали через корабль.

13 ноября, находясь под 9°52′ с. ш. и 20°52′ з. д., мы потеряли пассатный ветер, сменившийся сильным шквалом от SW. Теперь мы вошли в полосу переменных ветров, которые мучили нас несколько дней, сопровождаясь то безветрием, то дождями и грозой, то сильными шквалами. При всем том экипаж был здоров; не было ни одного больного, 15-го числа в широте 7°31′с. и долготе 20°28′ з. около «Рюрика» летали три журавля; один из них упал в море от изнеможения, а два остальные, летая вокруг погибшего товарища, отдалились от корабля. В тот же день показалась небольшая береговая птичка и села отдыхать на корабль; ближайший берег находился от нас в 5½°, и удивительно, как могла она пролететь это громадное расстояние. Из этого надо заключить, что появление такой птицы не всегда бывает признаком близости твердой земли.

18-го числа в широте 6°48′ с. и долготе 20°28′ з. мы имели настоящий пассатный SO ветер. Со времени отплытия нашего от островов Зеленого Мыса течение ежедневно уносило нас к SO на несколько миль, но с нынешнего дня оно переменило свое направление и сильно несло корабль к W. Сегодня прошли мы то место, где, как полагают, должна находиться Варлейская мель, но так как мы ее не заметили, то и существование ее кажется мне сомнительным.

21-го числа в полдень в широте 3°37′ с. и долготе 22°44′ з. мы увидели большой корабль, шедший с юга прямо навстречу нам; на нем был поднят английский флаг. «Рюрик» лег в дрейф, и вслед за тем к нам на шлюпке прибыли два офицера узнать европейские новости. Этот корабль, именуемый «Бомбай» и принадлежащий Ост-Индской компании, шел из Бомбея в Англию. Мы сравнили долготы наших хронометров и нашли только 2' разности; так как англичанин начал делать свои счисления только от о. Св. Елены, то не могли они намного удалиться от истины.

25 ноября в 8 часов вечера мы перешли через экватор под 26°26′ з. д. Я вознамерился праздновать этот день, для чего уже с утра сделаны были все нужные распоряжения. К вечеру, когда корабль был обмыт и все приведено в порядок, офицеры и матросы оделись по-праздничному и в глубоком торжественном молчании ожидали перехода из одного полушария в другое. Ровно в 8 часов был поднят флаг и Южное полушарие приветствовано восемью пушечными выстрелами; мы поздравляли друг друга и пили лучшее наше вино; матросам был дан хороший пунш. Затем явился Нептун, приветствовал нас с прибытием в Южное полушарие и окрестил каждого, кто в первый раз коснулся экватора. Из всего экипажа только я один не имел надобности подвергаться этому обряду. Веселие было общее и продолжалось до глубокой ночи. На полградуса севернее и под самым экватором мы нашли течение NW 86° в сутки 47 миль.

1 декабря. В южной широте 14°40′ и западной долготе 33°30′ мы потеряли пассат; подул свежий N ветер, сопровождаемый дождями и частыми шквалами. Наш второй лейтенант Захарьин страдал старой закоренелой болезнью с самого нашего отплытия от о. Тенериф, и я опасался, что его положение сделается еще хуже, так, как и корабельного кузнеца, который в бытность свою на военном корабле упал с реи на шканцы и повредил грудь.

3 декабря мы находились в южной широте 18°10′ и западной долготе 35°22′. Сегодня убили острогой трех бонитов ^[27]. Эта добыча весьма нас обрадовала, так как мы уже давно не имели свежей пищи, поскольку по малости «Рюрика» нельзя было брать больших запасов. Чтобы еще более увеличить наше торжество, велел я открыть бочку кислой капусты, которой мы были снабжены в С. — Петербурге Американской компанией и которая была найдена весьма хорошей. Вечером у нас был спектакль; уже в полдень к грот-мачте была прибита афиша, в которой объявлялось, что будет представлена «крестьянская свадьба». Матросы сами сочинили эту пьесу, представлением которой все зрители остались довольны. В заключение был дан балет, заслуживший всеобщее одобрение. Такие увеселения на корабле, находящемся в дальнем плавании, покажутся, может быть, кому-либо смешными; но, по моему мнению, надо использовать все средства, чтобы сохранить веселость духа у матросов и тем самым помочь им переносить тягости, неразлучные со столь продолжительным путешествием. По воскресеньям бывали обыкновенно какие-нибудь увеселения. Матросы уже за несколько дней вперед забавлялись распоряжениями и приготовлениями, и это давало им повод для разговоров, утех и шуток. В такие дни и стол был обильнее и водки отпускалась двойная порция.

6 декабря мы находились поблизости мыса Фрио [Кабо-Фрио], и по данной мне инструкции я должен был определить его широту; продолжительная пасмурная погода сделала это невозможным, и мы направили наш курс к острову Св. Екатерины. На другой день заметили мы на поверхности моря извивающуюся полосу темного цвета, шириною сажени в две и простиравшуюся столь далеко, как только глазами достать можно было.

Сначала принял я ее за мель, но, когда спущен был ялик и Вормскиолд исследовал полосу и привез оттуда на корабль некоторое количество воды, то увидели мы, что эта полоса образовалась из бесчисленного множества ракушек и семян одного растения, обитающего, как утверждают наши естествоиспытатели, на глубине моря.

10 декабря вблизи о. Св. Екатерины настал шторм, продолжавшийся до следующего дня; в 3 часа пополудни увидели мы берег к северу от острова, лавировали всю ночь под малыми парусами, а 12-го числа на рассвете направились к берегу. В полдень мы находились между островами Алваредо [Арворадо] и Гал; погода была прекрасная. Мы прошли мимо высокого о. Алваредо в 2 или 3 милях и наслаждались благоуханием, которое ветер приносил с острова, украшенного густой зеленью и пальмовыми деревьями. Этот остров обитаем только крокодилами, из которых некоторые во время прохода нашего плавали вокруг «Рюрика». Пушечным выстрелом я вызвал лоцмана, но так как никто не являлся, то мы продолжали свой путь далее и бросили якорь в 4 часа пополудни вблизи о. Санта-Круц, почти на том самом месте, где 12 лет тому назад остановился корабль «Надежда». Едва стали мы на якорь, как на корабль прибыл сержант из крепости Санта-Круц с обыкновенными от имени коменданта вопросами, объясняя неприбытие последнего болезнью.

На другой день, т. е. 13-го числа, я отправился в город Ностр-Сеннора-Дудестерро [Флорианополис], отстоявший часа на два от нашего якорного места, чтобы засвидетельствовать свое почтение губернатору, майору Луи Маурицио де Селвейра. Он принял меня холодно и, казалось, нимало не был расположен исполнить полученные им из Рио-Жанейро [Рио-де-Жанейро] предписания об оказании «Рюрику» всевозможной помощи. Капитан порта, С. Пинто, человек весьма услужливый, обещал доставить все потребное со всевозможной поспешностью.

Я обедал вместе с Шамиссо на мызе С. Пинто, имеющей чрезвычайно приятное положение. Стол был накрыт в саду под померанцевыми деревьями, вокруг цветов которых порхали колибри и другие неизвестные нам птицы. Наше наслаждение этой райской природой усиливалось тем, что в продолжение долгого времени мы имели перед глазами одни волны бурного океана. Тот губернатор, который принимал столь радушно офицеров корабля «Надежда» под командой Крузенштерна, находится сейчас в Рио-де-ла-Плата. Вечером я был на «Рюрике» и приказал на другой день разбить палатку вблизи Санта-Круц, на берегу, куда я хотел перенести все астрономические инструменты. Палатка была поставлена на высоте под пальмовыми и банановыми деревьями, так что «Рюрик» был у нас на глазах. Позади нас находились покрытые лесом горы, мы могли предпринимать большие прогулки под тенью лимонных и померанцевых деревьев, которые защищали от солнечного зноя и распространяли благоухание, иногда даже слишком сильное.

Страна вдоль берега населена земской милицией, которая только в случае необходимости несет службу, а обыкновенно занимается возделыванием своих полей, засаженных сарачинским пшеном [8] и сахарным тростником. Жилища этих поселенцев весьма рассеяны; богатство их определяется числом негров, которые здесь считаются членами семейства, работают вместе со своими владельцами и пользуются всем, что имеется в доме.

В городе, напротив, негры чрезвычайно несчастны: они употребляются, подобно рабочей скотине, на самые тягостнейшие работы; особенно же обязаны они толочь сарачинское пшено для очищения его от шелухи, для чего им дают столь тяжелые песты, что они только с чрезвычайным напряжением могут ими действовать. Когда силы их истощаются, их принуждают к работе плетью; при этом дают им самую дурную пищу. Такое бесчеловечное обращение унизило этих несчастных до степени бессловесных животных, и они кажутся не имеющими ни рассудка, ни чувств. Вид их приводит в ужас и вызывает соболезнование. Слово «негр» самое оскорбительное ругательство у португальцев. Невольники, принадлежащие солдатам, совершенно другие люди: они радуются своему бытию, и мы не имели причин жаловаться на своих соседей, которые обходились с нами дружелюбно и оказывали нам всевозможное гостеприимство. Солдаты считают себя чрезвычайно бедными; не получая в продолжение нескольких лет следуемого им жалованья, они, конечно, не имеют денег, но при этом не терпят нужды в съестных припасах, которые им доставляет земля; поэтому я считаю их богатыми и счастливыми.

Я стал на квартиру в находившемся близ палатки маленьком домике, принадлежащем солдатской вдове, и остался на берегу, чтобы заняться своими хронометрами. Вечера мы посвящали отдыху; добродушные жители собирались обыкновенно вокруг нашей палатки; несколько скрипок и флейт увеличивали удовольствие и пробуждали охоту к пению и пляске; таким образом мы имели случай видеть и удивляться прелести, с какой девушки танцевали так называемый фанданго. Тотчас после захода солнца воздух наполняется бесчисленным множеством светящихся жуков; начинают стрекотать большие кузнечики; жабы величиной с ежа выходят из своих гнездилищ, крик их можно уподобить лаю небольших собак. Эта живость природы, как днем, так и ночью, это множество прекрасных птиц и насекомых и удивительная растительность должны произвести сильное впечатление на того, кто в первый раз посещает эту страну. Близ нашей палатки протекала небольшая речка самой чистой воды; из нее мы наполняли свои бочки. Мы пробовали ловить рыбу в море у берега и всегда вытаскивали полный невод.

Корабли, намеревающиеся обойти мыс Горн, весьма хорошо делают, если останавливаются у о. Св. Екатерины, а не в Рио-Жанейро: съестные припасы здесь дешевле и климат здоровее, притом и мыс Горн ближе. Наилучший кофе растет здесь в изобилии, каждый житель имеет подле дома небольшой кофейный лесок; торговля этим произведением хотя и позволена, но незначительна, потому что сюда приходит мало кораблей. Торговля невольниками на берегах Африки позволена только, как нам говорили, к югу от экватора.

Во время нашего пребывания на берегу лейтенант Шишмарев приводил корабль в состояние обойти мыс Горн, где мы непременно должны будем претерпевать штормы.

26 декабря перенесли мы все инструменты на корабль и нашли все в совершенном порядке; все съестные припасы, доставленные Пинто, были уже размещены. 27-го числа он приехал из города, чтобы проститься с нами, но мое намерение оставить Бразилию еще в нынешний день не исполнилось из-за наступившей сильной бури.

28-го в 5 часов утра мы отплыли при слабом ветре, дувшем от берега. Пинто провел ночь на «Рюрике», мы выразили ему сердечную благодарность за все его заботы и расстались с ним и с берегом страны, где провели несколько дней в большом удовольствии. Нам было приятно видеть, что и жители не без сожаления расставались с нами. Наши матросы, которым я велел ежедневно сходить на берег для подкрепления к предстоящему путешествию, были признательны жителям за дружелюбное обращение, вели себя весьма хорошо и тем самым оставили доброе мнение о русских. К дому, в котором я жил, прибили медную доску с надписью имени корабля и года, что весьма льстило хозяйке. Суточное отставание хронометра Баррода было 4,4", а Гардиева 49,0".

Лейтенант Захарьин во все время нашего пребывания в Бразилии жил на берегу и так поправился, что мог исправлять свою должность. Все матросы были совершенно здоровы, исключая кузнеца, который не мог возвратить потерянное здоровье.

Мы находились 30 декабря под 34°10′ ю. ш. и 48°5′ з. д. Здесь увидели трех больших черепах, появление которых в столь значительном отдалении от берега меня чрезвычайно удивило. До 10 января 1816 г., когда мы находились под 45°56′ ю. ш. и 57°2′ з. д., не произошло ничего достопримечательного; ветер и погода нам благоприятствовали, и мы радовались быстрому плаванию, пока мыс Горн не возвестил нам свою близость жестокими штормами, которые продолжались шесть дней; страшнее прочих свирепствовал нынешний: он вздымал чрезвычайно высокие волны и жестоко кидал наш корабль во все стороны. Одна волна, ударившая в корабль с кормы, причинила много вреда и едва не лишила меня жизни; я был на шканцах для наблюдения за управлением корабля и не мог предвидеть никакой опасности, как вдруг волна сбросила меня за борт. Я вцепился в пук веревок и таким образом спасся. После этого я рассмотрел опустошения, причиненные этой ужасной волной: перила, возле которых я стоял, раздроблены; крепкие люки, закрывающие пушечные амбразуры, сломаны, а пушка переброшена на другую сторону; к счастью, не попала она при этом в человека, которого непременно убила бы. С горестью увидел я, что крыша с моей каюты сорвана и в нее попала вода. Я опасался, что лишился инструментов и книг, потеря которых была бы невознаградима. Прежде чем войти в каюту, я приказал прикрыть отверстие досками, чтобы предохранять ее от повторных волн. Руль повредило, но, к счастью, его можно было исправить; нескольких матросов ушибло, особенно рулевого.

Я сошел в каюту, чтобы осмотреть свою потерю, и, к немалой радости, увидел, что вода не коснулась инструментов, ибо они находились на возвышенном месте, но вбежала в трюм и причинила много вреда. Когда шторм несколько поутих, то обнаружилось, что значительный запас лучших наших сухарей размок; эта потеря была для нас очень чувствительна, поскольку ее нельзя было возместить. Вода вошла также в крюйт-камеру и испортила большую часть пороха.

16 января мы находились под 49°5′ ю. ш. и 6З°З1 з. д. Свежий ветер от N при хорошей погоде скоро приблизил нас к мысу Горн; в полдень мы бросили лот и нашли глубину в 60 саженей, грунт — серый песок, 19-го в 8 часов утра мы увидели мыс Сан-Жуан [Сан-Хуан] в 40 милях; в полдень при прекраснейшей погоде увидели мы грозную Землю Штатов [о. Эстадос]. Мыс С. — Жуан лежал от нас на SW 12° в 25 милях; течение замечено к ONO. Около полуночи мы обошли Землю Штатов, ветер крепко дул от N; я направил свой курс к SSW, чтобы для большей безопасности держаться в удалении от берега, а потом, вопреки обыкновению других мореплавателей, взял курс более к западу, чтобы как можно ближе обойти мыс Горн. 22-го в 4 часа утра мы прошли меридиан мыса Горн под 57°33′ ю. ш. Таким образом мы много выиграли оттого, что не шли так далеко к югу, как обыкновенно делают другие. Нас окружали киты, дельфины и альбатросы. Обогнув мыс Горн, мы были встречены сильными штормами от SW, продолжавшимися несколько дней. Только 1 февраля нам удалось пройти параллель мыса Виктории. Мы торжествовали, ибо теперь мы более не опасались быть унесенными назад штормами от W.

11 февраля в 10 часов вечера мы увидели при лунном сиянии землю; это был берег, лежащий к югу от Консепсьон, вблизи о. Св. Марии [Санта-Мария]. В ожидании рассвета мы легли в дрейф, а потом направились к заливу. Я не описываю вида здешних берегов, поскольку об этом пространно говорено у Лаперуза ^[28].

Можно считать достоверным, что на расстоянии 2° от берега как здесь, так и несколькими градусами южнее в это время года бывает прекрасная погода и ветер от S; напротив, дальше от берега нужно ожидать пасмурной погоды и ветра от N. Поэтому надо советовать кораблям, намеревающимся плыть к северу, чтобы они уже с 42° ю. ш. приближались к берегам, поскольку они этим ускорят свое плавание. Но это может быть сделано только летом, ибо зимой здесь господствуют ветры от N и погода пасмурная.

В полдень мы находились у входа в залив Консепсьон; ветер дул от S, поэтому мы не могли достигнуть Талкагуано [Талькауано] иначе как лавированием. В 3 часа пополудни это место было уже ясно видно; перед ним стояли на якоре три купеческих корабля. Мы подняли флаг и пушечным выстрелом просили лоцмана; вскоре из Талкагуано явилось гребное судно, но не отваживалось подойти к нашему кораблю так близко, чтобы мы могли понять, что кричали находившиеся на нем люди; они делали разные знаки, которых мы также не поняли, и в сумерки возвратились на берег. Эта недоверчивость показалась нам странной; впоследствии мы узнали, что она происходила от страха перед морскими разбойниками, которые часто приходят сюда из Буэнос-Айреса ^[29] и производят на берегах большие опустошения. Мы лавировали до вечера и, когда наступила ночь, бросили якорь в 30 милях от Талкагуано; глубины было 12 саженей, грунт — ил. 13-го на рассвете наш часовой увидел вблизи корабля гребное судно, с которого нам что-то кричали, чего однако же мы опять не поняли и отвечали: «Русские, друзья испанцев!» Наконец, они решились взойти на корабль и весьма удивились, когда узнали, что мы русские, так как никто из русских здесь до нас не бывал.

В заливе Консепсьон было очень много китов, которые вблизи от нас пускали свои фонтаны; один из них осмелился прислониться к «Рюрику», находясь не далее как на 1 фут под водою; это дало возможность осмотреть его во всех подробностях и заметить даже каждое его дыхание. Очень редко случается, что киты приплывают так близко и что можно их рассмотреть во всем их великолепии.

Имея теперь лоцмана, мы снялись с якоря и часа в два достигли якорного места в Талкагуано, в расстоянии ¼ мили от берега; глубины было 4½ сажени, грунт — ил. Едва мы стали на якорь, как комендант города дон Мигуель де Ривас, подполковник испанской пехоты, прибыл со своим адъютантом к нам на корабль и после первого приветствия спросил, к какой мы принадлежим нации (российский военный флаг был здесь совершенно неизвестен). Узнав, что мы русские, он не мог скрыть своего изумления, однако принял учтивый вид и сказал: «С тех пор, как стоит свет, никогда российский флаг не развевался в этой гавани; вы первые ее посетили! Мы рады приветствовать у себя народ, который в царствование великого Александра, жертвуя собой, доставил Европе свободу»[9]. Когда же я отдал ему рекомендательное письмо от испанского посланника в Лондоне, он тотчас изъявил готовность оказать нам всевозможную помощь и просил сообщить ему, в чем мы имеем надобность. Он обещал немедленно отправить нарочного в город Консепсьон, отстоящий от Талкагуано в двух часах езды, чтобы сообщить губернатору о нашем прибытии. Первая моя просьба состояла в том, чтобы он велел отвести на берегу место, куда бы я мог перенести свои инструменты, чтобы поверить ход хронометров. Комендант оставил нас, обещав прислать ответ еще сегодня, и позвал всех нас к себе на вечер. Мы отправились к нему и застали большое собрание нарядных кавалеров и дам, занимающихся музыкой и танцами. После трудностей путешествия и после опасности сделаться жертвой волн около бурного мыса Горн мы вдвое ценили отличное гостеприимство и вежливость жителей этой прекрасной и известной нам только по описанию страны. Один собственный опыт может дать точное понятие о чувствах мореплавателя при таких переменах.

Здесь я должен упомянуть о некоторых обычаях, которые меня очень удивили и, без сомнения, могли привести чужестранца в замешательство. Так, например, в танцевальной зале на помосте в две ступени высоты стояли обитые красным сукном лавки, на которых сидели только кавалеры и пожилые дамы; молодым же были назначены места на ступенях у наших ног; я был в крайнем замешательстве, увидев у своих ног прекрасную молодую девицу в атласном платье и украшенную бриллиантами. Но поскольку я заметил, что все мужчины пользуются этим преимуществом, то моя робость прошла.

Известно, что в большей части испанских владений в Америке часто употребляется вместо чая парагвайская трава, или, лучше сказать, листья дерева лап; не так, однако, известно обыкновение подавать этот чай в серебряном сосуде, снабженном трубочкой; каждый гость, сделав глотка два, передает сосуд далее. Когда очередь дошла до меня, то хотя и трудно было преодолеть некоторое отвращение, поскольку мне досталось сосать из той трубочки уже двадцатым, однако же я счел неизбежной учтивостью подражать моим соседям; но только прикоснулся я губами к трубочке, как обжегся; поэтому советую каждому брать трубочку только в зубы. Впрочем, вкус этого питья недурен; оно варится с сахаром и есть не что иное, как сладкий ароматический сок. Жители Чили большие охотники до варенья, которое подносится вместе со стаканами воды, ибо здесь варенья запиваются водой.

14 февраля. Губернатор, намеревавшийся посетить нас на следующий день, прислал сегодня своего адъютанта поздравить нас с приездом и предложить нам свои услуги. Приказ об отводе мне лучшего дома в Талкагуано был уже дан. Губернатор поступал согласно с волей своего монарха, от которого имел поручение благоприятствовать «Рюрику». 15-го числа в 10 часов утра гром пушек с крепости возвестил прибытие губернатора дона Мигуеля Мария д’Атеро, и он вскоре приехал к нам на корабль в сопровождении нескольких дам; я принял его со всеми приличными его званию почестями. С большой благосклонностью он заявил, что очень рад быть полезным мореплавателям, принадлежащим к уважаемой и любимой им нации. Он просил сообщить ему о наших потребностях, чтобы тотчас распорядиться об удовлетворении их. При отъезде губернатора мы салютовали восемью пушечными выстрелами.

16 февраля хронометры и инструменты были перенесены на берег. Мне отвели приятный дом с садом, так что я мог спокойно поверять свои хронометры. Лейтенант Шишмарев принял на себя заботы об исправлении корабля; наши естествоиспытатели также не имели недостатка в занятиях в этой прекрасной стране.

На 25-е число мы были приглашены к губернатору на праздник, которым он хотел почтить нас. Чтобы избежать дневной жары, мы выехали из Талкагуано рано утром верхом в сопровождении коменданта и нескольких офицеров. Во время этой небольшой поездки мы удивлялись богатству природы в этой стране. Невзирая на плохую обработку земли, жители собирают сотое зерно, и мы часто проезжали через небольшие фруктовые леса, которые без всякого возделывания приносят прекрасные плоды. Когда мы прибыли на парадное место, то нас приветствовали восемью пушечными выстрелами, войско было поставлено в строй, а губернатор встретил нас в полном мундире и повел в замок. Мы застали собрание знатнейших особ города, между которыми находился епископ. При громе пушек и звуке труб пили за здоровье императора Александра I и короля Фердинанда VII. Стол был богатый, как обыкновенно бывает в Европе в торжественных случаях; в этот знойный день особенно прохлаждал нас, жителей севера, находившийся в большом количестве лед, который губернатор в угождение нам велел привезти с высоких Кордильер, невзирая на сложности и опасности, с которыми связано осуществление этого мероприятия (доставка льда). Вечером был бал, на котором присутствовало множество прекрасно убранных дам; их здесь обыкновенно больше, чем кавалеров. Чилийцы получают моды из Парижа. Обращение в обществе очень благопристойно и непринужденно.

По приглашению полковника Рейеса, человека больших достоинств, мы остались еще на один день в Консепсион, чтобы быть и у него на балу. Между тем мы осмотрели город, в котором не нашли ничего достопримечательного; он выстроен правильно, однако особенно красивых домов в нем мало, но вместо того имеется множество церквей и монастырей. В городе, как мне сказали, около 10 000 жителей; поэтому можно судить о его обширности. Он построен при широкой реке Биобио, которая придает ему большую красу. За рекой нет испанских владений — там обитают арауканцы. При отъезде из города просил я губернатора приехать 3 марта в Талкагуано ко мне на бал и пригласить с собой знатнейших особ города.

29 февраля, невзирая на все старания нашего искусного врача, умер после долговременной болезни наш кузнец Цыганцов. При выборе людей для этой экспедиции я старался взять с собой людей здоровых и крепкого сложения; это мне удалось, исключая кузнеца, который скрыл свою болезнь. Вскоре по отбытии из Англии у него обнаружилась чахотка; в продолжение плавания из Бразилии в Чили он не мог уже вставать с постели и умер здесь на берегу и погребен, как это принято. Испанские солдаты проводили его тело до кладбища.

Не лишним считаю посоветовать каждому мореплавателю, посещающему здешние места, чтобы велел своим служителям иметь особую осторожность при употреблении вина. В некоторых питейных дворах, которых в Талкагуано множество, подмешивали в вино сок какого-то неизвестного нам растения, оказывающего ужаснейшее действие: оно приводит человека в состояние, близкое к сумасшествию, а потом наступает совершенное расслабление сил. Несколько матросов «Рюрика» испытали это на себе. Поскольку этот напиток, лишающий чувств, производит свое действие почти тотчас после употребления его, то и создан для того, чтобы легче можно было ограбить чужестранцев.

Город Талкагуано обитаем поколением, смешанным из испанцев и арауканцев, которые не любят работать, в связи с тем и стараются найти себе пропитание непозволительным образом.

3 марта мы угощали у себя большое собрание особ, приехавших к нам из Консепсьон. Уже рано утром, когда жар был еще сносен, мы видели наших гостей, приезжавших в Талкагуано; большая их часть была верхом, как здесь обыкновенно путешествуют, и даже дамы садятся на самых пылких лошадей. Другие ехали в маленьких домиках, устроенных на телегах о двух колесах; телеги эти были запряжены парой волов, которыми правил, сидя на крыше домика, арауканец. Прекрасные нарядные дамы, выпрыгивая из этих странных экипажей, составляли весьма любопытную противоположность с ними. Уже с 3 часов пополудни наша шлюпка была в беспрестанном движении, перевозя гостей на корабль. Нашим приемом все были чрезвычайно довольны, «Рюрик» очень понравился, но казался слишком малым. Вечером я дал бал. Отведенный мне дом был для этого слишком тесен, и я воспользовался находящимся поблизости магазином, который кое-как преобразовали в танцевальный зал. Из моего дома можно было пройти туда через сад; последний был, как и зал, освещен лампами. В середине зала поставлено изображение вензелей имени государя императора, над которым гений держал лавровый венок, в другом конце зала находилась вторая прозрачная картина, представляющая союз обоих монархов, посредством двух рук, соединенных над вензельными именами Александра и Фердинанда. В дом, где мы ужинали, также надо было проходить через сад. Во время бала я велел сжечь фейерверк, который удивил всех моих гостей, поскольку для них это зрелище было совершенно новым; освещение также вызвало величайшее удивление, так как здесь на самых пышных балах зажигают обыкновенно не более пяти или шести свечей. За столом пили при громе пушек сначала за здоровье обоих монархов, потом за здоровье виновника нашей экспедиции. Все собрание, не исключая и губернатора, веселилось до самого восхода солнца.

8 марта. Возложенное на меня инструкцией обозрение Южного океана не позволяло мне оставаться дольше в этом удобном заливе; все работы на корабле были кончены, инструменты перенесены на него, и я воспользовался благоприятным ветром, чтобы выйти в океан. Комендант города Талкагуано, дон Мигуель де Ривас, бывавший у нас ежедневно и полюбивший русских, оставался на «Рюрике» до самого отплытия и простился со слезами. Я искренно радовался, когда мы опять были под парусами; мне казалось, что только теперь началась важнейшая часть путешествия, все предшествовавшее можно было считать только введением.

Лаперуз столь много писал о заливе Консепсион, что я могу только повторить уже сказанное им; нельзя не похвалить этот залив, как весьма выгодное место для отдыха. Чили весьма приятная страна, в которой царствует почти беспрерывная весна. Во все время нашего здесь пребывания была прекраснейшая погода; меня удивляла сильная зарница, которую я замечал каждый вечер после солнечного заката в NO над цепью высоких гор. Чили производит вкусное вино, и можно только сожалеть, что испанцы так мало занимаются возделыванием земли. Их неблагоразумная зависть ставит преграду всякой торговле, которая могла бы здесь процветать; свободой пользуется только торговля с их собственными владениями.

Прекрасная погода, которой мы наслаждались в Консепсьон, все еще продолжалась. Я направил свой курс так, чтобы пройти на ветре мимо г. Хуан-Фернандес и достигнуть, по данной мне инструкции, 27° ю. ш. для отыскания Дависовой земли, которая, по предположению капитана Крузенштерна, должна находиться здесь.

9 марта под 35°22′ ю. ш. и 74°4′ з. д. мы увидели мертвого кита, трупом которого питалось бесчисленное множество чаек. На другой день под 34°27′ ю. ш. и 74° з. д. мы почувствовали в б часов вечера странное сотрясение в воздухе, от которого, казалось, дрожал и корабль; шум походил на отдаленный гром, возобновлялся минуты через три и продолжался каждый раз, не более полуминуты, в течение часа. Вероятно, в это самое время было землетрясение в Америке, так как наше отдаление от нее составляло только 2°, а гул был слышен на востоке.

16 марта в полдень под 27°20′ ю. ш. и 88°4′ з. д. мы находились там, где, как предполагают, должна находиться Дависова земля; поэтому я велел держать прямо на W. Свежий ветер уже несколько дней дул постоянно от SO, отчего морское течение увлекало нас ежедневно на 18–20 миль к N. Наконец,

20-го числа мы достигли уже до 95°35′ з. д., и я, решив прекратить поиски Дависовой земли, направил свой курс несколько к югу, надеясь быть счастливее в отыскании под 26°30′ ю. ш. Вархамовой скалы. Мы могли полагаться на достоверность долготы, выводимой нами по определявшимся в продолжение нескольких дней расстояниям луны от солнца и отличавшейся от долготы, показываемой хронометрами, только несколькими минутами. Здесь бросили в море хорошо закупоренную бутылку, вложив в нее записку, в которой указаны долгота и широта, под которыми корабль находится, год, месяц, число, а также сообщение, что «Рюрик» тщательно искал в этом направлении Дависову землю.

24 марта под 26°9′ ю. ш. и 100°27′ з. д. мы в 5 часов пополудни прошли через то место, где по Арросмитовой карте должна находиться Вархамова скала. Мы видели множество птиц и рыб жаркого пояса, небо было чисто; однако матрос, безотлучно находившийся на салинге, не мог усмотреть никакой земли. Вечером при весьма хорошей погоде была сильная зарница, продолжавшаяся несколько часов и освещавшая иногда весь горизонт. Свежий восточный ветер способствовал продолжению нашего плавания к западу для поиска острова Салеса; к утру показалось несколько морских птиц, и число их увеличивалось по мере того, как мы продолжали наше плавание. Вскоре подлетело весьма близко к кораблю множество пеликанов и фрегатов; поэтому мы более не сомневались в близости земли, и действительно, матрос с салинга обрадовал нас известием, что видит берег.

Около полудня мы ясно видели со шканцев в SW 66° в 10 милях небольшой утесистый остров, который должны были считать островом Салес [Сала-и-Гомес], несмотря на то что найденная нами долгота его отличалась от долготы, обозначенной в описаниях.

Этот остров становится виден на расстоянии 15 миль и на таком отдалении имеет вид двух близко лежащих групп утесов; подходя ближе, усматриваешь низменную землю, которой они соединены; остров простирается от NWtW к SOtO и имеет в длину около мили, ширина его незначительна. Вскоре мы приблизились к острову и, когда он лежал от нас на S в расстоянии ¾ мили, в подзорную трубу ясно различали находящиеся на берегу предметы, вид которых не доставил нам, однако, большого удовольствия: никакая зелень не украшает голых скал, здесь рассеянных и придающих острову вид печальных развалин, обитаемых только морскими птицами. На NO и SW оконечностях его находятся рифы, о которые с яростью разбиваются волны. Широта о. Салеса найдена нами 26°30′35″ ю., а долгота по хронометрам, поверенным на о. Пасхи, 105°34′28″ з.

Я совершенно уверен, что Вархамова скала вовсе не существует и что так именовали о. Салес. Чтобы удостовериться, что поблизости действительно нет другого острова, я продолжал плавание к западу; пройдя 2° и не встретив ничего, я направился к о. Пасхи. Мы подошли к нему 28 марта, и в 3 часа утра он был в 15 милях от нас. Обойдя южную оконечность острова, мы поплыли вдоль его западного берега к Кукову заливу, где заметили поднимавшийся дым, который, вероятно, служил для жителей, находящихся в глубине острова, извещением, что появился корабль. Находясь в полдень близ Кукова залива, мы заметили две плывущие к нам лодки, на каждой из которых было по два человека. Я надеялся, что эти люди, оказавшие полное доверие Лаперузу, встретят и нас с таким же чистосердечием, но, к моему величайшему изумлению, этого не последовало. Они подошли к нам на расстояние ружейного выстрела, показывали из этого отдаления несколько кореньен, но никак не соглашались приблизиться. Устройство этих лодок, на которых помещается не более двух человек, совершенно согласно с описанием Лаперуза: они длиной в 5 или б футов, шириной около 1 фута, сплочены из узких досок и снабжены с обеих сторон коромыслами [10].

Мнение Лаперуза, что островитяне вскоре не будут иметь лодок из-за недостатка в лесе, кажется ошибочным, ибо строятся они из дерева, в большом количестве приносимого от берегов Америки.

Так как грунт в Куковом заливе в некоторых местах весьма дурен, то я отправил лейтенанта Шишмарева с лотом для отыскания удобного якорного места, держа «Рюрик» под парусами. Островитяне, следовавшие за нашим кораблем, громко разговаривавшие и казавшиеся чрезвычайно веселыми, устремились к берегу, как только увидели, что наш ялик отходит; это показалось мне тем более странным, что именно жители о. Пасхи в прежние времена с большой доверчивостью вступали в сношения с мореплавателями. Казалось, что они страшились только корабля, потому что когда наш ялик приблизился к берегу, то большое число дикарей поплыло ему навстречу с таро ^[30], ямсом ^[31] и бананами, которые они с жадностью меняли на кусочки старых железных бочечных обручей; одни торговали честно, другие лукавили, а один захотел насильственно присвоить понравившуюся вещь.

Рисунок художника У. Ходжса. 1774 г.

Чтобы прекратить подобные покушения, по нему был сделан выстрел мелкой дробью; это, однако, нимало не удержало их от мошеннических хитростей. После данного с ялика сигнала, что удобное якорное место отыскано, я достиг его после двух поворотов и бросил якорь, найдя 22 сажени глубины и грунт, состоявший из мелкого песка. Наш ялик возвратился, и ни один островитянин не отважился следовать за ним.

Намереваясь выйти на берег, я велел снарядить две шлюпки, и в 3 часа пополудни мы оставили «Рюрик»; нас было 17 человек. Большая толпа дикарей собралась на берегу; они кричали, плясали, делали странные телодвижения и, казалось, с нетерпением ожидали нашего прибытия; так как они заняли единственное место, где бурун позволял приставать, то мы не отважились оставить наши шлюпки, пока дикари не очистят нам места, на что, однако, их никак не удавалось склонить. Смеясь и шутя, они принудили нас отвалить от берега и следовали за нами в воде.

Едва мы оставили берег, как целые сотни дикарей окружили наши шлюпки и стали выменивать старое железо на бананы и сахарный тростник. При этом они все кричали с большой живостью и производили несноснейший шум; казалось, что некоторые из них употребляли колкие выражения, ибо иногда слышался общий дикий и ужасный смех. Остававшиеся на берегу зрители почувствовали скуку и для того, чтобы прогнать ее, начали кидать в нас камни; несколько ружейных выстрелов прекратили эту забаву и в то же время избавили нас от веселых торговцев; таким образом достиг я пристани и немедленно высадил несколько матросов на берег. Но едва островитяне заметили это, как окружили нас с еще большей докучливостью. Их лица были расписаны красной, белой и черной красками, что придавало им страшный вид. Они плясали, делали самые странные телодвижения и кривлянья и производили такой шум, что мы должны были кричать друг другу в ухо. Я могу представить себе впечатление, которое это зрелище произвело на лейтенанта Шишмарева, видевшего таких дикарей в первый раз; их сумасбродство превзошло и мое ожидание. Чтобы рассеять их и получить больше места, я велел разбросать между ними несколько ножей, но, несмотря на это, брошенный камень попал мне в шляпу, и я опять велел по ним стрелять; этим способом я получил возможность выйти на берег.

Первым моим делом на берегу было отыскать достопримечательные статуи, которые видели Лаперуз и Кук; несмотря на все розыски, я нашел только кучу разбитых камней, лежавших подле своего фундамента, оставшегося невредимым ^[32]; все прочее исчезло, так что и следов не осталось. Недоверчивое обращение островитян заставило меня думать, что они, может статься, поссорились когда-либо с европейцами, а последние отомстили им разрушением статуй. Удивило меня также, что во все время нашей деятельной мены на берегу и в воде не было видно ни одной женщины, на докучливость которых жаловались мои предшественники; это еще более укрепило мое предположение, что европейцы в недавнем времени производили здесь всякого рода бесчинства.

Убедившись, что добрые островитяне ни под каким видом не позволят нам пройти в глубь острова, и замечая, что наши шлюпки подвержены опасности от сильных волн, я старался возвратиться к своим судам, но и тут надо было сделать несколько ружейных выстрелов, чтобы оградить себя от их докучливости и очистить дорогу. Мы одарили их еще несколькими кусками железа и поспешили на «Рюрик», поскольку всякое дальнейшее пребывание здесь при этих обстоятельствах было только потерей времени, для меня весьма драгоценного.

Здешние жители среднего роста и стройны; цвет лиц большей частью желто-смуглый, немногие только довольно белы. Все они татуированы; те, у которых все тело украшено таким образом, пользуются, кажется, некоторым уважением. Мы нашли здесь материю [тапа], приготовляемую на большей части островов Южного моря из древесной коры; некоторые мужчины имели хорошие плащи, сделанные из этой же материи, а женщины, стоявшие в отдалении, были полностью закрыты этой материей. Судя по веселому нраву этого народа, надо полагать, что он доволен своим состоянием; в жизненных припасах островитяне, как кажется, не имеют недостатка, ибо они приносили нам бананы, ямс, сахарный тростник и картофель ^[33] в довольно больших количествах.

Они обрабатывают землю; в близости губы мы видели возделанные горы, покрытые разнообразной зеленью и имеющие приятнейший вид. Семена, которые Лаперуз подарил этим островитянам, видно, не принялись, потому что они не принесли плодов от них. Тщетно наблюдали мы также, не увидим ли приплода от оставленных здесь Лаперузом овец и свиней; нам предложили променять только одну курицу на большой нож, но когда мы не согласились на это, то отнесли ее назад, что служит доказательством того, как они дорого ценят этих животных и как мало их имеют. Жилища их такие, как описывает Лаперуз: длинный дом с каменною хижиной стоит все еще на берегу, на том же самом месте, как на карте им обозначено. Вообще я полагаю, что с того времени, как здесь был Лаперуз, не произошло никаких перемен, кроме уничтожения достопамятных статуй; из них мы видели две, хотя, впрочем, небольшие, когда обходили южную оконечность острова. При расставании с о. Пасхи жители провожали нас камнями и подняли ужаснейший крик, так что я был рад, когда мы в целости достигли в 7 часов вечера «Рюрика» и вступили опять под паруса.

Считаю нужным сообщить здесь читателям известие, полученное мной впоследствии на Сандвичевых островах от Александра Адамса и объясняющее причины неприязненного обращения с нами островитян. Капитан шхуны «Нанси» из Нью-Лондона в Америке (имени которого мне Адамс не сказал), занимался в 1805 г. на необитаемом острове Мас-а-Фуэро ловлей морских котиков. Меха этих животных имеют высокую цену в Китае, поэтому американцы стараются отыскивать их во всех частях света. Но так как у этого острова нет удобного якорного места и корабль должен был оставаться под парусами, а капитан не имел достаточной команды, чтобы отделить часть ее для ловли котиков, то он решил отправиться к о. Пасхи, намереваясь похитить там мужчин и женщин, перевезти их на Мас-а-Фуэро и основать тут колонию, исключительным занятием которой была бы ловля морских котиков. Это злодейское предприятие он совершил в 1805 г.: в Куковом заливе вышел на берег и старался захватить некоторое количество островитян.

Сражение было кровопролитное, ибо храбрые островитяне неустрашимо защищались, но были принуждены покориться страшному европейскому оружию; 12 человек мужчин и 10 женщин попали в руки бессердечных американцев. Несчастные были посажены на корабль и заключены в оковы, доколе земля не скрылась из виду. Когда же через три дня оковы с них были сняты, то первым делом все мужчины бросились к воду; женщины хотели последовать за ними, но были удержаны. Капитан немедленно приказал лечь в дрейф, надеясь, что дикари, побоясь утонуть, вернутся на корабль; но он вскоре понял свое заблуждение, так как этим людям, с молодости привыкшим, так сказать, жить в воде, казалось возможным достигнуть своей отчизны, несмотря на трехдневное расстояние; во всяком случае, они предпочитали смерть мучительной жизни в плену. Поспорив между собой о пути, они разделились: одни поплыли прямо к о. Пасхи, а другие направились к северу. Капитан, раздраженный этим неожиданным геройством, послал вслед за ними шлюпку, которая, однако, возвратилась без успеха, ибо, как только она приближалась к пловцам, они ныряли. Наконец, капитан оставил этих людей на произвол судьбы, женщин же привез на о. Мас-а-Фуэро и часто еще возобновлял свои попытки похищать людей с о. Пасхи. Адамс, которому капитан сам рассказывал это происшествие и имя которого он, вероятно, не хотел мне сказать, уверял меня, что сам в 1806 г. был у о. Пасхи, но не мог пристать к берегу из-за враждебного отношения жителей. Так же случилось в 1809 г., по словам Адамса, с кораблем «Альбатрос» под командой капитана Виндшип.

По инструкции мне надлежало посетить о. Питкерн и оттуда плыть на запад до 137°; но так как наше плавание от Кронштадта до Чили продлилось дольше, чем предполагалось, то, желая вовремя достигнуть Берингова пролива, я избрал кратчайший путь в Камчатку.

8 апреля мы были под 18°6′ ю. ш. и 125°16′ з. д. Сегодня видели мы разных морских птиц, некоторые из которых не отлетают обыкновенно далеко от берега. Находясь в такой стране, где можно было надеяться сделать открытия, я велел, чтобы один матрос находился всегда на салинге и обещал награду за всякое открытие. Вскоре матрос сверху закричал: «Берег!»; все поспешили за подзорными трубами; каждый желал первым увидеть берег; каждый был уверен, что это новое открытие, а я уже думал о названии, которое дам острову; вдруг мнимая земля поднялась в виде густого облака, потянулась над горизонтом и унесла с собой приятную надежду. Только мореход, у которого все внимание обращено, как у меня, на новые открытия, составляющие главную цель его путешествия, может понять, в какой мере этот обман меня огорчил.

10-го широта 16°19′ ю., долгота 128°17′ з. Странно, что от самого о. Пасхи ветер продолжает дуть большей частью от N и NO и вовсе нет настоящего SO пассата; погода постоянно ясная, а после захода солнца бывает в N сильная зарница. Ночи весьма теплые, и мы все спим на шканцах, чтобы справиться от истощения, возникающего в результате дневного зноя; это обстоятельство однажды доставило мне неожиданное приключение. Я пробудился от сильных движений находившегося около меня холодного животного; сначала я счел его за ящерицу, быть может, принесенную на корабль с дровами во время стоянки в Чили, но при ближайшем рассмотрении увидел у себя в руках летучую рыбу; думаю, что я первый, кому случилось поймать ее, лежа в постели.

13 апреля широта 15°26′ ю., долгота 133°56′ з. В 66 часов пополудни мы находились на том самом месте, где на Арросмитовой карте обозначен о. Св. Павла, но не нашли ни малейших признаков земли; поэтому направил я в 8 часов вечера курс прямо к W, чтобы, по данной мне инструкции, следовать по параллели 15° ю., на которой Шоутен и Лемер ^[34] открыли многие острова, но которых после них никто не видал.

15 апреля под 14°41 ю. ш. и 137° з. д. мы весь день видели разных морских птиц. В 5 часов пополудни внезапно пошел сильный дождь, сопровождаемый шквалами от NW, продолжавшимися несколько часов. Такая необычайная перемена ветра в стране, в которой всегда господствуют О и SO ветры, заставила меня предполагать, что вблизи есть земля; поэтому я решил не плыть далее во время ночи. Небо покрылось густыми тучами, молния блистала со всех сторон, и шел сильный дождь.

16 апреля мы были под 14°51 ю. ш. и 138°18′ з. д.; на рассвете опять пустились в путь по-прежнему к W; крепкий ветер от ONO способствовал быстрому плаванию «Рюрика». В 3 часа пополудни часовой закричал с салинга: «Берег!». Это слово поразило меня, как молния; я колебался между надеждой и страхом быть вновь обманутым, но это состояние было непродолжительно, ибо вскоре имел непередаваемое удовольствие увидеть собственными глазами, что самое пламенное желание мое исполнилось. Держа курс к WSW, мы заметили землю в NNW и тотчас направились к ней. Остров казался малым и чрезвычайно низменным, так как лес, который был ясно виден, казался стоящим непосредственно на поверхности моря. Остров этот можно увидеть с салинга на расстоянии не более 10 миль.

Мы обошли северную оконечность острова в расстоянии 1½ мили и нашли, что весь остров порос густым кустарником; в середине небольшая лагуна; берега окружены коралловыми рифами, и бурун столь силен, что, по-видимому, не было никакой возможности пристать к берегу. Как только солнце закатилось, мы удалились от этого приятного острова, имеющего в направлении от NW к SO 7 миль, и всю ночь лавировали под малыми парусами, чтобы на рассвете еще раз осмотреть остров. Ветер был переменный и дул то от N, то от NO, и весьма трудно объяснить, по какой причине пассатный ветер меняет здесь свое обыкновенное направление, когда поблизости нет высокой земли. С заходом солнца морские птицы полетели к острову, а с утренней зарей возвратились обратно. Основываясь на многократных наблюдениях, я могу смело утверждать, что появление большого числа морских птиц может служить мореплавателю вернейшим признаком близости необитаемого острова; но это правильно только для стран, лежащих между тропиками. Легко можно заметить, что при заходе солнца все эти птицы летят по одному направлению (исключая тех, которые всю ночь остаются на море); поэтому, следуя за ними, можно найти их обиталище.

На рассвете приблизились мы опять к острову и в 1½ милях обошли его с севера, занимаясь подробной описью берегов. Мы не могли найти удобного места, чтобы пристать к берегу, исключая только NW оконечность, где, может статься, нам бы это удалось, если бы волны при жестоком ветре от N не ударяли столь сильно в берега. Середина острова, где находится лагуна, чрезвычайно низменна, крайние же оконечности к N и S несколько выше. Мы вглядывались, не увидим ли пальмовые деревья, но тщетно; между тем прекрасный лесок услаждал зрение приятнейшей зеленью. Хотя этот остров и похож на о. Собачий (судя по сделанному Шоутеном описанию), но нельзя решительно сказать, что он тот самый, поскольку найденная нами широта отличается на 21'; такая ошибка и в тогдашние времена не могла случиться. Разность в долготе я не принимаю во внимание, ибо в определении ее ошибались тогда, по несовершенству инструментов, на несколько градусов. Надо полагать, что вблизи находится еще несколько таких островов: это доказывается бесчисленным множеством морских птиц, которых мы видели в продолжение минувших двух дней и которые никак не могут гнездиться на одном виденном нами острове. Я назвал этот остров Сомнительным ^[35]. Широта его найдена как средняя из двух полуденных наблюдений 14°50′11″ ю., а долгота по хронометрам, согласная с долготой, выведенной из взятых недавно лунных расстояний, 138°47′7″ з. Склонение компаса было 5° О. Шоутен не нашел никакого склонения за день до открытия Собачьего острова и определил его широту 15° 12 3" ю. В 11 часов мы кончили опись острова и убедились, что нельзя без крайней опасности пристать к берегу и что этот остров служит прибежищем только для птиц. Так как по показанию Шоутена о. Собачий должен находиться далее к югу, то я велел направить туда курс, но после тщетных поисков в продолжение целого часа опять повернул на запад. С того времени, как мы находимся на параллели 15° ю., ветер дул беспрерывно от ONO и NO, по ночам же от NW, сопровождаясь сильным дождем и жестокими шквалами.

19-го и 20 апреля мы делали удачные наблюдения расстояний луны от солнца, и я крайне обрадовался, найдя, что долгота по нашим хронометрам была согласна с выведенной из наблюдений, но радость еще усугубилась, когда я услышал с салинга крик: «Берег!» Он был усмотрен в SW, и в полдень в недальнем расстоянии мы видели маленький остров длиной в 3 мили, отличавшийся от о. Сомнительного тем, что на нем не было видно лагуны и во множестве гордо возвышались кокосовые деревья. На этот раз я был уверен, что имею полное право назвать это новым открытием. Мы все страстно желали пристать к берегу и единодушно решили удовлетворить это желание, несмотря на все опасности. Я спустился под ветер острова и отправил лейтенанта Захарьина исследовать, каким способом можно было бы исполнить наше намерение, так как заметил, что на шлюпке нельзя пройти через бурун, который с яростью разбивался о берега. Лейтенант Захарьин, возвратясь, подтвердил это предположение; два матроса решили достичь острова вплавь; я удивился этой отважности, тем более что они не привыкли подолгу находиться в воде, как островитяне Южного моря, которые около острых кораллов проплывают бурун, не причиняя себе вреда. Наши матросы счастливо вышли на берег, но не отважились идти в глубь острова, потому что находили много признаков обитаемости его; в доказательство, что в самом деле были на берегу, они принесли некоторое количество кокосовой скорлупы и привязанный к шесту плетеный шнурок. Тогда мое желание пристать к берегу усилилось еще более, и я решил непременно удовлетворить его завтра, поскольку сегодня было уже поздно. Паром казался для этого удобнейшим средством; немедленно были собраны все доски и шесты, и 21-го на рассвете, к моему удовольствию, был готов плот, могущий нести одного человека. Ночью шел дождь, мы лавировали близ острова, ветер дул от N, но с рассветом погода прояснилась.

Мы приблизились к берегу на полмили; в 7 часов утра спустили на воду две шлюпки, взяв с собой приготовленный плот. Я с лейтенантом Шишмаревым и нашими учеными отправился на остров. Не доезжая 40 саженей до берега, я велел бросить дрек (малый якорь); глубины было 10 саженей и грунт — твердый коралловый. Мои два матроса повторили свое отважное предприятие, взяв с собой один конец толстой веревки, прикрепленной другим концом к шлюпке. Устроив таким образом сообщение с берегом, один из нас становился на плот и тянулся по веревке к буруну, предоставляя волне бросить его на берег; как только переезжавший выходил на сушу, плот притягивался назад, и другой человек начинал переправляться тем же ненадежным способом; наконец, мы все прибыли на берег, за исключением двух матросов, оставленных на шлюпках; каждый из нас был более или менее ушиблен, потому что мы могли достичь берега, только когда волны перекидывали нас через острую коралловую косу. Весьма естественно, что мы все насквозь промокли; но между тропиками это отнюдь не вредно.

Вооружившись как следует, мы двинулись в глубь острова; на каждом шагу встречались человеческие следы; наконец, мы дошли до проложенной тропинки, окончательно убедившей нас, что остров заселен людьми. Опасаясь внезапного нападения, мы оглядывались во все стороны и осторожно продолжали путь по тропинке, которая шла через кустарник, распространявший благоухание; наконец достигли мы окруженной пальмами поляны, на которой стояла небольшая лодка, похожая на обыкновенные лодки островитян

Южного океана, снабженная коромыслом для сохранения равновесия. Теперь мы находились в середине острова в прелестнейшем уголке; чувствуя большое изнурение от жары, мы сели отдохнуть под кокосовыми пальмами и в первый раз за все время путешествия наслаждались кокосовым молоком. Я чувствовал себя несказанно счастливым на этом маленьком островке; при всей незначительности нашего открытия я не променял бы его на все сокровища мира! Подкрепив свои силы, мы начали вновь свое странствование и вскоре нашли несколько необитаемых хижин, а в них различные изделия дикарей, которые мы и присвоили себе, положив в замену европейские товары. Мы нигде не находили свежих следов человека, а несколько развешанных на шестах сетей подтвердили догадку, что островитяне приезжают сюда только в известное время года для рыбной ловли. В продолжение 4 часов мы прошли весь остров от N на S и находили на возвратном пути искусно сделанные водоемы, которые были наполнены весьма вкусной водой. Известно, что на коралловых островах нет ключей и жители должны довольствоваться дождевой водой, накопляемой в нарочно для этого сделанных водоемах. Достигнув места, у которого мы пристали, я велел подать бутылку вина — мы пили за здоровье графа Николая Петровича Румянцева при громком «ура», и я назвал этот остров его именем. Мы подняли флаги на наших шлюпках и сделали несколько ружейных выстрелов; на «Рюрике», где ожидали этого сигнала, был поднят императорский флаг и производилась пушечная пальба, в то время как мы пили за здоровье нашего монарха.

С такими же трудностями, как при приставании к берегу, мы опять достигли своих шлюпок и в 2 часа пополудни благополучно прибыли на «Рюрик», где я велел разделить между остававшимися на нем привезенные с о. Румянцева кокосовые орехи. Весь экипаж сегодня получил двойную порцию, а матросу, который первый увидел остров, я дал в награду б пиастров. Всю следующую ночь лавировали мы под малыми парусами, так как полагали, что в этой стране есть еще несколько низменных островов, у которых в темноте легко можно было потерпеть кораблекрушение; на рассвете мы взяли прежний курс к W. Широта середины о. Румянцева, выведенная из удачного полуденного наблюдения тремя секстантами, оказалась 14°57′20″ ю. Долгота по хронометрам, сходственная с выведенной из наблюдений, была 144°28′30″ з. Склонение компаса 5°36′ О ^[36].

22 апреля в 9 часов утра опять увидели с салинга берег на NNW и тотчас направились туда. Этот остров, в середине которого была видна лагуна со многими возвышавшимися над поверхностью воды камнями, такого же происхождения, как и прочие здесь. Длина его от NNO к SSW 11 миль, а ширина составляет только 3 мили. Мы обошли SW оконечность острова в полумиле от берега, но не заметили ни людей, ни кокосовых деревьев. В полдень южная оконечность острова лежала от нас на О. Из весьма удачного наблюдения мы вывели широту середины острова 14°41 ю., долгота по хронометрам была 144°59′20″ з. Я не сомневался в том, что этот остров также являлся новым открытием, поэтому назвал его по имени моего прежнего начальника адмирала Спиридова ^[37]. Так как остров казался необитаемым и приставание к нему было сопряжено с такими же трудностями, как и у о. Румянцева, то я не хотел терять времени и велел держать на WSW, чтобы увидеть Куковы Пализеровы острова [Апатаки] ^[38]. Свежий восточный ветер способствовал приближению к цели, и немедленно после заката я велел лечь в дрейф, чтобы удержать корабль на одном месте. К моему удивлению, я нашел море спокойным и поверхность его ровной; это служило доказательством, что вблизи должно находиться большое число островов. Течение, однако, было здесь столь сильно, что увлекло корабль до полудня следующего дня на 28 миль к NW 82°.

23 апреля на рассвете мы поплыли далее и по моему исчислению должны были быть в 10 часов утра неподалеку от меридиана Пализеровых островов, но только немного к северу; поэтому я приказал держаться к SSW. В самом деле, в половине одиннадцатого было возвещено, что справа и слева видна земля; я стал держаться к StO; этот курс вел прямо в проход. Землю, увиденную справа и состоявшую из множества небольших коралловых островов, покрытых лесом и соединенных между собой коралловыми рифами, я признал новым открытием. Эти острова находились далее к северу, нежели Пализеровы, которые были ясно видны с левой стороны и долготу которых мы уже прошли, чего, по моему исчислению, и не следовало бы быть. Я начал сомневаться в точности своих хронометров, но удачное полуденное наблюдение меня успокоило, ибо оказалось, что это произошло исключительно от течения, увлекшего нас к W на 30 миль. Исчисленная мною долгота Пализеровых островов отличалась от определенной Куком только на 3', а в широте не нашлось ни малейшего различия; поэтому я был весьма доволен верностью своих часов.

Будучи уверен, что лежащие на SO острова действительно Пализеровы и не требуют никакого исследования, я повернул ко вновь открытым, которые, по-видимому, составляли цепь, простиравшуюся на SW; о положении их не буду говорить подробно, так как один взгляд, брошенный на карту, начертанную с большой точностью, лучше объяснит это, чем подробнейшее описание. Я склоняюсь считать эти острова необитаемыми, так как мы не могли усмотреть ни признаков людей, ни кокосовых пальм, хотя прошли вдоль всей цепи от юго-западного конца ее на расстоянии полумили от берега. Мы наслаждались приятным зрелищем и даже могли ясно видеть производимое ветром колебание деревьев. Длина крупнейших островов, лежащих на расстоянии 200 саженей друг от друга и соединенных коралловыми рифами, составляла около 2 миль, а ширина от ¼ до ½ мили; все, даже самые малые, острова, имеющие длины не более 100 саженей, были покрыты прекраснейшим густым лесом.

Можно полагать, что эти острова составляют круг, ибо с салинга был виден горизонт позади цепи и там море казалось совершенно спокойным, между тем как на этой стороне свирепствовал сильный бурун. В полдень мы проплыли мимо низкого рифа, так что могли сделать наблюдение над высотой солнца по ту сторону цепи островов; потом шли вдоль этой змеинообразной цепи к SW до 3 часов пополудни, когда опять встретили длинный риф, образующий южную часть цепи, принимающей внезапно направление к W. В это самое мгновение с салинга возвестили, что в SSO от нас виден берег. Не желая прекратить начатой описи, я продолжал курс к NW и нашел, что тот длинный риф соединяется в NW с другими островами. В б часов вечера мы достигли острова, лежащего дальше всех к западу в цепи, длина которой до этой точки составляла 40 миль; здесь земля внезапно принимает направление к NO, а в N она совершенно исчезает; так как солнце приближалось к закату, то мы принуждены были оставить в этот день дальнейшую опись; ночью лавировали под немногими парусами, чтобы с наступлением дня продолжать начатое дело, но на утренней заре мы заметили, что течение отнесло корабль далеко от островов, лежащих от нас на востоке, и приблизило к другим, находящимся на западе.

24 апреля, не желая оставить недоконченной опись вчерашних островов, находившихся теперь от нас далеко на ветре, я решил достичь их лавированием, но по прошествии нескольких часов мы с салинга едва могли усмотреть берег на востоке. Дорожа каждой минутой времени, я оставил дальнейшее исследование цепи и назвал ее цепью «Рюрика». Мне весьма жаль, что мы не могли подробнее исследовать остров, усмотренный нами в SSO от южной оконечности цепи «Рюрика», но мы знаем, что он существует. Пусть мореплаватель, который захочет испытать счастье между этими опасными группами островов, довершит то, что обстоятельства мне не позволили сделать ^[39].

Пункты цепи «Рюрика», долгота и широта которых определены астрономическими наблюдениями: широта NO оконечности 15°11′45″ ю., долгота ее 146°32′15″ з.; широта SW оконечности 15°30′00″ ю., долгота ее 146°46′15″ з.; широта NW оконечности, где прекратили опись, 15°20′ ю., долгота ее 146°50′40″ з. Склонение компаса 6°16′ О.

Решив оставить дальнейшее исследование цепи «Рюрика», я направил свой путь на запад, к той земле, которая была усмотрена на рассвете. Вскоре, приблизясь к ней, мы увидели, что она была во всем подобна цепи «Рюрика» и, по-видимому, имела направление от О к W. Проходя вдоль южной ее части на расстоянии полумили, я удостоверился, что эта земля была не что иное, как о. Дин ^[40]. При свежем ветре от О мы плыли довольно быстро, но все же до захода солнца не могли достичь конца цепи островов, которая имела направление к западу. И здесь мы не видели ни кокосовых пальм, ни признаков человека; при этом едва ли можно предполагать, чтобы столь обширное пространство земли было необитаемо. Мы лавировали в продолжение ночи близ берега и на следующий день продолжали опись цепи островов от того пункта, где остановились накануне.

25 апреля, приблизясь к южной оконечности о. Дин и увидев, что цепь имела направление к NO, мы заметили землю в WNW; так как о. Дин лежал теперь на ветре, то я оставил дальнейшее исследование его и направил курс к усмотренной в W земле, которая была, как мне казалось, новым открытием. Во время путешествия я заметил, что все виденные мной группы коралловых островов образуют круги; поэтому могу я смело утверждать, что о. Дин таким же образом состоит из соединенных между собой островов. По нашим астрономическим наблюдениям о. Дин имеет направление от NW 76° к SO 76° и в этом направлении простирается на 72½ мили. Широта восточной оконечности о. Дин 15°16′30″ ю., долгота ее 147°12′ з.; широта SW оконечности 15°23′ ю., долгота ее 147°2Г з.; широта W оконечности 15°00′ ю., долгота ее 148°22′ з.

Вскоре мы достигли лежавшей на W земли, состоявшей также из небольших соединенных между собой рифами коралловых островов, протяжение которых от NNO к SSW составляло 13 миль. Эти острова образовали сомкнутый круг, который можно легко узнать по находящейся внутри его лагуне; в середине последней есть остров, покрытый густым лесом. Поскольку группа эта, без сомнения, новое открытие, то я назвал ее по имени капитана Крузенштерна ^[41], под начальством которого совершил первое путешествие вокруг света. В полдень мы сделали весьма удачное наблюдение: NW оконечность островов Крузенштерна в это время лежала прямо на запад от нас, а на востоке была видна группа островов Дин. Взяв направление к N, мы проплыли между обоими группами островов и до крайности рады были, что благополучно миновали все опасности, которые в этом коралловом лабиринте стоили жизни уже многим мореплавателям. Если бы погода не благоприятствовала нам все время, то между этими опасными островами «Рюрик» непременно подвергся бы разным злоключениям, также и наши астрономические наблюдения не заслуживали бы никакого доверия.

Шторм при пасмурной погоде в этой стране несет кораблю неизбежную гибель; даже самая вернейшая карта этого архипелага не могла бы от этого избавить, ибо течение здесь весьма быстрое, земля низменна, а ветер бывает чрезвычайно сильный, и нет возможности, в случае большого приближения корабля к рифу, удалиться от него посредством лавирования. На расстоянии 200 саженей от берега морское дно недосягаемо, поэтому и лот не может заблаговременно предостеречь об опасности, даже якори оказываются бесполезными, так как в некоторых местах в 50 саженях от берега встречается 50 саженей глубины и грунт — острый коралл. Из этого описания всяк уразумеет, почему мы радовались, когда опять вышли в открытое море. Однако я, презирая все опасности, остался бы здесь еще на несколько дней для завершения описи различных групп островов, если бы необходимость достичь в определенное время Берингова пролива не заставила меня дорожить каждой минутой.

Итак, следуя данной мне инструкции, я взял курс к NW, где предполагают Бауманновы острова.

Широта середины островов Крузенштерна 15°00′00″ ю., долгота ее 148°41′00″ з.; склонение компаса 5°37′ О.

Ночью шел сильный дождь, сопровождавшийся жестоким ветром от NO, и мы тем более считали себя счастливыми, что вышли из лабиринта коралловых островов. Несмотря на крепкий ветер, поверхность моря была очень ровна; поэтому надо было полагать, что в NO имеется земля, и предосторожность заставила нас нести только немногие паруса.

28 апреля. Широта 14°2′ ю., а долгота 154°38′ з. В 6 часов вечера мы находились там, где должны лежать Бауманновы острова, но не заметили никаких признаков близости земли. Мы держали к NW, чтобы следовать по линии, на которой предполагают острова Роггевейна и Тинговена, но на другой день прошли все это пространство, не найдя совершенно ничего; почему я полагаю, что этих островов, существование которых уже было подвергнуто сомнению, нет вовсе. Теперь я направился к Пенриновым островам, виденным только издали и никем не исследованным ^[42]; но так как это должно было продлить наше плавание, то я нашел необходимым уменьшить обыкновенную порцию воды и с нынешнего дня давать каждому только по одной кружке.

30 апреля в 5 часов пополудни мы увидели Пенриновы острова, которые казались подобными всем прочим коралловым островам. В 5 часов мы находились в 5 милях от южной части этой группы и ясно видели, что острова соединены между собой коралловыми рифами и составляют круг, в середине которого находилась лагуна со множеством камней. Мы были удивлены, когда нашли, что эти острова покрыты густым лесом кокосовых пальм, но нами овладело крайнее восхищение, когда мы увидели дым, показывающий, что эта небольшая группа островов, весьма удаленная от других обитаемых земель, населена людьми. В подзорные трубы мы вскоре увидели множество людей, бегающих по берегу; заход солнца заставил нас отложить исследование до следующего дня. Наслаждаясь прекраснейшей погодой, мы лавировали близ берегов и забавлялись множеством бонитов, окружавших «Рюрика».

1 мая с наступлением дня мы старались приблизиться к островам и привести корабль к ветру, чтобы при спокойном море пристать к берегу. Уже в 8 часов мы находились в спокойных водах в 2 милях от берега и ясно видели множество людей, одни из которых бегали взад и вперед, другие поспешно спускали лодки на воду, а иные с отдаленнейших островов уже плыли к нам. Население этих островов казалось мне, по отношению к их размерам, столь многочисленным, что я и доныне не понимаю, как все эти люди находят себе пропитание. Увидев множество гребущих к нам лодок, я велел лечь в дрейф, и мы с нетерпением ждали знакомства с этими дикарями, а особенно мены у них свежих съестных припасов. Некоторые из этих лодок, могущих поднять от 12 до 15 человек, были снабжены парусами; на каждой находился старик, вероятно, начальник, ибо он сидел в лодке с некоторой важностью, имел на шее пальмовый венец и, подняв левую руку вверх, держал в ней пальмовую ветвь (обыкновенный знак мира у островитян Южного океана). Приблизясь к «Рюрику» на расстояние 20 саженей, лодки остановились, дикари запели заунывную песню; по окончании этой церемонии они безбоязненно подъехали к кораблю, не поднимаясь, однако, на шканцы. Вскоре мы увидели, что жестоко обманулись в надежде получить свежие съестные припасы; островитяне меняли только незрелые кокосовые орехи на гвозди и обломки железа; поэтому, чтобы хоть чем-нибудь воспользоваться, я отменил свое прежнее приказание не выменивать ничего, кроме съестных припасов, и разрешил всем приобретать изделия дикарей по своему усмотрению. В короткое время «Рюрик» был окружен 26 лодками, которым было позволено становиться только на одной стороне корабля, поскольку экипаж был слишком малочислен, чтоб охранить весь корабль от трехсот дикарей. Мена производилась очень живо и чрезвычайно шумно; каждый старался поскорее сбыть свои товары, и их усилия доходили иногда до того, что лодки опрокидывались; однако самый жестокий спор оканчивался всегда только смехом и шутками. Те, которые из-за тесноты не могли приблизиться к «Рюрику», забавлялись в своих лодках пением и плясками. Поскольку они не всходили на корабль, мена производилась посредством бросаемой к ним веревки, к которой они без малейшей недоверчивости прикрепляли свои товары и спокойно ожидали уплаты, доставляемой им таким же образом. Один из их начальников, наконец, отважился подняться по боковой лестнице (трап) «Рюрика» так высоко, что поравнялся головой со шканцами и с большим удивлением и любопытством рассматривал чуждые ему предметы, но другие, подняв плачевнейший крик, стащили его обратно; когда же он опять был в лодке, то его окружили, и он с самыми живыми телодвижениями начал очень много рассказывать, показывая полученные от нас подарки, которыми мы его наградили за неустрашимость.

Островитяне становились мало-помалу смелее и крали сколько могли, не обращая ни малейшего внимания на наши возражения, над которыми только смеялись; наконец, они стали нам грозить. Их храбрость происходила, конечно, от того, что они не имели понятия о европейском огнестрельном оружии и считали себя сильнее нас, поскольку намного превосходили весь наш экипаж числом вооруженных копьями людей. Не будучи в состоянии управиться с ними, я велел выстрелить из ружья; это произвело желаемое действие: в то же мгновение все островитяне бросились из лодок в море и скрылись под водой. За ужаснейшим шумом последовала мертвая тишина; казалось, что все они поглощены обширной могилой; потом мало-помалу одна голова за другой показались на поверхности моря. Страх и ужас были изображены на всех лицах; они осторожно оглядывались, чтобы усмотреть вред, нанесенный страшным ударом, и возвратились в свои лодки, только когда увидели, что им не причинено никакого зла. Их докучливость обратилась в скромность. Из всех наших вещей больше всего им нравились большие гвозди; нам удалось только на них выменять несколько копий, весьма чисто выработанных из черного дерева, а также некоторые другие виды их оружия.

По росту и силе этих островитян можно сравнить с жителями Мендановых [Маркизских] островов; даже вид лица тот же, хотя эти последние показались мне приятнее и несколько светлее. О женщинах я не могу судить, так как мы видели только двух чрезвычайно некрасивых старух. Подобно всем островитянам Южного моря, они имеют веселый и ребяческий нрав, но обнаруживают в обращении более дикости, нежели жители Мендановых островов. Странно и достойно примечания, что жители Пенриновых островов не татуируются и в этом отступают от обычаев всех других островитян Южного океана; особенно удивительно это потому, что они находятся в соседстве с островами Дружбы [Тонга] и, вероятно, оттуда происходят или же занесены сюда с Мендановых островов. Но чтобы не быть совершенно без украшения, большинство исцарапывают себе грудь и спину кровавыми чертами, которые вместе с длинными, беспорядочно висящими волосами придают им весьма отвратительный вид. Все они ходят нагие, за исключением весьма немногих, имеющих пояса из весьма дурно выделанной материи. Ногти у них чрезвычайно длинные; это, вероятно, главнейшее украшение знати: у некоторых я заметил ногти длиной дюйма в три. То, что жители Пенриновых островов не имеют дерева, из коры которого обитатели большей части островов Южного океана приготовляют известную материю, служит доказательством того, что они не находятся в сообщении с островами Дружбы; однако они понимали несколько слов тамошнего языка, которые мы заимствовали из описаний путешествий Кука. Их весьма дурно построенные лодки похожи на лодки Мендановых островов и также снабжены блоком для сохранения равновесия.

Они удобно вмещают 12 человек; на их парусах, сделанных из дурно сплетенных рогож, можно идти только с попутным ветром. Я не могу судить, производят ли эти острова что-либо другое, кроме кокосовых орехов, но эти последние должны находиться в большом изобилия, судя по множеству имеющихся там деревьев этого рода. В подзорные трубы мы видели большое число женщин, гулявших по берегу и рассматривавших наш корабль. Мы не заметили ни одного дома, но видели очень искусно сооруженную каменную стену. Свежие съестные припасы, взятые из города Консепсьон, были уже все израсходованы, за исключением только небольшой свинки; мы показали ее дикарям, и казалось, что это животное им известно и они желают его иметь. Под конец мы насчитали около корабля 36 лодок, на которых находилось до 360 человек; число их, конечно, еще увеличилось бы, если бы мы пробыли здесь дольше, так как было видно еще множество плывущих к нам лодок. Я охотно пристал бы к берегу, но не мог на это решиться из-за малочисленности моего экипажа в сравнении с большим числом диких, настроенных чрезвычайно отважно.

Около полудня наступила ужаснейшая гроза, сопровождаемая дождем и сильными шквалами; небо, покрытое густыми тучами, предвещало дурную погоду, и я решил оставить остров. Но дикари, не страшась сильного грома, прикрепили свои лодки к «Рюрику», чтобы овладеть еще несколькими гвоздями, которые они старались выдергивать из корабля; вместе с тем они подняли такой крик, что никто не мог слышать команд. Чтобы не пугать их вторичным выстрелом, я велел поставить все паруса; неожиданное движение корабля, от которого несколько лодок опрокинулось, наконец, принудило их оставить нас; они еще долго гребли вслед за нами, различными знаками давая понять нам, что желают нашего возвращения.

Многочисленное население этой небольшой группы островов, отважность дикарей и их разнообразное оружие доказывают, что вблизи должны находиться еще острова, с обитателями которых они имеют сообщение и, вероятно, воюют.

Широта середины этой группы островов нами найдена 9°1′35″ ю. Средняя долгота между показываемой хронометрами и вычисленной по наблюдениям 157°42′32″ з. Склонение компаса 8°28′ О.

Оставив Пенриновы острова, я старался пройти через экватор под 180° долготы: поскольку никто из мореплавателей не проходил этим путем, можно было надеяться сделать здесь новые открытия. Однако впоследствии я был принужден отложить это намерение, поскольку часто наступавшее безветрие слишком продлило мое плавание, да и сильная жара имела вредное влияние на здоровье людей.

5 мая мы находились под 7°31′39″ ю. ш. и 162°7′19″ з. д. Сегодня шел сильный дождь, и мы успели набрать 12 бочек воды; при недостатке в ней в столь жаркое время мы посчитали этот случай за счастье, и дождливый день сделался для нас праздником. Уже два дня кряду мы были подвержены сильным шквалам со всех направлений компаса, и только сегодня настал настоящий NO пассат. В последние сутки течение отнесло нас к SW на 32½ мили.

8 мая, широта 3°14′34″ ю., долгота 168°15′33″ з. Вчера и особенно сегодня мы видели множество разных морских птиц, которые, по обыкновению, направлялись при заходе солнца к SW. Вечером две из них сели на корабль и были пойманы; третья же была столь смела, что прилетела прямо мне в руки. Двум первым мы привязали на шею по кусочку пергамента с надписью имени корабля и года и пустили их на волю; третью же принесли в жертву натуральной истории. Эти птицы принадлежат к роду морских ласточек; они величиною с голубя, и перья у них совершенно черные, за исключением небольшого белого пятна на голове. Множество окружавших нас птиц не позволяло сомневаться в том, что мы находимся в близости многих необитаемых островов и утесов ^[43]; если бы время мне позволило, то я последовал бы полету птиц, направившись к SW, но стремившееся к NW течение сносило нас ежедневно на 33–45 миль; оно оставалось таким, пока мы не перешли экватор под 175°27′55″ з. д. Склонение компаса по многим наблюдениям было 8°4′ О.

12 мая под 1°7′46″ с. ш. и 177°5′ з. д. мы увидели между многими морскими птицами одну береговую, но и с салинга не могли открыть берега. В продолжение уже нескольких дней и ночей термометр показывал 23° тепла [28°,75 С]; такую жару, особенно при безветрии, весьма трудно переносить, и я считал себя счастливым, что не имел на корабле ни одного больного. Ночью был убит острогой дельфин длиной в 7 футов; за все время нашего путешествия нам в первый раз удалось приобрести такую добычу. Мы отведали его мяса; оно показалось нам вкусным и похожим на говядину, и так как мы давно не ели ничего, кроме солонины, то для нас была особенно приятна эта новая пища.

19 мая в широте 8°42′ с. и долготе 172°32′ в. я расположил мой путь в Камчатку так, чтобы пересечь северную часть цепи Мульгравовых: островов, которые, не будучи почти вовсе известны, заслуживали, по моему мнению, исследования. Чтобы не миновать их, мы два дня плыли между параллелями 8 и 9°; судя по Арросмитовой [11] карте, нельзя было пересечь в этой широте упомянутой цепи, не увидев земли. В 3 часа пополудни мы по нашему счислению пересекли ее в широте 8°45′52″ с., но нигде не заметили ни малейших признаков земли. Долгота по хронометрам, поверенным еще накануне астрономическими наблюдениями, была 172°12′46″ в. Не видя земли, я велел держать прямо на запад, предполагая, что, может быть, на карте долгота островов обозначена неправильно; но когда мы в этом направлении проплыли 15 миль, не усматривая берега, то я взял курс к N, опасаясь при дальнейшем плавании к W вовсе миновать цепь.

Еще раз подробно рассмотрев карту, я начал сомневаться в ее достоверности; пустое место между 8 и 9° должно быть больше, нежели показано на карте, так как иначе нельзя пересечь цепь, не усмотрев берега. Мы продолжали плавание к N до заката, а ночью лавировали под малыми парусами, удерживая свое место, чтобы в темноте не попасть на коралловые рифы и не претерпеть кораблекрушения. Ночь была чрезвычайно темная, жестокие шквалы нас беспокоили, а один из них ударил в «Рюрика» с противной стороны NO пассата с такой силой, что все паруса, которые нельзя успеть так скоро обрасопить на другую сторону, с большой силой бились о мачты. Этот случай, который мог быть весьма опасным, имел только то вредное для нас последствие, что несколько парусов разорвалось.

20 мая при слабом ветре от NO мы продолжали плавание к NNW и из надежного полуденного наблюдения нашли широту 9°26′21″ с. и долготу 188°29′6″ W. Здесь я оставил намерение плыть далее к N и направил путь прямо к W, поскольку, судя по карте, оставалась еще некоторая вероятность найти вышеименованные острова на этой параллели. До б часов вечера мы проплыли этим курсом 35 миль, но ничего не увидели. Поскольку время не позволяло пробыть здесь больше, я направил путь прямо к Камчатке и отложил дальнейшее исследование этой страны до возвращения из Берингова пролива. Несмотря на все опасности, встречаемые в этих местах, и на чрезвычайную темноту ночи, я решил, чтобы не терять времени, плыть быстро, и, подняв все паруса, стал держать к NWtN. Только в следующем году мы увидели опасность, которую самым чудесным образом избежали в нынешнюю ночь, счастливо пройдя между группами низменных островов на крайне близком расстоянии ^[44]

21 мая с салинга усмотрен берег в NW; эта земля состояла из нескольких коралловых островов, подобных цепи «Рюри ка». Приблизившись в 2 часа к южной оконечности этих островов на 1½ мили, мы, к нашему величайшему удовольствию, увидели поднимавшийся между кокосовыми деревьями дым, а следуя к N вдоль NO стороны цепи, увидели на берегу множество людей, с изумлением смотревших на «Рюрика». Матрос с салинга приметил бурун, а я увидел, что длинный и преопасный коралловый риф выдается от островов далеко в море. Если бы мы имели несчастье ночью попасть на этот риф, едва приметный на поверхности моря, то наша погибель была бы неизбежна. Мы обошли вокруг NO его оконечности и вскоре вышли в открытое море, где нашли спокойную воду. В расстоянии 200 саженей от рифа мы не могли достать лотом дно, а потому и плыли прямо к небольшому острову, лежавшему от нас на SW, на котором также видны были люди. Когда мы приблизились к нему, то начинало уже смеркаться; поэтому мы отложили до следующего дня исследование как этой, так другой группы, замеченной под вечер с салинга на S от нас. Положение всех этих островов обозначено с точностью на карте.

22 мая на рассвете мы направились к берегу, но только в 99 часов утра достигли места, на котором находились вчера, поскольку морское течение увлекло нас в продолжение ночи на большое расстояние к W. На острове, северная часть которого была покрыта прекраснейшим кокосовым лесочком, мы видели людей, а у берега стояло большое судно, которое, подняв большой парус, вскоре поплыло к нам. Я велел тотчас лечь в дрейф, и между тем удивлялся построению этого судна; чрезвычайная ловкость, с какой люди им управляли, возбудила наше любопытство и позволяла думать, что мы встречаем здесь людей не совсем диких. Судно, приблизившись к «Рюрику» на расстояние 400 саженей, остановилось; мы насчитали на нем 9 островитян, которые показывали плоды и громким криком и знаками давали понять, чтобы мы следовали за ними на берег, где они снабдят нас плодами. Скромные и приятные поступки этих островитян, так отличные от дикого обращения жителей Пенриновых островов, удивили нас тем более, что мы не могли ожидать такой встречи в Южном море на острове, никем еще не посещаемом. Все они были безоружны, и было весьма приметно соблюдение строжайшей подчиненности; начальник сидел с левой стороны судна на устроенном на коромысле и украшенном пестрыми циновками возвышении; ноги подогнуты под себя, а голова убрана цветами и венками из раковин.

Они с изумлением и любопытством рассматривали корабль, указывали пальцами на те предметы, которые особенно их удивляли, и с живостью разговаривали между собой. Видя, что все наши старания заманить их на корабль были тщетны, я велел спустить шлюпку, надеясь, что такое небольшое судно будет меньше страшить их; с большим вниманием глядя на каждое наше движение, они громко выразили удивление, когда увидели, что мы спускаем с корабля шлюпку. Я отправил лейтенанта Шишмарева, Шамиссо и живописца Хоиса, чтобы подарками приобрести доверенность этих дикарей; приближение нашей шлюпки привело их в величайшее замешательство; однако, пока они горячо рассуждали, наши уже подъехали к ним и дружественными знаками и небольшими подарками, которые дикари охотно принимали, старались снискать их доброе расположение. Лейтенант Шишмарев, полагая, что уже установил дружеские отношения, хотел было перейти к ним на лодку, чтобы подробно осмотреть ее искусную отделку, но эта попытка привела их в величайшее смятение; с крайней поспешностью они бросили к нам в шлюпку несколько плодов пандана и красивую циновку, вероятно, взамен полученных от нас подарков, и стремительно удалились от нас. Нам более не удалось вступить с ними в сношение, хотя они беспрестанно плавали взад и вперед около корабля на небольшом расстоянии и знаками приглашали нас сойти на берег. Я не отважился, однако, воспользоваться их приглашением, поскольку упомянутые острова со всех сторон окружены коралловыми рифами, создававшими сильный бурун, а поиски хоть немного сносной пристани заняли бы слишком много времени.

Мы удивлялись скорости, с какой их лодка шла в бейдевинд; она была снабжена только одним громадным парусом, сделанным из тонкой циновки в виде треугольника, острый угол которого обращен вниз. Искусство и проворство, с каким они поворачивали лодку во время лавирования, вызовут удивление каждого мореплавателя. Эти островитяне черны, довольно высоки ростом и худощавы; они весьма красиво убирают свои черные волосы венками из цветов; шея и уши также чудесно украшены. Их одежда состояла из двух искусно плетеных пестрых циновок, обвязанных около тела одна спереди, а другая сзади и висящих до колена. На их лицах изображались вежливость и добродушие; вообще я нашел, что они имеют большое сходство с малаями.

Остановившись здесь до полудня, окончив опись этой группы и сделав удачное астрономическое наблюдение, я велел поставить паруса и направил курс к югу, чтобы исследовать другую группу, виденную в той стороне. Дикари плыли за нами, громко кричали, манили обеими руками к себе и показывали плоды, поднимая их вверх. Я еще раз велел лечь в дрейф, надеясь, что они, может быть, теперь решатся посетить нас, но опять обманулся в своем ожидании: они также остановили свою лодку, радовались каждому движению корабля и обнаруживали свою радость громче всего, когда обрасопывали паруса, так как, не видя снастей, которыми реи укрепляются, почитали это за волшебство. Мы манили их дружественными знаками к себе на корабль, но они в ответ указывали на берег; поэтому я оставил все старания вступить с ними в сношение и продолжал свой путь.

Вскоре мы могли осмотреть вторую группу, которая также состояла из малых островов, соединенных между собой коралловыми рифами; в середине островов была, по-видимому, глубокая лагуна. Эта группа отделяется от прежней каналом в 3½ мили длины, и я решил пройти по нему; я распорядился, чтобы штурман, снабженный хорошей подзорной трубой, с марса заблаговременно предупреждал нас о всякой замеченной опасности; мы нашли канал свободным от всяких камней, да и дна нельзя было достать. В 4 часа пополудни мы обогнули южную оконечность этой группы и достигли до NW ее части, оканчивающейся длинным и опасным рифом. Эта группа казалась необитаемой; хотя она была покрыта лесом, мы не заметили ни одной пальмы. Население на прежней группе не могло быть большое, потому что мы видели только две лодки, а на берегу весьма мало людей; во всяком случае, это население никак не может сравниться по численности с населением Пенриновых островов. Первую группу островов я назвал островами Кутузова, а вторую — островами Суворова, в честь наших знаменитых полководцев ^[45]. Обе группы островов вместе простираются от N к S на 25½ миль; их положение можно видеть на карте. Широта канала была по наблюдению 11°11′20″ с., а долгота по хронометрам, совершенно одинаковая с наблюденной незадолго перед тем, 169°50′37″ в. Склонение компаса 11°18′ О.

В 6 часов вечера мы опять были в открытом море; я направил теперь курс к NNW, прямо в Камчатку. Хотя для вящей осторожности лучше было бы не продолжать плавания ночью в этой совершенно неизвестной стране, но необходимость прибыть в Камчатку как можно раньше заставляла меня поспешать, и мы быстро плыли вперед. На салинге беспрестанно находился матрос, который сменялся ежечасно; ночью переводили часового с салинга на бугшприт. Такими распоряжениями мы, конечно, могли предохранить себя от того, чтобы «Рюрик» не наткнулся в темноте на высокую землю, но было бы нельзя избегнуть подводных или же весьма мало поднимающихся над поверхностью воды камней, когда бы Провидение, по милосердию своему, нас не оберегало. Пример тому можно видеть в описании путешествия капитана Флиндерса ^[46].

29 мая мы находились под 24°28′ с. ш. и 162°2Г в. д. С. — Петербургское экономическое общество снабдило меня тремя ящиками сушеной говядины (именуемой говяжьими сухарями) и одним ящиком сушеной капусты; это изобретение, признанное полезным на суше, надлежало испытать на море, и мне было поручено открыть один ящик с говядиной при первом переходе через северный тропик, другой, а также ящик с капустой, при вторичном переходе через него же, третий же ящик привезти обратно в С. — Петербург. Ящики были сколочены из тонких досок, так что воздух мог свободно проникать в них; это оказалось неприемлемым в морском путешествии и, по-моему, было главной причиной порчи мяса и капусты. Когда мы в первый раз пересекли северный тропик, то открыли один ящик с говядиной, но противный запах принудил тотчас бросить ее за борт. Сегодня, проходя во второй раз через этот тропик, открыли другой ящик с говядиной и ящик с капустой; поскольку запах был только затхлый, то из этого мяса и из капусты сварили похлебку, чтобы за офицерским столом судить о качестве этих припасов. Мы все нашли, что в крайности их можно употребить в пищу, но вкус их весьма противен; наш врач объявил, что они, содержа полусгнившие частицы, не могут быть здоровы.

3 июня. В 4 часа утра под 31°49′ с. ш. 159°45′ в. д. была поймана береговая птица, которая проворно пожирала даваемых ей тараканов; через несколько часов ее пустили на волю; мимо нас беспрестанно пролетали большие стаи морских птиц, между которыми было особенно много тропических. С полудня цвет воды удивительно переменился, а в 4 часа пополудни она была так мутна, что я, предполагая близость мели, велел бросить лот, но не мог достать дна и на 100 саженях. Доктор Эшшольц, ежедневно в полдень измерявший температуру морской воды на поверхности, нашел ее теперь на 2½° [1,40 °C] холоднее, нежели в полдень; это послужило нам доказательством, что глубина моря с полудня значительно уменьшилась и что мы, вероятно, находились вблизи какой-нибудь неизвестной земли, которой из-за окружающего нас густого тумана не могли увидеть.

Ночью вода получила опять свой обыкновенный цвет. На следующий год я надеюсь исследовать эту страну с большей подробностью ^[47].

13 июня на широте 47° с. мы были настигнуты жестоким штормом от NW, продолжавшимся 12 часов и принесшим такую стужу, что куски льда падали с парусов на палубу; такая внезапная перемена температуры была для нас тем чувствительнее, что мы в продолжение нескольких месяцев непрерывно имели 24° тепла [30 °C]. С того времени, как оставили параллель 33° с., мы беспрестанно были окружены густым туманом.

18 июня, по нашему счислению, мы должны были быть вблизи Камчатки и, когда туман в 4 часа пополудни рассеялся, увидели берег в зимнем облачении. «Рюрик» находился теперь в небольшом отдалении от мыса Поворотного, и, так как погода прояснилась, я надеялся на следующий день достичь Петропавловского порта.

19 июня на рассвете направили мы курс при попутном ветре к Авачинской губе; день был ясный, берега Камчатки представляли великолепное зрелище: величественно лежали перед нами подымавшиеся до облаков остроконечные

Камчатские горы, покрытые снегом вершины которых блестели в солнечных лучах. Приблизившись около полудня к Авачинской губе, мы увидели на высокой скале телеграф в полном действии; это зрелище нас чрезвычайно удивило, ибо в прежние времена на Камчатке и не помышляли о таких полезных новшествах ^[48]. С телеграфа на большом расстоянии виден приближающийся корабль, об этом немедленно извещают коменданта Петропавловского порта, который, таким образом, может заранее послать навстречу кораблю гребные суда с якорями и канатами; в узком входе в Авачинскую губу они бывают весьма полезны и нужны. Мы увидели идущий к нам на помощь баркас, но достигли губы при помощи ветра, который, однако, внезапно утих, так что нас принуждены были потихоньку буксировать в порт, где мы бросили якорь в 12 часов ночи.

Лейтенант Рудаков, уже два года исправляющий здесь должность начальника, выехал к нам навстречу и благосклонно обещал принять на себя заботу об удовлетворении всех наших потребностей. Как в губе, так и в порту все имело еще зимний вид, и мы тщетно искали зеленое местечко: нынешняя зима была, как уверяют, необыкновенно продолжительна. На другой день по прибытии я нашел долготу порта по хронометрам 158°44′30″в. Истинная его долгота, по наблюдениям астронома Горнера, составляет 158°48′20″в. Такая небольшая разность в показаниях моих хронометров служит доказательством, что на верность всех определенных по ним в этом плавании долгот вполне можно положиться.

Я не стану описывать Камчатку, поскольку это делали до меня многие путешественники, скажу только кое-что о моем пребывании здесь. Первой моей заботой было починить корабль, весьма много потерпевший; особенно сильно у него была повреждена медная обшивка. Для удовлетворения этой потребности лейтенант Рудаков отпустил нам еще вполне годную листовую медь, оставшуюся от старого корабля «Диана» [12]. Медная обшивка нашего корабля, вероятно, не могла бы так скоро повредиться, если бы она была хорошего качества, но стокгольмские купцы, доставившие ее для «Рюрика», как видно, не позаботились об этом. С того времени, как я был здесь с капитаном Крузенштерном, на Камчатке произошли многие весьма полезные перемены, и это надо приписать преимущественно распорядительности лейтенанта Рудакова, который сделал этому краю больше добра, чем все его предшественники.

15 июля корабль был готов к выходу, и мы ожидали только попутного ветра; весь экипаж был совершенно здоров, исключая второго лейтенанта Захарьина, который в продолжение всего путешествия страдал от болезни. Недостаток в офицерах был для меня весьма чувствителен, потому что мне пришлось стоять на вахте попеременно с лейтенантом Шишмаревым; такой тягостной корабельной службы нельзя требовать от начальника подобной экспедиции, поскольку он и без того имеет довольно дел. Это путешествие для открытий, конечно, первое, которое счастливо совершено только двумя офицерами. Болезнь заставила лейтенанта Захарьина остаться на Камчатке, и теперь мне предстояло затруднительное плавание в Берингов пролив только с одним офицером, но это отнюдь не заставило меня колебаться, так как рвение лейтенанта Шишмарева, равно как и мое, нимало не ослабело. Вызывала печаль только невозможность полностью осуществить задуманное, так долго занимавшее мое воображение, ибо что могли мы совершить в Беринговом проливе, если один из нас всегда должен был оставаться на корабле? Естествоиспытатель Вормскиолд, взятый нами в Копенгагене, выразил желание остаться здесь, чтобы предпринять исследования по части естественной истории на высоких Камчатских горах; я поручил его покровительству лейтенанта Рудакова.

Поскольку экипаж мой, состоявший только из двадцати матросов, был недостаточен для предприятий в Беринговом проливе, то я получил по моей просьбе из местной команды еще шесть матросов, которых обещал привезти назад в следующем году, так как собирался опять зайти в Петропавловский порт по окончании исследования Берингова пролива. Российско-американская компания отпустила со мною одного алеута. Такая прибавка семи человек к экипажу была нам впоследствии весьма полезна.

Оправив с нарочным государственному канцлеру донесения о первой части нашего путешествия со всеми произведенными наблюдениями и не дождавшись почты из С. — Петербурга (которая обыкновенно приходит сюда в это время года), мы оставили Авачинскую губу, несмотря на противный ветер.

20 июля в 9 часов утра мы увидели о. Беринга; эта покрытая снегом высокая и утесистая земля имеет вид весьма неприятный, живо напомнила участь знаменитого несчастного нашего мореплавателя Беринга, который здесь погиб. В небольшом расстоянии от берега мы плыли вдоль западной части острова и обогнули его северную оконечность. Из успешного наблюдения широты и долготы мы вывели широту северной оконечности западного мыса о. Беринга 55°22′17″с. и долготу, согласную с хронометрами, 165°55′53″в. Широта западной оконечности таким же образом найдена 55°17′18″с., а долгота ее 165°53′23″в. Оставив о. Беринга, я направил курс к западной части о. Св. Лаврентия.

26-го мы находились в широте 63°00′ с. и долготе 171°43′ з. Пользуясь благоприятным ветром, мы быстро шли вперед; с приближением о. Св. Лаврентия хорошая погода нас оставила: мы были окружены густым туманом, сопровождаемым беспрерывной слякотью. Поскольку от самого Берингова острова пасмурная погода не позволяла делать никаких наблюдений, то мы не могли достоверно знать наше положение; по корабельному счислению мы должны были находиться неподалеку от о. Св. Лаврентия, именно в 20 милях от SW его оконечности. Когда в 3 часа пополудни туман к N на самое короткое время прочистился, то мы увидели на NO 60° вершину высокой горы, но вскоре после этого туман опять стал непроницаемым, и мы должны были пролавировать в этом неприятном положении близ берега весь день и всю ночь; лот указывал нам дорогу. Стояние барометра при этой дурной погоде было всегда весьма высокое.

Несмотря на все старания, употребленные при постройке «Рюрика» для предохранения его от крыс, могущих причинить большой вред во время продолжительного путешествия, я сегодня узнал, что одна крыса показалась на палубе. Поэтому тотчас приступили к травле их и убили трех, которые, вероятно, зашли на корабль в Петропавловском порту, где их бесчисленное множество. А так как там этих животных не было до прибытия корабля «Надежды», то очень вероятно, что нами убиты потомки прежних моих спутников.

27-го туман все еще продолжался; мое терпение подвергалось жестокому испытанию. Я часто замечал, что при большой высоте барометра на твердой земле бывает прекрасная погода, между тем как в 1 миле от берега море покрыто густым туманом; поэтому я решил направить курс прямо к берегу, и опыт этот был удачен. Вскоре доставали лотом дно уже на 10 саженях, и это показывало близость берега; густой туман исчез, солнце просияло, погода была прекрасная, и взорам представились высокие, покрытые снегом горы. Ближайший берег был в 2 милях, туман скрывал протяжение земли на О и W; «Рюрик» находился в небольшой безопасной открытой бухте. На берегу были видны люди и шалаши. Желая познакомиться с жителями этого острова, не посещенного еще ни одним мореплавателем, а также доставить естествоиспытателям случай исследовать эту малоизвестную землю, я предпринял туда поездку. Немедленно были спущены на воду две четырехвесельные шлюпки, и я отправился с учеными в путь, вооружась саблями, пистолетами и ружьями. Поскольку было опасно бросить якорь в этой открытой бухте, «Рюрик» оставался под парусами, и лейтенант Шишмарев принял команду. Ветер слабо дул от SW, «Рюрик» должен был удалиться несколько от берега и вскоре скрылся в тумане. В недальнем расстоянии от берега встретилась байдара с десятью островитянами, которые без страха к нам приблизились, громко кричали, делали странные движения и, поднимая вверх лисьи меха, знаками звали нас к себе. Мы заметили скрытое в байдаре оружие и поэтому соблюдали величайшую осторожность. После некоторых приветствий, состоявших в том, что они несколько раз поглаживали себя обеими руками от лица до живота, первое их слово было: «Табако!». Я велел подать им несколько табачных листьев, которые они тотчас взяли в рот; после я видел, что они также курят из маленьких каменных трубок величиной с наперстки; взамен моих подарков они давали мне разные вещи своей работы. После этой дружественной мены я продолжал путь к берегу, что, казалось, весьма их устрашило; они беспокойно бегали взад и вперед, и многие, вероятно женщины, удалялись в горы. Некоторые из них довольно мужественно вышли к нам навстречу, но на их лицах изображался страх, который они тщетно старались скрыть под личиной вежливости; над всем, что бы мы ни делали, они смеялись безмерно, но как только какое-либо наше движение возбуждало в них хоть малейшее подозрение, то они принимали свирепый вид и располагались либо к побегу, либо к отпору, но когда узнавали свою ошибку, то тотчас делались опять учтивыми; их лица, испачканные китовым жиром, при быстрых переходах от смеха к злобе казались чрезвычайно забавными. Мы пристали к берегу напротив шалашей, и человек 10–15 островитян с большой готовностью помогали нам вытащить шлюпки из воды. Кажется, что остров посещается только летом, и островитяне занимаются здесь ловлей китов, моржей и тюленей, так как мы не заметили здесь прочных жилищ, а видели только небольшие шалаши, сделанные из китовых ребер и покрытые моржовыми кожами ^[49]. Глубокий вырытый в земле погреб, наполненный ворванью, вяленым тюленьим мясом и моржовыми клыками, доказывает, что дикари собирают здесь запасы на зиму. Знаками они дали понять, что их настоящее жилище находится на западе за видимым мысом, куда они нас приглашали; это показание подтвердилось приходом с той стороны другой байдары, на которой находились две предурные женщины с татуированными лицами, одетые, как мужчины. Я крайне сожалел, что не понимал их языка, ибо мог бы узнать много весьма любопытного об этом народе. Эти островитяне во многих отношениях похожи на описанных Куком жителей Нортонова зунда; они среднего роста, крепкого телосложения; их крайне неопрятная одежда состоит из звериных кож. Мой алеут, живший несколько лет на полуострове Аляска, утверждал, что как в языке, так и во всем прочем разница между этими обоими народами очень мала. Мы здесь видели разную европейскую железную и медную утварь; каждый островитянин был вооружен ножом длиной в аршин и украшен крупным бисером синего и белого цвета.

Пока естествоиспытатели странствовали в горах, я беседовал со своими новыми знакомыми, которые, узнав, что я начальник, пригласили меня к себе в шалаш. Здесь постлали на землю неопрятную кожу, на которую я должен был сесть; потом один за другим подходил ко мне, обнимал, сильно тер свой нос об мой и оканчивал свои ласки тем, что плевал себе в руку и несколько раз потирал мне тем лицо. Сколь ни противны мне были эти проявления дружбы, я переносил их терпеливо и раздавал им табачные листья, надеясь, что они, занявшись этим подарком, перестанут проявлять свою нежность; однако они принимали табак с большим удовольствием и в то же время стремились возобновить свои приветствия. Тогда я поспешно принялся за ножи, ножницы и бисер и, одаривая ими, успел отвратить от себя вторичный приступ. Но еще большая беда меня ожидала: желая меня угостить, притащили они кадку с китовым жиром (самое большое лакомство всех северных народов, живущих у морских берегов), и, как ни противна и ни вредна для европейского желудка эта пища, я мужественно за нее принялся. Это, а также еще несколько подарков, розданных между ними, закрепило нашу дружбу. Хозяин мой, которому принадлежал шалаш и который, вероятно, был предводителем, после обеда устроил пляску; один из плясунов выступил вперед, не сходя с места, делал разные шутовские движения и ужасно кривлялся; прочие припевали то громко, то тихо песню, состоявшую только из двух тонов, а такт били на маленьких бубнах. Позабавившись таким образом с моими друзьями часа два, я пошел прогуляться в глубь острова, но из-за тумана вскоре вынужден был возвратиться. Опасаясь, что туман усилится, мы поспешили оставить остров; дикари, казалось, сожалели об этом и обещали посетить нас на корабле. Жители называют этот остров «Чибоко», а лежащую на восток от них землю [Аляску] — «Киллилак». Виденная нами часть острова выглядит весьма печально: она состоит из довольно высоких, покрытых снегом гор; нет ни одного дерева, даже мелкого кустарника, который бы украшал голые утесы; изредка между мхом пробивается мелкая трава, и немногие тощие растения поднимаются из земли; при этом мы видели несколько цветков. Оружие островитян, употребляемое ими, вероятно, более на охоте, чем на воинских предприятиях, состоит из луков, стрел и копий; два из этих последних были с хорошо отделанными стальными остриями; впоследствии мы узнали, что они получают от чукчей как это оружие, так и всю прочую европейскую утварь. Европейцев они, кажется, никогда не видали, что мы заключили из удивления, с каким они смотрели на нас. Ничто не возбуждало в них такого внимания, как моя подзорная труба; когда же я показал им способ пользования ею и когда они увидели перед своими глазами отдаленные предметы, то их удивление возросло до неимоверной степени. В 2 часа пополудни мы благополучно прибыли на корабль и были довольны своими успехами: естествоиспытатели — собранными редкостями, а живописец своими изображениями островитян. Остальную часть дня и всю ночь мы пролавировали при слабом ветре от SSW в самом густом тумане, не видя берега, хотя и находились вблизи него. Так как глубина уменьшается к берегу постепенно, то мореплаватель может и в туманное время смело приближаться к нему на 10 или 12 саженей глубины. Грунт состоит из мелкого песка и камешков.

28-го вечером туман рассеялся, горизонт был чист и погода прекрасная, но солнце не светило. Западный берег о. Св. Лаврентия, простирающийся от SO к NtW, лежал только в 3 милях от нас, и мы узнали бухту, в которой вчера приставали к берегу. Она находится в юго-западной части острова; ее можно легко узнать по малому утесистому острову, находящемуся на западной ее стороне. Я направил курс на север вдоль западного берега о. Св. Лаврентия, имея берега Азии в виду, но мы медленно подвигались вперед, так как ветер от SW был весьма слабый. В 10 часов вечера, когда уже смерклось, к нам приблизились три байдары, на каждой из которых было 8-10 человек; я велел лечь в дрейфу, и к нам на корабль пришло множество гостей. Беспокойство и изумление, с которыми они все осматривали, ясно доказывали, что они впервые в жизни попали на европейский корабль. В первом вступившем на шканцы я узнал моего учтивого хозяина; он с распростертыми объятиями тотчас поспешил ко мне навстречу, сильно тер своим носом о мой нос и намазанной ворванью рукой гладил мне лицо.

За разные мелочи, которые я дал этому другу, я должен был принять от него ответные подарки. Вообще, теперь шла деятельная мена: в полчаса матросы наменяли до 200 камлаек (это название, происходящее из Камчатки, означает одежду, имеющую покрой рубашки и искусно сшитую из тюленьих, сивучьих и моржовых кишек) на пуговицы и тому подобное. Эта одежда, надеваемая поверх платья, защищает от дождя и сырой погоды и очень полезна в здешнем климате; все обитатели этих стран на теплую одежду в сырую погоду надевают камлайки, и я сам испытал их пользу в этих северных широтах.

29 июля. Свежий ветер от SW вчера разлучил нас с островитянами; ночью мы плыли вдоль западного берега и сегодня в 4 часа утра увидели северную оконечность о. Св. Лаврентия, лежавшую на S от нас в одной миле. Мыс отличается высокой, отвесно подымающейся из моря скалой; немного далее к югу простирается на W низменная песчаная коса, на которой стоят жилища островитян и множество китовых ребер, врытых в землю между ними ^[50]. От берега отвалили три байдары, на каждой из которых находилось по 10 человек; приблизясь к «Рюрику» на расстояние 10 саженей, островитяне перестали грести и запели заунывную песню, потом один из них встал, поднял вверх небольшую черную собачку, выразительно произнес несколько слов, вынул нож, убил ее и бросил в море. После этого обряда, в продолжение которого на байдарах царило глубочайшее молчание, они подъехали к кораблю, но только немногие отважились взойти на шканцы. Между этими и вчерашними приятелями я не нашел никакого различия; они также называют свой остров «Чибоко», а берег Азии «Вемен». Спустя час мы оставили о. Св. Лаврентия, и я направил курс к Берингову проливу. По инструкции я сперва должен был плыть в Нортонов зунд, но так как время года казалось мне для этого слишком раннее, то я надеялся по окончании исследования Берингова пролива вовремя прийти туда.

30 июля. Как только мы оставили о. Св. Лаврентия, хорошая погода исчезла, и нас снова окружил густой туман. Посредством тригонометрических вычислений мы сделали опись западного берега этого острова со всей возможной точностью, но пасмурная погода воспрепятствовала определить положение каких-либо пунктов астрономическими наблюдениями. Несмотря на принятые меры предосторожности, часть экипажа из-за продолжительной сырой погоды заболела простудой и кашлем. Дважды в день матросам давали горячий чай; огонь беспрестанно горел в жилой палубе, чтобы сохранить в ней тепло и сухость воздуха, и я бдительно следил, чтобы, сменяясь с вахты, матросы снимали с себя сырую одежду и надевали сухую. Наш матрос никогда не предпримет этой предосторожности по собственному желанию; он беззаботно дает высыхать сырому платью на себе, не опасаясь дурных последствий. Мне стоило много труда приучить матросов к этому порядку; они никогда не признавали надобности в этом, им казалось, что с ними обращаются, как с детьми.

В 4 часа утра туман исчез; мы увидели о. Кинг в 8 милях; спустя 4 часа мы ясно видели мыс Принца Валлийского и острова Гвоздева [Диомида]; горизонт был настолько ясен, что мы могли видеть берега Азии. Со времени нашего отплытия от о. Беринга в первый раз проглянуло солнце, и нам удалось взять несколько высот для определения долготы по хронометрам. Вычисленная по хронометрам долгота о. Кинга мало отличалась от определенной Куком; это доказывало, что мои хронометры со времени отбытия из Камчатки не переменили заметно своего хода. Мы вычислили высоту о. Кинга в 586 футов [176 м]. С помощью свежего южного ветра мы в 2 часа пополудни находились уже между мысом Принца Валлийского и островами Гвоздева, которых как на Куковых, так и на других картах показано только три. Ясная погода помогла мне открыть четвертый, который величиной превосходит прочие и который я, считая его новым открытием, назвал островом Ратманова. Этот заслуженный офицер, ныне капитан 1-го ранга, во время путешествия капитана Крузенштерна был моим вахтенным лейтенантом. Странно, что ни Кук, ни Клерк не видели этого острова, хотя прошли близко от него ^[51]. Мне пришла мысль, что остров этот позже поднялся на поверхность воды. От мыса Принца Валлийского к N простирается низменная коса, на которой мы видели множество юрт и сооруженные из китовых костей помосты для вяления рыбы. Наше отдаление от берега составляло не более 3 миль, поэтому мы ясно различали стоявших на нем толпами людей и смотревших на чудесный для них большой корабль, не делая, однако, никаких приготовлений, чтобы нас посетить.

Я воспользовался ясной погодой и попутным ветром и продолжал курс вдоль берега, принимающего от мыса Принца Валлийского направление к ONO и становящегося низменным. Вся низменность была покрыта тучной зеленью; деревьев здесь, правда, вовсе нет, но растет мелкий кустарник; только на вершинах гор, находящихся вдали от берега, лежало немного снега. Множество жилищ, стоящих на берегу, служило доказательством большого населения этой страны; одна байдара, шедшая под парусом, не имела намерения подойти к кораблю и направилась к северу. Я держался так близко к берегу, как только позволяла глубина, составлявшая здесь едва 5 саженей; поэтому, находясь часто менее мили от берега, я не мог не увидеть никакой бухты или залива. По мере удаления от берега глубина постепенно увеличивается; так как глубина 11 саженей находится уже в таком отдалении от берега, что он, при его низменности, едва только видим, то неудивительно, что Кук, державшийся здесь всегда на 17 саженях глубины, вовсе не приметил этой низменности.

31 июля. Пользуясь ясной погодой, мы всю ночь продолжали опись берега, а в 3 часа утра я велел бросить якорь милях в двух от берега на 5 саженях глубины.

Мне казалось, что здесь одна бухта вдавалась далеко в землю, и я хотел исследовать ее подробнее. В 4 часа в сопровождении естествоиспытателей оставил я «Рюрика» на двух хорошо вооруженных судах и привалил к берегу против нашей якорной стоянки, около нескольких жилищ, надеясь вступить в сношения с их обитателями. Мы пошли к юртам, поставленным в ряд на берегу; нас приветствовали одни собаки, которые, нисколько не встревожившись нашим прибытием, стали ласкаться к нам; я нашел в них большое сходство с породой собак, употребляемых в Камчатке для езды. Мы даже взошли на крыши юрт, не встречая ни одного человека; видимые повсюду свежие следы показывали, что жители, будучи боязливее своих собак, обратились в бегство, когда заметили наше приближение. Мы входили в жилища и нашли их опрятными и удобными. Вход был с SO стороны; снаружи по обе стороны устроен земляной скат вышиной в 3 фута; само жилье имело по 7 футов в вышину и в ширину и 10 футов в длину; стены и потолок были обшиты тесом. С левой стороны была яма, занимавшая всю длину жилья, и в ней лежали куски черного сала величиной в квадратный фут, а возле них сита с длинными рукоятками, похожие на наши шумовки. На правой стороне был довольно узкий канал глубиной в 2½ фута и длиной в 7 футов, через который надлежало пролезть, чтобы войти в узкий проход; последний имел, правда, б футов в вышину, но был не шире канала. В конце прохода была дощатая стена, а в середине ее круглое отверстие 1½ фута в поперечнике, через которое мы вошли в просторную комнату, имевшую по 10 футов в длину и ширину и б футов в вышину по стенам (в середине вышина была большая). На середине потолка было сделано четырехугольное отверстие, затянутое пузырем и служившее вместо окна. К стене, находившейся напротив дверей, были приделаны на 1½ фута выше пола нары из широких досок, занимавшие третью часть комнаты; по боковым стенам были небольшие полки, на которых стояла домашняя утварь. Стены и крыши были построены из тонких бревен, внутренняя сторона которых гладко обтесана. По этому плану были выстроены все дома, за исключением одного, имевшего еще две небольшие боковые комнаты, вероятно, потому, что в нем живет многочисленное семейство. Полы на 3 фута выше поверхности земли, а под полами находятся кладовые и, может быть, также собачьи конуры; в этих низких помещениях, снабженных окнами, стены и полы также деревянные, но нет нар. В жилищах повсюду раскидана всякая домашняя утварь и различные искусно выработанные изделия обитателей; особенно мне понравились двое нарт, красиво сделанные из китового уса и моржовых костей; эти нарты доказывают, что и здесь ездят на собаках.

Несколько осмотрев окрестности, мы установили, что находимся на острове, имеющем около 8 миль в длину и в ширину самое большее 1 милю. Мы совершили прогулку поперек него от N к S и, дойдя до противоположного берега, увидели, что в материк на О вдается большая бухта, в которой в трех различных пунктах не было видно берега. Мы чрезвычайно обрадовались этому открытию; хотя нельзя было ожидать найти здесь проход в Ледовитое море, однако мы надеялись проникнуть довольно далеко в глубь материка и собрать некоторые важные для нас сведения. Лежащий перед самой бухтой остров образовал в NO и SW узкий пролив; в это же самое время мы увидели, что большая лодка под черным парусом, вероятно байдара, вошла через SW проход в залив и в О скрылась за горизонтом. Это увеличило мою радость и побудило немедленно пуститься в залив через NO проход, который казался шире находящегося на SW; мы поспешили сесть на суда и направились к NO вдоль острова. Не распространяюсь описанием открытых берегов, островов и бухт, ибо один взгляд на помещенную здесь весьма верную карту может дать достаточно ясное представление.

После плавания, продолжавшегося 1½ часа, мы достигли NO прохода, имевшего 1½ мили в ширину; в середине фарватера найдена глубина в 8 саженей; вода прибывала, течение в заливе составляло 3 мили в час. Полдень уже прошел; матросы, беспрестанно трудившиеся с 4 часов утра, нуждались в подкреплении; я велел привалить к NO оконечности, развести огонь и изготовить из английского патентованного мяса ^[52] похлебку, которая поспела в полчаса и была весьма вкусна. По окончании обеда мы увидели два челнока, подобных употребляемым на Алеутских островах; на каждом из них было по одному человеку; они отвалили от противоположного берега и с чрезвычайной скоростью гребли к нам. Приблизясь на 50 шагов, они перестали грести, рассматривали нас с величайшим вниманием, сообщали друг другу замечания и, наконец, начали нас пересчитывать. Все наши старания приманить американцев на берег дружественными знаками и разными вещами были тщетны: они ударяли себя обеими руками в голову и падали ниц, как мертвые, вероятно, желая дать понять, что опасаются лишиться жизни, если к нам приблизятся. Между тем они не имели, как кажется, понятия об огнестрельном оружии, так как, хотя видели у нас большое число ружей, поставленных в пирамиды, тем не менее приблизились к нам на расстояние ружейного выстрела. Одежда этих американцев была сделана из китовых кишек; они были весьма неопрятны, на их лицах изображалась свирепость. Наконец, они пустили несколько стрел в сторону своих жилищ; это, вероятно, должно было служить каким-либо условленным знаком для их товарищей.

Мы продолжили плавание к востоку в бухту, но множество песчаных мелей и течение до такой степени затрудняли наше движение, что мы в продолжение трех часов подвинулись вперед только на 1 милю. Я решил в следующем году предпринять обстоятельное исследование этой страны на маленьких байдарках, которые намеревался привезти с Алеутских островов. Теперь же время было для меня слишком дорого, поскольку плавание в Беринговом проливе возможно в течение только очень короткого времени. Этот залив назван заливом Шишмарева, по имени единственного офицера «Рюрика». Узкому острову перед входом в бухту я дал название по имени нашего достойного вице-адмирала Сарычева ^[53].

Обогнув на возвратном пути северную оконечность о. Сарычева, мы увидели две лодки с 10 людьми на каждой, которые гребли изо всех сил, стараясь нас догнать. Одна из наших шлюпок ушла вперед, а на отставшей находился я с лейтенантом Шишмаревым и 4 матросами; вскоре американцы на своих легких байдарах догнали нас. Их дикий крик и множество оружия делали их поведение подозрительным, и в самом деле, едва мы успели взять ружья в руки, как одна из байдар подошла к нам и двое американцев ухватились за нашу шлюпку. С громким криком выразительными движениями они грозили нам своими стрелами; в это время другая байдара всеми силами старалась прийти на помощь своим товарищам. Мои матросы, имевшие при себе заряженные ружья, ожидали только приказания палить; я сам грозил им ружьем, прицеливаясь то в того, то в другого, но это не производило на них никакого впечатления: они смеялись от всего сердца и ожидали только остальных, чтобы предпринять решительное нападение. Так как превосходство совершенно неизвестного им огнестрельного оружия охраняло нас от всякой опасности, то мы спокойно переносили их угрозы, ограничиваясь тем, что обнажили сабли; это блестящее оружие произвело желаемое действие: они отступили и удовольствовались тем, что провожали нас до самого «Рюрика». По нашему приглашению они довольно близко подошли к кораблю и были скромны и учтивы, но, несмотря на все предлагаемые подарки, не хотели взойти на шканцы.

Их одежда состоит из коротких рубах, сшитых из оленьих и собачьих шкур; некоторые из них ходят полунагие, поскольку 10° тепла [12½°С] кажутся им уже несносным жаром; волосы на голове у них коротко острижены, головы они никогда не накрывают; в губах носят моржовые кости, которые еще более обезображивают их и без того некрасивые лица; вообще, они имеют вид гораздо более дикий и свирепый, нежели обитатели о. Св. Лаврентия. На о. Сарычева мы видели громадное количество наносного леса, среди которого были такие толстые бревна, что их нельзя обхватить руками. На нашем якорном месте, положение которого определено астрономическими наблюдениями, мы заметили, что течение имеет направление к NO вдоль берега; поэтому вероятно, что лес приносится сюда с юга.

Пользуясь попутным ветром и прекрасной погодой, мы снялись с якоря и плыли ночь на таком близком расстоянии от берега, что от нас не скрылась ни малейшая его излучина; поэтому можно в полной мере полагаться на верность составленной нами карты. В 1 миле от берега мы находили везде 7–8 саженей глубины на песчаном грунте. Берег везде одинаково низменный и поросший травой; изредка были видны небольшие круглые возвышения, а в 15 милях от берега высокая, однако не покрытая снегом, цепь гор. Берега казались весьма населенными, так как мы приметили много землянок. Долгота по хронометрам 166°24′ з., широта, выведенная из наблюдений, 66°14′ с.

1 августа мы заметили, что берег, всегда низменный, принимал направление к востоку. В 11 часов мы находились у входа в широкое углубление; берег, вдоль которого мы шли, терялся из виду в О, а в N показывался высокий горный хребет. Здесь ветер внезапно утих, и мы бросили якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт — ил; ближайший берег находился на SO в 4 милях; мы заметили сильное течение к О.

Я не могу описать чувства, охватившего меня при мысли, что я, может быть, нахожусь через Берингов пролив перед входом в северо-западный проход, бывший предметом столь многих поисков, и что судьба избрала меня для открытия его. У меня появились крайняя нетерпеливость и беспокойство, еще увеличившиеся от наступившего совершенного безветрия. Чтобы пристать к земле и рассмотреть с какой-либо высоты направление берега, я велел снарядить две шлюпки, чему наши естествоиспытатели весьма обрадовались. В 2 часа пополудни мы были уже в пути; глубина уменьшалась постепенно, в полумиле от берега было еще 5 саженей. Мы привалили без затруднения близ небольшого возвышения. Я немедленно взошел на него и не увидел берега во всем проливе; усмотренные же на севере высокие горы образовали либо острова, либо отдельный берег; невозможность соединения обоих берегов объяснялась тем, что один берег был очень низкий, а другой представлял собой очень высокие горы. С возвышения я мог на большое пространство обозреть землю, состоявшую из обширной равнины, пересекаемой болотами, небольшими озерами и рекой, извивающейся в бесчисленных излучинах и впадавшей неподалеку от нас в море. Все пространство, которое охватывал взгляд, было покрыто зеленью, в иных местах виднелись цветы, а снег показывался только в большом отдалении на вершинах гор; сняв дерновый покров не более как на ½ фута глубины, мы увидели, что земля была совершенно мерзлая ^[54]. Я было намеревался продолжать на шлюпках исследование берега, но меня удержало от этого большое число байдар, шедших с востока вдоль берега прямо к нам.

Вскоре вблизи привалили к берегу 5 байдар, на каждой из которых было 8-10 человек, вооруженных копьями и луками. На носу каждой байдары был выставлен лисий мех на длинном шесте, которым дикари махали, громко крича. Приказав матросам приготовиться к отпору, я с учеными пошел навстречу американцам, которые, заметив это, сели на землю наподобие турок в кружок: тем самым они показывали миролюбивые свои намерения; двое предводителей сидели отдельно от прочих. Будучи хорошо вооружены, мы вступили в кружок и заметили, что, хотя они оставили большую часть своего оружия на байдарах, однако скрывали в рукавах длинные ножи; на их лицах изображались недоверчивость, любопытство и удивление; они говорили весьма много, но, к сожалению, мы не могли понять ни одного слова. Желая доказать им мое дружественное расположение, я велел раздать между ними немного табака; предводители получили двойную порцию; удовольствие, которое этот драгоценный подарок доставил, было весьма приметно; первые из получивших табак были столь хитры, что потихоньку переменили свои места в надежде получить его вторично.

Табак у них в большом почете, и они столь же охотно его жуют, как и курят. Чрезвычайно странно было видеть этих дикарей, сидящих в кругу и курящих табак из белых каменных трубок, снабженных деревянными чубуками. Удивительно, что употребление табака проникло даже и в эту страну, которую еще не посещал ни один европеец; американцы получают его, как и другие европейские товары, из Азии от чукчей. Обоих предводителей я одарил ножами и ножницами; последние, будучи им совершенно неизвестны, доставили особенное удовольствие, когда они узнали, что могут ими стричь себе волосы; ножницы переходили по всему кругу из рук в руки, и каждый испытывал их остроту на собственных волосах. Эти американцы, вероятно, в первый раз видели европейцев, и мы рассматривали друг друга с большим любопытством. Они несколько выше среднего роста, крепкого сложения; все движения весьма живы; они, кажется, склонны к шуткам и имеют вид необузданный, но не глупый; лица их безобразны и неприятны, отличаются маленькими глазами и выпуклыми скулами; по обеим сторонам рта они имеют дыры, в которых носят моржовые кости, украшенные бисером, что и придает им ужасный вид. Длинные волосы лежат на плечах, но макушка острижена весьма коротко, голова и уши украшены бисером. Их одежда сшита из кож, на покрой так называемой камчатской парки, с тем только различием, что в Камчатке она спускается до ступней, а здесь едва покрывает колени; кроме того, они носят длинные шаровары и маленькие полусапожки из тюленьей кожи.

Здесь было лето, хотя термометр показывал и в полдень не более 8° [10 °C] тепла. Американцы были большей частью босые и не имели на себе почти никакой одежды. Число их около нас беспрестанно увеличивалось; так как я заметил, что еще множество байдар идет к нам с востока, то, чтобы избежать необходимости обороняться с 15 людьми против нескольких сот, я счел благоразумнейшим возвратиться на корабль, куда наши новые знакомые провожали нас, громко выражая свое удовольствие, что их байдары шли скорее наших шлюпок. На берегу мы заметили круглую каменную башню, имевшую от 3 до 4 саженей в вышину и 1 сажень в поперечнике; я очень сожалел, что не мог осмотреть ее. Американцы не отважились взойти на палубу, а остались около корабля и меняли различные свои мелочные изделия на ножи, зеркала, табак и пр. Они не хотели нам уступить свои меха, потому что мы не могли дать им длинные ножи, на которые только они меняют меха чернобурых лисиц. Они мастера в производстве мены, торгуются чрезвычайно скупо, советуются между собой и крайне радуются, когда думают, что им удалось кого-либо обмануть; несколько старых женщин, бывших на байдарах, умели торговаться еще лучше; во время мены они так много смеялись и шутили, что казалось, будто мы окружены веселыми островитянами Южного моря, а не степенными обитателями севера. Их оружие состоит из копий, луков, стрел и ножей длиной в 2 фута, хранящихся в ножнах; это воинское вооружение, которого они никогда не снимают, доказывает, что они находятся в беспрерывной войне с другими народами. Их весьма хорошо выделанные железные копья похожи на те, которые русские продают чукчам; бисер, которым они украшаются, такой же, как употребляемый в Азии, из чего можно заключить, что эти американцы находятся в торговых сношениях с чукчами.

В 7 часов поднялся от S легкий ветер, которым я немедленно воспользовался и направил курс к проливу. Американцы, следовавшие за нами на байдарах, указывали на свои меха, знаками давая понять, что мы найдем их много в тех местах, куда теперь отправляемся; один из них повторял, притом весьма часто, слова: «Янни-о-о!» и указывал то на корабль, то на вход в пролив. Широта якорной стоянки была по корабельному счислению 66°42′30″ с., а долгота по хронометрам 164°12′ з. Во время стояния на якоре течение было постоянно к NO 1¼ мили в час.

С заходом солнца американцы нас оставили. Мы плыли всю ночь к востоку; глубина постепенно становилась больше, и наша надежда возрастала. Всю ночь я не сходил с палубы и с нетерпением ожидал утренней зари. 2 августа с наступлением дня наша нетерпеливость достигла высочайшей степени: я велел одному матросу подняться на марс, и он объявил, что на О ничего не видно, кроме открытого моря. На севере мы увидели высокую землю, имевшую направление к востоку и бывшую продолжением того самого берега, который лежал на N от вчерашней нашей якорной стоянки. Так как мы открыли и на S низменный берег, имевший также направление к О, то более не сомневались, что находимся действительно в широком проходе, чему крайне обрадовались, тем более что и теперь все еще видели на востоке открытое море. Поскольку ветер зашел к SO, то мы были принуждены лавировать. Погода была прекрасная; широта в полдень 66°35′18″с., долгота 162°19′ з. В 5 часов вечера мы увидели берег уже в нескольких пунктах, вся надежда была только на одно открытое место между высокими горными хребтами.

3 августа в продолжение ночи мы дошли до этого места; но пасмурная погода принудила нас бросить якорь на 8 саженях глубины, где мы нашли грунт ил. Когда в полдень погода выяснилась, то мы увидели, что находимся перед проходом, имевшим 5 миль в ширину и высокие утесистые берега. Мы еще не оставляли надежды открыть проход в Ледовитое море, тем более что этот пролив, по-видимому, сливался с горизонтом. Прилив и отлив правильно переменялись, а течение было сильнее из пролива, нежели в него. Мы снялись с якоря, поплыли к проливу, и когда прошли узкое место, то бросили опять якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт глинистый. Наша якорная стоянка была ограждена от всякой опасности; на карте она обозначена с точностью. Земля, лежавшая вправо от нас при входе в пролив, была островом, имевшим 7 миль в окружности.

Хотя к северу от нас было видно открытое море, но когда с ялика, посланного для бросания лота, не нашли нигде более 5–6 саженей глубины, то уменьшилась моя надежда проникнуть далеко этим проливом. Я решил сегодня дать отдых матросам, чтобы завтра с новыми силами предпринять исследование этого пролива или этой бухты; между тем мы предприняли прогулку на остров, названный мною по имени нашего естествоиспытателя Шамиссо. Я не упустил взять с собою мои хронометры, искусственный горизонт и пель-компас; что касается склонения компаса, то в наших наблюдениях оказалось больше погрешностей. На восточной стороне острова находилась низменная коса, на которой склонение нами найдено 1°0; а на корабле по многократным наблюдениям 31°9′0. Поскольку это последнее склонение согласно с отмеченным вне залива, то и можно принять его за вернейшее. Остров Шамиссо содержит, без сомнения, много железа, и это-то было причиною погрешности в наших наблюдениях.

С оконечности этого довольно высокого острова открывался обширный вид на все окрестности. Берег имел, как казалось, непрерывное протяжение на S; к N было видно только открытое море; в О остров Шамиссо отделяется от материка каналом, имеющим в самом узком месте 5 миль в ширину. Окружавший нас берег был высок и утесист, снег нигде не заметен, высоты были покрыты мохом, а у берегов росла тучная трава. Точно таков же был о. Шамиссо, на котором мы выбрали покрытое травой местечко и расположилась пить чай. Погода была прекраснейшая, мы имели 12° тепла [15 °C], до такой степени термометр вне зунда никогда не поднимался. На косе мы нашли несколько вырытых в земле ям, выложенных древесными листьями и наполненных тюленьим мясом; вероятно, американцы имеют здесь свое пристанище для звериной ловли, а для обозначения этого места соорудили небольшую, впрочем дурно выстроенную, каменную пирамиду. Остров, к которому можно пристать только в одном месте, возвышается из воды почти отвесно; окружающие его на западе утесы и острова обитаемы бесчисленным множеством морских птиц, а большое количество найденной повсюду яичной скорлупы доказывает, что здесь водятся лисицы, разоряющие птичьи гнезда. Зайцев и куропаток мы видели множество, а пролетающие журавли отдыхали на этом острове. На местах, защищенных от северного ветра, растет несколько ив вышиной в 2–3 фута; кроме них мы не нашли по всему Берингову проливу ни одного дерева. Возвращаясь на корабль, мы видели нескольких тюленей, расположившихся на больших камнях на западной стороне острова.

4 августа в 6 часов утра я с учеными и лейтенантом Шишмаревым оставил «Рюрика» на двух шлюпках; мы все вооружились и запаслись припасами на несколько дней. Перед отходом я взял несколько высот для хронометров и нашел долготу якорного места 161°12′20″ з., широта по многим наблюдениям определена 66°13′25″ с. Погода была прекрасная, дул слабый ветер от S; поставив все паруса, мы обогнули мыс, лежавший на NW от нас, и направились к северу вдоль берега, стараясь держаться к нему как можно ближе. В 50 саженях от берега мы нашли 2½-3 сажени глубины на весьма хорошем грунте. Корабли могут здесь стоять на якоре и производить починки в такой же безопасности, как и в самой лучшей гавани, тем более, что в разных местах глубина позволяет подходить к самому берегу. До полудня мы прошли 14 миль, я велел привалить к берегу, чтобы взять полуденную высоту солнца.

Берег был высок и утесист; с вершины небольшой горы, на которую взошли, мы увидели, что находимся на узкой косе и что берег, простирающийся к N, по-видимому, соединяется с лежащим на О. Это нечаянное открытие сильно нас опечалило; однако нам оставалась еще некоторая, хотя небольшая, искра надежды, поскольку соединение берега было видно не везде. Взяв углы и пеленги для описи берега, мы направились на восток к противоположному берегу; в середине фарватера мы имели 5–6 саженей глубины, но с приближением к берегу она значительно уменьшилась, и я, опасаясь сесть на мель, поворотил на N, прямо к берегу, усмотренному нами в полдень с вершины горы; когда же мы подошли к нему на расстояние 100 саженей, то нашли опять не более сажени глубины. День уже кончался, и матросы устали; я велел баркасу стать на якорь, а мы сами поехали к берегу на байдаре [13], так как и эта последняя не могла привалить, то мы прошли в брод еще саженей 20. Здесь мы расположились на ночлег и немедленно изготовили из английского патентованного мяса похлебку, которая особенно была приятна из-за порядочной прохлады. О-в Шамиссо лежал на S в 18 милях; со всех сторон мы видели берег, исключая только небольшое пространство на О, где море еще казалось открытым. Таким образом, я должен был оставить надежду найти здесь проход. Земля не доставила нам большого удовольствия; она поднимается сразу у самого берега на 120 футов и в виде плоской возвышенности, покрытой мохом, простирается, насколько взором охватить можно. Трава растет только на скате берега. Ночью началась буря с дождем; мы укрылись под нашей байдарой. 5 августа погода была дурная; я отложил дальнейшее исследование до благоприятного дня, и мы возвратились на корабль. 6 августа я исследовал проход, находящийся к О от острова Шамиссо, и не нашел в фарватере нигде более 5 саженей глубины.

7 августа в 8 часов мы оставили «Рюрик» при свежем ветре, чтобы исследовать восточную часть бухты. До полудня мы прошли так далеко вперед, что видели впереди соединение берегов; еще в целой миле от него глубина уменьшилась до 5 футов, и исчезла даже надежда открыть устье какой-либо реки. Мы нашли удобное для привала место; течение образовало здесь небольшую косу, около которой глубина была достаточная, чтобы баркас мог подойти к самому берегу, и я решил здесь переночевать. В близости от того места, где мы вышли на берег, находились две небольшие хижины нескольких футов вышины; каждая состояла из четырех столбов, покрытых моржовыми кожами. Казалось, что эти хижины не предназначены для постоянного жилища людей, а служат только хранилищем орудий и снарядов, употребляемых в звериных промыслах; мы нашли здесь весьма искусно выделанное оружие, я взял несколько стрел и на место их положил ножи и топор, на топорище которого было вырезано имя корабля и год.

Американцы, вероятно, посещают это место в удобное для звериной ловли время; кажется, что они имеют также оленей, потому что видели на берегу множество рогов этого полезного животного. Берег мало-помалу возвышается и достигает значительной высоты, но покрыт тучной зеленью только близ воды, а выше мохом.

8 августа. Мы провели неприятную ночь посреди бури и дождя; так как и утро не предвещало лучшей погоды, то я решил возвратиться на корабль, но едва мы успели проплыть половину пути, как начался жестокий шторм от SO; в баркасе открылась сильная течь, и мы употребили все усилия, чтобы опять достичь того места, которое оставили незадолго перед этим. Мы промокли насквозь, и, найдя здесь, как и везде в этих странах, большое количество плавника, я велел развести огонь; мы высушили свое платье и сготовили похлебку. Кажется, что судьба послала этот шторм, чтобы доставить нам случай сделать здесь одно достопримечательное открытие, которым мы обязаны доктору Эшшольцу. Хотя мы во время первого привала много прогуливались, но не заметили, что ходим по ледяным горам. Доктор, предприняв теперь более дальнюю прогулку, с удивлением увидел, что одна часть берега обрушилась и он состоит из чистого льда.

Узнав об этом, мы, запасшись лопатами и пешнями, отправились для исследования этого дива; вскоре мы дошли до одного места, где берег возвышается над морем почти отвесно на 100 футов, а потом, наклонно поднимаясь, простирается вдаль. Мы видели здесь громады чистейшего льда в 100 футов вышины, которые были покрыты слоем, поросшим мохом и травою. То место, которое обрушилось, подвержено теперь влиянию воздуха и солнечных лучей, а потому и тает оно так, что большое количество воды стекает в море. Множество мамонтовых костей и клыков (в числе которых нашел я один прекраснейший), выступавших на поверхности таявшего льда, служит неоспоримым доказательством, что этот лед первородный. Покрывающий эти горы слой имеет не более полуфута в толщину и состоит из глины, смешанной с песком и с землей. Лед мало-помалу тает под этим слоем, так что он скатывается вниз, продолжая и там питать приятнейшую зелень. Можно предвидеть, что по прошествии многих лет эта гора вовсе исчезнет, а ее место займет зеленеющая долина ^[55]. По достоверному наблюдению мы определили широту косы 66°15′36″ с.

9 августа погода была прекрасная, и мы оставили в 6 часов утра это место. По прибытии на корабль я узнал, что в наше отсутствие к «Рюрику» приближались две байдары, но были отогнаны ружейным выстрелом, ибо из-за малочисленности остававшейся на корабле команды было дано приказание отнюдь не допускать американцев к кораблю. Так как описанное достопримечательное открытие было сделано доктором Эшшольцом, то по нему я и назвал исследованную нами губу. Берега ее кажутся необитаемыми, но надо полагать, что они посещаются в известные времена года для звериного промысла. Я не сомневаюсь, что между высокими горами есть река, однако мелководье не позволило ее исследовать. Позади восточной части залива Эшшольца виден высокий горный хребет. Прилив здесь продолжается 7, а отлив 5 часов; во время полнолуния вода подымается до б футов, а в 6 часов пополудни бывает самое большое полноводье. Течение бывает во время отлива 1¾, а во время прилива 1¼ мили в час. Прилив и отлив происходят правильно, последний быстрее первого. Во время сильного шторма от SO, бывшего 8 августа, высота барометра была 30,00 [762,0 мм].

10 августа я намеревался оставить залив с наступлением дня, но мне воспрепятствовали дождь и чрезвычайно пасмурная погода, во время которой нельзя было даже видеть берега. В 4 часа пополудни погода несколько прояснилась, и мы оставили залив Эшшольца при свежем ветре от SSO. Теперь я желал исследовать берег, лежавший от нас на S, и поэтому направился туда; чтобы не упустить из виду ни малейшего углубления и продолжать опись без перерывов, а с наступлением сумерек велел стать на якорь. Мы находились в 7 милях от лежащего на S берега; глубина была

7 саженей, грунт — ил; о. Шамиссо лежал на NO 41° от нас в 18½ милях. На SO 82° от нас находилась чрезвычайно высокая гора, вершина которой имела вид шапки. Нас посетила байдара, в которой было 8 человек, и нам показалось, что мы одного из них где-то уже видели. Американцы обращались с нами весьма презрительно, предлагая в замену показываемых им вещей только лоскутья собачьих и крысьих шкур; когда же они заметили, что мы издеваемся над их товарами, то и они начали смеяться от всего сердца, переговорили между собой и, наконец, посоветовали нам вдевать эти лоскутья в нос и уши. Они не отваживались взойти на корабль, наблюдали каждое наше движение и всегда были готовы обратиться в бегство; получив от меня в подарок несколько ножей и будучи весьма довольны, они нас оставили.

11 августа утром, в 4 часа, пользуясь ясной погодой, мы вступили под паруса. Я направил плавание вдоль берега к WSW, потому что исследование к О я считал излишним, поскольку с оконечности о. Шамиссо повсеместно ясно был виден берег. Вскоре мы приблизились к мысу, который, как мне казалось, образовал вход в губу; обогнув мыс и усмотрев свою ошибку, я назвал его мысом Обманчивым. Мыс этот весьма заметен, ибо одна сторона его состоит из высокой, круглой, отвесно поднимающейся из моря скалы. У берега стояло множество байдар, из которых некоторые приблизились к нам, чтобы выменять несколько мелких вещей. Американцы весьма искусно обманывали, поэтому я имел еще одну причину назвать этот мыс Обманчивым. На байдарах были также две молодые недурные девушки с украшениями из синего бисера в ушах; впрочем, одежда их мало отличалась от мужской; они имели на руках толстые железные или медные кольца; длинные волосы были сплетены в косы и обвиты вокруг головы. Когда мы обошли мыс Обманчивый, то увидели низменный берег, который терялся из виду на S; в большем отдалении показывались высокие горы, и я направил туда свой курс в надежде найти значительную реку; но так как глубина уменьшилась, то я в 2 часа пополудни стал на якорь на 5 саженях глубины. В 6 милях к W был виден низменный берег, имевший направление сперва к N, а потом к NO; на SO мы видели высокий берег, находящийся в окрестности мыса Обманчивого и простирающийся к W, где он делается совершенно низменным; на SW было открытое море. Здесь я должен упомянуть о двух горах, служивших нам основными пунктами при нашем описании, поскольку они, будучи выше других, всегда были видны. Одна из этих гор лежала от нас на SO 14° и очень заметна по вершине, имеющей вид ослиных ушей, поэтому получила название «Ослиные уши»; другая, имевшая очень большую плоскую вершину, лежала от нас на SW 47°; она имеет горизонтальное направление и издали кажется, будто на ней находятся развалины разрушенного замка, от которого осталось только несколько башен; впоследствии я узнал, что они являются каменными столбами, подобными тем, которые увидел вице-адмирал Г. А. Сарычев на берегах Ледовитого моря. Гору эту я назвал «Чертовой».

Дорожа каждой минутой хорошей погоды, я велел немедленно изготовить два гребных судна и предпринял со всеми моими товарищами поездку в ту сторону, где, как казалось, был морской пролив. Конечно, сегодня было уже поздно предпринимать исследование, но мы решили начать его с рассветом, переночевав на берегу; однако едва мы отъехали 200 саженей, как настал густой туман, принудивший нас возвратиться на корабль. Мы заметили скорость течения, которое составляло в час 1¼ мили; отлив продолжался 7 часов, а прилив — 4 часа.

12 августа в 4 часа утра мы предприняли во время прекрасной погоды вторичную поездку к проливу; так как глубина значительно уменьшалась, то мы были принуждены взять другое направление, которым подошли к берегу, находившемуся в 6 милях от корабля на W. Мы вышли на берег неподалеку от небольшой речки, вытекающей, как казалось, из озера; берег, хотя и высокий, был болотист. Здесь мы разделились на две партии: я с лейтенантом Шишмаревым пошел по берегу к S, надеясь проникнуть до пролива, а естествоиспытатели отправились в глубь земли, чтобы заняться ботаническими изысканиями; оставшиеся матросы между тем готовили обед. Пройдя около 4 миль, мы достигли мыса, где берег внезапно принимает направление от S к W и становится гораздо выше; с одного возвышения я увидел широкий рукав, в который втекала вода из моря и потом разливалась по многим излучинам между горами; это породило надежду, что по рукаву можно пройти на гребных судах и проникнуть далеко вглубь. В то же время мы приметили, что у самого берега была достаточная для наших судов глубина, а в середине рукава она еще увеличивалась; ширина его была от 1 до 1¼ мили, течение правильно переменялось и составляло в некоторых местах 2 мили в час.

Вскоре мы открыли стоявшую в 300 шагах от нас хижину, из которой вышли два американца, один старик, другой — мальчик 16 лет, вооруженные луками, стрелами и копьями. Пройдя половину расстояния от хижины, они взошли на возвышение и заняли там крепкую позицию, натянули свои луки и целили в нас стрелами, а старик кричал что-то ревущим голосом. Имея с собой трех матросов и полагая, что, может быть, их устрашило это превосходство сил, я приказал всем остановиться, снял о себя оружие и пошел один к этим героям; как только они увидели меня безоружным, то тотчас бросили свое оружие. Мы сердечно обнимались, несколько раз взаимно и сильно прикасались носами; я доказал мое дружественное расположение, подарив им нож и зеркало. Однако они не могли побороть боязнь; когда я позвал к себе своих матросов, то их недоверчивость проявилась снова, они нацелили стрелы на моих спутников и закричали, как прежде. Я отослал матросов и подал знак лейтенанту Шишмареву, чтобы он подошел без оружия; они приняли его, как и меня, и пригласили нас в свое жилище. Мы вошли в небольшой шалаш, имевший вид конуса и сделанный из моржовых кож; в углу сидела женщина с двумя детьми. Подле шалаша стояли две лодки, одна весьма маленькая, похожая на лодки, употребляемые на Алеутских островах, а другая большая, могущая поднять десять человек и служившая для перевозки шалаша и всего хозяйства с одного места на другое. Лежавшие здесь во множестве различные меха служили доказательством, что эти люди занимаются звериной ловлей.

16-летний мальчик, сын хозяина, имел очень приятное лицо, выражавшее большую живость и любопытство; он стал особенно внимателен, когда заметил, что мы записываем их названия различных вещей; с большим удовольствием он называл нам всякие вещи на своем языке и прилежно смотрел, как мы записывали эти слова на бумаге. Жене американца не понравилось, по-видимому, ничего, кроме моих медных пуговиц, которые она хотела тайком оторвать; так как это ей не удалось, то она послала своих детей; они, завернутые в меха, ползали вокруг меня, как медвежата, и старались откусить мои пуговицы. Чтобы спасти их, я подарил ей зеркало; оно вызвало большой спор между ними, все семейство вдруг захотело смотреться; я вмешался и дал одному за другим любоваться своим лицом; каждый, не узнавая сам себя, искал позади зеркала чужого. После этого хозяин постелил на земле вне палатки моржовую шкуру и, пригласив меня сесть на нее, подарил каждому из нас по куньему меху, получив в замену различные вещи, между которыми ему особенно нравился табак. Его жена была украшена, как и виденные прежде женщины, медными и железными кольцами на руках и бисером на голове. Я постарался дать уразуметь американцу, что я желаю знать, далеко ли этот рукав простирается.

Наконец, он меня понял и дал ответ следующим образом: сел на землю и показывал, как будто сильно гребет, девять раз переставал грести и столько же раз смыкал глаза и ложился головой на руку. Итак, я знал, что мне надо девять дней, чтобы этим рукавом достичь открытого моря; от радости я подарил ему еще несколько ножей, и мы поспешно возвратились к нашим судам, куда отец и сын нас проводили.

Старик был среднего роста и крепкого сложения; большими скулами и маленькими глазами он походил на всех здешних обитателей, так же как и вырезанными под нижней губой двумя дырками, которые были украшены моржовыми костями; эти дыры особенно обезображивают человека, когда кости вынимаются, поскольку тогда слюна беспрестанно течет по бороде. Оба провожали нас в легких кожаных рубахах, босоногие, с непокрытой остриженной головой. По пути мы с живостью беседовали и записывали множество слов из их языка; мы нашли, что слова эти имеют сходство с собранными Куком в Нортоновом зунде. На мой вопрос, откуда он получил бисер синего цвета, подержанный нож и другие европейские изделия, он указал мне на вход в залив, которым приходят к ним на лодках люди, меняющие бисер, табак и дерево для луков и стрел на меха и готовую одежду. Способ мены он объяснил весьма понятно: приезжий кладет на берег несколько товаров и удаляется; американец приходит, рассматривает эти вещи, кладет подле них столько мехов, сколько за них примерно хочет дать, и также уходит; затем опять приближается приезжий, осматривает, что ему дают, и, если доволен, берет меха, оставляя свои товары; в противном случае не берет ничего, удаляется еще раз и ожидает от покупщика прибавки. Таким образом весь торг производится безмолвно; нет сомнения, что чукчи выменивают здесь меха для торговли с русскими.

После этого мои три матроса присоединились к нам, чего американцы до крайности перепугались и хотели бежать; дружественное обхождение первых вскоре совершенно успокоило их, и мы рука об руку продолжали свой путь со смехом и шутками; при всем этом расположение духа дикарей казалось мне весьма принужденным. Наш разговор был прерван появлением зверька, во многом похожего на белку, но гораздо большего и живущего в земле. В Сибири он называется яврашкой ^[56]; американцы, делающие из шкур этого зверя, находящегося здесь во множестве, свои прекрасные летние платья, называют его «чикчи». Мы старались поймать его для нашего собрания произведений природы, что нам едва ли удалось бы без помощи наших друзей, которые умеют бегать очень быстро; они с торжеством принесли зверя и от всего сердца смеялись над нашей неловкостью. Продолжая идти вперед, я увидел кулика и, желая знать, знакомо ли нашим спутникам огнестрельное оружие и какое впечатление произведет на них выстрел, убил его. Выстрел привел их в величайший страх, они смотрели друг на друга и не знали, оставаться ли им или бежать; когда же увидели, что им не причинено никакого вреда, то ободрились и стали осторожно поглядывать на мое ружье; старик, до того времени несший его, не зная, что у него в руках было, поспешно отдал хозяину. Застреленный кулик, к которому он не отваживался прикоснуться, вселил в него величайшее уважение к этому ужасному оружию, отец и сын не переставали выражать свое удивление по поводу этого чрезвычайного происшествия. Недалеко от нашего привала с нами повстречался Хорис, имевший в руках свою тетрадь, в которой были нарисованы здешние американцы. Увидев это, наши приятели безмерно радовались; но их изумление достигло высочайшей степени, когда Хорис, не останавливаясь, слегка начертил лицо старика: сын надрывался от смеха, увидев нарисованное лицо отца своего. Дойдя до своего привала и найдя похлебку готовой, мы сели обедать, между тем как наши приятели удивлялись множеству совершенно незнакомых вещей; особенно странным показалось им употребление ножей, вилок и тарелок. Мы дали им мяса и сухарей, но они не ели, а спрятали. Как только мы отобедали, то уложили все вещи и, имея попутный ветер, поплыли к проливу. Американцы, оставшиеся на берегу, пробыли еще долго на том месте, где мы обедали, и прилежно искали, не найдут ли чего для себя полезного, что мы, может быть, оставили.

Мы обогнули мыс, который образует вход в рукав и от которого берег сразу принимает направление к западу. Но наши старания проникнуть далеко вперед были тщетны, потому что мы ежеминутно встречали мели. Все-таки я был уверен, что в рукаве должен быть фарватер, так как мы часто находили подле самой мели 2–3 сажени глубины, да и течение было довольно сильное, по 2 мили в час. Это множество мелей произошло от сильного течения, которого здесь никак не могло бы быть, если бы рукав замыкался недалеко. Поэтому я считаю, что повествование американца справедливо и что этот рукав либо течет в Нортонов зунд, либо соединяется с заливом Шишмарева ^[57].

Промучившись несколько часов, мы пристали к берегу неподалеку от шалаша нашего приятеля; я велел разбить палатку, чтобы до крайности утомленные матросы могли отдохнуть, мы же укрылись под вытащенной на берег и опрокинутой байдарой; чашка чая была для каждого истинным наслаждением. Наш американец, кажется, испугался, видя нас в своем соседстве, немедленно уложил и дом и скарб в большую лодку и, соблюдая крайнюю тишину, оставил со всем семейством здешний берег. Я видел, как он шел по рукаву на веслах, поворачивая то вправо, то влево, вероятно, обходя известные ему мели, и как, наконец, после многих поворотов, он вышел на противоположный берег, где поставил свой шалаш.

Мы часто пробовали воду в рукаве и нашли, что она солона, как морская. Лучшей погоды, чем мы имели сегодня, желать нельзя: ни малейшее облачко не затмевало великолепное синее небо.

Обитатель Берингова пролива также может сказать: «Природа прекрасна!» К вечеру наш приятный покой был прерван извещением от часового, что 8 байдар идут под парусами к нам; мы уже видели раньше с одной высоты их отплытие из окрестностей мыса Обманчивого. Так как наше оружие было в совершенном порядке, то мы спокойно ожидали их появления. В каждой байдаре было по 12 человек; они привалили к южному мысу рукава прямо против нас в расстоянии неполной мили; вытащили байдары на берег и превратили их в шалаши. Американцы развели несколько огней и расположились около них; их собаки, которых было множество, бегали по берегу. Это соседство могло в самом деле сделаться опасным, потому что со мной было только 14 человек и потеря нескольких привела бы меня в несостояние завершить экспедицию. При всем том необходимость требовала употребить несколько часов на отдых; поэтому я поставил трех часовых с заряженными ружьями и отдал приказание палить при малейшем подозрении; все прочие легли, имея подле себя заряженные ружья; дикари сидели вокруг огней, кричали и били в барабан.

Поскольку дальнейшее исследование рукава заняло бы из-за многих мелей слишком долгое время, я отложил его до следующего года, надеясь тогда его продолжить на маленьких байдарах, которые хотел взять из Уналашки. Залив этот я назвал заливом Доброй Надежды [Гудхоуп], ибо мог надеяться сделать здесь любопытные открытия. Северный берег рукава поднимается до значительной высоты, но чем далее уходит в глубь материка, тем становится низменнее, и там встречается множество малых озер и речек. Южный берег рукава повсюду низменный, насколько можно охватить взором, и становится гористым только милях в 15 от нашего привала. Земля везде покрыта зеленью, но кустарника нет нигде. В час пополуночи мы пустились в путь; еще горели огни у дикарей, еще слышно было их пение, сопровождаемое барабанным боем, и это, в сочетании с ночной темнотой, скрыло от них наше отплытие. Выбравшись из канала, мы направились к кораблю, и так как не могли ничего видеть, то старались править вдоль берега. Едва мы пробыли полчаса в пути, как попали на мель, потому что наступил отлив и все места, через которые мы прежде могли пройти, превратились в песчаные мели; мы слышали, как свирепствовали вокруг нас буруны. Мы стали грести в другом направлении, но вскоре опять наткнулись на мель, где яростные волны угрожали поглотить нас.

Наступивший жестокий ветер увеличил опасность нашего положения, в шлюпке открылась сильная течь; беспрестанно отливая воду, мы до крайности истощили свои силы: не находил я никакого средства для спасения, ибо ежеминутно надлежало ожидать, что судно наше будет опрокинуто волнами. Байдара, на которой находились наши ученые, отстала от нас; несколько произведенных ими ружейных выстрелов, извещавших нас об опасности, в которой они находились, делали наше положение в самом деле ужасным, ибо хотя мы и ответили им выстрелом же, но не могли подать никакой помощи. Наконец, рассвет пришел нам на помощь; мы увидели путь, которым надо было идти, чтобы избежать бурунов; тогда и байдара, борясь с волнами, приблизилась к нам. Матросы употребили последние усилия, чтобы пересечь бурун (что было единственным средством пройти по нему, избегая опрокидывания), и таким образом мы спаслись. Кожаная байдара, будучи легче нашего баркаса, пробралась с меньшим трудом. Хотя мы ясно видели корабль, но до него оставалось еще 2 мили. А утомленные матросы с крайним трудом могли грести против жестокого ветра; наконец, этот последний утих, и мы при невероятных усилиях достигли «Рюрика» 13 августа утром. Нашим спасением мы обязаны только мужеству матросов, и я с большим удовольствием торжественно свидетельствую здесь, что в продолжение всего путешествия я был совершенно доволен поведением всего экипажа. Неустрашимое мужество и твердость духа матросов всегда меня радовали. Поведение их везде было примерным; как в местах известных, так и в новых странах видно было их тщательное старание предотвратить всякое дурное о себе мнение. Таким образом и самое затруднительное предприятие, совершаемое с русскими матросами, обращается в удовольствие.

Когда ветер в 5 часов утра совершенно утих, то нас посетили на двух байдарах американцы, которые всячески старались обманывать нас при мене мелочных своих изделий и от всего сердца смеялись, когда это им не удавалось. Общее обыкновение показывать сперва самый плохой товар они переняли, вероятно, от чукчей. Когда мы не захотели ничего более выменивать, то они вытащили из своих лодок несколько мехов чернобурых лисиц, которые мы выменять не могли, поскольку их отдавали только за большие ножи, которых у нас не было. Один из них, молодой и крепкого сложения человек, которого я считал за начальника, поскольку все его повеления исполнялись с точностью, после многократных приглашений и сделанных ему подарков отважился взойти на шканцы; он один из всех жителей зунда обнаружил такое мужество. Удивления, выражаемого им при осмотре многих новых для него предметов, никак нельзя описать; в глубоком безмолвии оглядывался он по сторонам, и не более как через четверть часа сошел опять в лодку, чтобы беседовать со своими внимательными товарищами о виденных чудесах. Мы подали ему аспидную доску, стараясь знаками внушить ему, чтобы он начертил направление мыса; он взял грифель и действительно начертил мыс, лежащий у южного входа в зунд, изобразив этот мыс в виде закругленной оконечности, на которой нарисовал множество жилищ, названных им «Кеги», куда он нас дружелюбно приглашал. На его байдаре мы увидели железное копье, которое я признал сделанным на одном из сибирских заводов, где они приготовляются для мены с чукчами. Когда наступило время их обеда, то они положили на середину лодки убитого незадолго перед тем тюленя и разрезали ему брюхо; каждый по очереди совал голову в разрез и высасывал кровь. Вдоволь напившись таким образом, каждый отрезал себе по куску мяса и ел его с большим удовольствием. Легко можно представить, каковы были во время этого обеда их лица, и без того некрасивые. В 9 часов утра при ясной погоде начал дуть слабый ветер от О, и мы, нимало не медля, снялись с якоря, чтобы идти вдоль берега к N. Широта якорного места была определена по наблюдениям 66°16′39″с., а долгота 163°41° з. Склонение компаса 27° W. Берег от залива Доброй Надежды принимал направление к северу, но так как мелководье не позволяло приблизиться к берегу, то мы были вынуждены довольствоваться наблюдением его с салинга. В 10 часов мы увидели крайнюю оконечность берега на SW 85°. Мыс лежал в 6 милях от нас и образовал южный вход в зунд. Я наименовал его Эспенберг, по имени моего друга врача, сопровождавшего капитана Крузенштерна во время его путешествия вокруг света. Отсюда направил я ночью курс к северным берегам.

14 августа в 8 часов утра дошли мы до мыса, образующего северный вход в зунд и названного мною именем Крузенштерна. Виденные мною при входе в зунд берега, которые я посчитал островами, были очень высоки: на простирающейся к W низменной косе находилось множество жилищ, и мы видели бегающих взад и вперед по берегу людей и две байдары, тщетно старавшиеся нас догнать. На одной высоте мы увидели строение, похожее на европейский магазин; землянки на косе имели вид маленьких курганов, огороженных китовыми костями.

От мыса Крузенштерна берег образует к NO бухту, а потом принимает направление к NW, где и оканчивается очень высоким мысом, который я считаю мысом Мульгравовым. По нашему определению он лежит под 67°30′. Кук, не имевший возможности делать наблюдения в тот день, когда здесь находился, определял широту мыса Мульгравова по корабельному счислению 67°45′. Хотя разность составляет 15', но если учесть, что мы, находясь в расстоянии 35 миль от мыса, могли ошибиться в определении его широты несколькими минутами и что в вычисления Кука, не имевшего вовсе обсервации, могла также вкрасться ошибка, то можно полагать с вероятностью, что среднее число из обоих исчислений близко подходит к истине и что, следовательно, настоящая широта мыса Мульгравова 67°37′30″. Долгота же наша сходится с исчислением Кука.

По данной мне инструкции я должен был отыскать безопасное якорное место в Нортоновом зунде и в будущем году оттуда продолжать исследование берега, но так как счастье привело меня в неизвестный доныне зунд, в которой имеется множество безопасных мест и от которого сухопутная экспедиция должна быть гораздо любопытнее и важнее, нежели от Нортонова залива, то счел я теперь плавание туда совершенно излишним. По общему желанию всех моих спутников новооткрытый зунд назван зундом Коцебу. Я твердо надеюсь, что этот зунд поведет меня в будущем году к другим открытиям, и хотя нельзя с достоверностью ожидать отыскания северо-западного прохода, я считаю возможным проникнуть гораздо дальше на восток, особенно если берег имеет большие углубления. Этот зунд должен со временем доставить значительные выгоды для торговли пушными товарами, которыми изобилует эта страна. Мы сами могли бы возвратиться с богатым грузом, если бы торг входил в число наших занятий. Наше правительство могло бы, по-моему, завести на берегах материка к северу от Берингова пролива несколько поселений по примеру английской компании Гудзонова залива, которая распространила свою торговлю далеко на запад; она имеет поселения очень близко от новооткрытого зунда и, без сомнения, воспользуется им для торговых сношений ^[58]. Плавание в Беринговом проливе доныне было подвержено большой опасности, ибо мореходам не была известна гавань, в которой они могли бы укрыться от шторма или других несчастий. Теперь это затруднение отпало, и корабли, которые впредь будут посещать Берингов пролив, почувствуют всю важность этого открытия.

Жители этой страны, имеющие весьма здоровый вид, питаются, как кажется, одним только мясом морских животных, которое они едят большей частью сырым. Рыбы мы не видели по всему берегу Америки, ибо хотя мы часто закидываем наши удочки, но никогда ничего не поймали; поэтому я и полагаю, что здесь или вовсе нет рыбы, или же ее в это время года здесь не бывает. Дикари чрезвычайно любят табак, они его жуют, нюхают и курят и даже глотают табачный дым. По ежедневным наблюдениям, произведенным доктором Эшшольцом посредством ареометра, вода в зунде оказалась пресноватой, что, вероятно, происходит от тающего льда; однако может статься, что здесь находится значительная река, которая укрылась от наших исследований. В августе месяце здесь господствовал SO ветер, который при восходе солнца дул довольно сильно, а при закате утихал; погода была большей частью ясная. Высота барометра всегда при SO ветре гораздо большая, чем при всех других, какая бы ни была погода. Я приведу здесь только один пример: при SO ветре в пасмурную погоду высота барометра была 30,20 [767,1 мм], а при NO ветре, хотя погода была самая ясная, всего 29,50 [749,3 мм]. Средняя температура вне зунда была +9° [+11¼ °С], а в зунде +11° [+13¾°С].

Отыскав себе пристанище на будущий год, я желал воспользоваться остальным временем, в продолжение которого возможно плавание здесь, для посещения азиатского берега, ознакомления с тамошними обитателями и сравнения их с американцами; для этого утром я направил, при ONO ветре, курс к S, чтобы осмотреть берег в окрестностях мыса Эспенберга. Широта по полуденной обсервации была 66°48′47″ с. В близости мыса Эсперберга лежало два больших возвышения от нас на SO 18°, а мыс Крузенштерна — на NO 22°. Ветер утих, и так как весь следующий день, 15 августа, также было безветрие, то мне удалось взять несколько расстояний луны от солнца, по которым наша долгота составляла 165°15′30″ з.; показываемая хронометрами отличалась от нее только на несколько минут. Я намеревался пройти мимо Восточного мыса Азии [м. Дежнева] и достичь залива Св. Лаврентия, но так как 16-го и 17-го числа ветер при пасмурной погоде был сильный от S и SSW, то мы подвигались вперед очень тихо.

18 августа. Сильный ветер от S продолжался беспрерывно, и мы были окружены таким густым туманом, какого при подобном ветре у берегов Америки никогда не имели. В продолжение ночи мы несколько приблизились к азиатским берегам; глубина постепенно увеличилась до 31 сажени; температура воздуха так переменилась, что нам казалось, будто мы внезапно перенесены из теплого климата в холодный. Термометр, показывавший в полдень у американских берегов от 9 до 10° тепла [11¼ — 12½°С], понизился до +5°¼ °С], вода также была гораздо холоднее; высота барометра была здесь всегда меньше, чем у берегов Америки. Течение в Беринговом проливе имело постоянно направление к NO и было сильнее у берегов Азии, нежели у берегов Америки. У последних мы не видели китов и моржей, великое множество которых теперь окружало нас. Моржи имеют весьма странный вид, когда поднимают голову перпендикулярно над поверхностью воды: тогда их большие клыки торчат горизонтально. В 3 часа пополудни туман рассеялся; мыс Восточный лежал на SW 45° от нас в 12 милях. Хотя ветер от S принудил нас лавировать, но мы надеялись при тихой воде подвинуться вперед; в 7 часов вечера мыс Восточный лежал на SW 17° от нас, о. Ратманов — на SO 39°. Погода стала пасмурной, ветер усилился.

19 августа. Пролавировав всю ночь при дождливой и бурной погоде, я полагал, основываясь на корабельном счислении, что мы находимся вблизи залива Св. Лаврентия. Густой туман скрывал берег, но в полдень несколько прояснилось, и мы увидели на очень близком расстоянии на SSW вершину горы. Мы до крайности удивились, когда при большей ясности узнали, что гора эта есть мыс Восточный и что мы со вчерашнего дня ни насколько не подвинулись вперед. Течение увлекло нас за сутки на 50 миль к NO, что составляет немного более 2 миль в час. Я вычислил, что при свежем ветре от S скорость течения в самом глубоком месте фарватера у берегов Азии составляет до 3 миль в час.

По-видимому, судьбе угодно было, чтобы мы посетили мыс Восточный, и я направил туда свой курс, но только к северной его стороне, чтобы иметь защиту от южных ветров.

Берега этого мыса весьма высоки и покрыты в разных местах вечным льдом; в некотором отдалении мореплавателю кажется, будто от мыса далеко в море простирается коса; вероятно, поэтому и изображен он в этом виде на карте Кука. Но на расстоянии 5–6 миль усматривается весьма низменный берег, примыкающий к горам, и мыс теряет прежний вид косы. На самой внешней оконечности мыса на низменной земле поднимается остроконечная гора, вершина которой обрушилась. Это место представляет ужаснейшее зрелище: множество черных обрушившихся и упирающихся друг в друга утесов, между которыми особенно отличается один, имеющий вид совершенной пирамиды, вселяют какое-то чувство содрогания. Это нагромождение страшных утесов заставляет человека размышлять о великих превращениях, которые некогда здесь последовали, ибо вид и положение берегов рождают предположение, что Азия некогда была соединена с Америкой, и острова Гвоздева суть остатки бывшего прежде соединения мыса Восточного с мысом Принца Валлийского. Низменная земля образует на W бухту, на берегах которой мы видели большое число юрт в виде малых курганов, обставленных множеством китовых ребер. Мы поплыли в бухту и в полдень бросили якорь на 18½ саженях глубины, где нашли грунт ил. Лишь только мы стали на якорь, как к «Рюрику» приблизилась байдара с 11 людьми; они молча объехали несколько раз вокруг корабля и рассматривали его с большим вниманием, но не решались взойти на шканцы, хотя хорошо понимали знаки, которыми мы их приглашали. Указывая сперва на бывшие при них разные пушные товары, а потом на свои жилища, они направились туда, кивая нам, чтобы мы за ними последовали; вероятно, они были отправлены для разведывания.

Среди их оружия мы заметили одно ружье; если русские купцы отваживаются продавать им ружья, то это может иметь весьма опасные последствия для русских поселений на Камчатке, так как, когда народ столь воинственный, как чукчи, снабжен будет огнестрельным оружием, тогда жители Камчатки находиться будут в опасении нападения.

Я приказал спустить на воду две шлюпки, и мы в 2 часа отправились к берегу. Хотя чукчи приняли нас довольно дружественно, но обнаружили недоверчивость, так как не допустили приблизиться к их жилищам: 50 человек, вооруженных длинными ножами, встретили нас у самого берега и пригласили сесть на разостланных шкурах, сами сели вокруг нас; другой отряд скрывался позади жилищ и, как казалось, наблюдал за нами. Такое превосходство сил не только лишило меня возможности осмотреть их жилища, но делало наше пребывание на берегу не совсем безопасным; однако мы беседовали, как только могли, и я одарил двух начальников, сидевших подле меня отдельно от прочих, разными мелочами и навесил каждому на шею по медали. Крайне неопрятная одежда дикарей, нечистые, гнусные и дикие их лица и длинные ножи придавали этой группе людей вид разбойничьей шайки; из их обращения, которое мало-помалу делалось более смелым, я заключил, что они часто бывают в сношениях с русскими.

Этот народ мало отличается по виду от американцев, лодки и оружие у них те же, копья снабжены, как и у жителей берегов Америки, широкими железными наконечниками; они одинаково украшаются бисером, который, однако, у чукчей несколько мельче. Главное различие обоих этих народов в том, что чукчи не носят под губой моржовых костей; притом они, кажется, превосходят американцев в росте и крепости. Женщины, вероятно, убежали, ибо мы ни одной не видели. Спустя час мы возвратились на корабль в сопровождении трех байдар, на которых находились оба упомянутых начальника; прежде всего каждый из них подарил мне по лисьему меху, после чего взошли с своими провожатыми на шканцы, не обнаруживая ни малейшего страха. С большим удовольствием они ели наши сухари и с некоторой даже жадностью запивали их водкой. Табак они не курят, но нюхают и жуют его. Начальник вошел с несколькими провожатыми в мою каюту; здесь они равнодушно смотрели на все, кроме большого зеркала, перед которым остановились, как очарованные. Они внимательно и пристально рассматривали свои изображения, а когда один из них сделал движение, которое увидел в зеркале, то все поспешно вышли из каюты, не говоря ни слова. На шканцах они начали рассказывать оставшимся тут товарищам, один из которых обнаружил желание увидеть зеркало; я свел его в каюту, но он не отважился войти, а только просунул голову в дверь и, увидев себя в зеркале, тотчас убежал. В продолжение путешествия я часто замечал, что северные народы страшатся зеркала, южные же, напротив, рассматривают себя в нем с большим удовольствием. После полудня поднялся легкий ветер от NO, которым я тотчас воспользовался и вступил под паруса. На якорном месте мы нашли, что скорость NO течения составляла 1 милю в час; такая малая величина объяснялась тем, что это место защищено от S мысом Восточным.

Тысячи моржей забавлялись около нашего корабля и ревели, как быки; между ними иногда были видны киты, которые метали высокие фонтаны; они подходили очень близко к «Рюрику» и, казалось, вовсе его не страшились. Один большой кит, покрытый раковинами и морскими растениями, метал свои фонтаны так высоко, что брызги попадали нам в лицо, это нам было неприятно, так как выпускаемая вода имела плохой запах; кит так долго оставался на поверхности воды, что за это время можно было пустить в него до 20 острог.

20 августа. Всю ночь ветер был слабый, с рассветом же сделался свежим и утвердился в NO. Мы плыли по 7 миль в час, но вперед подвигались медленно; следовательно, течение от S удерживает свою силу и при свежем N ветре. До полудня был туман и шел сильный дождь, однако мы плыли прямо к заливу Св. Лаврентия, и в то самое время, когда нам была необходима ясная погода, дождь прекратился и туман исчез; мы увидели, что находимся перед самым заливом. В 3 часа пополудни мы обогнули небольшой песчаный остров, образующий здесь настоящую гавань, в которой и бросили якорь на 10 саженях глубины, найдя грунт ил. На NO мы видели около небольшого возвышения несколько чукотских шалашей; западная оконечность низменного острова лежала от нас на SW 30°. Вскоре к нам приблизились две байдары с 20 людьми чукчей, которые громко пели; они осторожно остановились в некотором отдалении; я начал манить их к себе, и они безбоязненно взошли на корабль. Я велел снарядить две шлюпки, чтобы посетить обитателей в их жилищах и наполнить на берегу несколько бочек водой; щедро одаренные и весьма довольные, чукчи следовали за нами. Прежде чем дойти до их жилищ, нам надлежало подняться на возвышение по весьма затруднительной дороге, идущей через места, покрытые льдом и снегом, и через топкие мшистые болота. Лед и снег не растаяли здесь еще с прошлого года, и весь берег был покрыт ими, между тем как в Америке вершины высочайших гор уже очистились от снега; там взору мореплавателя представляются покрытые тучной зеленью берега, а здесь его поражают черные и мшистые утесы, покрытые снегом и ледяными сосульками. Даже одна мысль быть принужденным прожить здесь свой век приводит в ужас; и вместе с тем находят люди и счастье и довольство в этой самой природой, так сказать, забытой стране!

Мы нашли 12 летних жилищ, которые были построены из пирамидально составленных длинных жердей, покрытых шкурами разных морских зверей; огонь разводится в середине такого шалаша, а вверху находится отверстие, через которое выходит дым. Шалаши были больше тех, которые я видел прежде; они имели 12 шагов в поперечнике и были вышиной в 2–3 сажени; обитатели их, кажется, принадлежат к кочующим племенам, — я заключил это из множества нарт, на которых они сюда прибыли, чтобы запастись на зиму китовым жиром и морскими животными; по окончании этой работы они переселяются опять туда, где пасутся стада их оленей. Жилища были поставлены в один ряд; среднее принадлежало начальнику, человеку старому и почтенному, имевшему вид здоровый, но лишившемуся употребления ног. Все обитатели скрылись в свои жилища и держали, как мне казалось, свое оружие в готовности; один только помянутый старец сидел с двумя молодыми людьми в нескольких шагах от своего шалаша на разостланной коже и, узнав, что я начальник, просил сесть по правую сторону. Первое его старание было сделать мне понятным вопрос — нет ли у меня человека, который разумел бы их язык. Но того мне и недоставало; только один матрос, взятый на Камчатке, зная язык коряков, понимал несколько слов и здесь; хотя его сведения были весьма скудны, он был довольно полезен. Из имевшегося при мне словаря наречий сидячих чукчей, приложенного к путешествию капитана Крузенштерна, они не разумели ни слова. Я велел сказать старцу, что мы русские и их друзья, пришли сюда единственно для снабжения пресной водой и просим его отпустить нам несколько оленей. Долгое нужно было время, чтобы толмач мой успел перевести эти слова; наконец, старец его понял и обещал позаботиться о доставке оленей, однако старался растолковать, что на это понадобится несколько дней, поскольку оленей надо пригнать издалека. Так как матросы со времени отплытия из Чили редко получали свежее мясо, то я был крайне обрадован обещанием старца и щедро одарил его; хотя он принимал все охотно, но изъявлял сожаление, что не в состоянии достойным образом одарить меня. Я уверял его, что не желаю ничего, как только чтобы он принял мои подарки, но он с прискорбием кивал головой и дал какое-то приказание одному из своих людей, который стремглав побежал в шалаш, возвратился и положил к моим ногам шубу, но я решительно остался при своем намерении ничего не принимать. Я наконец добился его доверия, когда подарил ему медаль с портретом государя императора и когда объяснил ему с помощью переводчика ее достоинство; однако казалось, что изображение это было ему известно, ибо получение этой медали доставило явное удовольствие (на мысе Восточном один из чукчей показывал мне медную табакерку с изображением государыни императрицы Екатерина II). Затем прочие чукчи, как мужчины, так и женщины, начали вылезать из своих шалашей, сели в кружок около нас и рассматривали с большим любопытством. Одна молодая женщина по повелению старца поднесла мне чашку с китовым жиром, который я, однако, никак не мог есть, потому что от первого угощения сохранил непреодолимое отвращение к этой пище. Я приобрел высочайшую доверенность и благорасположение женщин, когда роздал им бисер и иголки; последние они именуют «тетита». По вторичному приглашению старца я вошел в его шалаш, в котором господствовала ужаснейшая неопрятность; на огне стоял большой медный котел, шалаш был перегорожен растянутыми кожами на несколько отделений, в которых находились сделанные из мехов теплые постели. Чайник и разная другая домашняя утварь, получаемая ими из Колымы, доказывает, что они ведут торговлю с русскими. Время было уже довольно позднее, когда мы оставили их шалаши, сопровождаемые чукчами, часто повторявшими слово «тарома», которое они употребляют как для приветствия, так и при прощании.

Основываясь на приобретенном мною знании чукчей, я не могу согласиться с мнением, что лица у них длиннее обыкновенных азиатских; у всех видны большие выдающиеся скулы и маленькие китайские глаза; если головы у иных не совсем похожи на азиатские, то это происходит, может быть, от близкого соседства русских. Бороды у них нет, как и у прибрежных американцев; вообще, я нахожу незначительные различия между этими двумя народами и склоняюсь считать их происшедшими от одного племени. Чукчи, которых мы видели, были крепкого сложения и выше среднего роста, — такими я нашел и американцев; одежда и в той и в этой стране совершенно одинаковая, с той только разницей, что американцы опрятнее, да и изделия их, казалось, выработаны с большим искусством и изяществом. Наш живописец с большой точностью изобразил одежду этих народов. Их оружие состоит из луков, стрел, ножей и копий. Они имеют ножи трех родов: первый, длиной в аршин, носят в ножнах, на левом боку; другой, немного короче, прячут под одеждой на спине так, что рукоятка видна на 1 дюйм выше левого плеча; третьего рода ножи, длиной в полфута, засовывают в рукав и употребляют только для работы. Женщины татуируют себе лица и руки. Мы заметили как здесь, так и на противолежащем берегу, что тут господствуют глазные болезни; причиной этому, вероятно, должна быть продолжительная зима, ибо на открытом воздухе глаза помрачает блеск снега, а в юртах вредит копоть от масла.

21 августа. Вчера велел я сделать все приготовления к поездке, которую вознамерился предпринять для осмотра бухты и для выяснения ее протяженности на W. Но утром погода была весьма дурная, а когда около полудня прояснилось, то нас посетили на шести байдарах жители деревни Нунягмо (к которой приставал некогда Кук) со своими женами. Прежде чем пристать к кораблю, они несколько раз медленно объехали вокруг него, распевая песни; на каждой байдаре один из чукчей бил в бубен, а другой плясал под эту музыку, делая смешные движения руками и всем телом. Наконец, они все взошли на корабль (исключая женщин, из которых только одна взошла на шканцы и была зарисована). Не обнаруживая ни малейшей недоверчивости, они обнимали матросов и с ними пели и плясали; я велел поднести им по чарке водки, которая еще более увеличила и без того уже веселое расположение духа чукчей. Один из них имел совершенно русское лицо, и некоторые из нас были того мнения, что он действительно русский, но не хотел только в том открыться; он отличался от прочих большой бородой, которую, однако, без всякой боязни дал обрить одному матросу. Я объявил гостям желание видеть на берегу их пляски, поскольку на корабле из-за тесноты это было неудобно; чукчи оставили «Рюрик» с радостными криками, чтобы сделать на берегу нужные приготовления. Я должен здесь заметить, что чукчи и американцы, которых мы видели, отличаются от всех прочих северных народов постоянно веселым расположением духа.

В 3 часа пополудни, вооружась как следует, мы на трех гребных судах отправились к берегу. Жители деревни Нунягмо расположились на низменном месте недалеко от шалаша вышеупомянутого старца; их байдары были вытащены на берег и поставлены в одну линию, так что могли служить некоторой обороной против какого-либо нападения; за этой же линией расположено было их оружие в наилучшем порядке. Вероятно, у них эта предосторожность взята за правило из-за непрестанной войны, которую они ведут как между собой, так и с американцами. Они вышли навстречу нам и просили сесть на звериные кожи, разостланные напротив байдар; перед началом плясок я одарил женщин иголками и бисером, а мужчин листовым табаком. Затем был открыт бал танцем соло: старая, неопрятная и до крайности безобразная женщина выступила на сцену; не сходя с места, она делала самые странные и утомительные телодвижения, ворочала глазами и была столь искусна в кривляньях, что рассмешила всех зрителей. Музыка состояла из бубнов и многоголосного пения, которое, однако, для европейского уха не могло быть приятно. Потом поодиночке выступало несколько мужчин и женщин, но никто не мог достигнуть до совершенства старухи. В заключение было показано зрелище иного рода:

12 женщин, сев одна подле другой в полукруг, спинами внутрь, пели и старались движениями рук и тела выразить содержание песни. По окончании этого увеселения отправились мы на корабль.

22 августа в 8 часов утра мы оставили при ясной погоде и умеренном SO ветре «Рюрик» и, пройдя на баркасе и байдаре 12½ миль, около полудня достигли находящегося на южном берегу залива Св. Лаврентия мыса, у которого оканчивается опись вице-адмирала Сарычева. Здесь я решил остановиться для определения полуденной высоты солнца и нескольких углов.

Мы нашли широту 65°43′11″ с. Склонение же компаса было 23° О. На мысе мы увидели нескольких людей, которые собрались было обратиться в бегство; мы поспешили остановить их несколькими подарками, а они, к нашему удовольствию, отдарили нас 16 дикими гусями и двумя тюленями. Мы не теряли ни одной минуты. Каждый матрос сделался поваром, и пяти гусей было достаточно, чтобы нас насытить; остальные оставлены для товарищей на «Рюрике». Берега этого залива не заселены, но посещаются чукчами для звериной ловли. Казалось, что гуси пойманы были силками, а тюлени убиты из лука. Эти добрые люди, осмотрев нас и удовлетворив тем свое любопытство, продолжали путь на восток к входу в залив.

Мы, подкрепив силы хорошим обедом, предприняли дальнейшее плавание к NW, куда залив простирался между высокими цепями гор. Поскольку наши суда были нагружены, мы не могли поместить в них тюленей и оставили их на берегу до возвращения. Пройдя 3 мили, мы достигли двух высоких и утесистых островов, обитаемых одними морскими птицами. Лежавший на востоке остров, имевший около 3 миль в окружности, я назвал о. Храмченко, по имени моего старшего штурмана, а меньший, находившийся на западе, — о. Петрова, по имени второго штурмана. До этого места было более 20 саженей глубины, а между островами только 12 саженей. Когда же мы прошли мимо островов, то глубина постепенно уменьшалась до 8 саженей, грунт повсюду ил; здесь вода совершенно спокойная, и корабли могут стоять около самого берега, что бывает весьма выгодно в случае каких-либо починок; здесь никакой шторм не может вредить кораблям. Пройдя с полудня 7½ миль, мы достигли конца залива, замыкавшегося округлой мелкой бухтой, имеющей 4 мили в окружности; две небольшие речки самой чистой воды (их источники, истоки находятся в вершинах цепи гор) низвергаются через несколько порогов и впадают в эту бухту. Из-за мелководья мы привалили к берегу у входа в бухту близ южного мыса, где я решил переночевать. Солнце было еще довольно высоко, естествоиспытатели воспользовались этим временем для прогулки по берегу, а я сопровождал их; вид этой страны еще печальнее, нежели в Беринговом проливе, хотя этот последний лежит далее к северу. Мы видели несколько плохих ив, кое-где низенькое растение, изредка цветок, и все это было окружено высокими, с покрытыми снегом вершинами, горами, круто поднимающимися из воды. Скалы состоят из выветрившегося гранита. На песчаном берегу приметил я свежие следы необычайно большого медведя.

23 августа в 5 часов утра мы оставили место ночлега при весьма хорошей погоде и попутном ветре, но были принуждены оставить наших тюленей, которые, вероятно, достались в добычу хищным зверям и птицам. Чукчи, убившие кита и вытащившие его на песчаный остров, занимались разрезыванием его; они уделили нам несколько китового жира и не могли понять, как мы гнушались такой лакомой пищей.

Прибыв в 11 часов на «Рюрик», я получил через нарочного известие от нашего старого друга о пригоне четырех живых и привозе трех убитых оленей; он велел просить меня принять их в подарок от него и его подчиненных и для этого приехать к нему на берег.

Отправясь туда вскоре после обеда, мы еще застали там жителей деревни Нунягмо, так же как и старика, привезенного туда на санях, и всех его сопровождающих. Сперва мне отдали убитых, а потом живых красивых и резвых оленей, которые, водимые на длинных ремнях, высокими прыжками сшибали с ног своих вожатых; они сделались еще резвее, когда почуяли, что нечто чуждое их окружает, и нам следовало быть очень осторожными, чтобы избегать ударов их рогов, которыми они сильно бодались. Старик спросил меня, не лучше ли их убить; едва я согласился, как все четыре оленя в одно мгновение пали мертвые на землю по первому удару их хозяев, попавшему прямо в сердце. Я старался доказать мою благодарность разными подарками и оставил как старика, так и его подчиненных весьма довольными моей щедростью.

Сегодня нас посетили несколько чукчей, которые старались сбыть свои товары, не переставая при этом петь и прыгать; особенно отличался один мальчик своими веселыми плясками. Когда я велел дать ему листового табаку за несколько отважных скачков, то он повторил еще раз эту пляску, требуя вновь за то уплаты, не получив же ничего, делал самые ужасные кривляния. Некоторые из чукчей отважились войти в каюту, в которой зеркало наводило на них ужас. Один из чукчей был одет в кафтан с золотым шитьем, который, как утверждал, получил из Колымы от какого-то приятеля.

25 августа. Мое намерение выступить еще сегодня из залива Св. Лаврентия не могло осуществиться из-за ветра от S, да и понижение ртути в барометре предвещало продолжительную дурную погоду. Весь день мы имели множество гостей, а вечером пришли от S пять байдар, как я после узнал, из Мечигменской губы; они также посетили нас и отправились на ночь к берегу, обещая повторить на следующий день свое посещение. С ними были жены, дети и все их хозяйство; их начальник, пожилой уже человек, имел ружье, которое, однако, было в весьма дурном состоянии. Оленье мясо мы нашли чрезвычайно вкусным.

Чукчи приносили нам иногда некоторый род сараны, похожую на камчатскую, только несколько крупнее, имеющей вкус хороших картофелен. Хотя мы и дорого за нее платили, но не могли получить ее в достаточном количестве, из чего я заключил, что собирание этого плода связано с затруднениями.

26-го числа было совершенное безветрие, продолжавшееся до полудня 27-го числа; тогда настал от SO слабый ветер, который вскоре усилился и в 2 часа внезапно превратился в шторм, столь жестоко свирепствовавший, что я опасался за [якорные] канаты. Шторм продолжался до 12 часов ночи и мало-помалу начал утихать; в продолжение его самая меньшая высота барометра была 28,70 [729,0 мм].

28-го вечером погода выяснилась, но свежий SO ветер не позволил вступить под паруса. После полудня я поехал на берег, чтобы пригласить старца, моего друга, на корабль. Чукчи, пришедшие из Мечигменской губы, расположились на берегу, но я пробыл у них недолго и пошел к старцу, который хотя и очень обрадовался моему посещению, но только с большим трудом согласился отправиться на корабль. Не столько старость, сколько опасение, что я увезу его с собой, сделала его несговорчивым. Когда я старался для его успокоения внушить ему, что ветер противный, он отвечал: «Никакой ветер не может вас удержать, вы плаваете и против ветра». Чукчи удостоверились в этом на наших судах, быстро идущих в бейдевинд; каждый раз, когда мы при противном ветре плыли к берегу, множество чукчей собиралось на нем, чтобы видеть это чудесное для них явление. Паруса на их байдарках состоят только из четырехугольных копий, а это, как и плоскостность их лодок, является причиной тому, что байдары чукчей могут плыть под парусами только при попутном ветре. Наконец, старец решился отправиться к нам; молодой, крепкого сложения чукча взвалил его к себе на плечи и без малейшего усилия нес с горы на гору.

Пока я был занят приглашением старца, один чукча из Мечигменской губы силой отнял у одного из моих матросов ножницы и даже обнажил свой нож, чтобы защитить свою добычу. Это происшествие вызвало бы кровопролитие, если бы туда случайно не подоспел один из подчиненных моего приятеля, который стремглав бросился со стрелой на злодея и отнял у него похищенное; начальник последнего также поспешил туда.

Когда я стал укорять, что его люди ведут себя дурно, — не сказав ни слова, он повел меня к одному месту, где на земле был начерчен круг, имевший около 1 сажени в поперечнике: по этой черте виновник должен был бегать безостановочно в одну сторону. Это наказание столь же мучительно, как и необыкновенно; я не думаю, чтоб кто-либо мог долго бегать таким образом, не упав от истощения. Старец, следовавший за мной на собственной байдаре, был поднят на корабль и внесен в каюту двумя почетнейшими чукчами. Все они вели себя столь благопристойно, что могли бы служить примером и некоторым европейцам, посещавшим мой корабль. Множество находившихся здесь новых для них предметов возбудили их внимание и подали, как мне казалось, повод для глубоких размышлений. Я велел поднести гостям чаю, употребление которого было им еще неизвестно: они выжидали, чтобы видеть, что я стану делать со своей чашкой, а потом последовали моему примеру; сладкий чай им очень понравился. Чукчи находятся в вечной вражде с американцами: мой гость называл их просто злодеями. Он рассказывал, что американцы принимают личину дружелюбия только пока чувствуют себя слабее, но как только признают себя сильнейшими и не усматривают никакой для себя опасности, то без малейшего зазрения грабят и умерщвляют чужестранца; на этот случай, говорил он, они носят ножи в рукавах, а своих жен используют для приманки чужестранцев. Увидев несколько написанных нашим живописцем изображений жителей берегов Америки, они тотчас узнали их по костям под нижней губой, а один из гостей, обнажив нож, с пылкостью воскликнул: «Где бы я ни встретил такого человека с двумя костями, то пронзил бы его!» На вопрос, откуда американцы получают железо, мне ответили: из Колымы. Они многое говорили об этом, однако мой толмач мог понять только то, что американцы отправляются водой к северу вблизи Колымы; но производят ли они там торговлю с русскими или с чукчами — того я не мог узнать и потому сожалел, что не было при мне хороших переводчиков ^[59]. По прошествии получаса старец оставил корабль; мои подарки он принимал неохотно, так как полагал, что не мог достойно меня отдарить. В прочих я не заметил такой щепетильности: подобная забота не мешала им принимать все с сердечным удовольствием. Старцу я дал письмо, в котором изъявил мою благодарность за ласковый прием; после некоторого толкования, казалось, он понял это и тщательно спрятал письмо. Я просил его держать несколько оленей в готовности к тому времени, когда я в будущем году опять сюда прибуду; он охотно обещал это, прибавив, что тогда наделит меня ими с избытком.

Сегодня последний день нашего пребывания в заливе Св. Лаврентия. В заключение я хочу прибавить некоторые замечания и наблюдения, произведенные мною здесь. Поскольку этот залив достаточно известен из путешествий капитана Биллингса и вице-адмирала Сарычева, то я считаю излишним давать его подробное описание. При всей бесплодности и бедности этой страны она изобилует пушным товаром, которого мы видели великое множество, хотя чукчи его не променивали. Наиболее попадается здесь яврашка, строящий в земле жилища с двумя выходами, перед одним из которых обыкновенно сидит, посвистывая. Из его шкурок делается легкая летняя одежда. Чукчи его ловят, наливая воду в одно отверстие и таким образом заставляя выходить в другое. Мы обнаружили здесь особый род мышей, пребывающих в земле. Береговых птиц здесь, кажется, нет; мы ни одной не видали.

Когда чукчи чему-либо удивляются, то часто повторяют слово «мезенки»; когда зовут кого-либо, то говорят: «туму-тум». Старец говорил, что теперь приближается время сильных штормов и что последняя буря была только слабый ветер. Он старался нам разъяснить, что во время настоящего шторма никто не может устоять на ногах и должен лечь плашмя на землю. Пойманный чукчами кит был снесен с берега во время последнего шторма и пошел неподалеку от нас на дно; поскольку из головы было вырезано большое количество мяса и жира, задняя часть получила перевес и опустилась. Место это имело 7 саженей глубины, что составляло 2/3 длины всей туши. Оно показалось мне очень большим; но в Уналашке я узнал, что киты, называемые там алчамак, бывают иногда длиною в 30 саженей, так что люди, находящиеся на разных концах кита, должны, как меня уверяли, кричать очень громко, чтобы понимать друг друга.

Средняя широта нашего якорного места, выведенная из нескольких наблюдений, была 65°39′33″ с. Склонение компаса 24°45′ О. Широта западной оконечности низменного острова 65°27′38″ с., долгота по хронометрам 171°12′30″ з.

29 августа утром поднялся слабый ветер от N, которым я немедленно воспользовался; до полудня мы обошли низменный остров; ветер дул от N и NO, и я направил курс к восточной оконечности залива Св. Лаврентия для исследования его. К вечеру мы потеряли берег из виду, ветер усилился, и все предвещало бурю, которая вскоре и началась от NO. Наиболее она свирепствовала около полуночи, и хотя марсели были зарифлены, я все-таки опасался, что сильные порывы ветра сорвут их вовсе; однако я должен был нести паруса, чтобы не быть снесенным к берегу. По причине сильного в этом море течения волны быстро, одна за другой, высоко вздымались острыми вершинами и представляли вид опасного буруна; никогда наш маленький «Рюрик» не был подвержен такой ужасной качке, как теперь: едва один бок корабля погружался в море, как следующая волна перекидывала его на другую сторону; я до сих пор не понимаю, как мачты выдержали такую жестокую качку.

Во время бури шел проливной дождь. Положение наше было весьма опасно как из-за ужасной темноты, в продолжение которой все работы производились ощупью, так и морского течения и близости берега.

30 августа в 7 часов утра буря утихла, и погода сделалась ясной. Около полудня ветер поворотил к N и постепенно крепчал, а в 8 часов вечера подул от W. Зыбь хотя и была большая, но правильная. Полагая, что нахожусь в близости о. Св. Лаврентия, я велел лечь в дрейф, так как из-за сильного течения не мог полагаться на корабельное счисление и опасался попасть в ночной темноте на берег.

31-го числа в 4 часа утра я продолжал при умеренном ветре плавание к SSO. Горизонт был покрыт густыми непроницаемыми облаками, а так как из-за этого определение положения восточного берега о. Св. Лаврентия было невозможно без большой потери времени, то я решил миновать его; мне было необходимо прибыть заблаговременно в Уналашку, чтобы оттуда отправить нарочного в Кадьяк для получения нужного мне на следующий год толмача. Такой нарочный посылается на байдаре, поднимающей трех человек, вдоль южного берега п-ова Аляски; в позднее время года невозможно предпринять это путешествие, которое даже летом можно считать отважным, поскольку такие байдары или почты, как они называются в Уналашке, часто погибают.

В полдень на короткое время проглянуло солнце; воспользовавшись этим, мы определили широту 63°13′с. Долгота по корабельному счислению 167°54′ з. Отсюда я направил курс к StO½О для исследования отмели Шоалнес; глубина, бывшая сначала в 19 саженей, постепенно уменьшалась, так что в полночь было только 15½ саженей, грунт — ил. При пасмурной и дождливой погоде ветер переменялся и дул то от NW, то от NO.

1 сентября в 9 часов утра сильный ветер дул от NW. Глубина составляла только 13½ саженей, а грунт был серый песок. Ветер усилился до такой степени, что мы зарифили паруса, барометр предвещал сильную бурю, и все это побудило меня прекратить исследование отмели Шоалнес. Положение было весьма опасно, ибо жестокий северо-западный ветер не позволял взять направление к W, которое одно только могло избавить нас от опасности попасть на мель. Зарифив марсели, которые из-за шторма надлежало бы крепить совсем, я стал править к WSW½S. К 11 часам глубина уменьшилась до 9 саженей, и я находился в крайнем беспокойстве; положение наше стало еще опаснее, но около полудня мы нашли внезапно 15 саженей глубины, которая до 6 часов вечера была одинаковая, а к ночи, когда и ветер утих, еще увеличилась, так что мы избежали угрожавшей нам опасности; в продолжение ночи и небо выяснилось.

2 сентября. Величественный восход солнца, зрелище, какого мы давно не видели, предвещал прекрасный день; дул свежий ветер от запада, и я правил на StO к Уналашке. Перед самым полуднем я взял несколько высот солнца, по которым определил широту 59°42′30″ с.; долгота по хронометрам 169°53′ з. Глубина составляла 26 саженей, грунт был мелкий белый песок.

3 сентября в 6 часов пополудни был усмотрен с салинга о. Св. Павла на StW в 20 милях; видны были только три небольшие возвышения, едва поднимавшиеся над горизонтом. Множество морских птиц летало настолько безбоязненно около корабля, что мы поймали нескольких. На следующее утро мы миновали о. Св. Георгия в 18 милях; он лежал на W от нас. Сильный NNW ветер способствовал быстро плыть к Уналашке; в 8 часов утра мы усмотрели на S корабль в большом отдалении. Этот корабль был первый, встреченный со времени отплытия из Бразилии; в этом море мы менее всего могли ожидать такой встречи. Догнав его в полдень, я велел поднять флаг, двухмачтовая шхуна сделала то же самое. Из кратких переговоров я узнал, что она принадлежит Российско-американской компании, и, нагрузив пушные товары на островах Св. Павла и Св. Георгия, везет их на о. Ситку.

5 сентября. Претерпев ночью сильную бурю, мы находились по корабельному счислению в 20 милях от Уналашки; густой туман, скрывавший берег, лишил нас надежды достичь сегодня гавани. В 5 часов дня туман на самое короткое время несколько рассеялся, и мы увидели на небольшом расстоянии высокий берег, который я принял за NO оконечность о. Уналашки; туман вскоре опять покрыл землю, и мы должны были пуститься в море и лавировать всю ночь при мелком дожде и слабом NO ветре.

6 сентября с наступлением дня туман исчез, и NO оконечность острова, которую мы теперь совершенно ясно видели, находилась от нас только в 6 милях. Редко встречает мореплаватель такое безотрадное зрелище, какое представляет этот остров, особенно с NO стороны. Черные берега, покрытые лавой, отвесно подымаются из моря. Весь остров состоит, как кажется, из одних остроконечных гор, стоящих близко одна около другой; некоторые из них так высоки, что достигают облаков. Сегодня мы имели не столь печальный вид, ибо даже самые высочайшие вершины гор очистились от облаков и лучи солнца, преломляясь на ледяном покрове, придавали ему розовый цвет.

В 6 часов поднялся умеренный ветер от SO; для нас он был противный, и мы были принуждены весь день и всю следующую ночь лавировать вблизи Уналашки.

7 сентября, наконец, поднялся слабый попутный ветер от NO, которым мы воспользовались и направили свой курс к гавани Иллюлюк, где Американская компания имеет поселение; едва мы приблизились ко входу в гавань, окруженному высокими горами, как наступил совершенный штиль. Перед входом в гавань нет возможности стать на якорь, ибо и 100 саженями нельзя достать дна; притом плавание в гавань сопряжено с опасностью от часто случающихся шквалов, могущих легко нанести корабль на берег. Между тем о прибытии корабля стало известно в гавани. Крюков, правитель конторы Американской компании, прибыл к нам с пятью большими 24-весельными байдарами, чтобы буксировать нас в гавань; за такую внимательность мы были весьма благодарны, ибо без этого не смогли бы войти в гавань сегодня. Множество алеутов, приехавших из любопытства на маленьких байдарах, вмещающих только по одному человеку, представляли странное зрелище. В час дня мы бросили якорь в восточной части Капитанской гавани напротив деревни Иллюлюк.

Якорное место здесь совершенно безопасно, и эта гавань была бы лучшей в свете, если бы вход и выход из нее не были сопряжены с такими затруднениями. Крюков, желая доставить нам удовольствие, велел истопить для нас баню, которая необходима всякому русскому после долговременного путешествия; наше наслаждение усилилось еще живым воспоминанием о любезном отечестве. Хотя на Уналашке и на прочих Алеутских островах находилось только 12 голов рогатого скота, принадлежащих Американской компании, тем не менее Крюков приказал убить одного быка и ежедневно присылал свежее мясо на всю команду, а из своего собственного огорода снабжал нас картофелем, репой и редькой, единственными произрастающими здесь овощами. Свежие запасы придали нам всем новые силы, и я с удовольствием видел, что весь мой экипаж совершенно здоров.

8 сентября утром в гавань вошло маленькое судно «Чирик», которое мы видели между Уналашкой и о. Св. Павла. Капитан этого судна рассказал мне, что с о. Св. Павла в ясную погоду на SWtW виден остров; он предпринимал в нынешнюю экспедицию поиски, но ему препятствовал туман. Крюков, за несколько лет перед этим живший на о. Св. Павла, также уверял меня, что в ясную погоду видел оттуда берег. Я твердо вознамерился исследовать эту страну в следующем году во время плавания к Беринговому проливу; если этот остров действительно существует, то я надеюсь его найти.

Вследствие данной мне инструкции, надо было отправиться от Уналашки к Сандвичевым островам, чтобы дать экипажу отдых и запастись там свежими припасами для предстоящего плавания в Южное море; предложение это, конечно, было бы хорошо, если бы я мог быть уверенным в получении там потребной мне провизии. Но, по всем известиям, собранным мной о Сандвичевых островах у капитанов кораблей Американской компании, не мог я иметь никакой надежды на получение там провизии; поэтому я решил отправиться в Калифорнию, дать экипажу в превосходнейшем порту Св. Франциска несколько недель отдыха, починить корабль, запастись водой, дровами и продовольствием, а уже потом посетить Сандвичевы острова на короткое время. В Уналашке я не мог долго оставаться, поскольку плавание здесь в позднее время года опасно из-за часто свирепствующих сильных бурь; поэтому поспешил я налиться водой, чтобы без потери времени отправиться опять в путь. Между тем я составил реестр всем моим потребностям на будущий год и вручил его правителю конторы Американской компании, который по распоряжению находящегося в С. — Петербурге Главного правления обязан был исполнить мои требования. Они состояли в следующем:

1. Построить одну 24-весельную байдару, две одноместные и две трехместные.

2. Нанять 15 человек здоровых и сильных алеутов, опытных в управлении байдарами, снабдив их всей нужной амуницией.

3. Заготовить для всего экипажа камлайки из сивучьих кож для защиты от дождя.

4. Немедленно отправить нарочного на о. Кадьяк, чтобы через правителя тамошней конторы Американской компании получить толмача, знающего языки народов, населяющих берега Америки к северу от п-ова Аляски.

Последнее требование было самым трудноисполнимым, ибо позднее время года угрожало непрерывными штормами, от которых маленькое судно подвергалось величайшей опасности, тем более что приставание к берегу в открытом океане очень трудно, а часто даже совершенно невозможно. Но получение толмача (переводчика) для путешествия в Беринговом проливе было для меня слишком важно, а потому следовало приложить максимум усилий, чтобы выполнить это. К счастью, нашлись три отважных алеута, которые сами вызвались в эту поездку.

11 сентября. По случаю вчерашнего торжества именин государя императора Крюков давал на берегу обед всему экипажу; после обеда мы пошли в просторную землянку, в которой было собрано множество алеутов для плясок. Оркестр состоял из трех алеутов с бубнами, которыми они производили простую, печальную, состоявшую из трех тонов музыку. На сцену выступало только по одной танцовщице, которая, без всякого выражения сделав несколько прыжков, скрывалась между зрителями. Мучительно было смотреть на этих людей, принужденных прыгать передо мною; мои матросы, также чувствуя скуку и желая развеселиться, запели веселую песню, а двое из них, став на середину кружка, сплясали. Этот быстрый переход от печали к радости развеселил всех нас, и даже на лицах алеутов, стоявших до этого с повисшими головами, блеснул луч веселья. Один промышленник Американской компании, оставивший отечество в цвете лет и здесь поседевший, вбежал внезапно в дверь и, воздев руки к небу, воскликнул: «Так это русские, русские! О, дорогое, любезное отечество!» На его бледном лице изображалось в эту минуту блаженное чувство, слезы радости оросили его, и он скрылся, чтобы предаться своей горести. Меня поразила эта сцена, я живо представил себе положение старца, со скорбью вспоминавшего о своей юности, счастливо проведенной в отечестве. Он прибыл сюда в надежде приобрести здесь достаточное состояние, чтобы наслаждаться потом беззаботной старостью в кругу своего семейства, но должен был, подобно многим другим, окончить жизнь в этой стране.

Работы на корабле 14 сентября были окончены, вода запасена, и мы находились в готовности оставить Уналашку с наступлением следующего дня; не возвращался только еще доктор Эшшольц, который накануне вечером предпринял прогулку для ботанических изысканий. По моей просьбе Крюков послал в горы людей с фонарями, которые отыскали его еще до восхода солнца. Темнота настигла его во время прогулки, он не отважился спуститься по крутым утесам, а решил спокойно ожидать рассвета на высоте, на которой находился. Нельзя описать радости, которую мы ощутили при счастливом возвращении нашего любезного и искусного врача. Как только вступил он на корабль, мы снялись с якоря. Во время пребывания на Уналашке погода была довольно теплая, приближение зимы возвещалось только снегом, покрывавшим вершины гор. В Уналашке меня уверяли, что самый безопасный путь в океан идет через пролив между островами Акун и Унимак.

15 сентября на рассвете мы обогнули оконечность о. Акун и находились в проливе, казавшемся чистым и безопасным.

О-в Унимак был ясно виден; величественно высокий конический пик, занимающий середину острова, не был покрыт облаками; по нашему вычислению высота его составляла 5.525 английских футов. Противный ветер задержал нас здесь; прекрасная погода, позволявшая производить наблюдения долготы и широты, помогла составить верную карту. Этот пролив я считаю безопасным и могу рекомендовать его каждому мореплавателю.

1 октября. Крепкий ветер от N и NW, переходивший иногда в шторм, помог совершить очень быстрое плавание от Уналашки в Калифорнию. Около полуночи мы увидели при лунном сиянии мыс Рейес, а в 4 часа пополудни бросили якорь в порту Св. Франциска напротив дома Президии ^[60]. Казалось, что наш небольшой корабль привел Президию в немалое смущение, ибо когда мы приблизились к крепости Св. Иоакима, устроенной на косе, образующей южный вход в порт, то увидели множество пеших и конных солдат; в самой же крепости занимались заряжанием пушек. Вход в порт так тесен, что нужно проходить мимо крепости на расстоянии ружейного выстрела. Поскольку здесь российский военный флаг неизвестен, то нам был задан через рупор вопрос, к какой нации мы принадлежим. Ответив, что мы русские и их друзья, велел я сделать пять пушечных выстрелов и был салютован из крепости равным числом выстрелов. Все войско вышло из крепости и стало на берегу напротив корабля.

Наконец я вспомнил, что Ванкувер не нашел здесь ни одной лодки, и послал лейтенанта Шишмарева с Шамиссо на берег, чтобы сообщить коменданту о моем приходе. Комендант, дон Луи д'Аргуелло, лейтенант кавалерии, принял посланных мною весьма дружелюбно и обещал снабжать «Рюрик» свежими припасами. Тотчас прислал он мне корзину с фруктами, которых я давно не имел. Так как он уже имел о нас повеление своего правительства, то сегодня же отправил курьера в Монтеррей для извещения губернатора Калифорнии о нашем прибытии.

3 октября. Сегодня утром посетил меня присланный от коменданта артиллерийский офицер Президии вместе с одним священником миссии. Первый предложил нам от имени коменданта всю возможную помощь, а священник сделал то же от лица миссии. Приняв эти благосклонные предложения с благодарностью, я выразил только желание получать ежедневно свежие припасы для всего моего экипажа.

Требование мое они нашли весьма умеренным; в тот же день получили мы двух жирных быков, двух баранов, капусту, тыквы и множество других плодов. Я истинно радовался, что наш экипаж, пользуясь здоровой пищей, подкрепит свои силы перед предстоящим продолжительным плаванием. Хотя все, по-видимому, наслаждались совершенным здоровьем, однако у некоторых могло скрываться начало цинги; перенесенные в Беринговом заливе трудности, недостаток в свежих продуктах и сырость в самом деле могли положить основание этой болезни. Для предупреждения такого зла я велел раздавать матросам ежедневно после обеда большое количество арбузов и яблок, которые здесь весьма хороши.

На следующий день миссия праздновала день Св. Франциска, и священник пригласил нас к обеду. Сегодня после обеда я предпринял в сопровождении всех своих товарищей прогулку в Президию; комендант дон Луи д’Аргуелло встретил нас у ворот, салютовал восемью пушечными выстрелами и повел в свое жилище. Президию я нашел совершенно такой, как ее описал Ванкувер: гарнизон состоит из одной роты кавалерии, шефом которой является комендант, имеющий под своим начальством только одного артиллерийского офицера.

4 октября в 8 часов утра отправились мы все на берег и пошли в Президию, чтобы ехать с комендантом в миссию.

Лошади были уже оседланы, и мы отправились в путь, имея в конвое 10 кавалеристов, людей прекрасных собой и ловких, которые владели карабинами и дротиками так же искусно, как и наши казаки. Такую ловкость они приобрели беспрестанным упражнением. Наше путешествие совершили мы при чрезвычайно хорошей погоде в час времени, хотя более половины дорога шла через пески и горы, только изредка бесплодные возвышения украшались мелким кустарником и лишь вблизи миссии мы вступили в прелестнейшую страну и узнали пышную природу Калифорнии. Проехав дорогу, заселенную индейцами (испанцы называют здешних дикарей los Indios, в связи с этим я сохранил данное название), мы остановились перед большим строением около церкви, в котором жили миссионеры. Пятеро духовных вышли к нам навстречу; трое из них принадлежат к здешней миссии, а двое приехали сюда из миссии Св. Клары для празднования нынешнего торжества. Миссионеры ввели нас в большую, просто убранную и не весьма опрятную комнату, в которой нас приняли с уважением. Ровно в 10 часов вступили мы в обширную каменную хорошо украшенную церковь, в которой увидели несколько сот стоящих на коленях полунагих индейцев, которые со времени их обращения не пропускают ни одной службы, хотя не знают ни испанского, ни латинского языка. Так как миссионеры не заботятся об изучении языка индейцев, то мне непонятно, каким образом внушили им христианскую веру. Глубочайший мрак должен царствовать в умах и сердцах этих бедных людей, могущих перенимать только наружные обряды и потом подражать им. Обращение диких народов в христианство распространяется ныне по всему Южному морю, но жаль, что миссионеры никогда не помышляют о просвещении людей прежде их крещения; таким образом то, что должно доставить им и счастье и спокойствие, подает повод к кровопролитным войнам. Так, например, на островах Дружбы христиане и язычники непрестанно истребляют друг друга. Мне показалось странным, что некрещеным не было позволено вставать с колен в продолжение всей службы, но за такое напряжение они были награждены церковной музыкой, которая, казалось, доставляла им большое удовольствие и которую они, вероятно, одну только и понимали из всего богослужения. Из церкви мы пошли к столу, где не было недостатка ни в кушанье, ни в вине, которое приготовляют сами миссионеры.

После обеда нам показывали жилища индейцев, состоящие из длинных и низких домиков, выстроенных из сырого кирпича и образующих несколько улиц. Нечистота в этих казармах ужасная, и, вероятно, она является причиной большой смертности: из 1000 индейцев, находящихся в миссии Св. Франциска, ежегодно умирает 300. Индейские девушки, которых здесь 400, живут отдельно от мужчин в таких же казармах; как те, так и другие принуждены производить тяжелую работу. Мужчины обрабатывают поля; жатву получают миссионеры и сохраняют ее в магазинах, а индейцам выдают только необходимое для сохранения их существования. Этим хлебом питаются солдаты Президии, но они должны платить за муку дорогую цену. Женщины прядут шерсть и ткут из нее грубую материю, частью употребляемую на их одежду, частью же отсылаемую в Мексику для промена на другие товары. Одежда здешних индейцев изображена ясно на рисунках Хориса. По случаю праздника индейцы были свободны от работы и, разделясь на группы, занимались играми, в числе которых одна требовала особенного искусства.

Она состояла в следующем: двое садятся на землю один против другого, каждый держит в руке множество маленьких палочек и кидает их вдруг высоко вверх: другой должен угадывать чет или нечет; возле каждого игрока сидит писец, записывающий выигрыш и проигрыш. Не играя даром и не имея ничего, кроме одежды, которую проигрывать не смеют, они с большим трудом и искусством обделывают белые раковины и применяют их вместо денег.

Берег Калифорнии населен таким множеством разноплеменных народов, что в миссии часто бывают люди более чем из 10 различных племен, из которых каждое говорит своим особенным языком. Оставив миссию, мы встретили две толпы индейцев также различных племен. Они шли в воинском наряде, т. е. совершенно нагие и раскрашенные пестрыми красками; головы у большинства были убраны перьями и другими украшениями, некоторые прикрыли пухом свои длинные спутанные волосы; лица были ужасным образом расписаны. Лица этих индейцев грубы и выражают глупость и зверство; впрочем, они стройны, довольно высоки ростом и смуглы. Женщины малы ростом и чрезвычайно безобразные лицами, имеют они большое сходство с неграми, которых, однако, в сравнении со здешними жителями можно назвать красавцами; существенное отличие от негров состоит в том, что индейцы имеют чрезвычайно длинные и гладкие черные волосы. Миссионеры уверяли нас, что этих дикарей весьма трудно обучать из-за глупости, но я полагаю, что эти господа немного заботятся об этом. Кроме того, они рассказывали нам, что индейцы приходят из дальних внутренних частей этой страны и добровольно им покоряются (в чем мы, однако, также усумнились), что немедленно по прибытии их начинают наставлять в христианской вере и что по мере приобретаемых ими сведений одни ранее, другие позже удостаиваются крещения. Калифорния причиняет испанскому правительству большие издержки и не приносит других выгод, кроме той, что несколько сот язычников обращаются в христиан, которые, однако, вскоре после обращения умирают, поскольку не могут привыкнуть к новому образу жизни. Два раза в год они получают позволение посетить свою родину; это краткое время для них самое счастливейшее, и я сам видел, как они толпами с радостными криками спешат восвояси.

Больные, не могущие предпринять странствия, провожают своих счастливых земляков до берега, где последние садятся на суда, и потом просиживают там целые дни, устремляя горестные взоры на отдаленные вершины гор, окружающие их жилища; на этом месте проводят они несколько дней безо всякой пищи; до такой степени новообращенных христиан пленяет взгляд на потерянное отечество.

В залив Св. Франциска изливаются две реки, большая из которых течет с севера и именуется испанцами Рио-Гранде. По описанию миссионеров, другой подобной реки нет во всем свете; самые большие корабли могут свободно ходить по ней, берега ее плодоносны, климат приятный, и население чрезвычайно большое. Миссионеры часто предпринимают путешествия по этой реке на больших, хорошо вооруженных гребных судах.

Выпив еще по чашке шоколаду и поблагодарив миссионеров за дружественный прием, мы пустились в обратный путь; вечером прибыли на «Рюрик» в то самое время, когда явился курьер из Монтеррей от дона Паоло Винченте Де Сола, губернатора Старой Калифорнии. Он вручил мне письмо, в котором губернатор, распространяясь в учтивостях, поздравлял меня с благополучным прибытием и обещал сам приехать в Св. Франциско, как только позволят дела, чтобы удостовериться, что все мои желания не только исполняются, но и предупреждаются. В то же время комендант получил по моей просьбе позволение отправить нарочного к Кускову [14]. Я немедленно написал ему о доставке необходимых мне вещей, которые он мог получить, находясь в торговых сношениях с американскими кораблями.

5 октября. Надлежало оконопатить «Рюрик», починить паруса и переменить обветшалые снасти; прекрасная погода благоприятствовала проведению этих нужных работ. Попечение о них принял на себя лейтенант Шишмарев, а я занимался инструментами, которые были перенесены в палатку, разбитую на берегу, где я ежедневно поверял ход хронометров. Наши естествоиспытатели также деятельно работали по своей части, тем более что в этой стране, редко посещаемой учеными людьми, можно сделать разные новые открытия. Хорис прилежно рисовал. Во всех этих делах дни проходили весьма быстро; по вечерам собирались мы вместе с офицерами Президии и наслаждались спокойствием и прекрасным климатом. Войско, кажется, недовольно как правительством, так и миссией, чему и дивиться нельзя, поскольку оно уже семь лет не получает жалованья и претерпевает большой недостаток даже в одежде. Жители не имеют никаких европейских товаров, ибо купеческим кораблям не позволено входить в какую-либо гавань Калифорнии. Приходится сожалеть, что этой прекрасной и плодоносной страной не пользуются.

16 октября в 5 часов вечера семь пушечных выстрелов из крепости служили сигналом приближения губернатора, а вскоре сделано было восемь выстрелов из Президии, возвещающих о его прибытии.

17 октября, к величайшей радости, прибыла от Кускова большая байдара, нагруженная всеми затребованными вещами. Мы угощали губернатора с его свитой обедом в нашей палатке. Благородное, вежливое и непринужденное его обращение чрезвычайно нам понравилось; ему, по-видимому, приятна была беседа с нами, и мы ежедневно собирались либо в Президии, либо у меня. Он предупреждал все наши желания, и мы весьма ему обязаны.

18 октября. Воспользовавшись обратным отходом байдары в порт Бодегу, я сообщил Кускову желание губернатора иметь с ним здесь свидание для личных переговоров о тамошнем поселении Американской компании. Я изумился, услышав от губернатора, что в Калифорнии находится в плену немалое число русских; оказывается, один корабль Американской компании подошел к берегу для торговли, но так как это нарушило испанские законы, то находившаяся на берегу и не помышлявшая ни о какой опасности часть экипажа была схвачена солдатами и заключена в темницу. По строгому предписанию мексиканского вице-короля губернатор не смел возвратить тех людей Кускову, но хотел выдать их мне, если б я мог их взять с собой. К несчастью, по малости корабля я мог взять только трех человек. Кроме того, я поместил к себе на корабль Эллиота, чтобы высадить его на Сандвичевых островах, где он мог найти случай отправиться в Ситку и возвратиться к Баранову. Джон Эллиот де Кастро, португальский уроженец, прибыл на американском корабле в Ситку, был там приглашен Барановым к сопровождению в звании суперкарго купеческого корабля, назначенного в Калифорнию, и попал здесь в плен вместе с другими людьми из экипажа.

23 октября губернатор доставил нам любопытное зрелище, устроив бой быка с медведем; последних здесь так много, что стоит только пройти в лес на одну милю от жилищ, чтобы встретить их во множестве. Здешние медведи отличаются от наших остроконечной головой и серой шерстью; к тому же они живее и смелее наших. Здешние драгуны в ловле их столь искусны и отважны, что посылаются верхом в лес за медведем точно так, как мы послали бы повара за гусем в хлев.

Трое конных драгунов с арканами весьма просто одолевают медведя, которого стараются во время ловли держать между собой и беспрестанно раздражать. Если разъяренный зверь захочет броситься на одного драгуна, то другой накидывает на его переднюю ногу аркан, привязанный к седлу, погоняет свою лошадь и таким образом валит медведя на землю; другой драгун, пользуясь этим, накидывает аркан на заднюю ногу зверя и направляет свою лошадь в противную сторону; когда медведь лежит растянутый, третий запутывает ему все ноги. Таким образом достали драгуны медведя и сегодня. В то же время и теми же способами другие притащили дикого быка. Домашний скот остается в продолжение целого года на пастбище без всякого присмотра и так дичает, что и его ловят арканами с помощью конных солдат. Бой дикого быка с медведем был довольно любопытен и хотя первый часто поднимал своего разъяренного противника на рога, однако же был побежден.

29 октября. По прибытии Кускова губернатор с ним переговорил; удовлетворив все наши желания и видя, что «Рюрик» готов к отплытию, он отправился обратно в Монтеррей. Один из находившихся здесь в плену русских, взятый на корабль, Иван Строганов, на охоте до такой степени изувечился от нечаянно загоревшегося пороха, что умер, несмотря на все старания нашего искусного и заботливого врача.

1 ноября. «Рюрик» был теперь приведен в хорошее состояние, ход хронометров поверен, и все инструменты перенесены на корабль.

Свежими припасами жители снабдили нас с избытком, все матросы были здоровы. Пользуясь NO ветром и отливом, мы снялись в 9 часов с якоря, салютовали крепости и в 10 часов находились уже вне залива. Пройдя морем около 2 миль, мы еще слышали пронзительный вой сивучей, лежавших на камнях у берега. Морские бобры попадаются во множестве у берегов Калифорнии; так как прежде здесь их не видали, то, надо полагать, они перешли сюда с Алеутских островов и северной части Америки, избегая тамошних преследователей. По удалении нашем от берега настал крепкий NW ветер, который обыкновенно господствует здесь, и мы быстро поплыли вперед.

Из наблюдений на берегу я вывел следующие определения: широта 37°48′33″с., долгота по расстояниям луны от солнца 122°12′30″ з. Наклонение магнитной стрелки 62°46′. Склонение компаса 16°5′ восточное. Среднее из наблюдений в порту Св. Франциска над приливом и отливом дает прикладной час в 1 час 50 минут. Самая большая разность между полной и низкой водой составляла 7 футов.

11 ноября. Широта 25°5′55″с., долгота 138°1′16″ з. В прошедшую ночь мы лишились благоприятного ветра от NNW и NO; вместо него наступили при весьма пасмурной погоде и беспрестанном дожде сильные порывы ветра от SW. 13 ноября мы находились уже в широте 23°36′ с., не встречая, однако, пассата; напротив, SW ветер дул постоянно и сделался, наконец, столь сильным, что мы взяли у марселей два рифа. Продолжительный SW ветер в таком большом отдалении от берега у тропика был неизвестным мне доныне явлением, поэтому я счел не лишним упомянуть о нем.

16 ноября. Широта 22°34′ с. Долгота 140°25′ з. Наконец, после совершенного безветрия поднялся ветер от NO, настал давно желанный пассат. Мы ежедневно замечали по вечерам сильную зарницу на юге.

Весьма приятным было общество Эллиота де Кастро, одаренного проницательным природным умом; страстное желание обогатиться в короткое время заставило его искать счастья во всех частях света; но едва лишь он успевал приобрести небольшое состояние, как терял его на отважных и необдуманных предприятиях; дважды был он в плену, сперва в Буэнос-Айресе, а потом в Калифорнии. Я весьма обрадовался, узнав, что Эллиот два года тому назад был лейб-медиком и первым наперсником короля Камеамеа и долгое время находился на Сандвичевых островах ^[61]. Король подарил ему большой участок земли, которую он и теперь считал своею собственностью; положение его там было весьма хорошо, но страсть к сокровищам и к корысти побудила его отправиться на о. Ситку к Баранову, где он надеялся приобрести золотые горы, вместо которых, как говорилось выше, плен в Калифорнии стал его уделом. Эллиот действительно имеет сведения во врачебной науке и служил в продолжение нескольких лет лекарем при госпиталях в Рио-Жанейро. Знакомство его с королем Камеамеа было для нас весьма полезно впоследствии.

21 ноября в час пополудни мы находились в 50 милях от о. Овайги [Гавайи] и усмотрели гору Мауна-Роа [Мауна-Лоа]. По совету Эллиота, я решил обойти сперва северный берег о. Овайги, чтобы получить от англичанина Юнга, живущего в заливе Токайгай [Кавайхае], известия о состоянии острова и о месте пребывания короля. Эта предосторожность казалась мне тем более нужной, что в случае смерти Камеамеа надо было убедиться предварительно в расположении жителей к европейцам. Кроме того, король часто пребывает на о. Вагу [Оаху], да и путь значительно сокращается, если не огибать южную оконечность о. Овайги, где высокая гора Мауна-Роа, заслоняя ветер, задерживает мореплавателя. Эллиот уверял меня, что необходимо вступить в торг с самим королем для получения необходимых запасов, поскольку жители не имеют права снабжать мореплавателей. С закатом солнца мы подошли к острову, всю ночь держались близ его восточного берега и на другое утро взяли направление к северной оконечности, которая находилась 22-го числа в полдень на SW от нас в 11 милях. Северо-восточная часть о. Овайги представляет мореплавателю живописное, но не привлекательное зрелище. Берег поднимается мало-помалу до высоты, исчезающей в облаках. Уверяют, что эта часть острова не плодородна, но, судя по множеству виденных нами дымов, она должна быть весьма населена. Эллиот рассказывал мне, что свою землю в этой части острова он может использовать только для пастьбы свиней.

К нам приблизилась лодка с двумя гребцами, и когда я, надеясь получить некоторые известия, велел лечь в дрейф, один из островитян взошел на шканцы и предложил купить у него курицу и несколько им сплетенных канатов. Эллиот, понимавший язык дикаря, который тотчас узнал в нем Наю (так именовал его король), с трудом мог выведать от него, что король находится в губе Каракакоа [Кеалакекуа], а Юнг — на о. Вагу. Молчаливость и недоверчивость дикаря заставили нас сомневаться в справедливости его показаний. Эллиот полагал, что на острове было какое-то неприятное происшествие, и поэтому нужно соблюдать величайшую осторожность. Пока мы занимались с островитянином, его лодка, привязанная к кораблю, опрокинулась, сидевший в ней его товарищ упал в воду, но успел схватиться за веревку и волочился за кораблем, несмотря на то, что мы плыли очень быстро. Мы удивлялись чрезвычайной силе этого человека; я велел лечь в дрейф, торгаш бросился в воду и отвязал лодку; потом оба употребили крайние усилия, чтобы ее перевернуть и вылить воду, так как большие волны беспрестанно наполняли ее водой. Они должны были делать все это вплавь, и читатели могут составить себе некоторые понятия о совершенстве, которого они достигли в этом искусстве. Наконец, сели они в лодку, но не имели весел, которые уплыли, когда она опрокинулась. Европеец не скоро нашел бы средство помочь себе в таком случае, но островитяне начали грести руками и таким способом быстро поплыли вперед.

В 2 часа пополудни мы обогнули северную оконечность и поплыли вдоль берега в ¼ мили от него к заливу Токайгай. Корабли, обходящие северную оконечность острова Овайги, должны остерегаться, чтобы не потерять стенег от сильных порывов ветра, внезапно и часто дующих с берега. Несколько американцев лишились их из-за неосторожности.

Теперь мы уже могли ясно различать все предметы на берегу и наслаждались приятным зрелищем зеленеющих полей, осеняемых банановыми и пальмовыми деревьями. Мы видели несколько капищ (мурай), которые можно узнать по каменной ограде и по идолам, на ней находящимся. К нам гребло несколько лодок, наполненных девицами ^[62], но я не имел времени оказать должную учтивость прекрасному полу и поплыл быстро вперед, чтобы как можно скорее прибыть в Каракакоа, где я надеялся застать Тамеамея. Северная оконечность острова Овайги состоит из низменности, которая потом перпендикулярно возвышается до облаков. Вблизи этой страны пассатный ветер прекращается, и надо ожидать то морского, то берегового ветра, часто прерываемого либо совершенным безветрием, либо слабыми ветерками со всех направлений. Это случилось и с нами у залива Токайгай, где ветер совершенно стих. Тут мы увидели поселение Юнга, состоящее из нескольких белого камня домов в европейском вкусе, окруженных банановыми и пальмовыми деревьями. Земля кажется тощей и неудобна, как мне сказывали, для возделывания, поскольку состоит большей частью из лавы. Безветрием воспользовались шестеро островитян, подъехали к нам и взошли на корабль; будучи подданными короля (канаками; так именуется на Сандвичевых островах простой народ), они все узнали в Эллиоте Наю; один из них, служивший матросом на американском корабле, говоривший немного по-английски и казавшийся довольно ловким, остался по просьбе Эллиота у нас на корабле лоцманом.

Он также полагал, что король находится в Каракакоа, а Юнг послан по делам на о. Вагу; он рассказывал, что у о. Вагу стоят два корабля, а в Каракакоа — один, все под американским флагом, и что последний во время сильного шторма лишился всех мачт близ Сандвичевых островов. Когда наш лоцман узнал, что находится на русском корабле, то крайне обеспокоился; на вопрос Эллиота о причине этого он отвечал, что пять месяцев назад здесь были два корабля Российско-американской компании («Илмена» и «Открытие»), что между русскими и здешними жителями случились раздоры (в которых повествователь старался совершенно оправдать последних), что находившиеся на кораблях, оставляя Сандвичевы острова, грозили вскоре возвратиться с большой силой и говорили о военном корабле, который прибудет сюда для нападения на жителей ^[63]. Теперь мы поняли причину поведения первого сандвичанина. Наш лоцман хотел броситься в воду, чтобы спастись от нас; с трудом Эллиот удержал его, уверяя, что мы прибыли сюда, чтобы загладить проступки наших соотечественников. Мне было важно получить все эти известия прежде свидания с Камеамеа, который в раздражении против русских легко мог счесть наш корабль за ожидаемый неприятельский. Теперь я вдвойне ценил Эллиота, который некоторым образом мог сделаться нашим покровителем. Совершенное безветрие удержало нас сегодня на одном месте.

23 ноября. При слабом ветре мы за весь день весьма мало подвинулись вперед. Сегодня утром нас посетила лодка для осведомления, к какой нации принадлежит наш корабль. В то же время мы получили известие, что король оставил Каракакоа и отправился в Теататуа [Кеаухоа], небольшую губу, лежавшую на несколько миль далее к северу, где он только переночует, а наутро будет продолжать путь к северу вдоль берега; целью этого путешествия была ловля бонитов, которую король страстно любит. Я немедленно отправил лодку обратно к королю с извещением, что русское военное судно прибыло с дружественными намерениями, и его командир, желая переговорить с его величеством, просит не оставлять Теататуа, куда корабль надеется прибыть завтра; Ная также велел известить короля о своем прибытии.

Свежий ветер позволил нам приблизиться в ночь к Теататуа. Течение днем было южное, а ночью — северное, параллельно с берегом, чему причиной были береговые и морские ветры.

24-го числа на рассвете мы приблизились к губе; несколько отправленных королем лодок пришло к нам, и я воспользовался этим случаем, чтобы послать Эллиота с естествоиспытателями на берег уведомить короля о цели нашего путешествия. Поскольку на о. Овайги нет удобной гавани, то я решил, условившись с королем о поставке жизненных припасов, плыть к о. Вагу, где, по уверению Эллиота, находится безопасная гавань, еще не описанная ни в одном путешествии; поэтому я остался под парусами, лавируя короткими галсами вблизи берега. Тут мы увидели, что американский корабль, стоявший на якоре в Каракакоа, плыл к Теататуа, где и стал на якоре, невзирая на то что заливец этот закрыт и имеет грунт коралловый и стоянка в нем опасна. Эллиот окончил данное ему поручение весьма счастливо и выгодно для нас; в 8 часов утра он возвратился на корабль с двумя из знатнейших местных начальников, которые приветствовали нас от имени короля (один из них был брат королевы). Оба они были чрезвычайно высокого роста и отменно крепкого сложения; их наряд (по новейшей овайгийской моде) показался весьма странным и состоял только из черного фрака и небольшой белой соломенной шляпы. От Эллиота я узнал, что король действительно ожидает неприятельский военный корабль и немедленно приказал расставить по берегу войско; 400 человек, вооруженных ружьями, уже находились в готовности. Король велел сказать, что, к крайнему сожалению, он не может посетить корабль, поскольку недоверчивый народ не позволяет ему этого, но сам имеет лучшее обо мне мнение, узнав от Наи о цели нашего путешествия, он в доказательство дружественного расположения приглашает меня в свой лагерь, где угостит изжаренной в земле свиньей. Для доказательства совершенной безопасности он велел одному из начальников оставаться на корабле все время моего пребывания на острове.

В 10 часов я отправился на берег в сопровождении Эллиота, Шишмарева и одного из начальников, именуемого Джон Адамс [15]. Королевский лагерь скрывался позади узкой утесистой косы; как только мы ее обогнули, нас поразил прелестный вид. Мы находились на очень спокойной воде в небольшом заливе, защищенном от морских волн; берег украшался пальмовой рощицей, в тени которой стояло несколько хорошо отделанных соломенных шалашей; справа сквозь зеленые банановые листья были видны отличавшиеся чрезвычайной белизной два каменных дома в европейском вкусе. Влево подле самой воды находилось на искусственном возвышении капище короля, окруженное большими деревянными статуями, представляющими в каррикатурах человеческие фигуры, которые были его идолами. Позади этой долины лежит величественная гора Мауна-Воррари [Хуалалай]; она с этой стороны поднимается довольно круто, и ее склон покрыт то зелеными полями и равнинами, то прекрасными лесами, между которыми нередко примечаются огромные утесы. По берегу стояло множество островитян, вооруженных ружьями. Король с несколькими знатнейшими воинами пришел к нам навстречу до самого места нашего причала; когда мы вышли из шлюпки, он подошел ко мне и дружески пожал руку. Любопытство привлекло множество народа; при всем том царствовал величайший порядок, и шума, равно как и докучливости, не было.

Итак, я стоял перед знаменитым Тамеамеем [Камеамеа I], обратившим на себя внимание всей Европы ^[64]. Благополучием, непринужденностью и ласковостью при обращении он вызвал у меня величайшее доверие. Он повел меня в свой соломенный дворец, состоявший по здешнему обычаю только из одного обширного зала и построенный подобно всем здешним домам таким образом, что береговой и морской ветер может свободно продувать его и умерять жестокость здешней жары. Нам подали красивые европейские стулья и поставили перед нами стол красного дерева: в этом состояла вся мебель здешнего дворца. Хотя король и имеет каменные дома в европейском вкусе, но предпочитает это простое жилище, чтобы не нарушить обычай; он подражает всему, что признает полезным, и старается вводить это в своем народе; каменные дворцы кажутся ему излишними, он же печется только о счастье своего народа, а не об увеличении его потребностей. Странным показался мне наряд Камеамеа, состоявший из белой рубашки, синего исподнего платья, красного жилета и черного платка на шее; в своем воображении я представлял его совершенно в ином уборе. Сказывают, однако, что он иногда одевается весьма пышно, ибо имеет несколько мундиров, шитых золотом, и разное другое одеяние. Наряд знатных вельмож, присутствовавших при нашей аудиенции и сидевших на полу, был еще страннее, чем королевская одежда; было чрезвычайно смешно видеть их в черных фраках, надетых на голое тело; к тому же фраки редко бывают им впору, ибо вымениваются на американских кораблях, на которых люди не бывают такого высокого роста и так дородны, как знать на Сандвичевых островах. У одного из министров лиф сидел между плечами и фрак застегивался с большим трудом; он потел в этом узком наряде, по всему видно было его страдание, но мода запрещала освободиться от этой тягости. Удивительно, что дикари превосходят европейцев в перенесении неудобств, налагаемых силой моды. Стоявшие у дверей часовые были совсем нагие; сумка и пара пистолетов привязаны были к телу, а ружье держали в руках.

Когда король попотчевал нас хорошим вином и сам выпил за наше здоровье, я объяснил ему мое желание запастись здесь свежими припасами, водой и дровами. Король имел при себе только одного белого; это был Кук, ловкий молодой человек, не без образования, весьма хорошо говоривший на здешнем языке; он служил прежде штурманом на одном корабле, но несколько лет назад поселился на этом острове, где пользовался особенной милостью короля и владел значительным участком земли; он-то служил нам теперь вместо толмача. Камеамеа велел сказать мне следующее: «Слышу, что вы начальник военного корабля и совершаете путешествие, как Кук и Ванкувер; следовательно, не занимаетесь торговлей. Поэтому и я не намерен производить с вами торг, но хочу снабдить вас безденежно всеми произведениями моих островов. Это дело решенное, и нет более надобности о нем упоминать. А теперь прошу сказать мне, по воле ли вашего императора его подданные обеспокоили меня в преклонных моих годах. С того времени, как Камеамеа воцарился на этих островах, ни один европеец не имел причины жаловаться на какую-либо несправедливость, причиненную ему здесь. Из моих островов я сделал убежище для всех народов, и каждый корабль, нуждающийся в припасах, снабжается ими честно. Несколько времени тому назад сюда прибыли русские из Ситки, колонии Американской компании, с которыми я до этого никаких сношений не имел; они были приняты дружелюбно и снабжены всем нужным; но они воздали мне злом, поступив неприязненно с моими подданными на о. Вагу и угрожая военными кораблями. Русский врач, именем Шеффер, прибывший сюда несколько месяцев тому назад, объявил себя посланным от императора Александра для ботанических изысканий на моих островах; так как я наслышался много хорошего об императоре Александре, и особенно нравилась мне его храбрость, то я не только позволил Шефферу производить свои изыскания, но обещал ему всякую помощь и подарил участок земли с крестьянами, так что он никогда не мог иметь недостатка в жизненных потребностях; словом, я старался сделать его пребывание здесь как можно приятнее и не отказывал ему ни в каких его требованиях. Что, однако, было ответом на мое гостеприимство? Уже на о. Овайги показал он свою неблагодарность, но я терпеливо это перенес; потом он стал путешествовать с одного острова на другой и, наконец, поселился на плодородном о. Вагу, где показал себя самым злым моим врагом. Он разрушил там наше святилище, мурай (капище), а на о. Атуай [Кауаи] возмущает против меня короля Тамари, с давних лет покорившегося мне. Там находится Шеффер и теперь и угрожает моим островам».

Таково повествование короля, за справедливость которого я могу ручаться только в том, что Камеамеа в самом деле дает преимущества каждому европейцу с хорошим поведением, поселяющемуся у него, и что он вообще известен как честный и прямодушный человек. Шеффера лично я не знаю, но впоследствии узнал, каким образом он попал на Сандвичевы острова. Он служил доктором на корабле «Суворов» Российско-американской компании, который в 1813 г. был отправлен под командой лейтенанта Лазарева из Кронштадта в Ситку; там командир судна оставил его, решась совершить обратное плавание в Россию без доктора. Баранов, главный правитель всех российско-американских поселений, который имеет обыкновение пребывать на Ситке, принял Шеффера под свое покровительство и отправил его на Сандвичевы острова, но неизвестно с какой целью. Я клялся Камеамеа, что дурное поведение Шеффера нельзя приписывать воле государя императора, не возлагающего никогда на своих подданных ни малейшего несправедливого поручения, но что из-за чрезвычайной обширности империи чьи-либо дурные поступки не могут быстро становиться ведомыми его величеству; в тех случаях, когда становится известным о таком поступке, то он не остается без должного наказания. Уверение мое, что государь император отнюдь не имеет желания овладеть островами, до такой степени его обрадовало, что они и все присутствующие стали пить за здоровье его императорского величества; он сделался еще искреннее прежнего, и мы поистине не могли желать более приятного хозяина.

С удивительной для его лет живостью он вел разговор, спрашивал нас о России, и на получаемые ответы делал свои замечания, которые, однако, Кук не всегда мог переводить, поскольку они делались особенными свойственными овайгийскому языку выражениями; я заметил, что замечания короля должны быть довольно остроумны, ибо его министры нередко громко смеялись. Одна из жен Камеамеа, проходя мимо шалаша, приветствовала меня у дверей, но войти не смела, поскольку здесь была трапеза короля. С его позволения мы предприняли прогулку в сопровождении Кука, нам был дан почетный караул из пяти нагих солдат.

Мы посетили любимую жену короля, Кагуману, о которой упоминает Ванкувер, встретили у нее двух других жен и были приняты дружелюбно. Дом Кагуманы очень красив и внутри отменно чист; пол, на котором все трое сидели по-азиатски, был покрыт тонкими, искусно сплетенными циновками; сами они были закутаны в тончайшую здешнюю материю. Кагумана сидела в середине, а по сторонам две другие жены; они пригласили меня сесть на пол напротив них, задавали мне разные вопросы, на которые я отвечал через Кука. Между тем подали несколько арбузов; Кагумана, соблюдая учтивость, сама разрезала один арбуз и поднесла мне кусок. Главнейшее занятие королевских супруг состоит в том, что они кушают, курят табак, расчесывают волосы и отгоняют мух опахалами. Один Камеамеа не курит табак, но этот обычай так распространился на Сандвичевых островах, что младенцы курят прежде, чем научатся ходить, а взрослые неумеренны в курении табака настолько, что часто падают в обморок и нередко даже от того умирают. Табак, привезенный сюда европейцами, выращивается с большим попечением и сделался здесь природным растением; он чрезвычайно крепок, и запах его весьма приятен. Здешние жители не пользуются чубуками, но трубки, которые по местному обычаю висят у них всегда на боку, составляют часть королевского украшения; они сделаны из черноватого дерева, величиною в самую большую пенковую трубку, и оправлены медью; такие трубки могут иметь только богатые люди. Кагумана закурила трубку и с большим наслаждением глотала даже дым, выпускала его через ноздри и, когда дошла почти до бесчувственности, то подала трубку мне; я, поблагодарив ее за учтивость, отказался; удивляясь моей европейской глупости, отдала она трубку своей соседке, которая, покурив, передала третьей королевской супруге; выкуренную трубку набивали вновь, и она опять переходила из рук в руки.

Второе занятие дам состоит в уборке волос, коротко остриженных; только над самым лбом оставляют они волосы длиной дюйма в два, намазывают их каким-то белым клейким составом и зачесывают вверх; такие белые, как снег, лучи, торчащие над темносмуглым лицом, придают ему весьма странный вид. Все три королевы были очень высокого роста, чрезвычайно дородны, имели каждая лет более пятидесяти от роду и, кажется, никогда не были красавицами. Наряд их отличался от наряда прочих дам тем, что они имели на себе несколько шелковых платков. Перед дверьми сидела на циновке дочь короля, довольно красивая; позади нее стоял мальчик и держал над ее головой шелковый зонтик для защиты от солнечных лучей, два других мальчика отгоняли мух пучками красных перьев; вся группа представляла довольно приятное зрелище.

Когда я хотел встать, то Кагумана удержала меня и начала с большим участием осведомляться о Ванкувере (по той именно причине, что он, прибыв сюда, застал Камеамеа в раздоре с Кагуманой и примирил их). Известие о его смерти, казалось, ее опечалило.

Оставив супруг короля, мы посетили его сына. Кук рассказал мне, что этот принц, будучи наследником престола, вступил уже во все права, состоящие в исполнении важнейших табу [16]. Камеамеа установил это по политическим видам, чтобы по его смерти не произошел какой-либо переворот; коль скоро сын совершает важнейшее королевское табу, то особа его делается священной, он вступает в союз с жрецами и никто не дерзает оспаривать престол. Принц, вступая в права родительские, получает наименование Лио-Лио, т. е. собака всех собак; таковым нашли мы его на самом деле. Мы вступили в довольно опрятный шалаш, в котором Лио-Лио, высокое, весьма дородное нагое создание, лежал распростертый на брюхе и с трудом поднял голову, чтобы взглянуть на своих гостей; вокруг него сидели несколько вооруженных ружьями нагих солдат, которые стерегли это чудовище. Молодой прекрасный сандвичанин отгонял от него мух пучком красных перьев; я скорее его принял бы за королевского сына по приятным чертам лица и по благородному обращению. Камеамеа, прославившемуся мудрым правлением и положившему основание развитию и просвещению своего народа, надлежало иметь наследника, который ревностно и благоразумно продолжал бы начатое родителем дело. Для мореплавания было бы весьма важно, если бы просвещение на Сандвичевых островах достигло степени европейской образованности. Англичанам, принявшим эти острова под свое покровительство, надо было бы заблаговременно заботиться, чтобы Камеамеа имел благоразумного преемника и чтобы предотвращен был всякий переворот. Камеамеа заслуживает, чтобы ему был воздвигнут памятник. Наконец, «собака всех собак» поднялся с крайней неповоротливостью и, зевая, вытаращил на нас глаза, выражающие одну глупость и невежество. Казалось, что шитье на моем мундире ему понравилось, ибо он обстоятельно говорил об этом с некоторыми окружающими его нагими камергерами. Я не мог узнать, сколько ему от роду лет, такого счета здесь не ведут; с виду ему казалось около 22 лет; его безмерную дородность я приписываю лежачему образу жизни.

В полдень мы возвратились к жилищу Камеамеа, где я был крайне удивлен, увидя у берега грузовые лодки, имеющие в длину около 60 или 70 футов, построенные по образцу европейских и употребляемые для перевозок между островами. Камеамеа старается привлекать к себе европейских корабельных мастеров и платит им весьма щедро. Во время нашей прогулки нас окружало множество мужчин и женщин, которые хотя много шумели и шутили, но вели себя благопристойно. Камеамеа принял нас очень ласково и, сделав несколько вопросов о том, как нам понравилась страна, велел поднести вина и повел нас в построенный подле самого мурая весьма красивый шалаш, где уже был накрыт стол по-европейски. Он нам сказал, будто в том доме, в котором мы находились, нельзя есть свиного мяса, поскольку его супруги живут поблизости, но Юнг, который знал короля и проникал в его мысли, объяснил это совсем иначе; он был того мнения, что король выбрал дом подле капища, в котором он обыкновенно совершает жертвоприношения своим идолам, потому что желал изжаренную для нашего угощения свинью принести в жертву своим богам в знак благодарности за примирение с русскими. Женщинам под страхом смертной казни запрещено обедать вместе с мужчинами, поэтому каждая семья должна, кроме жилого, иметь еще два дома: один — для стола мужчин, а другой — для стола женщин ^[65]. Стол был накрыт только для одних нас, европейцев; король и его министры ничего не ели по той причине, что, по его словам, свиное мясо нынешний день для него табу, т. е. запрещено. Назначенная к жертвоприношению свинья была поставлена на пальмовой ветви посреди стола, один из министров разложил ее с большими церемониями; кроме этого, угощали нас сладкими земляными яблоками, ямсом и таро. Король во время обеда был весьма разговорчив, беседовал со мной, обращался к своим министрам, которые от его выдумок не переставали смеяться. Он любит вино, но не употребляет его в излишестве; выпив за здоровье каждого из своих гостей порознь, он предложил выпить за здоровье нашего государя императора; после этого один из его министров вручил мне сделанный с большим искусством из пестрых перьев воротник, который король сам носил в торжественные дни, например в военное время. Король, хотя и сам изрядно говорил по-английски, сказал мне через Кука следующее: «Я слышал, что ваш монарх великий герой; поэтому я люблю его, будучи сам таким, в доказательство моей любви посылаю ему этот воротник».

Отобедав, мы вышли из дому, а король стал заботиться о том, чтобы и гребцы мои были хорошо угощены; он возложил это на одного из начальников: стол был немедленно накрыт снова, матросы сели, и им прислуживали с той же внимательностью, как и нам. Я уверен, что матросы во всю свою жизнь не угощались с такими почестями, как здесь: позади каждого из них стоял, как и у нас, канак с пучком перьев и отгонял мух. Вслед за этим Камеамеа отправился к мураю, обнял одну из статуй, которая больше других была обвешана плодами и кусками свиньи, и произнес: «Вот наши боги, которым я поклоняюсь; заблуждаюсь ли я или нет, не знаю, но исполняю правила своей веры, которая не может быть дурна, поскольку запрещает мне быть несправедливым». Это заявление дикаря, самостоятельно достигшего какой-то степени образованности, обнаружило весьма здравое рассуждение и поразило меня.

Когда король находится в мурае, никто не смеет туда войти. Мы удивлялись колоссальным деревянным идолам, представлявшим страшнейшие карикатуры. Вскоре Камеамеа опять возвратился к нам и повел в дом, где принимал нас сначала; мы сели, как и прежде, на стулья, а знать расположилась на полу. Теперь приближалось время обеда Камеамеа, он извинился перед нами, что будет обедать в нашем присутствии, и сказал: «Я видел, как русские обедают; теперь вы можете удовлетворить ваше любопытство и посмотреть, как обедает Камеамеа». Стол не был накрыт; кушанья стояли в готовности в отдаленном углу на банановых листьях, служивших вместо блюд; особые служители приносили кушанье ползком, его принимал один из вельмож и ставил на стол. Обед состоял из вареной рыбы, ямса, таро и жареной птицы величиной несколько больше воробья, водящейся на вершинах гор, очень редкой и подаваемой только к королевскому столу. Король ел весьма быстро, с большим аппетитом, и разговаривал непрерывно; вместо хлеба он употреблял тесто, сделанное из корня таро, которое, будучи разведено водой, обращается в кисель; оно стояло по правую сторону в выдолбленной тыкве (несмотря на то, что он имеет прекраснейшую столовую посуду); когда он кушал рыбу или мясо, то брал указательным пальцем немного киселя и ловко клал его в рот. Таким неприятным образом едят все, от короля до самого простого человека. Камеамеа, употреблявший в продолжение всего обеда одни только пальцы, заметил, что я с вниманием смотрел на каждое его движение, и сказал: «Таков у нас обычай, и я от него отстать не хочу». Носитель его плевательной чашки не отходит ни на минуту и держит ее всегда в готовности; она сделана из дерева наподобие табакерки с крышкой. Такое тщательное сохранение королевских слюней основывается на суеверии, что доколе они будут обладать этим сокровищем, дотоле неприятели не в состоянии занести к ним чародейством какую-либо болезнь.

После обеда было решено, какие припасы я получу на о. Вагу; они состояли из 43 свиней, соразмерного числа кур и уток, плодов всякого рода и потребного количества дров. Камеамеа сказал мне, что послал за доверенным чиновником, который должен проводить меня на о. Вагу и наблюдать за точным исполнением королевских повелений; кроме того, мне нужен, как он говорил, проводник, чтобы войти в гавань о. Вагу, поскольку вход туда запрещен всякому русскому кораблю. Такое отменно великодушное обращение полудикого монарха превзошло мои ожидания, и я все более и более убеждался, что трудно будет заменить короля Камеамеа, поскольку его царствование столь блистательным образом отличается правосудием, просвещением подданных и введением разных полезных искусств. Чтобы хоть некоторым образом выразить мою благодарность, я подарил ему от имени императора две медные 8-фунтовые мортиры со всеми принадлежностями, на лафетах которых было вырезано имя «Рюрик». Этот подарок доставил ему большое удовольствие. Кроме того, я доставил ему вина, поскольку имевшийся у него запас истощился, и обещал прислать с о. Вагу полосу железа, которая была нужна при постройке лодок. Мне было очень приятно отдарить его такими вещами, которые были полезны. Несколько отменно хороших больших яблок, привезенных мною из Калифорнии, король кушал в первый раз в своей жизни; он уделил часть их своим министрам; так как яблоки всем понравились, то они сберегли зерна, чтобы сделать опыт; попробовать развести здесь эти деревья, в чем я не сомневаюсь.

Нашему живописцу удалось нарисовать несколько чрезвычайно схожих портретов здешних вельмож. Все до крайности удивлялись его искусству, сам Камеамеа с изумлением смотрел на работу Хориса, но долго противился моим просьбам позволить перенести себя, как здесь говорят, на бумагу, поскольку он с этим искусством, вероятно, соединял мысль о чародействе. И только когда я ему сказал, что нашему государю императору весьма приятно будет получить его портрет, он согласился. К величайшему моему удивлению, Хорис успел написать весьма похожий его портрет, несмотря на то, что, вопреки всем моим просьбам, Камеамеа, желая затруднить его работу, ни минуты не сидел спокойно и беспрестанно искривлял лицо.

В 5 часов вечера мы откланялись королю, который еще раз повторил, что на о. Вагу мы ни в чем не будем иметь недостатка. Так как наш проводник еще не прибыл, то я ожидал его под парусами вблизи берега. Король берег одну статную смирную лошадь, привезенную ему из Америки на американском корабле, как редкость; она была пущена на волю. Множество мальчиков утаптывали песок на берегу и с большим искусством чертили на нем палочкой фигуру корабля «Рюрика» под парусами. Хотя Эллиот де Кастро и обещал проводить меня на о. Вагу, однако, к крайнему моему прискорбию, я был принужден расстаться с ним, поскольку король желал иметь опять при себе своего лейб-медика Наю, в этой просьбе я ему отказать не мог. Без посредничества Эллиота мы стали бы жертвами чужих проступков; ему, бесспорно, обязаны мы за благосклонный прием, которого удостоились. Уже часа два мы крейсировали в ожидании проводника; так как солнце уже заходило, а у берега мы могли в темноте подвергнуться опасности, то я велел сделать несколько пушечных выстрелов, чтобы напомнить королю о себе. Наконец, в 8 часов вечера явился Кук с нашим проводником, который не мог прибыть ранее. Имя его было Мануя, он был живого характера и одарен природным разумом; хотя он и не принадлежал к числу вельмож, но пользовался высочайшей доверенностью короля, обнаруживаемой особенно тем, что ему вверялись для хранения драгоценные европейские товары из королевской сокровищницы. Кук рассказывал мне, что Камеамеа никогда не принимает в уважение знатности происхождения своих подданных, избирает обыкновенно своих доверенных из низших сословий и редко ошибается в своем выборе.

Хотя он оказывает своим вельможам всю должную справедливость, но поступает с ними строго; так как он мало доверяет им, то они обязаны сопровождать его в путешествиях, чем отнимается у них возможность составлять заговоры. Они не забыли, что Камеамеа завоевал их земли и сделался самодержавным властелином, а потому, без сомнения, старались бы вновь овладеть своею собственностью, если бы он не сумел удержать их в повиновении.

При помощи слабого берегового ветра, постоянно наступающего на несколько часов после захода солнца, мы предприняли плавание к о. Вагу. Каждому мореплавателю, отправляющемуся с о. Овайги на о. Вагу, я советую держаться вблизи берега, где и береговой и морской ветры бывают довольно свежие; напротив, в нескольких только милях от берега господствует безветрие, вызванное горою Мауна-Роя. Коль скоро достигнешь канала, находящегося между островами Овайги и Муве [Мауи], то встречается настоящий пассат, — тогда можно смело направить курс к о. Вагу.

25 ноября мы имели безветрие почти весь день, острова Овайги и Муве были ясно видны; оба имели величественный вид: три высокие горы на о. Овайги вместе с горой на о. Муве гордо поднимаются выше облаков. Как в этот раз, так и при вторичном посещении Сандвичевых островов, я имел удобнейший случай измерить высоту этих гор, так как я часто видел их свободными от облаков; поэтому помещаю среднюю высоту, выведенную в результате многочисленных измерений. На острове Овайги гора Мауна-Роа имеет высоту 2462,7 тоаза; Мауна-Коа — 2180,1 тоаза; Мауна-Воррарай — 1687.1 тоаза. На острове Муве самая высокая вершина имеет 1669.1 тоаза.

Ночью настал пассатный ветер, и мы проплыли мимо о. Тауроа [Кахоолаве] так близко, что могли видеть множество огней на берегу. 26-го на рассвете мы находились вблизи о. Ранай [Ланаи]; ветер сделался столь слабый, что только в полдень стала видна SW оконечность о. Вагу, а к вечеру была еще в 5 милях. Поскольку я не мог достичь гавани еще сегодня, то решил держаться в продолжение ночи в близости залива Вагитити [Уайкики], известного по описанию Ванкувера. На о. Овайги мне говорили, что из-за сильного течения, стремящегося близ о. Вагу к W, надо остерегаться попасть под ветер острова, но я нашел обратное, ибо с наступлением дня определил, что течение увлекло нас на SO 8 миль, несмотря на то, что дул свежий ветер от SO и сильные волны с той же стороны беспокоили корабль.

Мой проводник Мануя заболел в нынешнюю ночь морскою болезнью, так же как и слуга его, молодой 14-летний сандвичанин, который не мог даже повернуться. Поскольку Мануя держался очень прилично и не затруднялся в употреблении ножей, вилок и ложек, то я пригласил его к своему столу; он с большим аппетитом ел все, что ни подавали, охотно пил по нескольку рюмок вина и вел себя так хорошо, что казалось, будто он уже часто бывал за европейским столом.

27-го утром я направил курс к западной оконечности залива Вагитити, которую весьма легко можно узнать по горе [17], возвышающейся на ней наподобие пирамиды, но слабый ветер не позволял нам обогнуть ее прежде полудня. Природными жителями и европейцами Вагу считается плодороднейшим островом всей группы, называется садом Сандвичевых островов и действительно заслуживает это название по превосходному возделыванию, сочетающемуся с прелестнейшей природой. Крутые острые утесы, образующие юго-восточную часть острова и возвышающиеся над морем, заставляют приходящих сомневаться в чрезвычайном плодородии острова, но едва успеешь обойти желтый Алмазный холм, как поражают приятнейшие виды. На самом берегу видны зеленые, поросшие банановыми и пальмовыми деревьями равнины, по которым рассеяны жилища; позади них возвышаются горы, покрытые густой зеленью; всюду видны следы тщательного трудолюбия. По прямой линии от О к W на 20 миль вид везде одинаковый. В северо-западной части о. Вагу видна величайшая гора острова. Мы миновали деревню Вагитити, близ которой Ванкувер имел весьма опасную якорную стоянку, даже не подозревая, что неподалеку находится весьма удобная гавань; вслед за этим мы увидели в подзорные трубы местечко Гана-Руру [Гонолулу], к которому примыкает гавань того же имени. Лодка с тремя людьми шла к нам навстречу. Мануя, прокричав им несколько слов, бросился в воду и вскоре достиг лодки, на которой отправился к берегу известить тамошних начальников о нашем прибытии и выслать к нам лоцмана. Мы находились уже в близости Гана-Руры и видели несколько домов, построенных в европейском вкусе и составлявших разительную противоположность с хижинами природных жителей. Окрестности Гана-Руры прелестны; в гавани есть крепость, на которой развевается флаг Камеамеа; вблизи нее стояло несколько кораблей, и все это вместе имело бы европейский вид, если бы пальмы и банановые деревья не напоминали, что мы находимся в другой части света. В 2 часа дня губернатор прислал лоцмана по имени Геботтель. Он родом англичанин, находился на службе у короля, и его обязанностью было проводить приходящие корабли в гавань. Мы подошли к входу в нее и должны были по его требованию бросить якорь. Глубина составляла 8 саженей, а грунт был коралловый и песчаный.

Ветер здесь всю ночь дует из гавани; корабли должны ожидать перед нею наступления рассвета и, пользуясь безветрием, бывающим перед самым восходом солнца, буксироваться в гавань. Было очень неприятно стоять здесь на якоре; в случае сильного южного ветра, довольно часто дующего здесь, наша гибель была бы неизбежна, поскольку не далее 100 саженей от нас находился риф, о который с яростью разбивались волны. Однако место это было единственным, где можно стоять на якоре (несколько далее невозможно достать дно), но и тут грунт столь дурен, что за 12 часов наши канаты потерпели большое повреждение. Весь берег окружен коралловыми рифами, простирающимися в некоторых местах на 1 милю и более в море; позади них природа образовала прекраснейшую гавань Гана-Рура, которая со стороны моря защищена рифами и которую можно было бы назвать первой в свете, если б вход в нее не был слишком мелок для больших кораблей. Взгляд на карту даст читателю точное понятие об этой гавани. Как только мы бросили якорь, я поехал на берег засвидетельствовать почтение губернатору Кареймоку. Хотя Мануя прибыл туда прежде нас и объявил о нашем дружественном расположении и о повелениях короля, однако появление русского военного корабля произвело большое беспокойство среди жителей и побудило их вооружиться. У причала меня встретил англичанин Юнг [18], между тем как вооруженные островитяне производили ужаснейший крик; когда я медлил выйти из шлюпки, то Юнг сказал, чтоб я ничего не опасался, и сам помог мне взойти на берег. В сопровождении множества солдат, ограждавших нас от докучливости народа, мы пошли в его красивое и чистое жилище куда вскоре прибыл и Кареимоку со знатнейшим дворянством.

Он и его свита были одеты по здешнему обычаю в род широкого белого плаща из материи, вытканной из древесной коры, перекидываемого, по обычаю римлян, через правое плечо; по нагому телу были повязаны сумка и пара пистолетов. Они пришли сюда прямо из крепости, где на случай нападения уже были сделаны все приготовления к обороне. Римский наряд очень шел к геркулесовому стану и важному виду Кареймоку; лицо его обнаруживало ум, а так как он действительно умный человек, то здешние англичане дали ему имя Питт. Он приветствовал меня по-европейски, пожав руку. Когда он пригласил меня сесть и сам сел со своей свитой, первой моей заботой было убедить его оставить недоверчивость. Юнг объяснил ему цель нашего путешествия; тогда его лицо несколько прояснилось, и он велел сказать мне следующее: «Боги тому свидетели, что мы не причинили русским никакого зла». Я уверял его, что все здешние поступки Шеффера (на которого он более всего жаловался) совершены против воли государя императора; вместе с тем я старался успокоить его и на будущее время, так как он не оставлял еще опасения. Разговор кончился тем, что он обещал исполнить священные для него повеления Камеамеа и сказал, чтоб я завтра утром в 4 часа дал пушечным выстрелом сигнал лодкам, назначенным буксировать меня в гавань; затем мы дружественно расстались.

В гавани стояло три корабля, два из них — большое трехмачтовое судно и прекрасный бриг — принадлежали Камеамеа, который выменял их на сандаловое дерево. Трехмачтовый корабль «Альбатрос» служит для перевоза съестных припасов с Вагу на Овайги, но впоследствии будет отправлен под флагом Тамеамея [Камеамеа] с сандаловым деревом в Кантон для вымена там китайских товаров. Английское правительство обязалось уважать повсюду флаг Камеамеа и покровительствовать его торговле в Кантоне; когда эта торговля станет процветать, то несомненно сандвичане будут быстрыми шагами совершенствовать свое просвещение. Бриг наименован по королеве «Кагумана»; по своей величине он может быть вооружен 18 пушками, построен по образцу военного корабля и занимает ныне такое место у Камеамеа. Бриг этот, который, как утверждают, ходит весьма быстро, построен французами, чтобы служить капером; он назывался la grande Guimbarde; он был взят англичанами и продан английским купцам, которые ему дали название «Forrester of London»; этот корабль, на котором капитан Пиккорд предпринимал частые путешествия из Западной Америки в Кантон, пришел сюда, где его выменял Камеамеа. Когда корабль был продан, то второй офицер Пиккорда, Александр Адамс, поступил на службу короля, сделался командиром брига и в этом звании получает по 50 пиастров ежемесячного жалованья и все припасы, которые без всякой платы ежедневно посылаются ему; экипаж состоит из шести европейцев и нескольких природных жителей. Третий корабль под названием «Traveller of Philadelphia» — шхуна под американским флагом. Его хозяин Вилькокс, брат которого служит американским консулом в Кантоне, посетил меня. Вилькокс несколько лет тому назад вышел из Кантона, где нагрузил свой корабль китайскими товарами с намерением производить потаенную торговлю в испанских поселениях на западном берегу Америки: его постигли разные несчастья: в Вальпарайсо он едва не лишился корабля, и только счастливый случай избавил его самого от плена.

После многих тщетных, сопряженных с опасностью попыток сбыть свой товар в Южной Америке он пошел в Ботанибей ^[66]. Тут губернатор порта Джексон [Порт-Джексон] снабдил его письмом английского короля к Камеамеа и разными подарками для него, в числе которых находились также богатые, шитые золотом мундиры. Вилькокс рассказывал мне, что в порту Джексон строится по повелению английского правительства красивый корабль для Камеамеа. Из всего этого можно заключить, что англичане, приняв Сандвичевы острова под свое покровительство, может быть, уже считают их втайне своею собственностью и, конечно, не упустят удобного случая овладеть ими совершенно. Он известил меня о группе островов, открытой североамериканским кораблем «Америка» под командой капитана Андрея Валтера во время плавания от островов Маркизских в Кантон. Эта группа состоит, по словам его, из низменных коралловых островов, поросших густым лесом и имеющих в окружности около 30 миль. На западной стороне этой группы капитан корабля нашел удобное якорное место и вышел на берег, чтобы оставить на острове несколько коз. Широта этого острова определена по наблюдениям 3°48′с., а долгота по хронометрам 159°15′з.^[67] 28 ноября на рассвете был сделан пушечный выстрел; вскоре явился королевский лоцман Геботтель в сопровождении восьми двойных лодок, на каждой из которых было от 16 до 20 человек гребцов. В каждой лодке находился хозяин, называемый здешними англичанами Geri, т. е. начальник, наблюдавший за порядком во время буксирования; старик Юнг сидел в маленьком легком челноке и распоряжался всем делом. На лодках люди шутили и смеялись; работы производились, так сказать, шутя, и взрослые сандвичане показались нам играющими детьми. Господствовал совершенный штиль, мы снялись с якорей, и лодки буксировали нас с такой быстротой, что «Рюрик» проходил по лагу 3 мили в час. Спустя полчаса достигли мы гавани и бросили якоря в расстоянии пистолетного выстрела от берега, напротив самой крепости, найдя там 8 саженей глубины. Юнг взошел к нам на корабль и объявил, что лодки принадлежат не королю, и мы должны заплатить каждому хозяину по 3 пиастра, взамен чего я, как командир военного корабля, освобождаюсь от платежа за якорное стояние [19]. Едва только мы бросили якорь, как множество сандвичанок окружило «Рюрик», частью вплавь, частью на лодках; все хотели взойти на корабль и чрезвычайно рассердились, когда это было воспрещено. Для проведения некоторых нужных работ я объявил корабль на несколько дней табу; милые нимфы пропели нам еще несколько любовных песен и возвратились, удивляясь нашему жестокосердию.

29-го. Сегодня начали снабжать нас, по повелению Камеамеа, съестными припасами; ежедневно получаем мы в избытке таро и ямс, кокосовые орехи, бананы, арбузы; свиньи столь велики, что весь экипаж не в состоянии съесть и одной в два дня; у нас осталось из обещанного числа больше половины; я велел часть их посолить, часть же взять живыми с собой. Один испанец по имени Марини (проживающий здесь много лет и находившийся прежде в милости у короля) солит свинину столь хорошо, что привезенная мною часть ее в Санкт-Петербург не подверглась ни малейшему повреждению. В находящихся здесь испанских поселениях мяса не солят, поскольку господствует мнение, что мясо уже во время соления начинает портиться; в Чили корабли запасаются сушеным на солнце мясом, которое не содержит в себе много питательности и не имеет вкуса. В жарком климате следует обращать особое внимание при солении на то, чтобы кости были вынуты и чтобы кровь была выжата какими-либо тяжелыми гирями.

Сегодня недоразумение возмутило народ против нас; он уже взялся было за оружие, и дело это имело бы дурные последствия, если б не вступился Юнг. Причина была следующая: поскольку, как мне известно, еще никем не была сделана опись гавани Гана-Рура, и она, без сомнения, только малому числу мореплавателей известна, то я вознамерился снять ее план и послал подштурмана Храмченко для установления в разных пунктах длинных жердей с флагами. Появление этих флагов привело жителей в отчаяние, ибо Шеффер поднял здесь русский флаг, сказав: «Я принимаю остров во владение». Поэтому они более не сомневались, что я теперь сделал первый шаг к завоеванию. Когда ко мне пришел Юнг и настоятельно просил снять флаги, то я объяснил ему свое невинное намерение и велел переменить флаги на голики; спокойствие было восстановлено. Чтобы еще более приобрести доверенность, я просил Кареймоку пожаловать завтра отобедать на «Рюрике». Корабль «Альбатрос» под командой европейцев имеет экипаж из природных (местных) жителей; сегодня он оставил остров Вагу для того, чтобы доставить припасы на остров Овайги.

30 ноября. Кареймоку, приняв мое приглашение, прибыл около полудня со своей женой, Юнгом и знатнейшими дворянами («гери»), между которыми находился брат королевы Кагуманы; Юнг привел свою жену, близкую родственницу Камеамеа. Суровость Кареймоку, недоверчивость которого исчезла, превратилась в ласковость; он несколько раз дружески пожимал мне руку и несколько раз повторял: Aroha! (Бог да благословит вас!) Гости мои нарядились в праздничные одежды, и я едва узнал Кареймоку, щеголявшего в одежде английского штурмана, в смазных сапогах и с треуголкой на голове; вся эта одежда была столь тесна для него, что он почти не мог делать движений и во время полуденного зноя подвергался опасности задушиться; с неменьшей гордостью, но с таким же затруднением поворачивались в европейской одежде и «гери», в странном смешении представляя то матроса, то модного щеголя, то гернгутера [землевладельца].

Наряд приводил всех этих особ в мучительное положение и напоминал картину разряженных обезьян. Одежда министров Камеамеа, состоящая из одного только фрака, гораздо предпочтительнее. Мода здесь владычествует до такой степени, что даже люди низшего сословия считают необходимым иметь что-либо из европейской одежды; поэтому и встречаешь на этих островах самые смешные фигуры: иной ходит в одной рубашке, другой — в панталонах, а третий щеголяет в одном жилете. Нет сомнения, что американцы скупают в своих городах все вышедшие из моды платья в продают их здесь с большим барышом. Один из моих гостей имел на себе предлинный фрак с пуговицами величиной в чайную чашку, которым он беспрестанно любовался. Женщины совершенно закутываются в материю (таппа) собственного произведения и только на шее имеют шелковый платок; одна г-жа Юнг, будучи женой европейца, отличается от остальных: одевается по-европейски в богатые китайские шелковые ткани. Ее приятное лицо и весьма скромное для полудикарки обращение особенно нам понравилось; напротив, супруга Кареймоку женщина высокого роста и чрезвычайно крепкого и плотного сложения, была и в лице, и в поступках весьма мужеподобна.

Из-за тесноты каюты я велел приготовить стол на шканцах; но все усиленные старания наших поваров дать сандвичанам высокое понятие о русском пиршестве были тщетны, ибо они ничего не ели. К несчастью, я не знал, что свинина должна быть освящена в мурае; по этой самой причине не только свинина, но и все прочие кушанья были табу, поскольку они приготовлены на том же огне. Итак, гости мои, сидя в своих смешных нарядах, остались тощими зрителями европейского обеда, пока, наконец, по моим настоятельным просьбам не решились покушать сухарей, сыра и плодов; вино и водка, казалось, не были табу, ибо рюмки часто опоражнивались. Надо сожалеть, что островитяне страстно преданы употреблению крепких напитков; европейцы не преминули распространить и здесь этот яд и подать дурной пример. Весьма легко выпивают они разом целую бутылку рому и могут выдержать невероятно большое его количество. Дамы, которые в присутствии мужей не могли ничего есть, с тем большим усердием налегали на вино. Кареймоку не упустил выпить за здоровье нашего императора и Камеамеа. Корабль понравился всем, особенно Кареймоку, который рассматривал все с большим вниманием. Прекрасно написанный портрет моего отца, висевший в каюте, ввел всех моих гостей в большое заблуждение: они посчитали его за живое существо и только прикосновение уверило их в обратном. Хорис показал им портрет Камеамеа, которого они немедленно узнали и которому чрезвычайно обрадовались (когда на острове стало известно, что мы имеем Камеамеа на бумаге, то нас ежедневно посещало множество людей, желавших его видеть). В 4 часа гости оставили корабль и были весьма довольны моим приемом, особенно потому, что я старался вознаградить неудачу моего обеда разными подарками.

Сегодня с закатом солнца наступает для Кареймоку и знатнейших дворян табу, продолжающийся одну ночь и два дня. Здесь чем знатнее кто-либо, тем более строгие обязанности возлагаются на него; с каждым полнолунием и новолунием наступает такое табу: как только солнце склоняется к закату, они идут в мурай и выходят оттуда только по прошествии назначенного срока. Шамиссо получил от Кареймоку позволение оставаться в мурае во все продолжение табу; нет сомнения, что он первый европеец, которому это удалось.

Посещение Кареймоку корабля уверило жителей в моем миролюбии, так что я без всякого опасения свободно мог осматривать остров. Как только гости мои оставили «Рюрик», я отправился в Гана-Руру, где жители обращались весьма скромно и радовались, когда я из любопытства входил в их дома; все домашние собирались вокруг меня, подносили мне разные закуски, много говорили и забавлялись, как дети. Ни в какой хижине нет недостатка в курительных трубках, и курение табака здесь, кажется, главнейшее наслаждение. Дома в Гана-Руре, стоящие в иных местах один подле другого в прямых и длинных линиях, а в других рассеянные, похожи на дома Овайги. Несколько поселившихся здесь европейцев построили себе дома, которые образуют, так сказать, середину между нашими и тамошними строениями. Испанец Марини, построивший здесь каменный дом, может быть рекомендован каждому посещающему о. Вагу; он развел тут многие полезные растения и заботится об их преуспевании;

доныне он один имеет значительные стада быков, коров и овец, у него имеются также лошади, полученные из Америки. Во внутренности острова водится много рогатого скота, давно уже привезенного сюда европейцами; он размножается здесь, как меня уверяли, очень сильно, но до такой степени одичал, что на него охотятся в горах. Лет уже около 30 живет на этом острове один англичанин, по имени Гомс (который раньше занимал место Кареймоку), честным поведением заслуживший всеобщее уважение. Все поселяющиеся здесь европейцы женятся на сандвичанках; поэтому и вероятно, что со временем племя коренных здешних жителей вовсе исчезнет ^[68].

Я было намеревался войти в крепость, но часовой закричал мне «табу!», и я должен был возвратиться; впоследствии я узнал, что вход в нее запрещен каждому иностранцу. Кареймоку имеет пребывание в крепости, в которой все еще продолжаются работы; так как здешние уроженцы в такой постройке неискусны, то в коменданты определен англичанин Георг Бекли, который прежде служил на купеческом корабле; крепость четырехугольная, стены имеют 2 сажени в вышину, построены из кораллового камня. Я посетил Юнга, который дал мне прочесть письмо английского короля к Камеамеа, привезенное Вилькоксом из Порт-Джексона. Письмо это написано на английском языке; Камеамеа почтен в нем титулом величества. Главное содержание его состояло в следующем: Георг, король английский, изъявляет его величеству, королю Сандвичевых островов, искреннюю свою благодарность за присланный ему на фрегате «Корнваллис» плащ из перьев. Он уверяет его в своей дружбе и покровительстве и извещает, что всей английской морской силе дано повеление оказывать всякое уважение кораблям, носящим флаг его величества короля Камеамеа. В заключение упоминается о корабле, строящемся для него в Порт-Джек-сон, и о подарках, отправленных его величеству. Из письма видно, что Камеамеа признан английским правительством настоящим королем. Все бумаги, получаемые им, отдаются на сохранение Юнгу, который пользуется особой доверенностью короля и уважением его народа, но старость и слабость делают вероятным, что он вскоре последует в гроб за своим товарищем Дависом, известным нам из путешествия Ванкувера.

Солнце приближалось к закату, когда я проходил мимо мурая, в который только что вошел Кареймоку в сопровождении Шамиссо и нескольких «гери». Мурай этот, находящийся в небольшом расстоянии от Гана-Руры, построен наскоро, поскольку жители разрушили старый мурай, оскверненный вторжением людей Шеффера. Ярость их тогда была безгранична; если бы Юнг не вступился, то нет сомнения, что подчиненные Шеффера заплатили бы жизнью за свой дерзкий поступок. Во время вступления в мурай все соблюдали глубочайшее молчание; потом вскоре несколько человек вышло из всех четырех сторон, воздели руки к небу и громким криком, казалось, призывали кого-то с небес; повторив это несколько раз, пошли обратно в мурай. Вслед за тем, как бешеные, выскочили двое мужчин и побежали изо всех сил в противоположных направлениях вокруг мурая; я удалился, чтобы к ним не прикоснуться, ибо в таком случае мне сообщалась бы их святость, и я был бы должен вместе с ними совершать в мурае таинства табу, от чего я охотно отказался, поскольку мое любопытство могло быть удовлетворено через Шамиссо.

4 декабря. Так как я давно уже изъявил желание видеть пляски жителей о. Вагу, то Кареймоку сегодня пригласил нас на такое увеселение.

Нас повели к его дому, перед которым было приготовлено обширное место, уже окруженное множеством зрителей; для нас были постланы в середине круга циновки. Весьма странным показалось мне, что я не застал тут хозяина; вскоре, однако, подошел ко мне Юнг и сказал: «Губернатор просит извинения в том, что не будет, поскольку супруга его до такой степени напилась, что он не может ее оставить». Как ни странно было такое извинение, но оно справедливо, и я им удовольствовался. Женщины здесь вообще более преданы пьянству, нежели мужчины. Мы сели, и вслед за тем начались пляски. Оркестр состоял из четырех человек, которые маленькими палочками били по выдолбленным тыквам и таким образом производили глухие звуки, которые могли служить вместо битья такта при пении. Три публичных плясуна, переходящие с одного острова на другой и показывающие свое искусство за деньги, выступали вперед совершенно нагие, имея только кольца из кабаньих клыков на руках и полулаты из собачьих зубов на ногах. Плясуны стали против нас один подле другого и разными искусными телодвижениями выражали значение распеваемой песни. В особенности умели они производить мгновенные перемены в своих лицах и согласовать их вид с движениями тела.

Зрители были в восхищении и при каждом отдыхе входили в круг, чтобы одарить плясунов; восторг их достиг наконец того, что они отдавали фиглярам даже свои шелковые платки. Когда мужчины достаточно отличились, то сцена переменилась, и множество молодых девушек стали в три ряда. Головы и плечи были у всех весьма красиво убраны венками из цветов, шеи украшены бисером и разными чудесными вещами, и только нижняя часть тела была покрыта пестрой материей тапа; группа эта была очень изящна, производя под одноголосую музыку самые прелестные движения. Задние ряды подражали переднему и повторяли те же самые движения. Все зрелище носило на себе печать непорочной природы и увлекало меня более самого искусного европейского балета.

Неподалеку одно место было обнесено плетнем из тростника; позади него стоял небольшой домик, перед которым прогуливалась большая свинья, охраняемая двумя канаками; каждый из проходивших мимо дома знатных особ нежно поглаживал эту свинью; такие ласки меня удивили, но я узнал от Юнга, что в этом доме находится девятимесячный сын Камеамеа, воспитание которого поручено Кареймоку, а свинья эта есть табу и будет принесена в жертву богам, когда молодой принц совершит в мурае свои первые священные обязанности. Нынешнее торжество и пляски были даны в честь королевского сына, ибо, хотя он и не имеет права принимать участия в этих увеселениях, да и вообще до известного возраста не смеет показываться, но знатность происхождения требует, чтобы в честь его часто давали такие празднества.

7 декабря. Работы на корабле производились с успехом, но мы нашли, что медная обшивка в некоторых местах опять повреждена, особенно на такой глубине, где для починки нужен самый искусный водолаз. Когда все старания нашего самого искусного пловца прибить медный лист оказались тщетными, то Кареймоку прислал мне одного из своих людей, который счастливо совершил эту работу. К нашему удивлению, он оставался под водой целые 3 и 4 минуты, потом выплывал только на одно мгновение, переводил дух и снова погружался. Товарищ его подавал ему гвозди, но пользовался временем, пока другой их вбивал, чтобы над поверхностью воды вобрать в себя воздух. Этот искусный водолаз нашел при освидетельствовании всего корабельного киля, что имеется множество повреждений, могущих быть исправленными только килеванием корабля.

Обращение с нами жителей Гана-Руры было весьма хорошо; ежедневно посещали нас многие «гери» (им одним было позволено посещать «Рюрик» во всякое время); они часто приносили подарки, не принимая взамен от нас ничего. С утра до вечера корабль был окружен прекрасным полом. Матросы наши, остававшиеся по целым дням на берегу, никогда не имели причины жаловаться на природных жителей, встречавших их всегда с большим гостеприимством, и оставлявших их без малейшего знака недоверчивости в одном обществе со своими женами. Итак, не предвидя ни малейшей опасности на берегу, я решил предпринять пешком небольшое путешествие к реке, именуемой англичанами Жемчужной и отстоящей от Гана-Руры к западу на полдня. Добывание жемчуга запрещено здесь под страхом смертной казни, и только король пользуется выгодой от него. Кареймоку подарил мне несколько прекрасных жемчужин из этой реки. Я велел известить Кареймоку о моем желании предпринять туда путешествие; он охотно дал мне позволение и для вящей безопасности снабдил двумя проводниками. Шамиссо предпринял между тем прогулку во внутренность острова и также получил одного проводника.

8 декабря, в 9 часов утра, я пустился в путь с доктором Эшшольцом и подштурманом Храмченко, который должен был помогать мне при съемке берега; для этого взял я с собой маленький компас и карманный секстант. Мы пошли в дом коменданта крепости Бекли, который вознамерился нас провожать, и застали там уже ожидавших нас двух солдат, людей крепкого сложения; для большего удобства они сняли всю одежду, имея при себе только кортики в серебряной оправе. При выходе из гавани Гана-Рура надлежало переправиться через реку того же имени [Хууану], вытекающую из гор и окружающую западную часть местечка. Ширина ее в некоторых местах достигает 15 саженей, глубина же достаточна, чтобы поднимать лодки. Только в одном этом месте можно запасаться водой, и оно было бы весьма удобно, если бы при устье реки не образовывалась мель в низкую воду. Поэтому надо обращать внимание на прилив и отлив при отправлении лодок и распоряжаться так, чтобы предпринимать обратный путь в высокую воду, в противном случае надо будет простоять 12 часов на одном месте. Мель эта точно обозначена на нашей карте. Вода вкусна и здорова. От реки дорога шла к W через прекрасно обработанную долину, которая, будучи окружена с северной стороны поросшими лесом горами, представляет взору путешественника прелестную дикую пустыню; к югу же ее окружает море.

Засаженные таро поля, которые свободно можно назвать озерами, привлекли мое внимание. Каждое из них, величиной около 160 квадратных футов, образует правильный четырехугольник и, наподобие наших бассейнов, выложено вокруг камнями. Поле это (или пруд, ибо и так можно его назвать) покрыто фута на два водой, и в этом болотном грунте садят корень таро, произрастающий только в такой влажности; каждое поле снабжено двумя шлюзами, чтобы с одной стороны впускать воду, а с другой выпускать на соседнее поле. Поля постепенно понижаются, так что одна и та же вода, вытекающая из возвышенного водоема, куда она проведена из ручья, орошает обширные плантации. Во время посадки вода обыкновенно спускается так, что ее остается не более как на пол фута; в это болото сажают траву с растений, с которых корни уже сняты; трава скоро укореняется, и по прошествии трех месяцев поспевает новая жатва.

Таро требует большого пространства, поскольку пускает сильные корни; оно имеет длинные стебли и большие листья, которые кажутся плавающими на поверхности воды. Находящиеся между полями промежутки, имеющие от 3 до б футов в ширину, обсажены с обеих сторон сахарным тростником или бананами, которые образуют приятнейшие тенистые аллеи. Эти поля таро доставляют жителям еще и ту выгоду, что рыба, которую ловят в отдаленных ручьях и садят в эту воду, весьма хорошо водится здесь. Точно таким же образом островитяне поступают и с морской рыбой в море, где они иногда пользуются наружными коралловыми рифами и, проводя от этих последних к берегу стенку из коралловых камней, образуют в самом море удобные сажалки. Такая сажалка требует, правда, много труда, но отнюдь не требует того искусства, как поля таровые, для устройства которых нужны и труд, и искусство. Я сам видел большие горы, покрытые такими полями, через которые постепенно спускалась вода; каждый шлюз образует небольшой водопад, низвергающийся в соседний пруд между аллеями из сахарного тростника или бананов и представляющий чрезвычайно приятное зрелище.

На пути мы встречали то сахарные плантации, то поля корня таро, то рассеянные жилища, и неприметным образом прошли 5 миль до большой деревни Мауна-Роа [Моаалуа], лежащей в прелестной долине на скате горы. Здесь в море впадает быстро текущая река того же имени, которая самым живописным образом извивается между горами и утесами. Перед деревней, состоящей из маленьких красивых хижин, построенных из тростника, находятся две рощицы кокосовых и хлебных пальм; мы прошли через эти рощицы и расположились отдохнуть на лежащем позади них кургане. Здесь нам представился обширный вид на гавань; компас был поставлен, и я взял несколько углов секстантом; это ввергло бежавших с нами жителей в большое смятение, ибо теперь они ожидали, как мне сказал Бекли, какого-либо чародейства. Здешние островитяне редко видят европейцев, поэтому и рассматривали нас с большим любопытством; этот весьма добродушный народ все свое внимание обратил на наблюдение всех наших движений и поступков, радовался получаемым от нас мелочным подаркам, не переставал петь и плясать, но люди эти мгновенно переходили к неудовольствию, когда их оставляли.

Мы слышали раздававшееся в нескольких домах громкое рыдание и узнали, что в них находятся больные мужья, оплакиваемые женами. Здесь существует обычай, что, как только муж заболеет, его жены и родственницы собираются вокруг ложа, громко стонут, рвут на себе волосы и раздирают лицо, надеясь этими способами доставить ему не только облегчение, но и исцеление. Здесь не отменен обычай погребать с умершим знатным «гери» и живого его любимца. Бекли рассказывал мне, что жрецы уже определили, кому следовать с Камеамеа в могилу, и не скрыли от них этой участи, поскольку жертвы, гордясь таким назначением, с радостью искупают эту честь ужаснейшей смертью. Я сам видел на о. Вагу одного из этих обреченных, который был всегда спокоен и весел. По смерти короля их ведут связанных в королевский мурай, где они при многих торжественных обрядах принимают смерть от руки жреца.

Река Мауна-Роа, вероятно, одна из самых широких на всех островах, получила название от горы Мауна-Роа, находящейся на острове Овайги; буквальный перевод этого названия: гора высокая (речь, видимо, идет о реке Моаналуа. — Сост.).

Против деревни находится, как утверждают, удобная гавань, но вход в нее между рифами весьма опасен. Гавань эту я видел совершенно ясно, поэтому и обозначил ее на своей карте, ибо, может, сыщется когда-либо мореплаватель, который пожелает ее исследовать. Отдохнув, предприняли мы дальнейший путь, оставили берег и пересекли вдающуюся далеко в море косу, где дорога шла через одну высокую гору. На этой высоте томительный жар несколько умерялся NO пассатным ветром, который дул иногда столь сильно, что угрожал сбросить нас с крутого возвышения. Мы заметили здесь несколько насаждений дерева, из коры которого делается здешняя материя. Изготовление ее очень трудное, ибо кору надо колотить в воде до тех пор, пока она не получит надлежащую тонкость. Только старые женщины занимаются этой работой, а молодые имеют право проживать в праздности и употреблять все свое время на волокитство. Таким образом к бремени старости здесь присоединяется еще тяжкая работа, и бедным старухам остается только воспоминание о проведенной в веселье юности.

Пройдя часа два, вступили мы в прелестную долину и расположились под тенью хлебных деревьев у соленого озера [Солт-Лейк], берега которого покрыты прекраснейшей солью, приносящей владельцу озера, одному знатному «гери», большие доходы. На озере были нырки, которых, несмотря на то что они не могут летать, весьма трудно убить, поскольку они ныряют в воду в то самое мгновение, когда увидят огонь на затравке. Желая иметь несколько таких птиц для нашего собрания животных, я послал одного из моих проводников, и он, убив пару нырков, доказал, что сандвичане весьма хорошие стрелки. Г-н Бекли рассказывал мне о некотором роде диких уток, походивших на наших европейских, прилетающих сюда в январе, высиживающих здесь птенцов и улетающих в начале весны. Повествование это, в истине которого я не сомневаюсь, поскольку Бекли, будучи страстным стрелком, проводил иногда целые дни близь этого озера, родило мысль, что под 45° широты или около того должна находиться земля, до этого еще не открытая, с которой эти отлетные птицы прилетают, так как нельзя полагать, что они совершали дальний перелет сюда от Алеутских островов или из Северной Америки для вторичного наслаждения здесь летом.

Отдохнув немного, мы перешли через одну высокую гору и очутились в прекрасно возделанной равнине, занятой полями таро, плантациями сахарного тростника и насаждениями бананов. В таком отдалении от главного города Гана-Руры мы были для местных жителей предметом величайшего удивления. Маленькая хорошенькая девочка лет шести прыгала вокруг нас и кричала другим, бывшим гораздо боязливее: «Подойдите и посмотрите на этих странных белых людей; какая на них прекрасная тапа и что за блестящие на них вещи; не будьте так глупы, подойдите поближе!» Бойкость этого ребенка мне понравилась; я повесил ей на шею нитку бисера, и этот драгоценный подарок привел ее в замешательство. Здешняя страна чрезвычайно приятна; нашим взорам представлялись то поля и деревни, то рощи кокосовых и хлебных пальм, то открывался обширный романтический вид, то тихая долина. Мы проходили чрез одну аллею, которая, как я думал, состояла из алоевых деревьев; они были вышиною аршина в четыре с половиною и имели круглые красные плоды; проводник, заметив, что я обращал на них особое внимание, сорвал несколько плодов и просил их откушать, не предполагая, что их я не знал; я откусил немного от одного плода и был наказан за мое лакомство, ибо хотя и нашел вкус этих плодов довольно хорошим, однако весь рот мой был наполнен колючками, которые до утра причиняли мне боль. Слишком поздно выразил он свое сожаление, не предупредив меня, что надобно снять кору, прежде нежели есть плод. Доктор Эшшольц, отстававший от нас и присоединившийся к нам после уже неудачного со мною приключения, знал этот плод очень хорошо и объяснил мне, что он не есть алое, a cactus, или индейская винная ягода. Мы проходили мимо владений Юнга и Гомса, полученных в подарок от короля, и заметили, что они были чрезвычайно обширны и хорошо обработаны. Хотя солнце стояло еще высоко, воздух наполнен был маленькими летучими мышами, отличными от наших. Одну из них я застрелил на полете, и когда мышь пала мертвая, то все поселяне крайне удивлялись моему искусству.

Пройдя около 10 миль, мы в 5 часов достигли нашего ночлега, прекрасной деревушки, принадлежавшей Кареймоку и получившей название свое — Вауяу — от быстрого потока, изливающегося здесь в море.

Я вознамерился переночевать здесь, чтобы на другое утро отправиться водой к близлежащей Жемчужной реке, и поручил проводникам немедленно нанять лодку, но их старания были тщетны, поскольку жители отлучились с берега на несколько дней для рыбной ловли. Здесь была только одна лодка, принадлежавшая одному «гери» в Гана-Руре; так как люди его не отваживались ссудить меня ею, то я должен был набраться терпения до следующего дня. Жителям деревни Кареймоку велел угостить нас порядочно, потому первой заботой их было приготовить нам обед. В земле был испечен поросенок с корнем таро и земляными яблоками ^[69], с таровых полей получена была рыба, вином мы запаслись сами и так как были весьма голодны, то обед показался нам царским. Любопытство привлекло к нам множество зрителей; некоторым из них мы давали вино, которое им чрезвычайно понравилось, хотя они пили его в первый раз; все наши гости были в веселом расположении духа, и вечер прошел в пении и плясках. Впоследствии оказалось, что, несмотря на всю нашу осторожность, у нас был украден нож; проводники, долженствовавшие отвечать за поведение жителей, тщательно старались отыскать вора. Сандвичане редко крадут что-либо друг у друга, — такое преступление наказывается общим презрением, а нередко даже смертью; но похищение чего-либо у европейца не считается таким тяжким грехом.

Островитяне имеют высокое понятие об искусстве писать; письмо кажется им весьма важной вещью, и Бекли рассказывал мне следующий пример. Находясь на о. Овайги, он писал к одному другу на Вагу и отдал письмо отправлявшемуся туда канаку, который с радостью обещал исполнить это поручение, но вместо того, удержав письмо, хранил его как сокровище. По прошествии нескольких месяцев прибыл европейский корабль, канак поспешил отправиться на него со своим сокровищем и предложил его за высокую цену капитану, который был старый друг Бекли и, узнав его почерк, купил письмо, которое таким образом возвратилось в руки хозяина.

Нам приготовили постели на весьма опрятных циновках, но крысы, прыгавшие через наши лица, лишили нас сна; после так неприятно проведенной ночи мы еще имели неудовольствие узнать, что никак нельзя найти для нас лодки, и поэтому были принуждены возвратиться, не видав Жемчужной реки. Устье этой реки, где находится несколько островов, настолько глубоко, что самые большие линейные корабли могут стоять на якоре в нескольких саженях от берега; притом оно так широко, что вмещает до 100 кораблей одновременно. Вход в реку такой же, как и вход в гавань Гана-Руры, но изгибы между рифами делают проход еще затруднительней. Если бы это место находилось во владении европейцев, то они, конечно, нашли бы средства сделать гавань эту одной из лучших в свете ^[70]. В реке водятся большие акулы (морские собаки); и было несколько примеров, что они поглощали купающихся людей. Жители устроили у берега искусственный пруд из коралловых камней и содержат в нем большую акулу, которой, как нам рассказали, приносят в жертву иногда взрослых людей, а чаще детей. На обратном пути я с удивлением увидел висевших на разных деревьях почти истлевших свиней; я узнал, что пастухи делают это, чтобы доказать своим господам, что свиньи пали, а не убиты и съедены. Вечером мы благополучно возвратились на «Рюрик».

9 декабря Кареймоку пригласил меня смотреть учение с копьями; Юнг чрезвычайно удивился, что губернатор согласился удовлетворить мою просьбу, считал это за особенное благоволение и думал, что я обязан этим только моему званию командира первого военного корабля, вступившего в гавань Гана-Руры. Впоследствии я довольно часто замечал, что сандвичане делают большое различие между военными и купеческими кораблями. С последними они обращаются довольно смело, ибо, поняв старания европейских купцов обманывать их всеми мерами, потеряли всякое к ним уважение. Кареймоку имел важную причину отказать мне в просимом мною зрелище, ибо с того времени, как Камеамеа овладел о. Вагу, между жителями непрестанно господствует дух возмущения, и они пользуются всяким удобным случаем, чтобы на него покушаться. Только одни знатные особы могут участвовать в этом упражнении, которое обыкновенно оканчивается неприятными последствиями, ибо никогда не обходится без раненых и убитых. Когда за два года перед этим Камеамеа посетил о. Вагу и устроил такое воинское учение, то имел при себе своих солдат с заряженными ружьями, которые вскоре принуждены были прекратить его из-за разгоравшейся ярости бойцов. Из этого видно, что Кареймоку был прав, когда согласился устроить это зрелище только по получении от меня обещания подкрепить его моим корабельным экипажем.

Заблаговременно назначается день, в который это учение должно быть произведено, чтобы дворяне могли отовсюду собраться для доказательства своей хитрости и проворства. Часто съезжается более ста человек, которые, разделясь на две равные партии, выбирают обширную площадь для поля сражения. Обе партии занимают свои позиции, и от каждой выступает предводитель на середину площади. Эти последние начинают бой тем, что, имея в руках по нескольку дротиков, бросают их друг в друга; каждый, увертываясь самым искусным образом, старается избежать удара своего противника; оба находятся в беспрестанном движении, прыгая то в ту, то в другую сторону, всячески наклоняясь и изгибаясь и метая свои копья. Оба войска, ожидая исхода, стоят между тем тихо и неподвижно; мужество одушевляет ту партию, предводитель которой одержит победу, что считается благим предзнаменованием. После этого введения оживляются войска; одна партия наступает на другую, в одно мгновение все приходят в движение, и воздух наполняется бесчисленным множеством притупленных копий (только такие позволено употреблять в этом учении). Их воинское искусство состоит в том, чтобы пробить неприятельские линии, нападать на разделенные таким образом части и брать воинов в плен; поэтому искусный предводитель никогда не упускает случая воспользоваться ошибками своего противника и старается хитростью побудить его отвлечь большую часть сил на одну сторону, в каком случае слабейшая часть делается его жертвой. Когда такая хитрость удается, то победа решена, и перехитренная партия остается побежденной. Точно таким же образом поступают они в действительных сражениях, но тогда копья довольно остры и могут пронзить человека в 10 шагах; кроме того, они во время сражения бросают камни и употребляют дубины, сделанные из крепкого дерева. Так как ныне введено здесь огнестрельное оружие, то, вероятно, копья скоро выйдут из употребления. Камеамеа считается искуснейшим копейщиком; чтобы показать свое искусство, он часто заставлял целить сразу 14 копьями прямо в свою грудь и, хотя каждый удар мог бы быть смертельным, всегда с большой ловкостью умел отразить их или ускользнуть. Слава о его храбрости способствовала ему в завоевании островов. Когда он появился со своим флотом перед о. Вагу, то тамошний король бежал в горы, будучи уверен, что над ним также исполнится общий обычай умерщвлять побежденного. «Я должен умереть, — сказал он окружавшим, — но умру не от руки моего победителя, которому не хочу доставить этого торжества. Я сам хочу принести себя в жертву богам». Впоследствии тело его было найдено в пещере на вершине одной горы.

После обеда отправились мы на берег и нашли на сборном месте более 60 дворян, уже собравшихся для состязания; однако копья их, сделанные из сахарного тростника, были довольно безвредны. Они разделились на партии, состязание началось, и хотя Кареймоку не допустил до решительного сражения, однако по окончании нашлось несколько человек тяжело раненных. Впрочем, это зрелище доставляет большое удовольствие.

10 и 11 декабря. «Рюрик» был готов к отплытию, и только дурная погода, препятствовавшая в продолжение этих двух дней перевезти заготовленные припасы на корабль, удерживала нас еще на о. Вагу.

13-го опять настала хорошая погода, благоприятствовавшая нам все время нашего здесь пребывания, и мы поспешили перевезти на корабль припасы, которых было такое множество, что мы не в состоянии были поместить все на «Рюрике». Нам отпустили таро, плоды хлебного дерева, ямс, земляные яблоки, кокосовые орехи, сахарный тростник и арбузы, кроме того 17 свиней, несколько коз, кур и уток; здешняя свинина по вкусу гораздо лучше европейской, что, вероятно, происходит от корма, состоящего из сахарного тростника.

Сегодня обедал у нас капитан Александр Адамс, благоразумный человек, много путешествовавший. Он рассказал мне, между прочим, что американцы Соединенных Штатов за несколько лет перед этим открыли близ берегов Калифорнии остров, который из-за громадного числа найденных там морских бобров был назван Островом морских бобров [Сан-Николас]; его южная оконечность находится под 33°17′ с. ш., а долгота, выведенная из лунных расстояний, 119°10′ з.; окружность составляет около 50 или 60 миль. К NNW от этого острова находится, как утверждают, опасный риф.

Далее он говорил, что, между тем как в Европе заботятся об уничтожении торга невольниками, американцы Соединенных Штатов употребляют все старания к усилению его.

Для покупки невольников американские корабли отправляются к NW берегу Америки до 45° широты, где население весьма большое. Тамошние дикари, видя, что за людей платят гораздо дороже, нежели за пушные товары, занялись этой ужасной ловлей; так как американские купцы снабдили их огнестрельным оружием, то они легко одолевают несчастные племена, живущие внутри материка, и променивают корабельщикам плененных ими людей на различные предметы одеяния. Нередко обнаруживаются при этом трогательнейшие черты сыновней любви, и даже этой последней пользуются бесчеловечные гонители для своей корысти. Когда, например, сын узнает о пленении своего отца, то бежит к победителю и предлагает себя в замену родителя; варвары охотно принимают такое великодушное предложение, поскольку молодой человек для них выгоднее, чем старик. Когда корабль достаточно нагружен невольниками, то отправляется к северу до 55° широты, где береговые жители принимают этих несчастных в свое услужение, променивая их на меха морских бобров, которых европейские купцы продают по дорогой цене в Китае, восхищаясь прибылью, столь постыдно приобретенной. Они употребляют также во зло доверчивость Камеамеа; так, например, один американский корабельщик, которому он вверил однажды судно, нагруженное сандаловым деревом для доставки его в Китай, вовсе не возвратился. Ежегодно с проходящих кораблей высаживается на этих островах по нескольку матросов за плохое поведение; так как они могут преподать только дурные примеры, да и вообще творят только зло, то, надо ожидать, добронравие сандвичан таким образом вскоре совершенно исчезнет.

Адамс пользуется особенной доверенностью короля и послан на бриге, стоявшем прежде в Овайге, на о. Вагу, для предотвращения всякого возмущения. Король не страшится о. Овайги, поскольку он там родился и самими богами, по уверению жителей, облечен в царский сан; напротив, обитателей о. Вагу он считает весьма опасными, поскольку они им покорены.

В Гана-Руре стало известно, что мы намерены завтра оставить о. Вагу; по этой причине сегодня посещали нас многие знатные особы, приносили подарки и желали счастливого пути. Весь день корабль был окружен плавающими женщинами, которые нежно прощались со своими друзьями. Кареймоку просил меня через Бекля, чтобы я, вступя под паруса, салютовал крепости; этим хотел он некоторым образом ее освятить, и я охотно обещал исполнить его желание ^[71].

14-го числа, в 6 часов утра, мы потребовали пушечным выстрелом лоцмана, который немедленно явился с несколькими большими лодками. Мы снялись с якорей, и «Рюрик» выбуксировали из гавани; Кареймоку прибыл на корабль, и я велел салютовать крепости семью пушечными выстрелами; это доставило ему большое удовольствие и он несколько раз меня обнимал. Из крепости не замедлили ответить на мою учтивость, а когда закончили, то начали салютовать с брига «Кагумана», на что мы отвечали равным числом выстрелов. Таким образом, этот европейский обычай введен на Сандвичевых островах; мне было весьма приятно, что я первый европеец, который взаимно салютовался с тамошней крепостью. Если Гана-Рура сделается со временем цветущим городом, то тогда можно будет сказать, что русские освятили эту крепость и что первый выстрел был сделан ею в честь императора Александра I.

В 8 часов мы были уже вне гавани; Кареймоку обещал умолять богов, чтобы днем нам сопутствовало солнце, а ночью — луна, и затем оставил нас со своими проводниками, которые, отваливая, прокричали троекратно «ура». При слабом восточном ветре удалились мы от берега; я велел править на SW и с полудня мы потеряли из виду самую вершину о. Вагу.

По инструкции надлежало нам провести зимние месяцы в стране весьма мало известных коралловых островов для открытий. Я не делал никакого подробного плана путешествия, зная из опыта, как редко можно в точности следовать ему; если только главные пункты выполнены, то недостатки сами собой весьма легко пополняются во время путешествия. Я задумал направиться от Сандвичевых островов так, чтобы увидеть два небольших острова, открытых в 1807 г. с фрегата «Корнваллис» во время плавания его от Сандвичевых островов в Кантон. Я имел причины думать, что положение их определено неверно, поскольку капитан Крузенштерн в 1804 г., когда эти острова не были еще открыты, прошел на корабле «Надежда» через то самое место, где они ныне показаны на карте. Множество морских птиц, летавших тогда вокруг «Надежды», заставляли предполагать близость земли. Я располагал, осмотрев это место, плыть к островам Кутузова и Суворова, обитатели которых имеют большие парусные лодки, почему я заключал о нахождении поблизости других островов, которые надеялся открыть; затем я решил отправиться к Каролинским островам.

Наблюдения, произведенные во время нашего пребывания на о. Вагу: из многих полуденных наблюдений выведена широта нашего якорного места 21°17′57″с. ш.; среднее из лунных расстояний, взятых несколько дней подряд, показало долготу 157°52′ з.; склонение компаса 10°57′ О; наклонение магнитной стрелки 43°39′. Прикладной час 2 часа 55 минут. Самое большое возвышение воды 6 футов. Средняя высота барометра 29,80 [756,9 мм]; средняя температура 75° по Фаренгейту [около 24 °C].

Еще должен я упомянуть, что во время нашего пребывания на о. Вагу Мануя точно исполнял повеления короля. Никогда не оставлял он корабля без моего позволения, охранял его от всякого воровства и всегда способствовал нам при покупке здешних редкостей. Когда я имел в чем-либо надобность, то он, нимало не мешкая, бросался в воду и отдыхал на берегу только по исполнении моего поручения. Чтобы снабдить меня дровами, он немедленно собрал 100 островитян, которые рубили, доставляли и кололи их; эта работа в таком жарком климате была бы весьма изнурительна для моих матросов. Прощаясь, мы щедро одарили его, он же посчитал за особенную честь, что я ему вверил вещи, пересылаемые Камеамеа.

17 декабря, широта 19°44′ с., долгота 160°7′ з. Со времени нашего отплытия от о. Вагу до 17 декабря мы имели либо совершенное безветрие, либо весьма слабый SO ветер; сильное течение от SW отнесло нас в три дня на 45 миль к NO; теперь же течение приняло направление к SW.

21 декабря в 6 часов вечера мы находились в широте 16°55′ и долготе 169°16′ з., следовательно, на самой параллели островов «Корнваллиса», в 5 милях от них. На салинге беспрерывно сидел матрос, но не мог открыть земли, хотя в близости ее убеждало множество летавших вокруг нас морских птиц. После захода солнца я привел корабль к ветру и лавировал всю ночь под немногими парусами, надеясь открыть эти низменные острова, если только их положение определено правильно.

22-го на рассвете я велел править к W и ежеминутно ожидал извещения с марса об открытии берега, но тщетно. В 8 часов утра находились мы, по корабельному счислению, в широте 16°56′ и долготе 169°21′ з., следовательно, почти на том самом пункте, где должны находиться упомянутые острова, но ничего не открыли. Однако я еще не терял надежды, глядя на множество морских птиц, окружавших нас; когда в полдень наша долгота гораздо превосходила показанную долготу тех островов, я уже не надеялся отыскать их, ибо теперь стало очевидным, что на фрегате «Корнваллис» ошиблись в определении положения ^[72]. Широта наша по наблюдениям в полдень была 17°3′ с., а долгота 170°1′ з., следовательно, течение увлекло нас в сутки на 6 миль к N; итак, если бы широта островов «Корнваллиса» была верно определена, то мы должны были бы проплыть мимо на таком близком расстоянии, что нельзя было бы не увидеть их, как бы низки они ни были. В полдень оставил я дальнейшие поиски, будучи уверен, что мы их уже миновали, что подтверждалось также уменьшением числа морских птиц; теперь я стал править к SW, намереваясь достичь о. Св. Педро, долготу которого желал определить, если только остров этот в самом деле существует. Крепкий О ветер ускорял наше плавание; погода была ясная; однако казалось, что туман закрывал горизонт. Эта необыкновенная между тропиками погода имела влияние и на барометр, в котором ртуть стояла на одну линию [2,5 мм] ниже обыкновенного, чего я во время прежнего плавания в этих местах не замечал.

24 декабря в широте 14°42′ с. и долготе 173°10′ з. настал сильный ветер, который продолжался до 27-го, когда мы находились под 11°3′ с. ш. и 179°28′ з. д. С 26-го по 28-е мы проплыли по параллели о. Св. Педро 2° от О к W, но его не открыли; надо полагать, что он или вовсе не существует, или же находится в другом месте ^[73]. Отсюда я взял курс южнее, чтобы достичь параллели 10° с., по которой хотел плыть к W. С того времени, как мы оставили страну, где будто бы лежат острова «Корнваллиса», мы ежедневно видели морских птиц и предполагали, что здесь непременно должны находиться еще не открытые острова; хотя от самого восхода солнца до заката на салинге находился матрос, однако я не имел счастья сделать какое-либо открытие. Подумают, может быть, что мы ошиблись в определении долготы, но мы имеем ряд взятых с 23 по 29 декабря лунных расстояний; эти наблюдения, конечно, указали бы на малейшую неправильность в ходе хронометров.

29-го декабря. Широта 9°52′с., долгота 173°26′ в. Чтобы не миновать цепи островов Мульграва, в близости которых мы должны теперь находиться, я пролавировал всю ночь под немногими парусами и с рассветом продолжал плыть к W.

30 декабря. Широта 9°48′с., долгота 172°51′в. Сегодня дул свежий ветер от N и была чрезвычайно большая зыбь от NtW. Течение унесло нас со вчерашнего дня на 27 миль к W; птиц летало вокруг корабля больше обыкновенного.

31-го. Широта 9°49′57″с., долгота по корабельному счислению, исправленному по последним наблюдениям хронометров, 171°27′ в. Весь день стояла пасмурная погода и шел мелкий дождь, что, впрочем, редко случается между тропиками; ветер переменялся и был то N, то NNO и NNW; эта непостоянная погода давала большую надежду на открытие здесь берега, но тщетно озирался я во все стороны. В 3 часа пополудни находились мы на 15 миль севернее прошлогоднего нашего курса и вторично пересекли цепь Мульграва, не видав ее. Я взял теперь такое направление к северу, какое только позволил ветер, желая достичь островов Кутузова, которые я обещал исследовать подробнее; мы лавирировали ночью под немногими парусами, чтобы, с одной стороны, не подвергнуться гибели, а с другой — не миновать земли.

1 января 1817 г. Широта 10°11′с., долгота (выведенная 2 января по хронометрам) 170°6′ в. Слабый переменный NNO и NNW ветер сопровождался мелким дождем. В 4 часа пополудни погода прояснилась, и с салинга меня обрадовали приятной вестью, что на NNW виден берег. Это был низменный поросший лесом остров, простиравшийся от N к S на 3, а в ширину на ¾ мили. Поскольку в этой стране неизвестен ни один отдельный остров, то я счел его за вновь открытый и назвал о. Нового года, потому что открытие сделано в самый день Нового года ^[74]. Слишком слабый ветер не позволил предпринять сегодня подробное исследование; бесчисленное множество рыб играло вокруг «Рюрика»; птиц видели мы не в очень большом числе, из чего я заключил, что этот остров обитаем. Мы лавировали в продолжение ночи, погода была чрезвычайно хорошая, полный месяц великолепно сиял на небе, усеянном блестящими звездами, и охранял нас от всякой опасности.

2 января на рассвете остров лежал на WtN от нас в 5 милях, а так как от его северного берега простирался к N весьма длинный риф, то я направил курс к южному берегу, где не было видно буруна и где, следовательно, можно было надеяться пристать к берегу; прекрасная погода продолжалась, ONO ветер был весьма слабый. Остров, покрытый прелестнейшей зеленью, имел прекрасный вид, вздымавшиеся столбы дыма увеличивали желание выйти на берег. По приближении к южной оконечности острова мили на две мы внезапно увидели семь лодок, которые имели по 5–6 гребцов и шли прямо к нам. Эти лодки были построены точно так же, как те, которые мы видели в прошлом году у цепи островов Кутузова, только здешние гораздо меньше и сплочены из большого числа самых маленьких дощечек. Этот способ сколачивать лодки обнаруживает недостаток в строевом лесе; они имеют то неудобство, что необходимо беспрестанно выливать проникающую в них воду; так как они отходят от берега только при совершенном безветрии, то не снабжены ни мачтами, ни парусами. Приблизившись к нам на расстояние 100 саженей, островитяне стали грести весьма слабо, чтобы удовлетворить свое любопытство и внимательно рассмотреть «Рюрик». Поведение их было весьма благоразумное; мы не заметили ни крика, ни тех смешных движений, которыми обыкновенно отличаются дикари при первом свидании с европейцами; они занимались только кораблем и с большим удивлением рассматривали его от самого клотика и даже до киля в глубине воды. С неменьшим любопытством смотрели мы на этих дикарей, которые на вид все были высоки ростом и худощавы; в некотором отдалении они казались черными, поскольку при уже и без того темном цвете все тело, кроме лица, у них татуировано. Высоким лбом, орлиным носом и живыми черными глазами жители о. Нового года выгодно отличаются от прочих островитян Южного моря; притом они даже до удивления чистоплотны; свои длинные черные волосы натирают они кокосовым маслом, связывают на маковке и убирают цветами и венками из раковин; на шее носят разные украшения, сделанные из красных раковин. Одежда их была различная: у одних повязаны были вокруг тела две или три тонкие циновки; другие имели сплетенный из травы пояс, концы которого висели до самых ног и таким образом совершенно прикрывали человека. Всего более удивили нас пробитые у них в ушах дырки, имевшие более 3 дюймов в поперечнике, в которые они втыкали зеленые свернутые листья; иные носили в них круглые куски черепахи в 3 дюйма толщиной.

На каждой лодке находился предводитель, который отличался от гребцов тем, что, не участвуя в гребле, только отдавал приказания; он всегда сидит, подогнув под себя ноги, на возвышении, устроенном на одном боку лодки, что придает ему несколько важный вид. Один из этих старейшин, рослый и весьма стройный мужчина с большой бородой, казался татуированным более прочих; в руках он держал большую раковину, из которой нередко извлекал громкие и чистые звуки; какое он имел намерение, я не знаю, помню только, что я видел такие же раковины на Маркизовых островах, но там они употребляются только во время войны. Часто подавая знаки и показывая куски железа, мы приманили их к кораблю, но взойти на него никто не отважился.

Между тем начался меновой торг и мало-помалу оживился; за маленькие обломки железа от старых обручей они охотно отдавали искуснейшие и труднейшие свои изделия; старейшина расстался даже со своим прекрасным рожком, сделанным из раковины, и отдал его за небольшой обломок старого железа, который он рассматривал с восхищением и спрятал в свой пояс. При торге островитяне поступали весьма честно; вообще, казались они людьми веселого и даже шутливого нрава; плохое оружие, состоящее из дурно сделанных копий, доказывает, что они не воины, тогда как прочие их изделия красивее всех виденных мною у других островитян Южного моря. Кажется, что этот остров производит весьма мало плодов и других жизненных потребностей; по крайней мере прибывшие к нам жители не имели при себе ничего, кроме небольшого количества панданов ^[75], которые они беспрестанно жевали. Если основываться на беглом обозрении, которое мы успели сделать островам Кутузова, то мне кажется, что обитатели их и о. Нового года одного племени.

Море не было обеспокоено ни малейшим ветерком, и поэтому мы сделали удачные наблюдения; SW оконечность острова лежала к N от нас в 3 милях; широта середины острова найдена 10°8′27″с.; долгота по хронометрам, исправленным по недавно взятым лунным расстояниям, 170°55′4″в. Я воспользовался безветрием и отправил лейтенанта Шишмарева в сопровождении ученых на двух вооруженных байдарах на берег. Через несколько часов они возвратились, не исполнив своего намерения.

Донесение лейтенанта Шишмарева: «Когда островитяне, прибывшие к «Рюрику» на лодках, увидели, что мы удаляемся от своего корабля и направляемся к их острову, то немедленно последовали за нами; мы приблизились к месту, которое казалось удобным для приставания, ибо больших волн не было, и, конечно, вышли бы на берег, если бы островитяне не воспротивились. На берегу собралось очень много жителей, вооруженных копьями со щербатыми железными наконечниками, а на воде нас окружило множество лодок; поэтому я решил предпринять меновой торг на воде вблизи берега; они толпами бросались в море, приплывали к нам и приносили циновки, ожерелья из раковин, кокосовые орехи, пандановые плоды и свежую воду в кокосовых чашках. Они также предлагали свои копья и два небольших лука, сделанные из дощечек.

Число плавающих островитян беспрестанно увеличивалось; около нас был образован круг их лодками, которым мы, однако, запрещали подходить близко к нашим судам; они сделались смелыми до бесстыдства и подносили нам кокосовые чаши, наполненные морской водой; один старик непременно хотел влезть в мою байдару, и хотя я бил его по рукам и грозил саблей, он не оставлял своего намерения, пока, наконец, я не ударил его кулаком по голове; тогда он поплыл к берегу. Другой старик хотел присвоить руль от байдары и так раздражил штурмана, что он хотел по нему выстрелить, но находившиеся на байдаре ученые удержали его от этого; поэтому, для избежания неприятных происшествий, я решил возвратиться на корабль.

Остров этот окружен рифами из красного коралла; на том месте, где мы стояли, вода имеет не более 1 фута глубины, у самого рифа 5 саженей; далее же, примерно в 15 саженях от берега, мы не могли достать дна.

Нас окружало около 18 лодок; ни на одной из них не было более шести человек, а на иных по одному, по два; все лодки были без мачт. Число островитян на лодках и на берегу доходило до 200, но между ними мы заметили очень мало женщин, а детей вовсе не видели. Остров очень лесист, на нем множество пандановых деревьев, а кокосовых, напротив, весьма мало, и притом они невысоки. Все здешние островитяне татуированы и носят в ушах свернутые листья, как и те, которые подходили к кораблю».

Открытие в самый день Нового года казалось счастливым предзнаменованием и несказанно обрадовало всех нас.

Я теперь переменил свое предположение плыть к цепи островов Кутузова; поскольку можно было заключить, что вблизи о. Нового года находится еще несколько групп островов, то я велел править к SW, чтобы опять вступить в параллель 10° и по ней идти к западу. На Арросмитовой карте место под 10° с. ш. и 171° в. д. усеяно таким множеством островов, что я никак не мог миновать их, если бы только десятая часть их действительно существовала. С заходом солнца мы потеряли из виду о. Нового года, хотя находились на небольшом расстоянии; чтобы удержать корабль на одном месте, мы всю ночь лавировала под немногими парусами.

3 января, находясь в широте 9°59′47″ с. и долготе 170°22′ в., мы продолжали плыть к W, видели много куликов, но берега не открыли. Вскоре мы находились по корабельному счислению в широте 10°2′ с. и долготе 170°20′ в.; удостоверяв, что показанные на Арросмитовой карте острова по крайней мере на этом месте не находятся, я счел излишним плыть далее kWh велел поворотить к SO, чтобы испытать счастье в этом направлении. Продолжая следовать этим курсом, в 7 часов вечера мы находились в широте 9°37′ с. на 7 миль к западу от нашего прошлогоднего курса, не открывая с салинга берега ни с какой стороны. Перед самым солнечным закатом один пеликан летал так близко, что мы могли бы словить его руками; будучи убит из ружья, он упал в море, и я, несмотря на сильные волны, отправил ялик, чтобы получить эту редкую добычу для нашего собрания произведений природы. Во время ночи, лавируя под немногими парусами, мы удержали свое место. В этой стране редко бывает ясный горизонт, он всегда кажется покрытым густым туманом.

4-го. Широта 9°43′ с., долгота 170°7′ в. Я решил провести в этой стране еще один день и с рассветом велел поставить все паруса, чтобы до полудня продолжать курс к WtS, а потом поворотить к SO. Свежий ветер от NNO способствовал нашему плаванию, «Рюрик» шел по 7 узлов; время уже приближалось к полудню, и наша надежда почти исчезла, когда радостный крик с салинга возвестил, что на StW виден берег. В час пополудни мы видели уже со шканцев в 6 милях от нас цепь небольших поросших густым лесом островков, соединенных между собой рифами; они простирались, насколько хватало глаз, и я насчитал их до двадцати. Я плыл вдоль цепи на расстоянии 2 миль, и видя, с какой силой бурун свирепствовал между островами, заметил, что по ту сторону цепи море гладко, как зеркало. В 4 часа пополудни мы достигли западной оконечности группы; здесь острова оканчивались, но предлинный риф, едва показывавшийся над поверхностью воды, простирался к SW и потом на необозримое расстояние к SO. Обогнув западную оконечность рифа, мы находились под ветром на совершенно спокойной воде; так как можно было надеяться открыть проход между рифами, то я приблизился к ним на 200 саженей и продолжал плыть вдоль них на этом расстоянии. Из опыта я уже знал, что подле самых коралловых рифов глубина моря бывает весьма значительная, а потому и отважился подойти на близкое, угрожавшее опасностью расстояние. Такое приближение есть единственный способ исследования рифов, ибо уже на расстоянии полумили нельзя увидеть прохода; Дантркасто ^[76] при описи берегов Новой Каледонии, надеясь найти проход между рифами, приблизился к ним, как сам пишет, не ближе чем на 3 мили, а потому и не мог сделать желаемое открытие. Такое опасное плавание требует, конечно, большой предосторожности: один матрос должен безотлучно находиться на салинге, другой — на бугшприте и третий — на баке, а штурман с хорошей подзорной трубой — на марсе. Капитан Флиндерс ^[77], повествуя о своем исследовании пролива Торреса, также усеянного бесчисленным множеством рифов, справедливо говорит, что, кто не одарен крепкими нервами, не должен предпринимать такое исследование. Но мой характер позволял пускаться на такой риск, хотя, впрочем, каждая внезапная перемена ветра угрожала гибелью. По этой самой причине я с моими товарищами принял все возможные меры осторожности, а команда непрестанно находилась в готовности поворотить корабль. Приняв все эти меры, мы быстро плыли вперед, и никакие проходы или же изгибы рифа не могли скрыться от нашего внимания. Цепь островов лежала в 6 милях к N от нас, но путь к ней был загражден рифом, имеющим 2 сажени в ширину; по ту сторону его вода была спокойная, и глубина казалась значительной. Риф простирался к SO насколько было видно, а с салинга мы заметили, что в конце рифа находится небольшой, однако возвышенный более прочих островок, который, вероятно, состоит в соединении с рифом. Наконец, мы имели удовольствие открыть два прохода и, хотя они были весьма узки, надеялись пройти ими.

Это открытие, которое важно не только для нас, но и для каждого мореплавателя, непременно укрылось бы от наших взоров, если бы мы не приблизились к рифу на расстояние ружейного выстрела. Время было уже слишком позднее для исследования, а потому мы удалились на ночь от этого опасного места.

5 января. Широта 9°27′55″ с., долгота 169°48′30″в. Течение увлекло нас в продолжение ночи так далеко к NW, что мы потеряли берег из виду, но в 7 часов опять увидели остров, а в 9 часов находились на том месте, которое вчера оставили. Я отправил лейтенанта Шишмарева для исследования лежащего к северу прохода; хотя он и нашел в проходе значительную глубину, но ввод в него корабля признал невозможным, поскольку фарватер только в немногих местах имел 50 саженей ширины при крутых поворотах; притом вход имел такое направление, что из него дул беспрестанно пассатный ветер. Поэтому надо было исследовать проход, лежащий на 4 мили далее к югу, и мы достигли его в полдень; пока лейтенант Шишмарев измерял с ялика глубину прохода, мы делали полуденные наблюдения для точного определения долготы и широты пролива. Мы видели, что лейтенант Шишмарев благополучно прошел между рифами; после этого он дал нам сигналами знать, что в самом проливе глубина недосягаема, на том месте, где он находился, она составляет 100 саженей, а по ту сторону рифов 26 саженей, грунт коралловый; в самом узком месте проход имеет 125 саженей ширины. Это известие несказанно меня обрадовало; теперь я мог надеяться проникнуть туда с кораблем. Острова эти возбуждают большое любопытство уже по своему свойству, будучи образованы единственно морскими животными; я решил отважиться на все возможное, чтобы проникнуть внутрь цепи. Я отозвал ялик, ибо поднявшийся свежий ветер затруднял дальнейшее исследование, и положение наше было опасно, поскольку день уже кончался; я должен был помышлять о способах сохранить корабль во время ночи в этой любопытной и опасной стране.

Наконец, пришло мне на ум одно средство, которое мы, при всей его опасности, решили применить, лишь бы только не оставлять настоящее место. Оно состояло в следующем: лейтенант Шишмарев отправился к рифу с верпами, которые и укрепил на нем; когда же он дал нам знак, что это ему удалось, тогда я подвинул туда «Рюрик», на расстоянии 50 саженей, стал под ветром, закрепил все паруса и прикрепил корабль к верпам посредством кабельтова длиной в 175 саженей. Пока пассатный ветер удерживал направление от NO, мы не подвергались никакой опасности, но если бы он зашел к SO, что здесь довольно часто случается, тогда наша гибель была неизбежна. Итак, «Рюрик», прикрепленный посреди океана к коралловой скале, был вверен единственно промыслу Божию, на помощь которого я полагал свою надежду, и на счастливый случай; в этом странном положении мною овладело необъяснимое чувство: взгляд на свирепеющее море заставлял трепетать, но когда я обращал взоры на проход, тогда оживляла меня приятная надежда. Рифы состоят большей частью из серого коралла, изредка смешанного с красным; во время низкой воды эти скалы возвышаются фута на два над поверхностью моря, как было при укреплении верпов, но во время высокой воды все рифы покрыты водой. В близком расстоянии от рифов мы нашли 40 саженей глубины, которая дальше так увеличивалась, что нельзя было достать дна. На восточной стороне пролива образовался небольшой песчаный остров, который, конечно, со временем распространится и, покрывшись растениями, примет вид прочих островов. Нас окружало множество акул, которые с жадностью пожирали все, что бросалось за борт; казалось, что они держатся преимущественно вблизи прохода, вероятно потому, что в результате правильного течения множество рыбы проходит через него взад и вперед. Летучие рыбы часто взлетали на воздух, очевидно, для спасения от преследований хищников. Акулы напали на ялик, посланный для измерения глубины пролива, их не удавалось отогнать ударами весел; две из них были пойманы без затруднений, ибо они тотчас хватаются за уду, едва ее бросят в море.

Мы успели довершить исследование; жестокий шквал от ONO, который за полчаса перед этим очень бы нам помешал, обеспокоил нас теперь мало, ибо корабль удерживался кабельтовым. В полночь мы заметили течение из пролива, самая большая скорость составляла 1 узел.

6 января в 4 часа утра, когда еще господствовала совершенная темнота, ветер зашел к О, потом вскоре к OtS, отчего «Рюрик» так приблизился к рифу, что можно было бросить камнем в бурун. Глубина была тут 23 сажени. Поскольку при самом малом еще дальнейшем повороте ветра к S корабль неминуемо был бы разбит о скалу, то я оставил это место, покинув даже верпы, вытаскивание которых из воды заняло бы нас слишком долго. Кабельтов был отвязан, все паруса поставлены, мы воспользовались О и OtS ветром и без лавирования, быстро идучи в бейдевинд, вступили в узкий канал. В 9 часов 40 минут мы находились в середине канала; на корабле господствовала глубочайшая тишина, в которой был слышен с обеих сторон грохот разбивающихся о скалы волн; каждый стоял на своем месте. Наконец, штурман закричал с марса, что опасности никакой уже нет, ибо вода становилась темнее; «Рюрик» плыл по совершенно гладкой воде, бурун был уже позади нас, мы в восторге поздравляли друг друга с завершением отважного предприятия и с любопытством взирали на острова, которых надеялись вскоре достичь. Течение, проходившее в самом узком месте по 2 узла, быстро провело нас мимо всех опасностей, и мы в 15 минут проплыли весь пролив от начала до конца. Этот проход получил название пролива «Рюрика».

Ветер позволил взять прямой курс к лежащим наиболее на запад островам, на четвертом из которых, считая от W к О [20], мы увидели поднимавшийся дым, а в подзорную трубу разглядели и людей; это увеличило наше торжество. Несмотря, однако, на страстное наше желание познакомиться с обитателями этих неизвестных островов, мы плыли медленно и осторожно и часто бросали лот, чтобы не попасть на мель. По выходе из пролива «Рюрика» мы нашли глубину в 26 и 27 саженей, а грунт из живых кораллов; по мере приближения к островам глубина постепенно и правильно уменьшалась и в 2 милях от берега составляла 18 саженей. Грунт, местами состоявший из мелкого кораллового песка, подавал надежду найти в близости островов хорошее якорное место. Лейтенант Шишмарев, шедший впереди на ялике, вскоре дал знать сигналом, что нашел глубину в 10 саженей на грунте, состоящем из кораллового песка; поэтому мы направились туда. В 200 саженях к N от нас находился риф, соединяющий третий остров с четвертым; с восточной стороны мы были защищены другим, находившимся на таком же расстоянии рифом, который во время низкой воды виднелся над поверхностью моря; итак, мы находились на совершенно спокойной воде и на этом месте не могли быть обеспокоены даже самым жестоким ветром. Взоры наши ограничивались теперь с О цепью островов, на W был виден риф, который мы обошли с наружной стороны, на S расстилался чистый горизонт; даже с салинга нельзя было видеть риф, через который мы прошли, был приметен только небольшой песчаный остров, о котором я говорил выше. Дальнейшая география этой группы островов была еще скрыта от нас; можно было только полагать, что на востоке должно существовать какое-либо соединение, поскольку с той стороны не шло больших волн. Мы занимались с удовольствием нашим положением и отложили дальнейшее исследование. Я решил не оставлять это место, пока не определю его положения астрономическими наблюдениями, не поверю свои хронометры для дальнейшего плавания и не произведу на корабле некоторые работы, которые нельзя было предпринять в открытом море. На нашем якорном месте нашли мы воду настолько чистой и прозрачной, что дно было видно на глубине 10 или 12 саженей, притом погода была прекрасная.

Естествоиспытатели, предпринявшие поездку на третий остров, возвратились вечером и привезли значительное количество раковин и растений, будучи весьма довольны своей прогулкой. Острова первый, второй и третий необитаемы, хотя везде были приметны человеческие следы. В 3 часа пополудни увидели мы шедшую от О под парусом лодку, приставшую к четвертому острову, выгрузившую там что-то и поплывшую к нам. По большому парусу и искусным поворотам мы нашли большое сходство между этой лодкой и судами жителей островов Кутузова.

Лодка приблизилась к «Рюрику» на 50 саженей, парус был убран, и сидевший на корме старик, вероятно начальник, показал нам несколько плодов, говоря при этом очень много; часто повторяемое слово «Айдара» привело на память о. Нового года, где мы часто слышали это же слово. Нам не удалось приманить их ближе к кораблю, потому что они всегда умели, лавируя, держаться в некотором отдалении; корабль они рассматривали с большим любопытством, на нас же не обращали ни малейшего внимания. Наконец, попытался я отправить к ним небольшой ялик, но только они увидели его, как тотчас удалились; когда ялик их нагнал, то, испугавшись до крайности, они бросили в него плоды хлебного дерева, кокосовые орехи и бананы; однако предложенные им обломки железа уменьшили их боязнь, и они охотно приняли эту уплату. С обеих сторон теперь стали много говорить, но никто друг друга не понимал. Наконец, дикари оставили нас и направились к четвертому острову, куда приглашали знаками и нас. Из этой первой встречи можно было заключить, что мы встретились с добродушным народом. Они татуируются и одеваются точно так же, как и жители острова Нового года; вероятно, и те и другие принадлежат к одному племени. Погода сделалась пасмурная, настал крепкий ветер; мы считали себя счастливыми, что находимся в столь безопасном месте.

7-го утром я послал баркас и байдару за оставленными верпами, которые после полудня были благополучно привезены на корабль. Наши новые знакомые и сегодня плавали вблизи, в своих лучших нарядах, украшенные венками из цветов. Я отправил лейтенанта Шишмарева и Шамиссо на четвертый остров, чтобы, если возможно, снискать лаской доверенность его обитателей, которые ни под каким видом не хотели к нам приблизиться; как только старик заметил, какое направление взяла наша шлюпка, то последовал за ней с громкими изъявлениями радости.

Мы видели, как оба судна пристали к берегу; дальнейшее описано самим лейтенантом Шишмаревым в его донесении.

Донесение лейтенанта Шишмарева: «Во исполнение вашего приказания я отправился на Козий остров, чтобы познакомиться с его жителями. Я правил к одному месту, которое казалось удобным для привала; островитяне лавировали туда же на своей лодке; приблизясь к острову, я увидел нескольких человек, гулявших около своих хижин; заметив нас, они убежали в лес. Я вышел на берег неподалеку от одной хижины; не найдя в ней никого, я пошел далее и остановился в ожидании лодки островитян, которые пристали к берегу на ¼ мили далее. Оставив моих гребцов в шлюпке, я пошел к ним один; из лодки вышли шесть человек; некоторые из убежавших подошли к ним, но вскоре опять удалились и с ними трое из вышедших на берег; остальные трое повернули навстречу мне. Я никак не мог угадать, что побудило жителей бежать в лес — боязнь или намерение сделать на меня нападение, которое меня, однако, не страшило, поскольку я имел при себе пару пистолетов, да и моя вооруженная команда находилась поблизости. Когда эти три островитянина приблизились, то я увидел, что они совершенно безоружны и боялись меня; они остановились в 20 шагах от меня. Один пожилой островитянин держал в руках что-то белое на древесных листьях, по-видимому, предназначенное для меня, но не решался подойти. Он отломил от дерева ветвь с листьями, вероятно в знак миролюбия, я немедленно сделал то же и подошел к нему; сначала устрашившись, он отступил назад, но, наконец, поднес мне свой дар, беспрестанно повторяя слово «Айдара»; я принял подарок и, хотя не понимал значения этого слова, повторил: «Айдара». (Впоследствии я узнал, что это слово означает «друг».) За этим женщина, стоявшая подле дикаря, вероятно его жена, поднесла мне пандановую ветвь, а третий, молодой человек лет 20, не приготовивший для меня никакого подарка, поднес свое ожерелье, которым я украсил свою шляпу. Потом пожилой островитянин снял со своей головы венок из цветов, а я тотчас надел его себе на голову; казалось, что это их ободрило, и мы вместе пошли к хижинам, где к нам присоединился естествоиспытатель, которого также одарили венками из цветов и ожерельем. Я велел подать железо и отдарил их за подарки; тогда явились укрывавшиеся в лесу и также получили куски железа, чем они были весьма довольны, выражая радость и благодарность частыми восклицаниями и очень веселым видом. Островитяне, которых было всего 13, окружили нас и обращались дружественно и откровенно, но немного боязливо; все они были безоружны.

Общество состояло из одного мужчины лет 40, двух пожилых и одной молодой женщины, трех молодцов лет по 20 и детей от 9 до 15 лет; один ребенок имел только 3 года от роду, и его носили на руках. Пожилой человек имел небольшую черную бороду и такие же короткие волосы на голове; около живота у него была повязана короткая циновка; молодые люди не имели бороды и также носили циновки, а дети были совершенно голы. Женщины были окутаны от живота до ног в циновки; все вообще имеют цвет довольно темный, худощавы и слабого сложения. Они показались мне довольно опрятными; мужчины татуированы разными четырехугольниками темно-синего цвета, как жители о. Нового года; женщины изукрашены гораздо меньше, только на шее и на груди; у всех были воткнуты в дырки в ушах свернутые листья; на шеи надеты украшения из раковин, а на головах венки из цветов. Они имеют большое сходство с жителями о. Нового года; на их лицах изображается добродушие. Все найденные нами здесь островитяне составляли одно семейство, главой которого был упомянутый пожилой человек. Наш естествоиспытатель дал отцу семейства семена арбузов и учил его, как их сажать, а я, объясняясь знаками, осведомлялся, где они берут воду, которую нашел у них в кокосовых чашках; они меня поняли и привели к месту, лежащему почти посередине острова, где находится яма, в которую стекает дождевая вода с возвышенных мест.

Затем мы пошли к берегу, где нашли несколько больших деревьев, похожих на дуб, принесенных сюда водой. По возвращении к жилищам старшина пригласил нас войти в его хижину, состоявшую из навеса на четырех столбах; внутри были расстелены две циновки, на которые посадили нас. Одна женщина била камнем плод пандана, чтобы его размягчить, потом ее муж стал выжимать сок в раковину; хотя все это делалось руками, но очень опрятно; когда старик поднес мне сок и заметил, что в него попала соринка, то стал вынимать ее не пальцами, а лучиночкой; между тем нашего матроса угощали в другой хижине. Я подарил хозяину два ножа и несколько кусков железа, а Шамиссо — удочки. Мы пригласили его к себе на корабль, и он, казалось, был весьма доволен. Таким образом мы заключили дружбу, и слово «Айдара» часто повторялось между нами. Наши новые приятели проводили нас до берега и помогли спустить шлюпку на воду».

Судя по малому числу людей, найденному Шишмаревым на острове, я должен заключить, что их постоянное жилище должно быть еще где-либо, а этот остров они посещают только по временам.

Мне принесли белый комок, похожий на рыхлый мел. Познакомившись с островитянами короче, я узнал употребление его; здесь есть растение, именуемое жителями «мого-мук», корень которого, имеющий вид небольшого картофеля, высушивают на солнце и потом мелко растирают так, что получается мука, которая в комьях долго сберегается без порчи. Когда надо приготовлять пищу, то отламывают часть кома, растирают с водой в кокосовой чаше и варят, пока не получится густой кисель; вкус его недурен и имеет сходство с нашим картофелем; растение это дикое.

8-го рано утром увидели мы, что лодка наших приятелей отправилась к О и вскоре скрылась из вида. Вероятно, они отправились на дальние острова для извещения тамошних жителей о прибытии большого корабля с белыми людьми. После полудня я поехал на берег, надеясь найти там людей, но никого уже не застал, о чем крайне сожалел, ибо взял с собой полезные для них подарки, как то: 6 коз, петуха, курицу, разные семена и ямс; я полагал, что они не имели всех этих вещей, и надеялся обогатить их. Мы привалили к берегу напротив хижин, в которых вчера столь дружелюбно приняли лейтенанта Шишмарева; козы были пущены на волю и поспешно бросились на тучную траву подле самых хижин; петух с курицей взлетел на крышу, громким пением возвестил, что вступил во владение хижиной, и, поймав ящерицу, нежно разделил ее со своей подругой. Я посадил корень ямса вблизи жилищ; во время прогулки во внутренность острова Шамиссо посеял в разных местах привезенные нами семена. Исследовав почву, мы нашли, что этот остров, подобно всем прочим, состоит из разрушившегося коралла. Это животное строит свое здание вверх из глубины моря и погибает, когда достигнет поверхности; из этого здания образуется серый известковый камень, который, кажется, и составляет основание всех таких островов; мало-помалу этот камень покрывается песком, и образуется песчаный остров. Со временем этот последний увеличивается и посредством наносимых морем семян [!Семена эти могут несколько лет плавать в море, не подвергаясь порче, так как они покрыты толстой шелухой. Растут они, вероятно, на берегах Америки, откуда течением реки уносятся в море и, наконец, сильным течением, имеющим между тропиками направление от О к W, достигают данных островов. Чтобы удостовериться в возможности этого явления, стоит вспомнить о японском судне, которое течением от О к W было унесено от японских берегов в Калифорнию ^[78]. — Прим. авт.!] покрывается растениями; спадающие с них листья удобряют землю и создают наконец черную и плодоносную почву. Я не могу входить в подробнейшее объяснение происхождения коралловых островов; это дело ученых, от которых читатель и должен ожидать обстоятельнейших истолкований.

Остров был покрыт в некоторых местах непроходимым лесом, в котором более всего приметны панданы, распространяющие приятный ароматический запах; также часто встречается хлебное дерево ^[79], достигающее здесь чрезвычайной толщины и вышины (но время созревания плодов, кажется, уже прошло). Кокосовых пальм здесь мало; однако мы нашли несколько недавно посаженных молодых деревьев этого рода. Из животных мы видели только довольно больших крыс и ящериц; первые настолько смелы, что без малейшего страха бегали около нас; береговых птиц мы не заметили. В одном низменном месте мы нашли в четырехугольной яме чистую воду столь хорошего вкуса, что я ежедневно посылал за нею. Оставляя остров, названный мною Козьим, мы заметили, что козы, петух и курица находятся там же, где сначала остановились; жители, конечно, до крайности удивятся этим новым гостям и вместе с тем удостоверятся, что мы были здесь только с добрыми намерениями; в доказательство этого я оставил там также обломок железа.

Вечером и в следующую ночь нас беспокоили жестокие шквалы от OtN, сопровождавшиеся дождем; 9-го числа утро прошло в разных работах и в тщетном ожидании островитян. После полудня я отправил гребное судно за водой и в то же время поручил штурману Храмченко измерить на острове основную линию для описи ^[80] и взять несколько углов. Вечером судно возвратилось с известием, что на острове были найдены люди, прибывшие туда, вероятно, в прошедшую ночь. Штурман донес, что он был принят весьма дружелюбно; невзирая на отказ, его принудили взять некоторые украшения, угощали соком плода пандана и всячески старались забавлять; там не было ни женщин, ни детей, а находился один старик, которого он прежде не видал. Храмченко видел оставленные нами на острове подарки для жителей. Козы и козел заняли для ночлега небольшую хижину около главного жилища.

Островитяне кидали боязливые взоры на этих животных и при каждом их движении собирались бежать. Можно представить, какое впечатление должно было произвести на дикарей такое, никогда ими не виданное рогатое животное с длинной бородой; неудивительно, что, когда хотели подвести одну козу к ним поближе, то они с громким криком разбежались. Описание их испуга привело на память Робинзонова Пятницу, который также до крайности устрашился, увидев козла. Штурман старался втолковать им, что козы подарены нами и назначены в пищу; казалось, что они, наконец, это поняли, потому что часто повторяли слово «Айдара»; этим словом они выражают не только свое дружественное расположение, но и благодарность. Кур они знали, петуха именовали «кагу», а курицу — «лиа-лиа-кагу». Оставленный нами вчера в хижине кусок материи лежал на том же месте и вызвал неописуемую радость, когда штурман разделил его между ними. Поскольку они ни до чего не касались, то мы сочли их весьма честными людьми (но, познакомившись с ними покороче, мы увидели, что они большие воры, а первоначальная их воздержность происходила единственно от страха).

10 января. Определив с большой тщательностью долготу и широту нашего якорного места, я решил следовать вдоль цепи островов далее к О и отрядил в 5 часов утра лейтенанта Шишмарева на баркасе для приискания якорного места, которого мы могли бы достичь отсюда в один день; поскольку днем здесь обыкновенно дует восточный довольно свежий ветер, то нельзя пройти далеко в этом направлении. Утром была прекрасная погода, но с полудня поднялся жестокий шторм, принудивший баркас возвратиться. Лейтенант Шишмарев проплыл 7 миль, не найдя безопасного якорного места; хотя в некоторых местах глубина и грунт позволяли стоять на якоре, но нигде не было защиты от волн, идущих с востока и производящих сильную качку, отчего якорные канаты легко могут быть перерезаны кораллами. В этой поездке он усмотрел несколько коралловых мелей, находящихся к S от цепи островов; грунт подле самых рифов, соединяющих острова, состоит из мелкого песка, а напротив островов — из живых кораллов. Когда лейтенант Шишмарев плыл мимо Козьего острова, то видел людей, которые, пользуясь отливом, переходили с одного острова на другой по соединяющим их рифам. Все прочие виденные им острова казались необитаемыми.

11-го. Так как было затруднительно произвести исследование на баркасе, сколько по причине сильного ветра, препятствовавшего плыть быстро вперед, столько и потому, что волны беспрестанно наполняли баркас водою, то я решил при первой хорошей погоде сделать опыт на самом «Рюрике». Нынешний день не благоприятствовал этому, и я остался на месте, предприняв после полудня поездку на Козий остров для наблюдений над склонением магнитной стрелки. Людей я там не видел. Множество крыс очень мешало наблюдениям, и я должен был их отгонять. Одна коза издохла, вероятно, от перемены корма. Нашу якорную стоянку я наименовал гаванью Рождества, поскольку мы провели здесь этот праздник, считая по старому стилю.

12-го. Ветер был сильный от OtN и, казалось, не благоприятствовал моему предприятию; однако уже в 6 часов утра мы были под парусами, ибо я надеялся, что с восходом солнца наступит хорошая погода, как это часто случалось прежде. Сначала мы лавировали довольно успешно, но радость наша была непродолжительна: ветер беспрестанно усиливался, и погода сделалась настолько пасмурной, что мы часто теряли берег из виду; надлежало зарифить марсели, отчего марса-шкоты часто рвались и отнимали у нас много времени. Однако все эти неприятности мы перенесли бы мужественно, но, только лучи солнца на одно мгновение осветили окружающие нас предметы, как в ту же минуту матрос с салинга и штурман с марса закричали: «Мы окружены мелями, мы находимся посреди коралловых рифов!» В одно мгновение мы поворотили корабль, и в самом деле нельзя было терять ни малейшего времени, так как мы плыли прямо на мель, которая скрывалась от нас из-за пасмурной погоды; едва лишь мы успели осознать свое положение, как солнце скрылось за облака, и мы снова были в опасности.

Большая часть этих мелей едва достигает поверхности моря; они не обширны и отвесно вздымаются из глубины моря. В ясную погоду их можно заметить в довольно большом отдалении, поскольку каждая мель отличается темным пятном на поверхности воды, но когда погода бывает пасмурная, то вся поверхность моря имеет темный цвет, и опасность усматривается только тогда, когда ее почти уже нельзя избегнуть. То же самое произошло и с нами. Несколько раз мы поворачивали корабль; наконец, пошел дождь, скрывший от нас окрестности, и наступили шквалы, опять разорвавшие марса-шкоты. Я уже более не думал о дальнейшем плавании, а заботился единственно о том, чтобы возвратиться в прежнюю гавань. Наконец, после бесчисленных поворотов между коралловыми утесами и мелями нам удалось счастливо достичь нашего якорного места; все люди были до крайности утомлены, целых три часа находясь в самом напряженнейшем труде. В продолжение этой неудачной экспедиции мы подвинулись на 7 миль к О; с салинга видели в этом направлении берег и заключили, что находимся посреди кругообразной цепи островов.

13-го числа мы также имели дурную погоду; нас беспрестанно беспокоили шквалы, которые иногда были столь жестоки, что я опасался повреждения якорных канатов; после проливного дождя ветер несколько поутих. После полудня я послал на Козий остров за водой, чтобы сберечь взятый нами с Сандвичевых островов запас ее. Мы видели, что шедшая от О лодка привалила к Козьему острову, а унтер-офицер, возвратясь с водой, доложил, что он нашел там людей, принявших его дружелюбно, и что несколько женщин старались забавлять его пением и плясками. Сегодня мы отдыхали, празднуя Новый год (по старому стилю), а я занимался приготовлениями к поездке на гребных судах, как только погода немного прояснится.

14-го утром увидели мы лодку, шедшую от О под парусом и привалившую к Козьему острову; это была уже вторая лодка с той стороны; поэтому я предположил, что настоящее пребывание дикарей должно быть в восточной части группы. Штурман, которого я посылал с поручениями на остров, возвратился с известием, что он нашел там чужих островитян, что его угощали вареной рыбой и печеными плодами хлебного дерева, а женщины увеселяли его пением и плясками. Каждое свидание с дикарями подтверждало наше мнение об их добродушии.

Они все еще боялись коз, из которых одна сегодня особенно их устрашила: когда штурман подошел к хижинам, то старшина поднес ему пук цветов в знак мира; в это же время козел бросился к нему, вырвал цветы из рук испугавшегося дикаря и ударил его рогами; весьма естественно, что дикарь со всеми своими товарищами убежал с громким криком, и штурману стоило много труда приманить их обратно к жилищам, что удалось ему только, когда он прогнал коз в кустарник.

Погода была сегодня очень хорошая и весьма благоприятная для намеченной поездки; в час пополудни я оставил «Рюрика» на двух хорошо вооруженных шлюпках, взяв с собой ученых, лейтенанта Шишмарева и нескольких матросов. Всего нас было 19 человек, и мы запаслись продовольствием на пять дней. В 3 часа пополудни достигли мы пятого острова, где я решил переночевать, чтобы на следующий день продолжать плавание к О. Сегодня я совершил столь недальний путь с тем намерением, чтобы матросы, которые должны были беспрестанно грести, на первый случай не истощили свои силы; притом мы все желали удовлетворить свое любопытство исследованием кораллов на острове и рифах. Случилось так, что мы пристали к берегу во время прилива, а поэтому могли удобно ввести наши суда в канал между пятым и шестым островами; с наступлением отлива они стояли на суше, и мы не могли пропустить время прилива по прошествии 12 часов, чтобы вывести их в море. Мы устроили лагерь на прекрасном лугу под тенью панданового дерева; пока разводили огонь, я прогуливался с ружьем по острову, а естествоиспытатели занимались кораллами. Вскоре я прошел остров во всех направлениях, ибо окружность его не более полумили.

Внутренность его состоит из больших коралловых камней, покрытых слоем чернозема толщиной самое большее в 2 дюйма, между тем как на Козьем острове последний имеет в некоторых местах до 3 футов. Эта разница доказывает, что небольшой остров появился гораздо позже; впоследствии мы по всей цепи сделали заключение, что меньшие острова во всем отстают от больших, и на них растительность весьма скудная, поскольку имеется недостаток в земле, которая образуется только в продолжение многих лет от падающих с растений и гниющих листьев. Мысли мои смешались, когда я подумал, сколько времени потребуется, чтобы такой остров возведен был из неизмеримой глубины моря на его поверхность и сделался видимым. Со временем эти острова примут другой вид, ибо соединятся между собой в одну кругообразную полосу земли, в середине которой будет находиться лагуна; но и этот вид переменится, поскольку животные не перестанут возводить свое здание; таким образом исчезнет вода и в середине круга и получится один большой остров. Странное чувство охватывает человека, когда он ходит по живому острову, в глубине которого господствует величайшая деятельность ^[81].

Я посетил и шестой остров, на который прошел во время отлива сухим путем; он совершенно подобен пятому, у омываемых открытым морем берегов свирепствует бурун, брызги пенящейся воды взлетают вверх на несколько саженей; по берегу раскиданы в разных местах длинные коралловые камни, которые, вероятно, во время жестоких штормов оторвались от рифов и брошены на берег; множество разнородных раковин и коралловых обломков покрывает берег. Я озирался во все стороны, не найду ли птицы, заслуживающей быть помещенной в нашем собрании редкостей, но тщетно. Вскоре я возвратился в наш лагерь, где мы все с удовольствием расположились вокруг самовара и сердечно радовались, что находимся на столь достопримечательном, нами самими открытом острове. Шамиссо и Эшшольц возвратились с множеством редких кораллов и морских животных; беседа их была весьма поучительна, и мы слушали их разговор с величайшим вниманием, пока, наконец, крысы и ящерицы, унося наши сухари, не отвлекли нас. По исследованиям Шамиссо и Эшшольца здешние крысы и ящерицы ничем не отличаются от европейских; был задан вопрос, откуда они сюда пришли. Эту задачу можно разрешить только предположением, что животные занесены сюда на каком-либо корабле, разбившемся тут ^[82]. Такой же вопрос был задан, когда наши обыкновенные мухи непрестанно нас мучили. На деревьях видели мы множество ползающих улиток. Посреди многообразных любопытных исследований и замечаний этого рода наступил вечер, и мы сели за ужин, состоявший из английского патентованного мяса, которое было весьма вкусно, и мы были благодарны изобретателю сего. В продолжение всей ночи у нас горел огонь, и с обоих концов нашего лагеря были поставлены часовые с заряженными ружьями, чтобы в случае необходимости разбудить нас выстрелами. Мы сами спали в полной одежде, имея подле себя оружие. Хотя эти меры казались излишними посреди столь добродушного народа, однако я и тут не хотел отступить от навсегда принятого мною правила соблюдать во всех случаях величайшую осторожность. Мы спокойно провели ночь, однако я не мог спать: мечты о новых открытиях, к которым я стремился, лишили меня сна. Огонь в лесу темной ночью, оклики часовых, дикое пение островитян на Козьем острове, глухой шум буруна и совершенно чуждое место, на котором я находился, также держали меня в непрерывном бдении, которое заставило некоторым образом завидовать товарищам моим, предавшимся сну в совершенном спокойствии.

В 3 часа утра вода по моему исчислению должна была достигнуть самой большой высоты; я поспешил к нашим судам и, к крайнему моему неудовольствию, нашел, что для вывода их имелось слишком мало воды; это принудило нас ожидать и сегодня прилива, в который мы вчера пристали к берегу. Так как погода была прекрасная, то мы занимались исследованием кораллов; как только вода прибыла, я велел нагружать баркас. В то время, когда мы были готовы отплыть, часовой дал знать, что от О идут две лодки, в том числе одна очень большая; находящиеся на них люди, вероятно, нас заметили, так как правили прямо к острову. Я решил ожидать эти лодки, велел матросам приняться за ружья, а сам с лейтенантом Шишмаревым и учеными стоял на берегу совершенно безоружен в нетерпеливом ожидании. Вскоре оба судна стали на якорь недалеко от берега; искусство, с которым островитяне привели свои лодки под ветер и убрали паруса, доставило нам большое удовольствие и доказало, что они искусные мореходы. Паруса их состояли из тонких циновок и столь хорошо были сделаны, что лодки могли плыть даже при самом сильном боковом ветре.

Большая лодка, на которой мы насчитали 25 человек, имела 30 футов в длину; на коромысле устроен был маленький домик, а на чрезвычайно высокой мачте висело множество снастей. Окончив свои работы, производимые с большим шумом, четыре человека прыгнули из лодок в воду и поплыли к нам. Один из них, шедший впереди, имел в руках большой рожок, сделанный из раковины; прочие следовали за ним с кокосовыми орехами и пандановыми плодами; оставшиеся в лодках в молчании ожидали успеха этого посольства, которое подошло к нам с большой твердостью.

Предводитель с рожком весьма выгодно отличался во всем от прочих; это был высокий и весьма стройный мужчина лет 30; черные его волосы, красиво связанные на голове, были украшены венком из белых цветов, сплетенных наподобие короны, в чрезвычайно больших дырках в ушах (замеченных мною уже на острове Нового года) он носил свертки из черепахи, украшенной цветами; на шее висело много пестрых украшений; он был иначе и гораздо более прочих татуирован, отчего имел вид человека, одетого в латы; лицо его оживлялось выразительными глазами и украшалось небольшими усами. Изумление, страх и любопытство попеременно изображались на его лице; наконец, преодолев страх, он величественно подошел ко мне и поднес свой рожок, часто повторяя слово «Айдара» [21]. Спутники его положили к моим ногам плоды и с большими усилиями приняли, смотря на нас, веселый вид; все они чрезвычайно дрожали, особенно один, который в робости своей доходил до судорожных движений. Мы старались ободрить посольство, что нам некоторым образом и удалось, исключая только самого робкого человека; кажется, их поразило наше дружелюбное обращение. Я велел разостлать на берегу красное сукно, упросил начальника сесть и сам сел подле него, между тем как прочие окружали нас стоя. Он сидел весьма благопристойно по азиатскому обычаю; живость его начала мало-помалу увеличиваться, он задавал множество вопросов, показывая то на море, то на солнце и на небо; наконец, я догадался, что он желает знать, пришли ли мы из моря или с небес; когда я ему объяснил, что не понимаю его языка, то он выразил сожаление и стал говорить еще громче и проворнее; между тем он непрерывно кидал быстрые взоры на все совершенно новые для него предметы, что, однако, нимало не мешало ему безостановочно продолжать разговор. Когда какая-либо вещь особенно ему нравилась, то он не мог удержаться, схватывал ее и осведомлялся об ее употреблении; когда нам удавалось объяснить ему, то свое удивление он выражал громким и протяжным восклицанием: «О…о!» Спутники его, пребывавшие в совершенном безмолвии, повторяли это восклицание, а третий отголосок протяжного «0…о!» раздавался на лодках. Он сам громко пересказывал им то, что видел; тогда опять слышался крик: «0…о!», после чего он продолжал свой разговор, пока какой-либо новый предмет не занимал его внимания. Между прочим он схватил жестянку и рассматривал ее со всех сторон с большим любопытством; когда же я снял крышку, то с громким криком «О…о!» отскочил назад. Он тотчас пересказал находящимся на лодках людям о виденном им чудесном происшествии; я стал открывать другие жестянки; тут он был совершенно потрясен, и односложное восклицание не прекращалось.

Я буду именовать этого любопытного человека Рарик, как его звали спутники; было весьма забавно, что имя его только одной буквой отличалось от имени нашего корабля. После довольно долговременной беседы с любезным Рариком, в продолжение которой он вручил мне несколько венков из раковин и разные другие красивые произведения его трудов, я велел подать с наших судов несколько ножей, ножниц и железо; едва лишь успели принести это последнее, состоявшее из обломков старых обручей длиной дюйма в три, как они опять начали выражать свое удивление громким «О…о!», а их пламенные взоры обнаруживали страстное желание обладать этим сокровищем. Слово «Мёлль! Мёлль!» (так называли они железо) раздавалось из всех уст, на лодках поднялся ужаснейший крик, и 6 человек, которые не могли воспротивиться привлекающей их силе, бросились в воду и пришли к нам, чтобы подивиться железу; не слышно было ничего, кроме слова «Мёлль! Мёлль!». Рарику я подарил несколько обломков железа, нож и ножницы; он схватил сокровище обеими руками, прижал крепко к своей груди, как будто опасался лишиться такой неизмеримой драгоценности, с которой все прочие не спускали алчных взоров; когда, наконец, очередь дошла и до них, то завистливые лица прояснились; восторг был чрезвычайный; все они, держа железо в руках, прыгали, как сумасшедшие, и неумолчно кричали: «Мёлль! Мёлль!» [22]; товарищи их на лодках пришли в смятение, некоторые отважились приплыть к берегу, а когда и эти были одарены, то снова поднялся ужаснейший шум.

Таким образом заключен был дружественный союз; дикари становились мало-помалу смелее, они смеялись, шутили и часто нас обнимали.

Я старался растолковать Рарику, что хочу плыть к О, где, как полагаю, должно быть его жилище; он понял меня и охотно сел в мою шлюпку; мы отвалили, Рарик сидел подле меня, дикари с удивительным проворством подняли свои паруса для лавирования, поскольку их лодки не приспособлены для гребли. Когда мы, идучи на веслах, несколько удалились от них, то Рарик оробел; во всяком его движении обнаруживалась боязнь, хотя он всячески старался ее скрывать. С лодок часто кричали ему что-то, разговор между ним и его подданными становился все живее, и страх его возрастал с каждым ударом весел; тщетно было наше старание успокоить его, мы не успели оглянуться, как он бросился в воду со всеми своими сокровищами и поплыл к своей лодке; войдя в нее, он внезапно направился к Козьему острову. Мы никак не могли полагать, что они, будучи столь щедро одарены, совершенно нас покинули; вероятнее всего, что и до них дошло известие о бородатых и рогатых животных, и они решили их осмотреть. Мое заключение подтвердилось штурманом, который случайно находился тогда на Козьем острове; с большим удивлением они рассматривали коз, со страхом бегали от них, когда те начинали блеять, а после каждый издевался над трусостью другого.

Наши провожатые оставили нас в 3 часа, и мы поспешили грести, чтобы еще до заката солнца исследовать девятый остров, куда прибыли в 7 часов вечера и где я решил переночевать, поскольку матросы устали от непрерывной гребли против ветра. Мы находились теперь в 5 милях от корабля и видели на О открытое море. Мы пошли по острову во всех направлениях, но людей не нашли, а видели только человеческие следы и недавно покинутые хижины. В середине острова стоял дом, похожий на находящиеся на Козьем острове, только гораздо больший; он имел форму китайского храма; четырехугольная, построенная из камыша и искусно отделанная остроконечная крыша была утверждена в 5 футах над поверхностью земли на четырех столбах и защищала от палящих солнечных лучей, между тем как продувающий между столбами ветер доставлял приятную прохладу. Пол был вымощен коралловым камнем; внутренность крыши отделена весьма красивой решеткой, в середине которой было четырехугольное отверстие такой величины, что через него можно было удобно пролезать. Крысы, вероятно, заставили жителей этих островов строить дома на столбах, ибо я заметил, что их кладовые находятся внутри решетки, куда крысы по гладким столбам не могут пробраться. Шалаши, в которых они спят, построены на земле и состоят только из крыши с двумя входами, а хижины, в которых они проводят день, так велики, что вмещают от 20 до 30 человек. Дом, в который мы вошли, наполнен был множеством утвари всякого рода: невода, удочки, веревки, сосуды из кокосовой скорлупы и тому подобное лежали разбросанно без всякого порядка. Этот дом мог бы служить приятнейшим жилищем для пустынника, ибо он находился посреди небольшого лужка, окруженного и осеняемого рощицей хлебного дерева, столь густой, что через нее можно пройти к дому только по узкой тропинке. По пышной растительности и по толщине чернозема мы заключили, что этот остров древнее Козьего. Кокосовые пальмы здесь встречаются редко, но мы везде видели молодые, недавно посаженные деревья; кажется, что эти острова заселены недавно. После долгих тщетных поисков людей я велел расположить наш лагерь на лугу у берега, ибо дневной жар нас утомил и мы все с нетерпением ожидали вечера.

Ночи в этой стране прекрасные и перед прочими землями жаркого пояса имеют то преимущество, что тут не бывает росы, поскольку от коралловых островов нет испарения. Спокойно и беззаботно можно спать под усеянным звездами небом и наслаждаться прохладой пассатного ветра, не встречающего ни малейшей преграды. Мы собрались к веселому обеду вокруг котла с патентованным мясом, а потом расположились на зеленых постелях; синее небо было нашим кровом, Сириус блистал над нами, и чистейший теплый воздух окружал нас. Часовые были расставлены, как и в прошлую ночь, но мы опять подверглись нападениям крыс. Я проснулся на самом рассвете и любовался восходом солнца; мне казалось, будто я нигде не видал столь величественного его появления, как на этом низменном острове: всюду еще господствовал мрак, когда золотой дым на горизонте возвестил скорое появление дневного светила; едва прошло одно мгновение, — и оно появилось во всем своем великолепии; море блистало от его лучей и представляло восхитительное зрелище.

16 января в 6 часов мы были уже в пути, слабый ветер и утренняя свежесть позволяли нам быстро подвигаться вперед. У девятого острова грунт подходит для якорной стоянки; однако здесь не так удобно, как в гавани Рождества. По мере подъема солнца ветер становился свежее, и мы только около полудня достигли тринадцатого острова, отплыв от нашего ночлега 4 мили. Здесь мы подкрепились обедом, и я дал матросам несколько часов отдыха, чтобы освободить их от трудной работы в самое знойное время дня. Остров имеет в окружности 1 милю и необитаем: по крайней мере, мы не встретили ни хижин, ни водоемов. От этого острова к S простирается риф, образующий в SW части небольшую гавань, защищенную от О. Мы влезли на довольно высокое дерево и видели на SO берег, чем я еще более укрепился в своем мнении, что мы находимся в кругу островов. В 1½ милях на NO от нас находился небольшой остров, который казался выше всех виденных нами доныне. Отобедав, мы получили от часовых весть, что три человека идут от W по рифу к нам; отлив позволял им идти этим путем, и, хотя вода в некоторых местах была столь глубока, что надлежало плыть, однако жители пользуются этим путем с такой же благонадежностью, как мы нашими торными дорогами. В подзорную трубу я узнал Рарика с товарищами, которые, будучи совершенно безоружны, вскоре были здесь, несказанно радуясь, что опять увидели нас. Мой друг был, как и прежде, весьма разговорчив, и хотя я сначала не понимал ни слова, однако его словоохотливость помогла собрать мало-помалу множество выражений, которые мы записывали, как только думали, что понимаем их; так, например, мы узнали, что мужчина именуется «мамуан», а женщина — «реджини», слово «тамон» означает предводителя (которым на всей группе островов был Рарик).

С неописуемой живостью он настоятельно требовал чего-то от меня, но никто не мог понять, чего он желал; наконец, он наименовал всех своих спутников, самого себя и устремил на меня вопросительный взор; тогда мы догадались, что ему хотелось знать мое имя. Рарик весьма обрадовался, увидев, что мы его поняли, и потом назвал себя моим именем, а мне дал свое, стараясь узнать, доволен ли я этим. Так как обычай размена имен при заключении дружественных союзов на островах Южного океана был мне известен, то я охотно принял его предложение и теперь именовался Рарик, а он, не умея правильно произнести мое имя, называл себя Тотабу. Его товарищи разменялись между тем именами с учеными, и наши отношения стали гораздо искреннее. Теперь снова начались исследования Тотабу: он весьма много занимался моим ружьем, употребление которого, однако, я не отважился показать; одежда наша была предметом величайшего любопытства, а башмаки вызвали непомерный смех, особенно когда один из дикарей, надев их и сделав первый опыт ходьбы, свалился. Они пришли в величайшее удивление, когда я, скинув с себя куртку, показал им руку, белый цвет тела привел их в такое изумление, что громкие восклицания «О…о!» не прекращались. Все подаренные Рарику сокровища носил он при себе, тщательно завернув в пандановые листья; иногда он раскрывал их, чтобы полюбоваться и поспешно что-либо порезать ножницами, но вслед за тем опять прятал в пояс. Маленькое зеркальце беспрестанно держал он в руках, поминутно поглядывая в него, а иногда и своим путникам позволяя смотреться; эти же тогда поспешно хватались за зеркало, надеясь поймать свои отражения, чем до крайности забавлялись. Между тем к острову привалили лодки Рарика; он просил меня прибыть в его жилище, показывая на О; мы условились, что он поедет вперед, а мы отправимся вслед за ним на наших судах.

В 4 часа мы пустились в путь, я правил к лежащему на NO высокому острову, который решил исследовать, поскольку его высота по сравнению с прочими островами казалась примечательной. Через час мы достигли его, но долго не могли отыскать места для привала, поскольку остров окружен рифами, и были вынуждены пройти в брод по колена. Этот остров почти такой же величины, как тот, от которого мы отплыли, но очень мало покрыт землею, а больше громадными коралловыми камнями, беспорядочно нагроможденными и, по-видимому, силой туда брошенными, что могло последовать во время жестокого шторма от N. Несмотря на недостаток земли, между камнями укоренились деревья, которые по высоте и толщине не уступают нашим древнейшим дубам и некоторым образом на них походят. Множество птиц из рода морских чаек, сидевших на деревьях в своих гнездах, с нашим приближением подняли ужаснейший крик. Так как у этого острова нашлись весьма удобные для якорного стояния места, то я отменил свое намерение посетить Рарика в его жилище, ибо теперь надеялся проникнуть на самом «Рюрике» до конца группы; поэтому, чтобы не терять времени, немедленно отправился в обратный путь, наименовав этот высокий остров Птичьим. К NO от него простирался длинный риф, в конце которого был виден берег; во время нашего плавания заметили мы только малое число коралловых мелей. Между тем Рарик ушел от нас так далеко, что его суда были едва видны на горизонте; мы поставили паруса и, пользуясь свежим ветром, благополучно прибыли к вечеру на корабль.

17-е число мы употребили на приготовления к предстоявшему плаванию; к вечеру ветер повернул в первый раз со времени нашего пребывания здесь к NNO. Мы желали только, чтобы он продолжался и на следующий день и тем самым облегчил бы нам плавание к О.

Наблюдения, сделанные в гавани Рождества: среднее из ежедневных наблюдений определило широту нашего якорного места 9°32′36″с., среднее из множества взятых в разные дни расстояний луны от солнца определило долготу 169°53′10″в. Склонение компаса 11° О. Наклонение магнитной стрелки 17°55′.

6 января, в день, когда мы достигли якорного места, наши хронометры, переведенные по последним взятым лунным расстояниям, показывали следующую долготу: хронометр Баррода 169°46′30″ в., хронометр Гардиев 169°53′12″ в.

18 января ветер дул умеренный от NNO. Мы снялись с якоря и в 6 часов утра были уже под парусами. Так как сегодня ветер позволил взять курс вдоль острова, то мы благополучно избежали коралловых мелей, которые при нашей первой попытке причинили такой страх. Спустя почти 3 часа мы находились у одиннадцатого острова; тут ветер зашел к NO и заставил лавировать; у тринадцатого острова наше плавание стало опасным, мы опять были окружены коралловыми мелями, но погода была ясная, да и мы уже приучились спокойно взирать на эти опасности, притом заблаговременно предостерегались с салинга; хотя беспрестанные повороты корабля и утомляли людей, однако надежда достичь намеченной цели воодушевляла нас. Мы уже в полдень находились против Птичьего острова. Самая большая глубина, найденная в середине круга островов, составляла 31 сажень; грунт состоял из живых кораллов, обломки которых вытаскивались лотом; вблизи одного рифа глубина была от 10 до 20 саженей, а грунт состоял из мелкого кораллового песка. В 4 часа пополудни мы находились у семнадцатого острова, образующего самую северную оконечность всей группы, в ¾ мили от него бросили якорь на 15 саженях глубины, имея грунт из кораллового песка. Здесь стояли мы, как в самой лучшей гавани, ибо были совершенно защищены от N до О, а вода была гладка, как зеркало. Мы могли обозреть теперь всю восточную часть группы, состоящую из множества малых, близко один подле другого лежащих островов, которые, начиная от семнадцатого, принимали направление к SO.

Труды наши были вознаграждены, ибо мы достигли цели; теперь уже нетрудно было продолжать дальнейшее исследование цепи, взяв курс к SO. Семнадцатый остров, который немного больше Козьего, отличался густой растительностью и высокими деревьями, между которыми было особенно много кокосовых. Мы видели много хижин: люди прогуливались по берегу и удивлялись, как казалось, нашему кораблю; несколько лодок шло на парусах к SO, другие возвращались оттуда, и нам казалось, что мы теперь находимся в населенной части группы. Одна лодка под парусом подошла к нам, и один из спутников Рарика, которого я тотчас узнал, доставил мне несколько кокосовых орехов, беспрестанно повторяя: «Рарик! Тотабу! Айдара!» Радость его увеличилась, когда я подарил ему немного железа, но ни он, ни кто-либо из его товарищей не отважился взойти на корабль. Я велел снарядить одну шлюпку, чтобы естествоиспытатели могли исследовать остров; дикари поплыли вместе с ними. Я хотел завтра остаться на этом месте, чтобы определить с большей точностью его положение астрономическими наблюдениями. Расстояние от гавани Рождества досюда составляло по прямой 20 миль. К вечеру наши ученые возвратились, весьма довольные ласковым приемом островитян, которых они видели всего только 30 человек. Один старик, казавшийся, судя по его убору, начальником, потчевал Шамиссо, в доказательство своего доброго расположения, кушаньем недурного вкуса, состоявшим из смеси раздавленных пандановых и хлебных плодов. Островитяне собрались вокруг белых людей и рассматривали их с большим удивлением. Когда наши спрашивали их о Рарике, то они указывали на SO; итак, там должна быть его столица, и мы могли надеяться увидеть большее число людей, нежели доселе. Мы узнали, что они именуют семнадцатый остров «Ормед», а другой, которого, вероятно, я еще не знаю, — «Эни».

19-го. Друг наш с Козьего острова прибыл сегодня сюда, но подошел к кораблю не ближе 20 саженей; показав кокосовые орехи и проговорив многое, он поспешил к о. Ормед. Этот человек отнюдь не был недоволен нами, ибо был щедро одарен, и мы обошлись с ним ласково; он не мог одолеть своей боязни. Островитяне с большим удивлением издали рассматривали наш корабль, делали разные телодвижения и разговаривали с большой живостью, особенно часто повторяя слово «эллипоа» (большая лодка). Я заметил, что жители этой группы спокойным рассуждением и размышлением выгодно отличаются от обитателей о. Пасхи и Пенриновых островов.

Окончив определение положения места, я поехал после полудня на берег; друг мой с Козьего острова уже описал меня жителям как «тамона оа-эллип» (начальник большой лодки), и все поспешили встретить меня на берегу; покрытый сединами старик, имевший весьма почтенное лицо и длинную седую бороду, в котором я, по описанию, узнал начальника, подошел ко мне и, сказав: «Айдара», поднес несколько кокосовых орехов, а потом пригласил в свою стоявшую вблизи хижину, в которой между четырьмя столбами были разостланы красивые циновки. Я должен был сесть в середине; прочее общество, состоявшее из мужчин, а также из весьма пригожих женщин, имевших детей на руках, расположилось вокруг меня; все они рассматривали меня с величайшим вниманием; господствовало торжественное безмолвие, но внезапно оно было прервано: все островитяне вскочили и с громким криком убежали, как будто гонимые нечистым духом, остался только старик и дрожа держался за мою руку. Причиной всей сумятицы была собачка, приставшая к нам в Чили; она никогда не отставала от меня и в этот раз неприметным образом вскочила в шлюпку; чтобы дойти до меня, она перескочила через плечо одного из дикарей, тесно сидевших друг подле друга.

Ее неожиданное появление и вызвало происшествие, которое сделалось еще смешнее, когда эта, в общем боязливая собака, ободренная трусостью своих противников, залаяла и загнала их на деревья, на которые они влезают с проворством обезьян. С трудом удалось доказать старцу безвредность этого животного; тогда он опять созвал своих подданных, которые мало-помалу тихонько подходили, не упуская однако ж из виду собаки, малейшее движение которой вызывало страх. Не зная никаких четвероногих животных, кроме крыс, которые на их языке именуются «дидирик», они назвали собаку: «дидирик эллип». Лица дикарей прояснились только тогда, когда я отослал их злого неприятеля на шлюпку; тогда старик одарил меня кокосовыми орехами и потчевал чрезвычайно вкусным, приготовленным из панданового сока пирожным, называемым «моган».

Я велел принести свои подарки; большой топор и два ножа привели старика в неописуемое восхищение, тем более что он никогда не видел такого большого куска железа; когда же он расколол топором полено, тогда по всему кругу раздалось часто уже слышанное восклицание: «О…о!» Так как главнейшее их занятие состоит в постройке судов, и они не имеют других орудий, кроме коралловых камней и раковин, то легко можно представить, каким драгоценным показался им топор. Вызвав большую радость у мужчин, подарив им ножи, я еще более осчастливил женщин бисером и зеркалами; они не переставали удивляться этим прекрасным вещам. Наконец, они налюбовались на свои драгоценности, и тогда их взоры обратились на меня, но только старик отважился прикоснуться ко мне. Он много рассказывал своим подданным, которые слушали его с разверстыми устами, и здесь я должен был показать им руку, за которую они хватались, чтобы удостовериться, что белая кожа не есть какая-либо материя. В первый раз я заметил тут у женщин некоторую стыдливость, о которой прочие островитянки Южного моря и понятия не имеют. Тщетно уговаривали мужья своих жен прикоснуться к моей руке: они отказывались с большой скромностью. Впоследствии я неоднократно замечал природную нравственность здешних женщин. Когда они все уже осмотрели, я захотел еще повеселить их и приложил свои часы к уху старика, который задрожал, услышав их ход; за ним слушали все островитяне; вид золота радовал их, а движение секундной стрелки приводило в изумление; когда я сделал репетицию боя часов, то они начали страшиться моего чародейства, удалились и долго разговаривали между собой об этом важном предмете, пока я опять не приманил их к себе новыми подарками. Теперь настала их очередь отдаривать: женщины подносили красивые венки из раковин, которые снимали с себя и надевали мне на голову; мужчины дарили свои ожерелья, сделанные с большим трудом из красного коралла; старик подарил большую красивую циновку, стараясь растолковать, чтоб я на ней спал; наконец, мужчины и женщины, обращаясь ко мне, запели песню.

На предпринятой мною прогулке по острову меня провожало несколько островитян, один из них шел впереди и указывал лучшую дорогу. Я не имел при себе никакого оружия, ибо между этими добродушными чадами природы, бегавшими для моего увеселения предо мною и производившими при этом различные игры и пляски, находился в совершенной безопасности. Мне казалось, что этот остров древнее всех виденных мною до этого; здесь находятся пандановые и хлебные деревья чрезвычайной высоты и толщины; только одни кокосовые пальмы попадаются редко, да и то недавно посаженные. Около жилищ я заметил растение с прекрасными цветами, которое разводится единственно для украшения. Одна эта черта уже доказывает, что здешний народ не находится в том грубом состоянии невежества, в котором обретаются прочие дикари; я уверен, что благоразумные европейцы весьма легко могли бы довести его до истинного образования.

Проходя мимо одного кокосового дерева, я заметил, что к одной его ветви привязан камень; я спросил моих проводников, для чего это делается. На это мне отвечали: «Табуи» — и растолковали, что этот плод не позволено есть. Слово «табуи» имеет большое сходство со словом «табу», употребляемым островитянами Южного моря, и, кажется, имеет здесь то же значение; но впоследствии я более не слышал его. Весьма любопытно было бы найти здесь слова, которые по их сходству могли бы доказать, что жители этой группы островов, может статься, переселились сюда с востока; но из всех записанных нами доныне слов нет ни одного, кроме вышеупомянутого, которое подтвердило бы эту догадку. На берегу мы увидели простую гробницу в виде четырехугольника из кораллового камня; мне казалось, что жители не смели туда входить; впоследствии я узнал, что здесь погребают только предводителей, а тела всех прочих бросают в море. Тем временем наступил вечер, я прекратил прогулку и распростился со своими друзьями, которые проводили меня до шлюпки, там они увидели ружье и непременно хотели узнать употребление его: я толковал им, что оно производит сильный треск, но они меня, наверное, не поняли и думали, что я это употребляю так, как они свои раковинные рожки. Старик дал мне на дорогу еще несколько кокосовых орехов и простился со мною словом «Айдара».

20-го рано утром мы были уже под парусами; свежий ветер способствовал плыть SO вдоль цепи островов.

Мы нашли широту нашего якорного места 9°33′16″с., долготу по хронометрам 170°10′56″ в., склонение компаса 12°14′ О.

Не встречая коралловых мелей и плывя быстро, мы через час увидели на SO остров, превосходящий величиной все прежде виденные. Я направился туда; когда на S также показался берег, то я еще более укрепился во мнении, что мы находимся в кругу островов. В 9 часов я велел бросить якорь в ¼ мили от большого острова, найдя глубину в 8 саженей, а грунт мелкий песок; мы находились в превосходнейшей гавани и на самой спокойной воде. Отвалившая от о. Ормед в одно с нами время лодка плыла, к удивлению, так же быстро, как и «Рюрик».

Не зная достоверно, находимся ли мы действительно перед столицею Рарика, я отправил на берег Шамиссо для выяснения. Спустя час он возвратился с известием, что Рарик в самом деле находится здесь и немедленно посетит меня на корабле; впрочем, на всем острове Шамиссо не нашел ничего, что указывало бы на пребывание знатного человека: все было точно так же, как и на о. Ормед, даже весьма малое население, состоявшее из мужчин, женщин и детей — всего не более 60 человек. После полудня от берега отвалила лодка, и мы вскоре узнали Рарика, который уже издали кричал: «Айдара!» Он сегодня был великолепнейшим образом убран цветами и венками из раковин, на шее имел разные украшения и укутан был в новые циновки. Его лодка подошла к кораблю, на который он, к нашему удивлению, взошел, нимало не колеблясь; двое из его провожатых, ободренные его примером, последовали за ним. Тщетно было бы мое старание описать первый момент вступления их на шканцы: они стояли, как окаменелые, а их сверкающие взоры переходили с предмета на предмет; они ни на шаг не подвинулись бы вперед, если б я не взял Рарика за руку и не повел его повсюду. Наконец, он несколько опомнился от удивления и как будто снова ожил; я еще не видал его таким проворным, любопытным и ребячливым. Он перескакивал от одной вещи к другой, хватался за каждую обеими руками, спрашивал об употреблении ее, но не дожидался ответа, а хватался тотчас за следующую. Он ни одной минуты не мог остаться у одного предмета, его внимание привлекало слишком многое сразу; любопытство и боязнь попеременно изображались на его лице. Он, как сумасшедший, прыгал по шканцам, иногда смеялся изо всей силы, а иногда повторял от удивления: «О…о!» Когда же что-либо особенно его поражало, то он кричал: «Эррио! Эррио!» (это слово я часто слышал в подобных случаях). Его спутники принимали живое участие во всем, но не отваживались изъясняться так же громко.

Своей ошибкой я едва не отпугнул моих друзей: из всего нашего запаса остались только две свиньи, которых я хотел оставить на этом острове, и чтобы узнать, известны ли им эти животные, я велел вывести их; свинья появилась с ужаснейшим визгом, и мои гости перепугались несказанно; Рарик схватился за меня обеими руками и, непомерно дрожа, кричал громче свиней; я поспешно велел увести их. Еще долго островитяне бросали дикие взоры вокруг себя, и даже мои подарки не могли вернуть то веселое расположение духа, в котором они взошли на корабль. Я пригласил Рарика войти в мою каюту, но он, соблюдая осторожность, послал туда сначала своих спутников, которые повиновались с явным страхом и медленно сошли по лестнице; как только они вступили в каюту, их удивление стало беспредельным; множество находившихся там блестящих вещей нравилось им, и с восклицанием «Эррио! Эррио!» они закрывали себе лица обеими руками. Взглянув в зеркало, они сначала чрезвычайно испугались, не говоря ни слова, смотрели друг на друга, а потом заглядывали опять; узнав себя в нем, они начали обниматься и, делая разные шутовские движения, смеялись без удержу; Рарик, слыша все это со шканцев, более не мог удерживаться и одним скачком очутился посреди нас; тут его радость превзошла все. Мне казалось, что я окружен дикими детьми, хотя седая борода одного из них обнаруживала его лета.

Я часто замечал, что в этом народе старость не лишает людей ребяческой веселости, некоторые из этих дикарей, едва движущиеся от старости, принимали во всем участие с пылкостью юности, и я никогда не видел их скучными. Прекраснейший климат и состоящая из плодов пища могут быть причиной этого столь редкого явления, растительной пище также можно приписать их высокий рост и легкое строение тела. Кости их тонки, руки и ноги необыкновенно малы. Они немного занимаются работами, требующими напряжения; единственное их занятие состоит в постройке лодок, без которых они не могут обойтись, лодки эти длинны и узки, но глубоки, почему и могут плыть против ветра; паруса и снасти весьма искусно приготовляются женщинами из кокосовой коры. Этот народ кроткого и боязливого нрава, но, кажется, ведет иногда войны, ибо имеет плохо сделанные деревянные копья с приделанными к концам крючьями или зубами акулы, которыми можно наносить жестокие раны.

После долгого рассматривания моей каюты, которой они очень интересовались, я вывел их опять на шканцы, куда между тем пришло еще несколько островитян, которым они много рассказывали. Я еще раз одарил всех и особенно обрадовал Рарика красивым передником, который повязал ему на пояс; в ответ он велел принести для меня из своей лодки множество кокосовых орехов. Когда он захотел отправиться на берег, то пригласил меня проводить его на его же лодке, на что я согласился, а наши ученые следовали за нами в шлюпке.

Рарик повел нас в свое жилище, отличавшееся от прочих только большими размерами; он угощал нас сладким и пряным питьем, сделанным из панданового сока.

Один из нас утверждал, что видел обломок железа, доставшийся им не от нас, и когда я пошел на то место, где строилась лодка, то действительно увидел обломок длиной в 4, шириной в 2 дюйма, который употреблялся строителем вместо топора. Я употребил все свое пантомимное искусство, чтобы узнать, откуда они получили это железо; поняв меня, они растолковали, что от NO приплыло толстое бревно, на котором находился железный обруч; его сняли, разломали на несколько частей и разделили между собой. Киль к новой лодке был уже положен; он выдалбливался с чрезвычайной потерей времени этим небольшим обломком железа. На сооружение лодки в 20 футов длины потребно по крайней мере один год времени. Киль делается обыкновенно из хлебного дерева, и они охотно строили бы всю лодку из него, если бы плод не был потребен в пищу; поэтому они должны довольствоваться лесом, приносимым от О с отдаленных островов или же с берегов Америки, этот лес бывает иногда весьма неудобным в отделке. Так как островитяне своими плохими орудиями не могут вытесывать длинные доски, то для наружной обшивки лодок употребляют небольшие отрубки дерева, скрепляемые веревками из кокосовой коры. На первый взгляд эти суда кажутся старыми и починенными, но островитяне умеют так плотно заделывать все отверстия и щели, что только весьма малое количество воды проникает в лодку; в будущем им, может быть, удастся строить лучшие лодки при помощи подаренных большого и малого топоров, в употреблении которых я преподал им урок, как пользоваться, и дал нужные наставления.

Рарик и несколько островитян сопровождали меня на прогулке по острову, имеющему 5½ миль в окружности. Здесь нет недостатка в прекраснейшей земле, которая в разных местах образовала даже небольшие возвышения. Хлебных и пандановых деревьев здесь множество; последние имеют очень странный вид, ибо их голые корни, торчащие на несколько футов над землей, придают дереву вид стоящего на ножках. На обратном пути мы прошли мимо хижины, где старая, наверное столетняя, женщина меня поразила: худая и иссохшая, она походила на мумию, от тяжести лет была сгорблена, но это нимало не влияло на ее язык, и ее говорливость была чрезвычайная; казалось, что она обладала остроумием, ибо мои проводники чрезвычайно смеялись. Детей мы видели много, и это из-за малости населения казалось загадкою; и заключили, что, подобно посадкам молодых кокосовых деревьев, заселение этого острова есть новое.

Один из моих проводников, человек пожилой, который, по-видимому, имел много природного ума, весьма мне понравился. Этот новый друг и учитель именовался Лагедиак; я называю его другом потому, что в несколько часов узнал от него больше слов, чем от других в несколько дней. Подарками я приобрел его доверенность; так как он умел делать себя понятным, то я старался получить от него некоторые сведения об этих островах; так, например, он сказал мне, что остров этот называется Отдиа и что по нему именуется и вся группа. День ото дня их язык делался для меня понятнее, ибо я заметил, что в нем нет соединительных частей речи. Я пригласил своего друга посетить меня завтра на корабле и выразил это следующими словами: «Илдиу, Лагедиак, ваедок оа» (завтра, Лагедиак, прийти корабль); он понял, отвечал: «Инга» (хорошо) и обнял меня от радости, что я понимаю его язык; но я сам обрадовался еще больше его, особенно потому, что такой восприимчивостью приобретал величайшую доверенность дикарей.

Я решил провести несколько месяцев на Отдиа, как для исследования на гребных судах южной части этой группы островов, так и для подробнейшего ознакомления с языком и обычаями этого достопримечательного народа; мне кажется, что при открытии какой-либо земли или острова весьма важно и нужно приобретать также познания о жителях тех земель, об их нравах и обычаях; я в самом деле не имел впоследствии причины сожалеть о потере времени, поскольку это дало мне возможность сделать новые открытия.

21-го я послал на Отдиа за водой, которая собирается там в водоемы и весьма хороша. После полудня меня посетили две лодки; на одной находился Рарик со своей свитой, а на другой — начальник небольшого острова, лежащего к югу от Отдиа и именуемого Эгмедио; этот остров отличается небольшим лесочком старых кокосовых деревьев, находящимся посредине и возвышающимся выше всех прочих деревьев. Эгмедио, высокий Птичий остров и еще один, лежащий к югу от нашего якорного места, — вот три главных пункта, которые представляются мореплавателю, когда он достигает восточной части группы. Множество старых кокосовых деревьев на Эгмедио усугубило мое недоумение, почему только теперь начали насаждать их на прочих островах, когда это могли уже давно сделать.

Рарик представил мне начальника о. Эгмедио, называвшегося Лангин; он имел более 36 лет от роду, был среднего роста и весьма худощав, все его тело было татуировано, одежда весьма красивая, а обращение скромное, но только показался он чрезмерно боязливым. Мой друг Лагедиак, исполняя свое обещание, прибыл с Рариком на корабль; этот последний сегодня уже имел смелость войти в хлев к свиньям, чтобы лучше рассмотреть их, но при малейшем хрюканье был готов бежать. Лангин, будучи боязливее прочих, не отважился подойти так близко, а влез по снастям на марс и с высоты смотрел на свиней. С маленькой собачкой мои гости скоро до того подружились, что с нею играли, но когда она в резвости начинала лаять, то они стремглав влезали на ванты; за все время нашего пребывания они не могли привыкнуть к ее живости, и им более нравилась другая собака, вымененная мною в Беринговом проливе, которая была гораздо тише; она принадлежала к породе, употребляемой на Камчатке для санной езды; ее шкура походила на шкуру белого медведя; привыкнув к холодному климату, она не могла перенести здешнюю жару и скоро издохла.

Когда взоры дикарей некоторым образом насытились разглядыванием предметов роскоши, тогда железо обратило на себя их внимание. Столь большая масса, как пушка или якорь, казалась им неизмеримым сокровищем; беспрестанно восклицая: «Мёлль! Мёлль!», они исследовали все с большой точностью. К их величайшему удовольствию, я одарил всех особенно начальников и Лагедиака, дружбу с которым я все более хотел упрочить. Я пригласил его сесть подле себя и, употребив все свои сведения в их языке, спросил, не известны ли ему, кроме этой группы островов, еще и другие. Долгое время мои толкования и пантомимы были тщетны: наконец, он понял меня и, указав на юг, сказал: «Инга эни еф-еф» (да, острова там); радость моя при этом известии увеличивалась еще тем, что я пониманию языка этих дикарей обязан открытием неизвестной группы островов.

Я приказал поставить пель-компас; все собрались около инструмента и рассматривали его с вниманием: Лагедиак не спускал глаз с магнитной стрелки, которая поворачивалась сама собой без малейшего прикосновения, и несколько расспрашивал меня, каким образом это происходит. Но как я мог дать ему понятие, если бы даже он совершенно понимал наш язык; как объяснить вещь, о которой я сам желал иметь полное знание? Он легко понял, что поворачивается только ящик, а стрелка остается неподвижной, ибо тотчас подметил, что она указывает на N и на S. Я еще раз попросил его показать положение неизвестной группы островов; он тотчас принялся за компас и вертел его на ножках до тех пор, пока не установил диоптры в определенном направлении, и тогда объяснил, что там находится группа островов. Направление компаса было к SW, и я тотчас записал этот румб на доске. Искусство писать было для дикарей новым явлением, возбудившим у них не только внимание, но и размышление. Я старался растолковать Лагедиаку, что все наши слова могут быть нанесены на доску, и, написав его имя, сказал: «Это Лагедиак». Он крайне испугался, увидев себя представленным столь странными фигурами, и, казалось, опасался, что посредством этого чародейства примет отныне такой вид. Прочие от всего сердца смеялись над забавным на доске Лагедиаком, а он сам стоял неподвижен в боязненном ожидании страшного превращения. Но я вскоре вывел его из этого мучительного положения, стерев надпись, он с благодарностью обнял меня и просил изобразить теперь на доске Лангина; этот последний, все время только издали с трепетом смотревший на мое колдовство, услышав об этом предложении, с громким криком убежал на другой конец корабля и скрылся; товарищи его издевались над ним, а я прекратил на сегодня свои чародейства. Я старался втолковать Лагедиаку, чтоб он изобразил на доске всю группу островов Отдиа; он взял в руки грифель и начертил кругообразную группу, обозначив под ветром пять проходов, которые называл «Ти-ер»; потом повернул диоптры к высокому острову на SW и сказал: «Еф-еф руо тиер»

(там два прохода). Это известие обрадовало меня потому, что теперь мы могли не возвращаться прежним путем, а найти проход удобнее и безопаснее пролива «Рюрика».

Я упросил Лагедиака начертить и другую группу островов, именуемую им «Эрегуп»; он сделал круг, состоящий из

17 островов, и обозначил несколько проходов под ветром; потом указал на О и объяснил, что если отплыть отсюда с восходом солнца, то к заходу уже можно быть там.

Итак, по его описанию эта группа находилась недалеко от группы Отдиа, и я нимало не сомневался, что открою ее без всякого затруднения.

Мой приятель рассказывал, что на о. Эрегуп растут панданы («боб»), хлебное дерево («мя») и кокос («ни»), но население описал весьма незначительным, уверяя, что там живет только один старик с тремя женами; следовательно, старик господствовал только над своими женами, или же сам был втройне подвластен. Когда наши гости оставляли корабль, то я подарил Лагедиаку еще один топор, в чем, казалось, Рарик ему позавидовал; мы расстались дружелюбнее, чем когда-либо. Некоторые из наших спутников разменялись именами с дикарями: Лангин, особенно подружившийся с лейтенантом Шишмаревым, назвал себя по нему «Тимаро», а друг Шамиссо именовался Тамисо; они не могли произнести эти имена иначе.

Я хотел выждать свежий ветер, чтобы исследовать находящиеся на SW проходы, а так как уже давно намеревался завести на Отдии сад и посеять в нем в присутствии жителей семена, собранные на Сандвичевых островах, то и отправился туда после полудня с Шамиссо выбрать удобный участок земли. Мы нашли около жилища Рарика, у одного водоема, открытое место, на котором земля была весьма хороша и которое, следовательно, соответствовало нашей цели, и поэтому решили с завтрашнего дня приступить к его обработке. На возвратном пути мы опять видели могилу, совершенно подобную найденной на о. Ормед и обсаженную вокруг кокосовыми деревьями; мне сказали, что тут погребен «тамон».

22-го утром прибыло к нам несколько лодок, на которых привезли кокосовые орехи; при каждом посещении жителей я старался уменьшать их боязнь свиней, поскольку решил вскоре перевести последних на берег. Немедленно после обеда я отправился с Шамиссо и несколькими матросами на остров и взял с собой лопатки, чтобы, не теряя времени, приступить к делу и посадить новый сад до нашего отплытия. Рарик, Лагедиак и многие жители о. Отдиа смотрели на нашу работу с большим любопытством, лопатки возбуждали их внимание, но старание растолковать им мою цель было тщетно; однако когда мы принялись за семена, они, казалось, начали понимать наше намерение. Пока одни из наших матросов копали и перебивали землю, другие делали забор, в чем им помогал Лагедиак, хотя и не был на это приглашен. Мало-помалу собрались около нас все отдийцы и с особенным изумлением взирали на забор, назначение которого еще не было известно этому счастливому племени. Обработав и засеяв одну часть сада, мы старались растолковать Лагедиаку, что надо ожидать растений и питательных плодов; он запрыгал от радости и тем доказал, что понял нас. После этого он начал громко толковать народу наше намерение; все слушали его с напряженным вниманием, и когда он окончил свое пространное повествование, то радостные крики сделались общими. Через несколько часов мы прекратили на сегодня нашу работу, и я объяснил Лагедиаку, что сад принадлежит только ему и Рарику, и что забор сделан, чтобы заградить другим вход в него; он тотчас объявил это народу, приняв такое отличие за особенную почесть, связал из пандановых листьев два различных узла [23] — знаки его и Рарика и повесил их на забор в доказательство, что они оба являются владельцами этого сада.

В продолжение нашей работы велел я принести на берег чай, и мы пошли теперь к жилищу Рарика, где уже стоял на огне чайник, около которого собрались все островитяне, рассматривая кипящую воду, казавшуюся им живой. В тени пальм постлали на землю салфетку, и дикари с громким восклицанием «О…о!» собрались около этого нового чуда; когда же начали приготовлять чай, то разговорам и смеху не было конца; они не упускали из вида ни малейшего нашего движения.

Нельзя описать любопытства, обнаруженного ими, когда они увидели, что мы пьем чай; я передал Рарику чашку очень сладкого чая; он после долгих уговоров решился поднести ее к губам. К несчастью, чай был еще горяч, он обжегся, и я с трудом спас свою чашку, которую он хотел бросить. Страх распространился подобно электрической искре, и все уже были намерены бежать; наконец, Рарик решился снова отведать; прочие смотрели на него с удивлением, а когда чай показался ему вкусным, то все захотели пить, и большой крик показывал, что он им нравился; сухари они ели охотно, но более всего полюбился им сахар. Все здешние жители большие охотники до сластей, а так как их пища состоит преимущественно из сладкого панданового плода, то, вероятно, он и есть причина того, что даже у десятилетних детей редко бывают здоровые зубы, а в среднем возрасте почти все выпадают.

Сегодня в первый раз жители решились отведать нашу пищу, что служит доказательством возросшей их к нам доверенности; но с этой доверенностью обнаружилась также, к сожалению, наклонность их к воровству, в чем сам Рарик первый показал пример: блестящие серебряные ложки прельстили его до такой степени, что он старался спрятать одну за пояс, но мы шуткой воспрепятствовали исполнить его намерение. У нас пропал медный ковш, который мы после долгих поисков нашли запрятанным в кустарнике. Так как доныне ничего у нас не пропадало, то я полагал, что этот порок чужд островитянам; тем неприятнее поразило меня нынешнее открытие. Я объявил мое неудовольствие перед всеми бывшими тут и приказал матросам впредь строже за всем смотреть, чтобы наши приятели не могли впасть в искушение.

23-го утром нас посетили Рарик и Лангин с многочисленной свитой; они привезли кокосовые орехи и были, по обыкновению, приняты дружелюбно. Теперь прохаживались они по кораблю без всякой застенчивости; только одни пушки еще несколько возбуждали их внимание, и они полагали, что пушки употребляют у нас подобно их раковинным трубам, не представляя, какое смертоносное оружие имеют перед собой. У одного из спутников Лангина был отнят нож, украденный им в каюте; вор стыдился до крайности, Лангин был рассержен и оставил нас, отправясь на свой остров, куда пригласил нас. После полудня мы отправились на берег окончить устройство сада, но при первом же взгляде на него поразились опустошением, совершенным крысами, которые даже не были встревожены нашим присутствием, вытаскивали семена и уносили свою добычу. Я растолковал Лагедиаку, что крысы разорят весь сад, если его не будут стеречь, поэтому дикари поспешили отогнать крыс дубинами и камнями. Мы вновь привели в порядок опустошенные места и засадили остальную часть сада арбузами, дынями, пшеницей, бобами, горохом, лимонными семенами и ямсом. Лагедиак понял, что все это годно в пищу, но еще надлежало объяснить ему способ приготовления; я велел разделить между ними оставшийся печеный корень ямса; он показался им приятным, и это увеличило их интерес к саду. Мы роздали еще множество семян, предоставив садить их по собственному усмотрению. Шамиссо неутомимо старался рассаживать как здесь, так и на других островах, нами посещенных в разных странах, семена различных растений, и я уверен, что его труды не остались тщетными.

По окончании работ мы возвратились на корабль с полным убеждением, что совершили полезное дело; уже теперь наш небольшой труд был вознагражден благодарностью островитян. Пища жителей этой группы, островов в настоящее время года состоит единственно из пандановых плодов, а кокосовые орехи, которых здесь мало, они считают лакомством. А так как и пандановые плоды мало питательны и притом находятся здесь не в изобилии, то можно составить себе понятие о крайней умеренности их в пище, которая, однако, кажется, им весьма полезна, ибо, наслаждаясь самым крепким здоровьем, они при совершенной бодрости духа достигают глубокой старости. Увеличение населения втрое против нынешнего вызвало бы здесь голод, который, как смеем надеяться, мы предотвратили нашими посевами. Удивительно, что здешние жители не занимаются рыбной ловлей; за все время нашего здесь пребывания я только раза два видел, что несколько человек ловили подле рифов на удочки мелкую рыбу. Я подарил Лагедиаку последнего нашего петуха и курицу, и его радость была наградой нам за их утрату.

24 января была перевезена на берег кузница для починки железных вещей. Новое зрелище приманило всех жителей, которые с удивлением смотрели на установку горна; когда начал действовать мех, уголья запылали и железо от ударов метало раскаленные искры, тогда все обратились в бегство. Лагедиака мы успели уверить в неосновательности его боязни; чтобы познакомить его с пользой кузницы, я велел немедленно сделать красивую острогу и подарил ему. Его радости нельзя описать; держа над головой острогу, он громким голосом сзывал своих товарищей, которые, ободренные его примером, опять собрались вокруг нас. Я велел при них сковать еще одну острогу для Рарика и несколько крючьев на удочки для моих любимцев: преданность их возрастала по мере того, как каждое показанное им наше искусство увеличивало в их глазах наше могущество. Так как на нашу кузнечную работу требовалось несколько дней, то я оставил кузницу на берегу под надзором кузнеца, а Лагедиак принял на себя заботу, чтобы ночью ничего не было украдено.

25-го. Ночь на берегу прошла спокойно, и никто не отважился приблизиться к кузнице. Когда же утром началась работа, то внезапно подошел старик, схватил обрубок железа и хотел поспешно удалиться с ним, но заметившие это товарищи его пустились за ним вслед, крича «кабодери!» (красть), и, так как он не хотел добровольно отдать своей добычи, отняли ее силой. Без малейшего замешательства он занял прежнее место, сердился на тех, которые его преследовали, искал случая овладеть опять другим обломком железа, поэтому его отогнали вовсе. Этого старика, прибывшего сюда с другого острова, нельзя было назвать вором, ибо он производил похищение явно и пытался воспользоваться правом сильнейшего.

Уже несколько дней подряд дует постоянный NW ветер, сопровождавшийся частыми проливными дождями, что препятствовало мне исследовать указанный Лагедиаком проход.

26 января были перевезены на берег свиньи, на которых островитяне уже привыкли смотреть; я подарил их Рарику, подле жилища которого огорожено было для них небольшое место. Один матрос был оставлен на несколько дней на берегу, чтобы научить жителей обходиться с этими животными. Свинка была супоросна. Но сколь ни приятен был Рарику этот подарок, он, однако, не отважился приблизиться к свиньям, когда их высадили на берег; их громкое хрюканье наводило на него ужас, а женщины, которые никогда не бывали на корабле и знали этих животных только по рассказам мужей, убежали в лес при первом взгляде на них. С ружьем в руках я прошел по острову во всех направлениях, надеясь застрелить какую-нибудь береговую птицу, но не нашел ничего, кроме небольшого числа чаек. Рарик и Лагедиак сопутствовали мне, не зная моего намерения; чтобы показать мой небольшой опыт, я указал им морского кулика, стоявшего на берегу в 50 шагах от нас, и застрелил его, но в ту же минуту раскаялся в своей неосторожности: оба мои спутника свалились на землю и, укрывая голову в траве, испускали громкие вопли. Только после многих уверений, что им не причинено ни малейшего вреда, они встали, но еще сильно дрожа и с боязнью озирались на ружье, которое я прислонил к дереву. Вид окровавленной птицы не позволил им принять это происшествие за шутку, они пребывали в недоверчивости и страхе и убежали, как только им показалось, что я на них не гляжу. Много труда стоило мне приобрести опять их доверчивость, и я в дальнейшем не мог показываться с ружьем в руках.

28-го в 7 часов утра оставил я корабль в сопровождении ученых и, желая воспользоваться хорошей погодой для исследования вышеупомянутого прохода, пустился в путь на двух шлюпках, снабженных припасами на три дня. Сначала мы поплыли к о. Эгмедио, принадлежащему Лангину; мы прибыли туда через час и были приняты весьма ласково. Он немедленно повел нас в свою хижину, приказал своей жене подать разных припасов, чтобы нас угостить, и не переставал выражать свою беспредельную радость по поводу нашего посещения. Он показался весьма гостеприимным и расположенным к сердечному дружелюбию и в этом отношении превосходил Рарика, который после первого приятного впечатления обнаружил алчность, главнейшую черту своего характера. Все население на Эгмедио состояло из Лангина, его жены и еще двух человек, которые казались ему подвластными. Из собственного опыта нам уже было известно, что вся группа весьма бедна людьми, а ее южная часть вовсе не заселена. Другой причины столь малого населения полагать нельзя, как только то, что люди занесены сюда недавно с отдаленных островов или же добровольно здесь поселились с других сильно населенных островов. Лангин водил нас по своему владению, отличавшемуся от прочих островов высокими кокосовыми деревьями. Желая безостановочно следовать отсюда до места нашего назначения, мы решили здесь позавтракать; Лангин чрезвычайно удивлялся, увидев, что мы употребляем ножи, вилки и тарелки; приметив, что мухи меня беспокоят за завтраком, он приказал одному из своих людей отгонять их пальмовой ветвью; такая внимательность со стороны дикаря приятно меня поразила.

В час пополудни мы достигли находящегося у высокого острова прохода; его ширина в самом узком месте составляла 100 саженей, а глубина была различная — от 20 до 5 и даже до 3 саженей; остров состоит из разновидных кораллов. Мы прибыли туда во время отлива, течение из лагуны было довольно сильное и быстро пронесло нас через проход в море; едва вышли мы в него, как глубина стала недосягаемой. Хотя и было возможно пройти здесь на «Рюрике», но такое предприятие было сопряжено с опасностью. Начавшийся крепкий ветер не позволил исследовать еще сегодня другой проход, лежащий, по словам Лагедиака, на W; я отложил это до благоприятного дня. Наименовав осмотренный проход по Лагедиаку, мы предприняли обратный путь, весьма, впрочем, затруднительный из-за противного ветра. Мы не могли доплыть в этот вечер до «Рюрика» и провели ночь на большом острове, лежащем к югу от Эгмедио. По счастью, мы нашли здесь одного из моих любимцев, веселого Лабугара, который принес нам кокосовых орехов и пандановых плодов и известил, что мы пристали к его острову, обитаемому только им с семейством и еще одним стариком. Мы расположились на берегу для приготовления ужина, а Лабугар и его старый друг пробыли с нами до солнечного заката. Когда мы утром проснулись, то Лабугар со всем своим семейством сидел уже подле нас и терпеливо ожидал нашего пробуждения, чтобы одарить очищенными кокосовыми орехами.

Эта внимательность тронула и обрадовала меня.

30-го я отрядил нескольких матросов на берег для рубки дров, которыми мы должны были здесь запастись, поскольку их нельзя достать ни на Уналашке, ни в Беринговом проливе. Когда я прибыл на берег, то мне сказали, что у нас украдено ведро с железными обручами; я решил на этот раз употребить строгость, чтобы прекратить подобные поступки в будущем, и настоятельно потребовал от Рарика, чтобы вор был немедленно отыскан и приведен ко мне с покражей; никогда не видев меня таким сердитым, Рарик до крайности испугался и стал уверять, что он уже послал в погоню за вором, укрывшимся на другом острове. Я удовлетворился этим, но впоследствии имел основания полагать, что он сам участвовал в этом воровстве.

31-го. С неудовольствием узнал я, что ведро еще не было возвращено. Рарик, занимавшийся со своими людьми постройкой лодки, казалось, пришел в замешательство, когда я возобновил мое требование о воре; он с сердцем обратился к одному из своих людей, который после продолжительного разговора вскочил и побежал в кустарник. «Вот вор, — сказал Рарик, — он тотчас принесет покраденное». На лицах всех присутствовавших, особенно же на лице Лагедиака, было изображено, к моему утешению, явное осуждение этого поступка. Спустя минут десять вор возвратился с украденным ведром, и хотя его отвратительное лицо раздражило меня, я оставил его без наказания. Объявив всем, что впредь всякое воровство будет строго наказано, я отправился обратно на «Рюрик». Когда мы собирались сесть за стол, к нам прибыли Лабугар и Рарик со старой, весьма болтливой женщиной, родственницей и того последнего. Она была первая женщина с этой группы островов, которая отважилась взойти на корабль.

Мы пригласили наших гостей к столу; оба мужчины охотно вошли в каюту, но старуха села на шканцах подле люка, смотря на нас через него. Веселый Лабугар при всяком блюде спрашивал: «Что это такое?», но съедал все прежде, нежели успевали ему отвечать, при этом он не переставал смеяться от всей души: ему показалась весьма вкусной солонина, о которой мы сказали, что она взята из таких животных, пару которых они имеют на острове. Рарик был сначала чрезвычайно умерен, по когда увидел, с каким удовольствием ел Лабугар, то и он, покинув все сомнения, начал сильно наполнять свой желудок. Старуха, которой подавали кушанье в люк, не ела, а бережно все прятала и, раскрывая рот, показывала, что не имеет зубов; но если этот недостаток не позволял ей есть, то в замену ее уста находились в беспрерывном движении от непомерной болтливости. В вине Лабугар нашел особенную приятность; он радовался, чувствуя, как оно проникало в его желудок, и держал себя за живот, опасаясь, что оно вытечет; когда он выпил два стакана, то начал выкидывать разные штуки. Чтобы как можно великолепнее принять наших гостей, после стола был устроен концерт. Три матроса вошли в каюту со скрипкой, флейтой и бубном; хотя их искусство было отнюдь не высокое, однако нашим дикарям показалось, что на землю сошли жители небес для удовольствия бедных смертных. Скрипка обратила на себя самое большое внимание; они никак не хотели верить, что звук производится смычком, и не отважились подходить близко к этому волшебному инструменту. Получив еще несколько подарков, они оставили корабль в самом веселом расположении духа. После полудня мы отправились на берег; я с удовольствием увидел, что в огороде некоторые семена уже начали всходить. Шамиссо показал мне несколько небольших огородов, устроенных в разных местах жителями. Мы могли сказать, что здесь семя в буквальном смысле слова упало на добрую землю и обещало принести в будущем богатые плоды.

2 февраля дул крепкий восточный ветер, сопровождавшийся дождем, но к вечеру небо прояснилось. Я воспользовался хорошей погодой для посещения моего приятеля Лагедиака, от которого надеялся получить ясное описание группы островов Эрегуп. Он изобрел весьма остроумный способ дать точное понятие о нем. Начертив на песке круг, который имел вид группы Отдиа, он разложил по окружности большие и малые камни, изображавшие острова, и, обозначив проходы, сказал: «Вот Отдиа». Изобразив потом таким же образом группу Эрегуп, он объяснил, что я в один день плавания к SW могу достичь до нее (впоследствии я удостоверился в точности его показания). Затем я старался выведать, встретятся ли какие-либо острова, если плыть к N, О, S или W. К моему немалому удовольствию, он меня понял, опять принес кучу камней и стал обозначать к северу от Отдии три меньшие группы, в расстоянии одна от другой первые две на один день, а последняя на два дня плавания; эти группы он именовал Айлу, Удирик и Бигар. На NW в расстоянии одного дня плавания он обозначил еще одну группу, именуя ее Лигиеп. Окончив описание севера, он обратился на юг, обозначил там еще пять групп островов, в расстоянии одна от другой на один или два дня плавания, и именовал их Кавен, Аур, Медиуро, Арно и Милле. Крайне ограниченные сведения в языке островитянина не позволили мне узнать что-либо большее об этих группах, но и эти известия были весьма приятны и побудили щедро одарить Лагедиака. Теперь я решал оставить Отдию как можно скорее, чтобы продолжать исследования. Острова Кутузова и Суворова лежали, по нашему исчислению, почти на одной долготе с группой Отдиа, широта различалась только на 1½° и я не сомневался, что они находятся между группами, обозначенными Лагедиаком на севере.

3-го в 6 часов утра отрядил я лейтенанта Шишмарева на баркасе для исследования второго прохода; он возвратился вечером с известием, что пролив совершенно безопасен, а самое узкое место имеет 150 саженей в ширину; в середине прохода глубина была недосягаема, а вблизи рифа 11 саженей. Обрадовавшись этому известию, я приказал сделать на «Рюрике» все нужные приготовления, чтобы через несколько дней вступить под паруса и оставить Отдию.

Сегодня во время обеда случилось неприятное для меня происшествие. Лагедиак обедал у нас, но его спутника (который перед этим украл ведро) не впустили в каюту, и он сидел на шканцах у люка. Лагедиак из сожаления передавал ему иногда по кусочку, но этому вору больше всякого кушанья нравились светлые ножи; он попросил один, чтобы полюбоваться; мы приняли вид, будто не обращаем на него внимания, и, пользуясь этим, он спрятал его к себе за пояс. Я молчал, надеясь, что он отдаст его обратно; когда Лагедиак собрался возвратиться на берег и вор хотел войти в лодку, то я дал условленный знак; четыре матроса схватили его, отняли нож, положили и наказали порядочно. Лагедиак чрезвычайно испугался, просил за своего друга и часто повторял: «Кабудери эмо айдара» (воровать нехорошо); после наказания вор спокойно сел в лодку и, казалось, сожалел только о том, что лишился ножа. На берегу много смеялись над этим происшествием. После полудня меня еще раз посетили Лагедиак и Рарик и привезли с собой кокосовые орехи и жареную рыбу, желая показать, что не осуждают мой поступок. Я объявил своим приятелям, что мы их вскоре оставим; это известие, казалось, неприятно их поразило. Лагедиак непременно хотел знать, куда мы отправимся и скоро ли возвратимся. Мой ответ, что мы намерены идти сперва к группам Эрегуп и Кавен, а потом оставим эти острова, крайне опечалил их; Лагедиак особенно усугубил свою нежность и обнимал меня беспрестанно. Он возбудил во мне такие же чувства, и когда он и Рарик уже после солнечного заката расстались с нами, то мне казалось, что меня покидает старый друг.

6 февраля. Слух о нашем отбытии, разнесшийся между дикарями, вызвал множество прощальных посещений. Поскольку нынешний день был последним нашего пребывания здесь, первейшие мои друзья не сходили вовсе с корабля; я обрадовал Рарика и Лангина, подарив им несколько небольших кусков парусины для их новых лодок. После полудня нас посетил старый почтенный начальник о. Ормед; старик этот был всеми нами любим, и мы теперь щедро одарили его; получив между прочим старый кафтан со светлыми пуговицами, он тотчас его надел. В последний раз сегодня я радовался на берегу нашему саду, в котором все хорошо успевало; со слезами простились с нами после солнечного заката Лагедиак и Рарик.

Наблюдения, произведенные у о. Отдии: среднее из ежедневных наблюдений определило широту нашего якорного места 9°28′9″ с.; среднее из 300, взятых в разные дни, расстояний луны от солнца определило его долготу 170°16′15″в. Склонение компаса 11°38′30″ О. Среднее стояние термометра по Фаренгейту 82° [27,8 °C]. Средняя высота барометра (которая вообще за все время нашего пребывания здесь менялась только на малое число линий) 29,7 дюйма [754,4 мм]. Поскольку низменности не оказывают воздействия на атмосферу, то повышение и понижение барометра бывает разнообразным, как это случается обыкновенно между тропиками. Среднее из всех наблюдений над приливом и отливом при Отдии определило прикладной час во время новолуния и полнолуния в 2 часа 30 минут. Самая большая разность уровней воды 7 футов.

Эту группу, состоящую из 65 островов, я назвал группой Румянцева ^[83].

На рассвете 7 февраля снялись мы с якорей, намереваясь оставить понравившуюся нам Отдию, где мы провели несколько приятных дней посреди неиспорченных чад природы. Я направил курс к проливу Шишмарева; нас не испугала ни одна коралловая мель, каковых мы вообще видели только две в некотором отдалении вправо. За нами следовала одна лодка с о. Ормед. В 8 часов достигли мы канала Шишмарева, который во всех отношениях предпочтительнее пролива «Рюрика», поскольку он гораздо шире последнего и позволяет входить в него и выходить при обыкновенном пассате, не поворачивая корабля в самом канале; кроме того, отыскать пролив «Рюрика» гораздо труднее, ибо он плохо заметен в однообразном рифе; здесь же проход находится между двумя островами, и его легко можно узнать издалека. Когда мы достигли середины пролива, часовой с марса закричал: «Берег!» На StW показались два небольших острова; итак, группа Эрегуп была уже видна. Я взял тотчас несколько высот солнца и определил долготу пролива по хронометру 170°10′ в. Широта по корабельному счислению, веденному с якорного места, — 9°24′57″ с. Мы не ожидали такого скорого появления этой группы; очевидно, дневное плавание Лагедиака не соответствует нашему, мы заключили, что и прочие группы находятся на меньшем расстоянии, нежели он указал. Поскольку мы усмотрели Эрегуп прежде, чем потеряли из виду Отдию, то нам было нетрудно соединить обе группы посредством углов и тем самым точно обозначить на карте положение Эрегупа.

В 10 часов достигли мы самой северной оконечности группы островов Эрегуп, состоящей из одних коралловых рифов; отсюда направили курс к W и прошли каналом, образуемым группами Эрегуп и Отдиа, чтобы приблизиться к лежащему под ветром берегу первой группы. Течение производило в канале ужасный шум, волны вздымались над мелью подобно буруну; я велел бросить лот, но и на 100 саженей не могли достать дна. В полдень мы обогнули северную оконечность группы Эрегуп и находились под ветром в спокойной воде; мы плыли вдоль западной стороны в 1 миле от берега; курс был к SO, ибо группа имела такое направление. Мы находились, по удачному наблюдению, в широте 9°9′6″ с., долгота по хронометрам 169°57′13″ в.

Ветер повернул к О, и мы принуждены были лавировать, чтобы достичь южной оконечности группы. Вскоре мы могли обозреть всю группу и нашли, что она гораздо менее группы Отдиа. Длина ее от NW к SO 24, а ширина только 4 мили. Весь круг образуется одним рифом и имеет очень мало островов. В 4 часа мы находились уже вблизи южной оконечности группы, оканчивающейся самым большим островом, именуемым, вероятно, Эрегуп; по крайней мере только на нем видели мы кокосовые деревья и людей. Теперь я должен был верить Лагедиаку, что остров обитаем только тремя людьми, ибо и появление нашего корабля не привлекло к берегу большего числа людей. Для исследования открывшегося вблизи прохода я отрядил лейтенанта Шишмарева, который вскоре возвратился с известием, что если через него и возможно пройти, то плавание из-за многих излучин весьма опасно и может быть предпринято только при западном ветре. Получив такое донесение, я решил не исследовать эту группу, которая казалась слишком малозначащей, чтобы на нее терять много времени; окончив опись, мы в 7 часов обогнули южную ее оконечность. Мы старались теперь привести корабль к ветру, дувшему от N, чтобы курсом SO идти прямо к группе островов Кавен, которая, по показанию Лагедиака, должна находиться на О. Прохода, указанного им у северной оконечности группы Эрегуп, мы отыскать не могли. Группу эту я назвал в честь бывшего нашего морского министра группой Чичагова ^[84]. С заходом солнца мы удалились от берега и пролавировали ночь под малыми парусами, имея ясную погоду и умеренный ветер от ONO.

На рассвете 8 февраля юго-восточная часть группы Эрегуп лежала на NW от нас, следовательно, в продолжение ночи мы боролись с сильным течением от S; мы поставили все паруса, ветер позволил взять курс к северу, и в 7 часов вечера на N был увиден высокий остров группы Отдиа, около которого находится проход Лагедиака; влево от нас в 3 милях находилась группа Эрегуп. Широта, выведенная из хорошего полуденного наблюдения, 9°9′49″с., долгота по хронометрам 170°8′46″ в. Оказалось, что течение увлекло нас со вчерашнего вечера на 6¾ мили к S. Мы пролавировали целый день и всю следующую ночь.

9-го мы не видели группы Отдиа; погода была ясная, и мы беспрестанно лавировали. Показалась луна, и мы тотчас взяли большое число расстояний между нею и солнцем и вывели долготу 170°39′40″в. По хронометрам долгота была 170°33′17″ в., широта по наблюдениям 8°53′16″ с. Течение увлекло нас со вчерашнего полудня на 9½ миль к SO 28°; по этой причине мы не достигли того пункта, от которого при SO курсе я надеялся дойти до группы островов Кавен. Ветер был крепкий, и мы пролавировали всю ночь.

10-го в 6 часов утра мы вылавировали до желаемого пункта, от которого, идя на SO, надеялись открыть группу Кавен; все паруса, которые можно нести при сильном ветре, были поставлены; мы плыли быстро и ежеминутно ожидали появления берега; большие и неправильные волны сильно качали корабль. В полдень мы нашли широту 8°55′52″ с., долготу по хронометрам 170°39′47″в. Течение за сутки увлекло нас на 12¼ миль к SW 88°. Едва мы успели после обсервации убрать инструменты, как с марса был замечен берег прямо на О, в 10 милях. Уже многие из нас потеряли надежду открыть эту группу, в существовании которой начали сомневаться, но Лагедиак обозначил ее положение довольно верно: расстояние от Отдии составляло около 45 миль. Вскоре мы приблизились к ней; покрытые высокими пальмами острова представляли гораздо более приятное зрелище, нежели группа Эрегуп. Подойдя к западной оконечности, мы увидели на S и SO цепь островов, простиравшуюся далеко за горизонт. Самый большой остров находился на западной оконечности группы; впоследствии мы узнали, что он именуется Кавен. В 4 часа пополудни мы находились под ветром группы, которая защищала нас от крупной зыби и тем позволила плыть к S вдоль цепи островов, в полумиле от нее. Мы проплыли таким образом 9 миль; солнце склонялось к закату, и я отложил дальнейшее исследование, мы повернули корабль и поплыли назад прежним путем. Между рифами заметили мы два прохода, больший у о. Кавен, другой несколько южнее; я решил завтра обязательно проникнуть внутрь группы. На обратном пути мы видели на о. Кавен множество людей, любовавшихся нашим кораблем; поэтому и можно было надеяться, что найдем здесь большое население.

11 февраля на рассвете ветер усилился; погода оставалась ясной, и я не оставил намерения проникнуть внутрь группы. В 6 часов увидели мы о. Кавен, а уже в половине 8-го находились в спокойной воде перед самым проходом подле этого острова. Ветер так окреп, что надлежало бы зарифить марсели двумя рифами, но, поскольку проход имел такое направление, что в него можно вступить только лавированием, я не мог нести мало парусов и велел убрать одни брамсели. Мы приблизились к проходу на расстояние 1 сажени и могли ясно видеть, достаточна ли в нем глубина для нашего корабля. Мореходу покажется странным, что мы хотели измерить глубину по глазомеру, но вода между группами коралловых островов настолько прозрачна, что можно видеть дно на 8 саженях глубины; кроме того, мы приобрели привычку и по цвету воды могли судить о глубине. Приблизясь к проливу, увидели мы, что он не так широк, как казался издали: две скрытые под водой мели, между которыми надо было пролавировать, сужали его до ¼ мили. Хотя наше предприятие при столь жестоком ветре было опасно, мы все же решились на него.

В продолжение описи прохода к нам с восточной стороны группы, несмотря на жестокий ветер, шли две лодки под парусами, каждая с семью человеками; в 200 саженях от нас они остановились и лавировали так же, как и мы. Мы удивлялись их искусным поворотам и возможности нести при таком ветре столь большой парус; но в это самое мгновение сильный порыв ветра опрокинул одну лодку. Бывшие на ней люди стали плавать; одни, как мне казалось, женщины, с большой ловкостью влезли на киль, а другие, повязав вокруг себя бечевки, вплавь буксировали лодку к берегу. Другая лодка поплыла с попутным ветром к О, где пристала к берегу, а находившиеся на ней люди нимало не заботились о злоключении, случившемся с их товарищами. Вскоре после этого мы увидели две большие лодки, шедшие к нам от о. Кавен; бывшие на них люди делали разные движения руками и кричали нам какие-то слова, которых мы не только понять, но из-за сильного ветра и слышать не могли. Лодки и одежда людей не отличались от отдийских, и мы более не сомневались, что здешние обитатели принадлежат к тому же племени. Люди на этих лодках не заботились об опрокинувшихся; им не пришло на мысль подать какую-либо помощь несчастным, которые находились еще в полумиле от берега и употребляли все усилия, чтобы достичь его.

Нам надо было применить все свое искусство, чтобы счастливо провести корабль через канал; при малейшем неудачном повороте мы подвергались опасности крушения. Хотя сильный дождь иногда мешал видеть окружающее, однако в

9 часов мы достигли внутренности группы, где нашли достаточное пространство для лавирования, поскольку коралловых мелей совсем не было. Глубина в середине канала найдена в 23 сажени, грунт — живые кораллы; по обе стороны глубина постепенно уменьшалась до 5 саженей. Едва мы проникли в образуемую островами лагуну, в которой глубина была от 20 до 30 саженей, как беспрерывно усиливающийся ветер принудил нас зарифить марсели; несмотря на малость парусов, мы, лавируя, довольно успешно подвигались вперед; вода была совершенно тихая. В 3 часа пополудни мы достигли цепи островов, лежащей к N от пролива; лейтенант Шишмарев отправился на ялике для отыскания якорного места, и спустя полчаса мы бросили якорь в 200 саженях от одного небольшого острова, имея глубину 23 сажени, грунт — мелкий коралловый песок. О-в Кавен лежал на SW от нас в 5 милях; лодки островитян оставили нас при входе. Вскоре после того, как мы стали на якоре, я с некоторыми из своих товарищей отправился к упомянутому небольшому острову, который был похож на острова группы Румянцева и казался необитаемым; находившиеся там в малом числе небольшие пустые шалаши служили, вероятно, островитянам для временного пребывания во время рыбной ловли. Мы и тут нашли во множестве крыс.

12-го. Хотя наше якорное место было не совсем удобно из-за значительной глубины и малой защиты от сильных волн, тем не менее решил я остаться здесь на нынешний день и, пользуясь ясной погодой, определить его положение астрономическими наблюдениями. Около полудня мы увидели, что две большие лодки плыли к нам с лежащих на востоке островов; они подошли к кораблю так близко, что мы могли насчитать на них 13 мужчин и двух женщин. Мы сказали им: «Айдара», считая это слово лучшим приветствием; оно в самом деле произвело желаемое действие: дикари были в величайшем удивлении, единогласно повторили это приветствие и приблизились к кораблю. Теперь мы ощутили пользу от приобретенных нами (правда, с крайним трудом) сведений в языке этого народа; когда мы пригласили их к себе, то они нимало не мешкали и просили веревку для причаливания. Мы исполнили их просьбу, но конец веревки упал в воду, тогда один островитянин прыгнул в воду, схватил ее и прикрепил к лодке. По окончании этой работы, в продолжение которой мы говорили друг другу множество учтивостей, двое дикарей взошли на корабль; между ними узнал я начальника по особенному наряду. Голова его была украшена белыми перьями и огромнейшим венком из цветов, шея — разными искусно выделанными костями, а туловище прикрыто тонко сплетенными циновками. Он был строен, высок ростом и крепкого сложения; вся наружность его была весьма привлекательна. Взойдя на корабль, он прежде всего старался узнать, кто на нем «тамон», и когда указали на меня, то, подойдя ко мне, поднес кокосовый орех и надел мне на голову свой красивый венок, повторяя слово «Айдара». Затем он сказал, что он «тамон» о. Торуа, лежащего на О, и просил меня посетить его там. Чтобы приобрести его полное доверие, я предложил поменяться именами; это предложение было принято благосклонно; при громком радостном крике на лодке было возвещено, что их «тамон» называется Тотабу, а я отныне именуюсь Лабадени. Раз без подарков дружба здесь существовать не может, то я положил этому вновь заключенному союзу твердое основание, одарив начальника дикарей разными железными вещами, которые он принимал с радостью и, полюбовавшись на них, отдавал своему казначею. Я забыл упомянуть о сделанном мною уже на Отдии наблюдении, что каждый «тамон» всегда имеет при себе казначея, который принимает на хранение все подарки и обычно является первым любимцем. Казначей Лабадени, служивший также шутом, был худощав, очень проворен в движениях и много говорил, сопровождая каждое слово кривляниями; словом, он был полной противоположностью своего задумчивого повелителя.

Дружественный прием внушил нашим гостям такую смелость, что они без малейшей боязни прохаживались по шканцам; казначей принимал живейшее участие во всем, непременно хотел знать назначение каждой вещи, видя такое множество железа, не переставал восклицать: «Мёлль! Мёлль!»

Он сразу повел себя так, как будто находился в кругу самых коротких своих друзей: когда он хотел получить объяснение чего-либо, а меня тут не было, то подбегал ко мне, схватывал меня и тащил за собою; все свои замечания сообщал он с большой живостью Лабадени; не довольствуясь этим, он, увидев что-либо любопытное, всякий раз выбегал на гакаборт корабля и рассказывал о виденных им чудесах находившимся в лодке трусливым товарищам, которые с открытыми ртами слушали его повествования. Не оставил он без внимания стоявшую на шканцах бочку с водою и спросил о ней; когда я объяснил, что бочка наполнена водою, которую мы все пьем, тогда стал он делать самые смешные прыжки и не замедлил сообщить это важное известие своим товарищам. Конечно, он в рассказ вставлял собственные прибавления, как я заключил по удивлению, изображавшемуся на лицах его слушателей; более всех восхищалась его повествованиями старая, но весьма живая женщина, бывшая, как казалось, из знатного рода: вероятно, она давно не слыхала так много нового, как сегодня.

Прежде чем Лабадени нас оставил, я объявил, что каждый получит железо за кокосовые орехи; мы расстались друзьями, и Лабадени еще раз повторил приглашение посетить его на Торуа. Мы полностью удостоверились, что обитатели островов Кавен и Отдиа составляют один народ: татуировка, одежда и уборка волос были совершенно одинаковы; здесь, однако, господствовала большая роскошь. Ужасные свертки, торчащие в мочках ушей, были отделаны черепахой; циновки, которыми они укрывались, у всех были новые; шея была обвешена множеством украшений; на Отдии я не видел белых перьев, которые здесь очень украшают черные волосы жителей.

Кавен — самый большой остров этой группы; длина его 2¼, а ширина ¾ мили. После полудня наступил крепкий ветер от ONO, а к ночи превратился в шторм, сопровождавшийся частым дождем. Странно, что высота барометра у этой группы была большая, чем у Отдии: там самая большая высота была 30,00 [762 мм], а здесь при плохой погоде ртуть внезапно поднялась до 30,80 [782,3 мм].

Широта якорного места 8°54′21″ с., долгота по хронометрам 170°52 1" в. Склонение компаса 11°30′ О. Долгота середины о. Кавен 170°48′33″ в.

13-го. Я не мог исполнить сегодня своего намерения плыть дальше к О, поскольку сильный ветер дул непрерывно, да и погода была столь пасмурная, что едва виден был горизонт. К вечеру, когда прояснилось, мы предположили на следующий день продолжать наше плавание.

14 февраля погода была ясная, ветер свежий, и в 6 часов утра были мы уже под парусами. Лабадени, который из-за ветра также не мог вчера отплыть, сегодня лавировал в своей лодке вместе с нами к О. Проходя мимо многих островов, мы заметили, что большая их часть покрыта пальмами, которые весьма редки на Отдии. Множество людей ходило по берегу, повсюду вздымались столбы дыма, лодки сновали взад и вперед на веслах, везде была приметная деятельность и живость, в противоположность мертвой тишине, господствующей на Отдии. Когда мы при лавировании достигали середины бассейна, то ясно видели цепь островов, образующих южную часть группы; глубина здесь была 32 сажени, грунт — живые кораллы, в близости островов можно найти мелкий коралловый песок; здесь нет коралловых мелей, которые затрудняли бы плавание, как на Отдии. В полдень мы достигли небольшого, красиво поросшего кокосовыми пальмами острова, называемого жителями Тьян; множество хижин и людей свидетельствовало о значительном населении. Мы приблизились к нему саженей на 200, нашли удобное якорное место, защищенное от О рифом, и бросили якоря, намереваясь провести здесь один день и познакомиться с жителями. Лабадени, следовавший за нами на своей лодке, взошел на корабль и убедительно просил плыть к лежащему далее на восток о. Торуа, ибо хотя и сей остров ему принадлежит, но не является его постоянным местопребыванием. Я обещал непременно отправиться туда завтра, а теперь поплыл с ним к берегу. Он здесь отмелый, и никак нельзя выйти из шлюпки прямо на сушу. Лабадени был до того учтив, что донес меня до берега на себе; это редкое зрелище привлекло множество островитян, которые с удивлением смотрели, как их начальник задыхался, неся на себе белого человека. Поставив меня на берег, он произнес своему народу предлинную речь, из которой я понял только, что он выдавал меня за могущественного «тамона»; после этого он взял меня за руку и повел в глубь острова, где мы вошли в просторную хижину. Вокруг нас собрались все жители, в числе которых были красивые девушки, убранные цветами; с удовольствием я отметил, что цветы достигают здесь назначения, служа частью наряда молодых девушек. И старые, и малые преподносили нам кокосовые орехи. Казначей повел разговор: он рассказал, что видел на «эллип-оа» (большой лодке) и какое бесконечное множество «мёлль, мёлль» там находится. Наконец, он показал подарки, полученные Лабадени, чтобы еще более увеличить удивление своих слушателей. Учтивое и благоразумное поведение здешних островитян делает общение с ними приятным еще также и потому, что они, полагаясь на свою многочисленность, мужественнее отдийцев. Любопытство обнаруживается здесь так же живо, как и там, и я охотно удовлетворил их желание исследовать все в точности, исключая только требования, чтобы я разделся из угождения их страсти к познанию.

Мы предприняли прогулку внутрь острова, который имеет не более 1 мили в длину и ¼ мили в ширину. При столь малой площади он довольно населен: судя по числу больших домов, здесь живет 20 семейств, что почти равняется всему населению группы Отдиа. Возделывание земли достигло здесь высшей степени. Здесь вообще растут только одни полезные деревья: кокосовые, пандановые и хлебные; каждый владелец имеет небольшой лесок, обтянутый вокруг от дерева к дереву шнурком, вероятно, для того, чтобы не прикасаться к чужой собственности. Это в образованных государствах показалось бы только смешным, а здесь достаточно для ограждения собственности каждого. Весь остров имеет вид английского сада, кое-где извиваются тропинки, осеняемые широкими листьями большого хлебного дерева; величественная пальма находится подле стоящего на своих высоких корнях панданового дерева, и всюду получает странник защиту против палящего солнца. Шалаши устроены рассеянно под тенью хлебного дерева; мы не проходили мимо любого из них без того, чтобы хозяйка не пригласила войти и сесть на чистые и красивые циновки и не попотчевала чем-либо прохладительным. Тщетно старались мы здесь, как и на Отдии, отыскать какое-либо сооружение, могущее дать понятие об их вере, но не нашли; однако нельзя вообразить, что народ столь нравственного поведения не имеет никакой религии, не поклоняется невидимому существу.

Все богатство в домашних птицах состояло из двух кур мелкой породы; Лабадени хотел подарить их мне как большую драгоценность, но я никак не мог лишить их этого небольшого сокровища, которое, к сожалению, не мог увеличить, поскольку не имел более кур. Шамиссо открыл три сорта таро, которые с большим старанием разводились на влажном месте; но количество этого корня было столь мало, что он, вероятно, служил только для лакомства.

Когда я собрался возвратиться на корабль, жители нанесли мне такое множество кокосовых орехов, что шлюпка наполнилась ими до половины; я велел в замену раздать им железо. Лабадени спросил меня, откуда я прибыл и куда намерен отправиться. Мой ответ, что я прибыл с Отдии и пойду в Аур, удивил всех, ибо они не могли понять, каким образом я приобрел столь подробные сведения об этих островах.

Дурная погода помешала нам оставить о. Тьян сегодня, чему Лабадени, который рано утром привез на корабль кокосовые орехи и мелкую жареную рыбу, крайне обрадовался, прося меня ехать с ним в его лодке на берег. Дул жестокий ветер, когда мы отвалили от корабля, и я теперь сам испытал, как легко такая лодка может опрокинуться, если на ней не сохранено равновесие. Один из дикарей, ставя парус, слишком далеко вышел на коромысло, и мы, конечно, не отделались бы одним испугом, если б не бросились в тот же миг на противоположную сторону. Ласковый прием на берегу вознаградил за неприятное плавание; нас повели в хижину, которая укрыла от ненастной погоды и в которой мы спокойно сели на красивые циновки. Я нашел здесь ту же старую женщину, которая находилась на лодке Лабадени, когда он в первый раз посетил корабль, и узнал, что она — его мать; она меня чрезвычайно полюбила, называла всегда Лабадени, говорила со мной очень много, что, с одной стороны, было хорошо, поскольку я этим способом все более познавал здешнее произношение. Особенно приятно было заметить, что здешние жители весьма опрятны, как в одежде своей, так и в домашнем хозяйстве.

Для приготовления обеда перед хижиной был разведен огонь, и тут я впервые увидел, как его добывают: заостренной роговой палочкой втирают бороздку в поленце мягкого дерева и продолжают трение, пока не появится искра в натертой древесной пыли, служащей трутом; тогда накрывают искру сухой травой и раздувают огонь. Прежде чем приступить к приготовлению кушанья, повар вымыл руки; когда же все было готово, он постлал перед нами циновку и подал на совершенно чистых листьях вкусно сваренную рыбу и испеченный плод хлебного дерева. Лабадени отведал каждое кушанье, произнес краткую речь, которой я нимало не понял, и знаком пригласил меня приняться за кушанье. Кроме него, его старой матери и меня никто не был допущен к этому столу; казначею и другому чиновнику, должности которого я не узнал, было позволено насытиться после нас остатками нашего обеда. При отъезде на корабль жители одарили нас кокосовыми орехами так щедро, что в продолжение некоторого времени каждый матрос ежедневно получал по одному ореху. Со времени нашего прибытия к группе Отдиа сделанный на о. Вагу запас воды не уменьшался, так как и здесь мы нашли в водоемах очень хорошую воду. Шамиссо роздал сегодня жителям семена и сам посеял некоторые.

Мы нашли широту нашего якорного места 8°52′39″ с., долготу по хронометрам 171°1′31″в. Прикладной час 4 часа 35 минут, самая большая высота воды 5 футов.

16 февраля погода была ясная; мы поставили паруса и, держась близ цепи островов, правили к S; приятно было видеть, как толпы народа стекались к берегам всех островов и дивились нашему кораблю. Когда мы прошли 7 миль, то от одного из островов, именуемого, как мы впоследствии узнали, Олот, отвалила большая лодка со многими людьми; она шла к нам, люди показывали кокосовые орехи; когда же мы, несмотря на их знаки, продолжали свой путь, то они последовали за нами; лодка Лабадени была видна вдали. Мы приблизились к довольно большому острову, от которого цепь принимает направление к S; так как она, по-видимому, здесь оканчивалась, то я решил остановиться на якоре, чтобы определить положение места астрономическими наблюдениями. Изгиб берега защитил нас от ветра, и мы стали на якорь близ острова на 12 саженях глубины. Случай нечаянно привел нас к столице Лабадени, о. Торуа. Большая лодка, следовавшая за нами от о. Олота, причалила к кораблю, и островитяне, услышав приветствие на своем языке, взошли на него без всякого опасения. Начальник лодки, молодой человек лет 20, спросил, кто у нас «тамон», и поднес мне с учтивостью и некоторой застенчивостью несколько плодов; отдарив его разными мелочами, я приобрел его доверие. Я узнал, что он называется Лангедию и является начальником острова Олот; он был татуирован более Лабадени и, следовательно, знатнее этого последнего; он был гораздо более последнего обвешан нарядами и украшениями, живое лицо его было выразительно; его обращение очень мне понравилось. Изобилующий железом корабль осматривался всеми с удивлением; один из дикарей хотел даже присвоить один обломок «мёлль», но был пойман, и начальник с большим жаром велел ни до чего не прикасаться. Лангедию предложил мне поменяться с ним именами; чтобы его не огорчить, я согласился, хотя Лабадени мог обидеться до крайности; он в самом деле вскоре прибыл, немедленно заметил размен имен и не мог скрыть своей злобы. Лангедию по своему благоразумию сделал вид, будто не замечает этого; я со своей стороны старался подарками развеселить своего старого друга, но он отнюдь не хотел иметь никакого сношения со своим соперником. После полудня я с обоими отправился на берег и был принят жителями очень ласково. Остров Торуа вдвое больше Тьяна, но не так населен, хотя, кажется, плодороден. Лабадени оставил меня, как только мы вышли на берег; Лангедию, напротив, провожал с двумя своими подданными всю прогулку, был весьма весел, много смеялся и издевался над Лабадени.

Обойдя большое пространство и не заметив ничего любопытного, кроме нескольких гуляющих на свободе кур, я сел у берега и воспользовался случаем расширить мои познания в географии этой цепи островов; я начертил на песке известные мне от Лагедиака группы островов; Лангедию крайне удивлялся, что я знаю их названия, но нашел, что положение неправильно, и сам начертил вновь. Он стал к N, начал чертеж с группы Бигар и продолжал его к S; число групп было то же, что и у Лагедиака, но направление несколько иное. Кроме цепи островов, он обозначил еще два отдельно лежащих острова, один из которых, лежащий к О от Айлу, признан мною за о. Нового года; другой находился в расстоянии одного дня плавания на W; лежащий на востоке остров назвал он Миади, а находящийся на западе — Темо. Я начертил эту карту с большой точностью в своей записной книжке; впоследствии, когда я открыл все эти группы, она оказалась совершенно верной.

На обратном пути увидел я группы дикарей, сидевших около огня и что-то варивших в кокосовой скорлупе. По их приглашению я сел к ним и увидел, что они растирают в порошок совершенно сгнившее кокосовое дерево, варят из него густой кисель, а из последнего делают маленькие пирожки и пекут их в листьях; мне пирожки эти не понравились. Здесь я заметил чрезвычайно дружелюбное обхождение родителей с детьми, которое мне очень понравилось.

До 19 февраля оставался я у этого острова; Лангедию почти не сходил с «Рюрика» и однажды привез немного корня таро, который он чрезвычайно ценил. Ежедневно посещали нас островитяне, но Лабадени не показывался. Мы наменяли множество кокосовых орехов на железо; матрос, которому поручили это дело, был в большом уважении у жителей; они обнимали и целовали его беспрерывно, вероятно, в надежде, что такая нежность будет засчитана при мене.

Среднее из многих наблюдений определило широту нашего якорного места 8°43′10″с., долгота по хронометрам 171°9′35″в. Склонение компаса 10°50′ О.

Отдаление наше от острова Кавен составляло теперь по прямой линии 24 мили.

19 февраля в 6 часов утра мы были уже под парусами и плыли к S вдоль цепи малых островов; пройдя 10 миль, мы увидели, что отсюда цепь простирается к SO; в этом направлении открыли мы довольно большой остров и увидели, что находимся у юго-восточной оконечности группы Кавен, которая сначала простирается к W, а потом — к NW и тем самым образует бухту.

Я направил курс к большому острову, который, как мы позже узнали, именуется Айрик; когда мы к нему приблизились, то с марса были усмотрены на S по ту сторону рифа другие острова, которые мы признали за группу Аур. В 9 часов мы бросили якорь в 60 саженях от о. Айрик, на глубине 8 саженей; это якорное место во всех отношениях превосходно. Айрик почти равен Торуа; его вид приятнее вида всех доныне посещенных нами островов. Весь берег густо засажен пальмами, под которыми устроено множество жилищ; мы видели лодки, шедшие на парусах и стоявшие на якоре; нам казалось, что мы находимся в часто посещаемой гавани. Став на близком расстоянии от берега, мы замечали каждое движение дикарей, которые собирались толпами и удивлялись чрезвычайно большому «оа». Пока занимались уборкой на корабле, некоторые из нас поехали на берег, и мы видели, как их встретили с пальмовыми ветвями и кокосовыми орехами. Вскоре возвратился Шамиссо, восхищенный хорошим приемом; с ним прибыл юноша лет 18, которого ему представили как «тамона» и за которым народ пустился вслед на нескольких лодках, увидев, что его молодой начальник отплыл от берега. К нам прибыло многолюдное общество, и мы получили в избытке кокосовые орехи, взамен которых дикари с восхищением принимали обломки старого железа. «Тамон» велел представить себя мне и с особенной живостью старался получить объяснение всего окружающего; при нем находился старик, который, по-видимому, был его ментором. Им обоим пришло на мысль измерить длину и ширину корабля, а также вышину мачты посредством веревки, которую они после этого тщательно спрятали. Когда он увидел двоих из наших товарищей, забавлявшихся фехтованием, то потребовал также рапиры и обнаружил большое проворство в продолжении данного ему урока.

После полудня отправились мы на берег; «тамон» сел в мою шлюпку, а лодки дикарей следовали за нами. Народ собрался на берегу посмотреть на «тамона» корабля; молодой же приятель мой, не покидавший меня ни на минуту, немедленно повел меня к одной пожилой женщине, которую представил как королеву острова и свою мать. Она сидела на циновке перед красивым домом, окруженная тремя старыми безобразными статс-дамами; я сел подле нее, а народ составил тесный круг около нас. Полагая, что почетное место, на которое меня посадили, обязывает меня вступить в разговор с королевой, я истощил все свое красноречие, но труды мои были напрасны; я не получил никакого ответа, и хотя она быстрыми взорами осматривала меня, однако ее королевские уста остались безмолвны. Наконец, я оставил старание вступить с нею в беседу, уверясь, что высокий сан налагал на нее обязанность молчания; ее статс-дамы, в противоположность своей повелительнице, непрестанно болтали. К поднесенному мной подарку королева не прикасалась, хотя изъявила свое благоволение ласковым киванием головы, и его приняли статс-дамы; отдарив меня кокосовыми орехами и несколькими свертками «могана», положенными в глубоком молчании к моим ногам; королева удалилась в свой дом, и на этом аудиенция кончилась. Затем молодой «тамон» повел меня в довольно просторный дом, устроенный на четырех столбах, в котором было много молодых нарядных дам; одна из них, сестра моего приятеля, сидела отдельно от прочих; меня посадили подле нее, народ опять встал около нас в круг. У принцессы соблюдался не такой строгий этикет, как у королевы; она имела право говорить и очень радовалась, когда я произносил что-либо на ее языке; народ так же мог здесь повеселиться и шутить. Чтобы позабавить меня, принцесса устроила пантомиму с пением, именуемую «Эп». Две ее подруги сели к ней, одна била в барабан, а другая время от времени вторила принцессе в ее арии, которая, однако, походила на дикий крик. Часто повторялось имя «Тотабу», и я весьма сожалел, что не понимал слов. Пантомима была бы недурна, если б эти девицы от усердия не кривлялись ужасным образом. Прощаясь с принцессой, я подарил ей шелковый платок и другие мелочи, которым она так обрадовалась, что почтила меня венком из раковин.

Знаменитые брат и сестра еще не были татуированы; вероятно, эту операцию не предпринимают здесь так рано, поскольку она совершается на этом острове одним разом, а не мало-помалу, как на Маркизовых островах. Лангедию сказал мне, что после этой операции человек опухает и испытывает большую боль; эта боль, должно быть, очень велика, так как штурман капитана Крузенштерна, человек рослый и крепкого сложения, упал в обморок, когда начали татуировать ему только руку. Я полагаю, что татуирование на этих островах является обрядом веры. Совершив прогулку по этому острову, я еще более утвердился в мнении, что он один из прекраснейших; здесь видны только плодоносные деревья и насаждения таро. Нам сказали, что остров, виденный на S, принадлежит к группе Аур; следовательно, Кавен и Аур отстоят один от другого только на 10 миль.

20 февраля. С самого утра до вечера «Рюрик» был окружен лодками, и любопытные дикари во множестве собирались на корабле; после полудня подъехала принцесса, которой я послал несколько подарков в лодку, поскольку она не решилась взойти на шканцы. На W была замечена большая лодка, на которой находилось 22 человека мужчин и женщин; нагруженный в нее домашний скарб позволял предполагать, что люди предприняли дальнее плавание. Когда лодка подошла к кораблю, из нее на шканцы взошел начальник о. Кавен, Лабелеоа, человек ростом 7 футов, и поднес мне сверток «могана»; он говорил много и между прочим советовал идти в Аур, где находится «тамон эллип» (великий начальник) группы Кавен. На корабле собралось множество дикарей, которые, чувствуя превосходство сил, держались довольно дерзко. Мы были вынуждены пресекать докучливость наших гостей, которых только воображение, что мы неземные существа, могло удержать от стремления насильно присвоить все, что им нравилось.

Уже наступила темнота, а отправленная за водой шлюпка еще не возвращалась; унтер-офицер с берега прокричал, что у него недостает одного матроса. Поскольку дикари не показывались вооруженные, то и я, чтобы не возбудить в них недоверчивости, всегда посылал своих людей на берег без оружия, в чем теперь жестоко себя укорял. Я немедленно отправил к берегу вооруженную шлюпку и велел сделать пушечный выстрел и пустить ракету; это для дикарей ужаснейшее явление и произвело желаемое действие. Едва раздался выстрел, на острове поднялся вопль, продолжавшийся более четверти часа, а вскоре возвратились шлюпки. Пропадавший матрос признался, что девки увлекли его в хижину, находящуюся в глубине острова, что туда собралось несколько островитян, не хотевших отпустить его; они разложили огонь и раздели его, но когда последовал выстрел, все они, как пораженные молнией, упали на землю, а матрос счастливо спасся.

21 февраля. Наведенный вчера страх действовал и сегодня: никто не осмеливался приблизиться к кораблю, пока несколько наших товарищей не отправились на берег. Дикари задавали много вопросов о том, что значил удар и светлое сияние; когда им сказали, что я посещал небо, то их уважение ко мне увеличилось, и они держались весьма скромно. Намереваясь завтра отплыть от Айрика, я сегодня сделал несколько посещений и всюду был принят с особым уважением. Старой королевы я не мог видеть, так как двое вооруженных копьями часовых загородили вход к ней, но принцессе и нескольким вельможам я сделал столько подарков, сколько хотел.

Лабелеоа устроил прощальный «Эп», трое мужчин и три женщины сели в полукруг, перед ними два барабанщика ужаснейшим голосом они пели слова: «Тотабу, айдара, мёлль», и каждое их движение относилось ко мне.

Около хижины я видел ручных цапель, а на берегу бегали дикие цапли; кроме того, здесь живут морские кулики и одна порода чаек. Крысы столь смелы, что во время обеда дикарей похищают у них для себя пищу.

Мы нашли долготу нашего якорного места, выведенную из 50 взятых расстояний луны от солнца, 171°7′53″ в.; хронометры показывали 171°10′35″ в., средняя широта по трем наблюдениям 8°31′11″ с. Склонение компаса 11°11′О. Прикладной час 1 час 52 минуты; самая большая разность высот воды составляла 4 фута.

Длина группы Кавен от NW к SO 30 миль, а ширина только 11½ миль. Опись группы Кавен основана, как и опись Отдии, на астрономических определенных пунктах; поэтому посетивший эту страну мореплаватель будет доволен моим определением положения мест. Однообразие трех групп: Суворова, Кавен и Отдиа, думаю, не случайно; кажется, что этот способ образования свойственен кораллам вообще.

22-го на рассвете мы снялись с якорей и направились к о. Олот, ибо я обещал посетить Лангедию. Лабелеоа хотел проводить нас до Аура и отплыл вместе с нами, но направился к о. Кавен, когда увидел, что мы идем к Олоту; мы стали на якоре в 10 часов утра, имея глубины 8 саженей, грунт — коралловый песок.

Едва мы прибыли, как Лангедию посетил нас, радуясь нашему приходу; вскоре явился начальник острова Торуа, и мне удалось примирить обоих соперников и самому помириться с последним. По приглашению Лангедию я с несколькими моими спутниками отправился на берег; мы нашли, что Олот обработан менее, чем Айрик, Тьян и другие острова, а население не так велико. Лангедию повел меня к своему насаждению таро и подарил несколько корней; это большая жертва, потому что, хотя его насаждение самое большое во всей стране, однако оно недостаточно для прокормления одного человека в продолжение четырех недель. Вблизи этого насаждения я заметил одно банановое дерево ^[85], которое было обнесено низким забором, тщательно оберегаемо и, по-видимому, недавно посажено. От Лангедию я узнал, что корень таро и упомянутое дерево доставлены сюда с о. Аур; я радовался склонности этих людей обрабатывать свои острова. Некоторым моим читателям покажется, может быть, излишним, что я упоминаю о таких малозначащих вещах, но я показываю нынешнее состояние, чтобы те, кто посетит эту страну в последующем, смогли сравнить с новыми успехами, которые с течением времени, конечно, последуют. Шамиссо и здесь роздал семена и учил дикарей обращению с ними; в воздаяние за труды у него украли ножик, но были вынуждены возвратить, когда я настоятельно потребовал.

После долговременной прогулки по острову, во время которой мы не нашли ничего достопримечательного, Лангедию повел нас в свою хижину, чтобы угостить. Хотя он принял вид совершенно придворного человека и казался искреннейшим моим другом, однако удалил всех пригожих женщин; такой недоверчивости доселе никто из островитян не обнаруживал. Угощение состояло из кислого теста, приготовленного из плода хлебного дерева; оно было столь противного вкуса, что нам было трудно отведать его. Хозяин утверждал, что знает Рарика, Лангина и Лагедиака; из этого можно заключить, что жители различных групп островов находятся во взаимных сношениях. Одарив Лангедию и Лабадени еще несколькими полезными для них орудиями, я отправился к вечеру на корабль.

Широта о. Олота 8°46′4″с., долгота по хронометрам 171°9′42″ в.

Вся группа Кавен состоит из 64 островов.

23-го мы оставили о. Олот при ясной погоде и крепком ветре от ONO и направились к тому проходу, которым проникли внутрь этой группы. К западу от Айрика находится, по рассказам островитян, широкое отверстие между рифами, которое я обозначил на карте так, как мне указали его с корабля. В 9 часов мы прошли через проход подле о. Кавен, а отсюда взяли курс к юго-востоку в недалеком расстоянии от подветренной части этой группы островов, которую я назвал Аракчеевою, в честь знаменитого генерала ^[86]. Из-за крепкого ветра мы зарифили марсели. По полуденному наблюдению мы нашли широту 8°35′40″ с. Долгота по хронометрам 170°56′20″в. В это время с салинга увидели на SO большой остров, именуемый дикарями Пиген, образующий NW оконечность группы Аур. В 2 часа этот остров лежал на

О от нас; мы находились под ветром в спокойной воде и шли вдоль рифа на небольшом расстоянии, чтобы открыть какой-либо проход. Пройдя 1 милю, мы нашли один, шириной около 50 саженей, но с такими излучинами, что было трудно пройти им; тем не менее желание исследовать его превозмогло всякое опасение: ветер несколько поутих, погода была благоприятная, мы поставили все паруса и пробрались счастливо. Частыми поворотами мы миновали несколько коралловых мелей, которых прежде не заметили; вскоре могли мы осмотреть всю группу, которая показалась самой меньшей в этой стране. Мы приблизились к острову, который образует SO оконечность группы и называется Аур; около него стали на якоре в 5 часов пополудни. В середине группы мы часто бросали лот и находили глубину от 23 до 25 саженей, грунт — живой коралл; на нашем якорном месте была глубина 18 саженей, хотя мы стояли не далее 50 саженей от берега.

Едва мы бросили якорь, как четыре большие лодки отвалили от Аура и приблизились к нам на 50 саженей; остановясь, дикари с величайшим вниманием рассматривали корабль. Мы заговорили с ними на их языке, тотчас их страх исчез, а некоторые отважились взойти на шканцы, где их удивление равнялось с обнаруженным другими дикарями. Упоминание наших знакомых на Отдии и Кавене увеличило их доверие; после этого отважились взойти на корабль два начальника, которые были сильно татуированы и казались весьма знатными вельможами. Мы заметили, что жители Кавена смелее здешних.

Особенно обратили на себя наше внимание два дикаря, которые были иначе татуированны и, как заметил Шамиссо, говорили особенным языком; мы спросили, здешние ли они жители, они отвечали: «нет» и начали на своем языке предлинное повествование, которое мы, к сожалению, нимало не поняли. Один из этих чужестранцев, человек лет около 30, среднего роста и приятной физиономии, чрезвычайно мне понравился; одарив сперва «тамонов», я дал и ему несколько обломков железа, которые он принял, правда, с благодарностью, но не с такой радостью, как прочие. Он прилепился ко мне, а когда солнце закатилось и гости собрались нас оставить, то отвел меня в сторону и, к величайшему моему удивлению, изъявил желание остаться здесь и никогда меня не покидать.

Я никак не мог верить, что он выдержит у нас более одного дня; удивляясь его внезапной привязанности, я оставил его у себя. Получив от меня это позволение, Каду обратился к ожидавшим его товарищам, объявил свое решение остаться на корабле и разделил между начальниками железо, которое я ему перед этим дал. Удивление, выраженное на всех лодках, превосходит всякое описание; тщетно дикари старались отвлечь его от принятого намерения, он был непоколебим; наконец, возвратился его друг Эдок, долго с жаром говорил с ним, а когда увидел, что все убеждения остались безуспешными, то хотел увести его насильно, но Каду оттолкнул его от себя; после этого лодки отвалили. Не понимая причин его решения, я подумал, что он, может быть, хочет обокрасть нас ночью и тайно оставить корабль; поэтому я велел удвоить ночную вахту и постелить ему около меня на шканцах, где я ночевал, спасаясь от сильной жары. Каду счел большой честью, что его положили около «тамона» корабля; невзирая на все старания развеселить его, он был молчалив, ел все, что ему подносили, и спокойно лег спать.

Я сообщу здесь в совокупности все, что он в разное время рассказал о своей участи. Каду родился на острове Улле [Волеаи], принадлежащем к Каролинским островам, отдаленном отсюда по крайней мере на 1500 английских миль к W и известном на картах только по имени, по случаю отправления в 1733 г. патера Кантовы с Ладронских [Марианских] островов миссионером на острова Каролинские. Он оставил Улле с Эдоком и двумя другими дикарями на снабженной парусом лодке, намереваясь заняться рыбной ловлей у одного отдаленного острова; жестокий шторм занес этих несчастных в неизвестные места; они целые 8 месяцев блуждали по морю и, наконец, в самом жалком положении привалили к о. Аур. Самое замечательное в этом путешествии то, что оно совершено против NO пассата и поэтому должно обратить на себя особое внимание тех, которые полагают, что заселение островов Южного моря шло от W к О. Каду рассказывал, что они все время шли под парусами, как только позволял ветер, и лавировали против NO пассата, полагая, что находятся под ветром своего острова; поэтому понятно, что они этим способом прибыли к Ауру. Время они исчисляли по луне, связывая при каждом новолунии узел на назначенной для того веревке. Так как море изобилует рыбой, а у них имелись нужные для рыбной ловли снасти, то они менее страдали от голода, чем от жажды; хотя они не упускали ни одного случая собрать про запас дождевую воду, однако часто терпели недостаток в пресной воде. В таких случаях посылали Каду, как искусного водолаза, с кокосовой скорлупой, имевшей малое отверстие, на глубину моря, где вода менее солона; но если это средство и смягчало нужду в воде, то, вероятно, было причиной крайнего истощения людей.

Когда они увидели о. Аур, то вид берега уже не радовал их: до такой степени притупились их чувства. Давно уже не имели они паруса, лодка была предоставлена на произвол ветра и валов, и они спокойно ожидали смерти, когда жители Аура поспешили на нескольких лодках на помощи несчастным и перетащили умирающих на берег. В это время «тамона» на острове не было, имевшиеся у несчастных железные предметы искусили спасителей, которые собрались их умертвить, чтобы разделить между собой добычу, но в это время подоспел «тамон» о. Аура Тигедиен и спас им жизнь. Впоследствии Каду предложил своему избавителю все свое богатство, но этот последний великодушно отказался принять его и взял только какую-то малость, а своим подданным угрожал смертью, если они причинят какую-либо обиду этим бедным чужестранцам. Каду со своими товарищами поселился в жилище Тигедиена, который по-отечески заботился о нем и полюбил его за природный ум и доброту сердца. По его исчислению прошло уже 3–4 года со времени его прибытия сюда. Когда наш корабль прибыл сюда, то здешние жители поспешно призвали Каду, занимавшегося в лесу, ибо от него, как от человека, много путешествовавшего и умного, они ожидали получить объяснение этого чудесного явления. Он уже прежде рассказывал им о кораблях, которые хотя и бывали у Улле, но ему были известны только по слухам; он даже назвал двух людей — Луи и Мармола, пришедших с большого острова Британии. Будучи настроен в пользу белых людей, он уговаривал островитян отправиться на корабль, чему они сначала противились, поскольку верили, что белые люди едят черных.

Для нас осталось загадкой, откуда взялось такое мнение, так как, кроме древнего предания, что в незапамятные времена мимо группы Кавен прошел большой корабль, они не имели никакого понятия о европейских кораблях, за исключением того, что им сообщил Каду. Наконец, его обещание наменять для них железа побудило их отправиться на корабль, а он, как читателям уже известно, остался у нас. Осторожность, из-за которой мы присматривали за ним ночью, была напрасна; он спал спокойно и утром встал в добром и веселом расположении духа.

24-го. Уже вчера мы объявили островитянам, что по причине острого кораллового грунта, опасного для якорных канатов, намерены отправиться сегодня к острову Стабуал, лежащему в 8 милях от Аура и образующему NO оконечность группы. Мы нашли население на восточной части этой цепи островов значительней, чем на прочих группах; в пути мы не встретили никаких мелей и в 10 часов достигли о. Стабуал, вблизи которого бросили якоря на 8 саженях глубины, грунт — мелкий коралловый песок. Остров этот имел приятный вид и, судя по множеству жилищ и лодок, казался весьма населенным. Группа Кавен была видна с салинга. Пять лодок, следовавших за нами от Аура, остановились теперь у корабля; на них находились три «тамона»: Тиураур, Лебеулиет и Тигедиен, благодетель Каду. Этот последний, которому мы подарили желтую шинель и красный передник, гордо прохаживался в этом наряде и не входил ни в какие разговоры со своими товарищами, которые с удивлением смотрели на него со своих лодок. Тщетно кричали они: «Каду! Каду!» — он не удостаивал их и малейшим взором и гордо прогуливался по шканцам, умея всегда поворачиваться так, что его великолепный наряд бросался им в глаза. Когда я узнал, что на лодках находятся три «тамона», то поручил Каду пригласить их ко мне; поскольку дикарей было очень много, то я не мог им всем дать разрешение взойти на корабль. Такое поручение Каду посчитал особой честью и, обратившись с кратким приветствием сперва к Тигедиену, привел его на шканцы и представил мне как знатнейшего из всех «тамонов». Этот старик со снежно-белыми волосами на голове и бороде, высокого роста и крепкого сложения, но согнувшийся от старости, имел доброе и почтенное лицо. Он подарил мне несколько свертков «могана»; в продолжение нашей беседы Каду пригласил на корабль двух других начальников, которые также были весьма стары. Одежда «тамонов» мало отличалась от одежды прочих дикарей; первые были только гораздо более татуированы и носили на шее украшения из рыбьих костей, заменяющие у них, как я позже узнал, ордена. Каду, желая придать себе некоторую важность, водил гостей по шканцам, объяснял все замечаемые ими чудесные вещи и держался так, что можно было подумать, будто он имеет ясное понятие о том, что старался растолковать; он особенно распространялся насчет мелочей и доводил дикарей до смеха.

Когда они увидели, что матрос понюхал табаку и спросил об этом Каду, который сам подобное еще никогда не видел, то он нимало не пришел в замешательство и взял табакерку в руки, начал смело рассказывать подлинную повесть, вероятно, довольно любопытную, ибо они слушали его с большим вниманием; но когда он, желая сделать им эту вещь еще понятнее, сам понюхал табаку, то кинул табакерку и стал ужасно чихать и кричать, испугавшиеся слушатели его разбежались; однако же при этом случае он нашелся вскоре и сумел искусно обратить происшествие в шутку. Толкование его о пушках показало, что они ему известны, ибо он сказал, что если островитяне отваживаются что-либо украсть, то пушками сбивают у них все кокосовые и хлебные деревья; он добавил, что когда у Луи и Мармола, во время пребывания их у Улле, было похищено что-то с корабля, то они не переставали сбивать деревья, пока украденное не было возвращено. Надо полагать, однако, что, за исключением этого небольшого раздора, помянутые два путешественника обошлись с жителями хорошо, ибо Каду с большим уважением относился к белым людям, почему и остался у нас столь охотно. «Тамоны» и теперь старались отклонить его от принятого намерения, но он покачал головой, обнял меня и сказал: «Я остаюсь у тебя, куда бы ты ни пошел!»

Мы узнали, что здесь есть «тамон», по имени Ламари, в подчинении которого состоят все группы от Аура до Бигара; он находился в отлучке для сбора войска, с которым хотел напасть на лежащую к югу от Аура группу Медиуро. Жители этой группы часто нападают на Аур, Кавен и Отдию для захвата жизненных потребностей, в которых терпят недостаток из-за большого населения. Теперь намеревались отомстить за нападение на принадлежащий Ламари остров, при котором был убит один человек. На Отдии был, по словам Каду, жесточайший грабеж, и чего неприятели не могли увезти с собой, то истребили. Это известие разрешило наше недоумение о том, почему мы там нашли только вновь посаженные деревья. Здешний народ казался неспособным к войне, и короткие, плохие копья подтверждали это мнение. Но теперь мы узнали, что даже женщины выступают в поле против неприятелей; составляя арьергард, они несут коробы с камнями и кидают их через головы своих героев в неприятельское войско, подают помощь раненым. Каду, который несколько раз участвовал в этих войнах, уверял, что женщины приносят большую пользу во время военных действий.

Тигедиен, знатнейший из всех трех начальников, занимал в отсутствие Ламари его место и пользовался большим уважением. Лебеулиет, второй в чине и достоинстве, владетель группы Кавен, в мирное время имеет свое пребывание на о. Айрик; тамошний молодой «тамон» и принцесса — его дети. Тиураур, младший из всех, владеет группой Отдиа и является отцом известного уже Рарика, о котором мы, к величайшему его удовольствию, могли сообщить ему новости. Щедро одаренные «тамоны» возвратились на о. Стабуал и пригласили меня туда; мне еще надо было заняться наблюдениями для определения положения места. Каду изъявил желание проводить «тамонов»; я ему позволил, хотя был почти уверен, что он по непостоянству и легкомыслию, свойственным островитянам Южного моря, не возвратится. Его повезли с торжеством, все лодки следовали за лодкой Тигедиена, в которой он, будучи возведен нашим покровительством в знать, занял место «тамона». После полудня я поехал на берег и предпринял прогулку, в которой меня сопровождал Тиураур, самый сильный из «тамонов».

Остров Стабуал длиной в 1½, а шириной в ¼ мили; прекраснейший чернозем покрывает здесь довольно значительные возвышения. Пальма и хлебное дерево чрезвычайно хорошо успевают; особенно приятно поразило меня новое насаждение двадцати банановых деревьев; корня таро здесь имелось больше, чем на прочих островах; нам его приносили ежедневно; от недостатка влаги, вероятно, зависит, что этот корень здесь гораздо меньше, чем на Сандвичевых островах, хотя, впрочем, обитатели утверждают, что он удавался бы гораздо лучше, если б жители группы Медиуро не разоряли часто их насаждения. Большое число жилищ заставило меня заключить, что этот остров густо населен.

Во время прогулки я подошел к жилищу здешнего начальника Лебеулиета, где застал многолюдное собрание мужчин и женщин, составивших около Каду круг; я был чрезвычайно удивлен, увидев его произносящим речь, при которой его слушатели заливались слезами. Тигедиен плакал, а он сам употреблял все усилия, чтобы скрыть свои чувства. Он часто повторял слова «Аур», «Улле» и «Тотабу»; я недостаточно сведущ в их языке, чтобы вполне понять его речь; мне казалось, что он прощался с народом и с начальниками. Я понял только, что он сперва говорил о своих страданиях во время плавания от Улле к Ауру, потом изобразил великодушный прием Тигедиена и заключил надеждой опять увидеть свое отечество. Когда начал говорить Тигедиен, то Каду проливал горькие слезы; народ был тронут, и сердечное взаимное лобызание Тигедиена и Каду заключило эту поистине трогательную сцену. Каду отправился с нами на корабль и был помещен в кают-компанию, что ему сильно польстило, ибо он очень хорошо замечал различие между нами и матросами и думал, что теперь сам принадлежит к «тамонам» корабля. Он ел за нашим столом, очень быстро приучился употреблять нож и вилку и вообще держался так вежливо и скромно, как будто давно уже находился в обществе образованных людей. Мои товарищи обходились с ним ласково, он вскоре очень полюбил их, да и им понравился за свои хорошие качества. Я надеялся, что, когда мы научимся более понимать друг друга, то от него получу разные сведения о Каролинских островах и о вновь открытых группах.

26 февраля весь день «Рюрик» был окружен дикарями, которые перед нашим отъездом променяли множество кокосовых орехов на железо. После полудня «тамоны» привезли нам значительные подарки, состоящие из «могана» и кокосовых орехов. Они весьма сожалели о нашем отбытии и спрашивали, куда я отправлюсь; я отвечал, что хочу посетить их великого «тамона» на островах Айлу и Удирик. Когда я находился в каюте наедине с моими гостями, то они сперва огляделись, не подслушивают ли нас, и потом с видом великой тайны стали настоятельно просить меня, чтобы я оставался здесь, пока соберется их войско, с его помощью убил бы всех жителей группы Медиуро и потом, нагрузившись кокосовыми орехами и хлебным плодом, возвратился бы на Аур; за это они хотели ежедневно давать мне «эп». Эта просьба изумила меня; но, как ни желал бы я защитить этих бедных островитян и предохранить их одним моим появлением от будущих нападений, приближавшаяся весна не оставляла на то времени. Мой отказ крайне опечалил их; чтобы помочь им по мере моих сил, я подарил им несколько копий и абордажное оружие. Все эти подарки были в то же мгновение показаны находящемуся на лодках народу, который громко и единодушно вскричал; «0…о!» Тиураур плясал и пел воинскую песню, показывая, как он теперь станет повергать неприятелей; народ ревел от радости, и если бы неприятель появился в это мгновение, то, конечно, был бы побежден.

Восхищенные «тамоны» отправились на берег; Эдок, друг и товарищ Каду по несчастью, оставался еще на корабле, чтобы в последний раз попытаться уговорить его, но все старания были тщетны; Каду подарил своему другу все, что получил от нас, и горько плакал, когда после продолжительной беседы при прощании вырвался из его объятий. Решимость Каду стала для нас еще более непонятной, когда мы увидели его скорбь при разлуке с другом. Эдоку, знавшему лучше друга географию Каролинских островов, которые он посещал, обязаны достопримечательною картой этих островов, составленной мною по его показаниям и приведенной в нашем сочинении. Сколь бы она не была неверна, при всем том она может принести некоторую пользу мореплавателю, который когда-либо захочет исследовать Каролинские острова; доказательством этому может служить то, что я по рассказам Лагедиака открыл три группы островов. Расстояния между группами островов, которые, по уверению Эдока, одинаковы, я означил цифрами, показывающими число дней плавания от одной группы островов к другой; острова, лежащие отдельно, обозначены кружками; Сетиу [Сатива], Феис [Феас], Пелли [Палау] и Иап [Яп], по показаниям Эдока, высоки; остальные острова состоят из низменности. Иап и Пелли, которые, вероятно, являются Пелевскими островами Вильсона, обозначены на всех картах. Я не скажу более потому, что Шамиссо из любви к наукам принял на себя труд расспрашивать Каду как о географическом положении Каролинских островов, так и об обычаях, господствующих там и на открытых нами группах островов.

Когда я спросил Эдока, в какой стороне находится Улле, то он указал на О; эта ошибка доказывает, что восточный ветер удалил этих несчастных от их острова, и они были занесены далее к О господствующим там SW муссоном; так как они считали, что находятся к западу от Улле, то по достижении пассата лавировали к О. По уверению Эдока, еще одна лодка с пятью человеками приплыла к группе островов Арно, лежащей отсюда на один день плавания на SW. Упомянутые люди являются уроженцами группы Ламурек [Ламотрек], находящейся недалеко от Улле.

Когда жители группы Арно предприняли нападение на Аур, то Каду и Эдок узнали ламурекских островитян, с которыми они прежде были в дружественных связях; их радость при неожиданном свидании была так велика, что они, как рассказывал Каду, не думали более о сражении, а искали только уединенного местечка, где могли бы сообщить друг другу о своих страданиях. Эти пять ламуреканцев назывались: Квидал, Пегеду, Удерик, Катулги и Удебек.

После полудня я еще раз отправился на берег, чтобы проститься с жителями, которые приняли меня на этот раз дружелюбнее, чем когда-либо; получением от меня оружия полностью убедились в моей к ним дружбе. Смутила их некоторым образом только собака, взятая мною во время пребывания в Беринговом проливе: животное не смогло перенести здешнего климата и сегодня издохло от судорог. Перед жилищем Лебеулиета жители снаряжали небольшую флотилию, вероятно, для нападения на жителей Медиуро; две лодки, самые большие, которые я здесь видел, имели по 38 футов в длину. Шамиссо, надеясь, что его, по обещанию «тамона», татуируют, провел у него ночь, но этого не последовало, и мы утвердились в мнении, что этот обряд каким-то образом связан с их религией. Несмотря на жестокий ветер, сюда прибыли две большие лодки с принадлежащего к группе Кавен острова Айрика; обе лодки принадлежали уже знакомому нам начальнику Лабелеоа, который крайне обрадовался новому свиданию с нами. После заката островитяне проводили меня до шлюпки, которую они наполнили кокосовыми орехами так, что мы едва могли уместиться в ней. Я отдарил дикарей железом, ножами, ножницами, а женщин — бисером, и мы расстались лучшими друзьями.

Описание моего пребывания здесь закончу произведенными наблюдениями. Среднее из трех наблюдений определило широту нашего якорного места 8° 1842" с.; долгота по расстояниям луны от солнца 170°12′ в.; долгота по хронометрам 170°8′4″ в. Склонение компаса 11°58′30″ О.

Группа Аур простирается от NW к SO на 13 миль; ширина 6 миль; во всей группе насчитали мы 32 острова. Я назвал ее в честь нашего морского министра Траверсе^[87]. Так как время не позволяло мне исследовать лично острова Арно, Медиуро и Милле, то я мог определить их положение только по тем румбам, которые указывались на компасе островитянами. Население группы Аур можно считать от 300 до 400 душ; оно невелико по отношению к величине островов, но весьма значительно в сравнении с населением прочих групп.

27 февраля на рассвете мы снялись с якоря; всю ночь был слышен барабанный бой и пение дикарей; когда мы поставили паруса, шум на берегу удвоился; Каду полагал, что это пожелание счастливого пути. В 7 часов мы уже подошли к проходу, которым проникли во внутрь этой группы, и проплыли через него благополучно. Я направил курс к северу, чтобы пройти вблизи о. Кавен; мы скоро приблизились к нему, и в полдень он находился на О в 4 милях. Мы быстро шли в бейдевинд, обогнули группу Отдиа и пролавировали ночь под немногими парусами.

28-го. Погода стояла прекрасная, и по корабельному счислению нам в 7 часов утра надо было увидеть группу Отдиа; так как и с салинга не был виден берег, то мы приписали неверность нашего счисления течению, что и оказалось впоследствии: в продолжение ночи нас отнесло на 16 миль к NW 11°. Чтобы увидеть группу Отдиа, по которой я желал определить мое положение, я взял курс прямо к W. Спустя несколько часов с салинга заметили берег; я немедленно велел туда править и по прошествии ¾ часа узнал о. Ормед, который находился тогда в 7 милях от нас. Отсюда я держал к NW в надежде попасть на группу Аилу. По удачному полуденному наблюдению широта была 9°51′29″с., долгота по хронометрам 170°4′ в. Исчислив последнюю по положению острова Ормед, мы нашли только одну минуту разности; это, доказавшее не только качество хронометров, но и точность определения положения группы Аур, обрадовало меня больше, чем какое-либо новое открытие.

Мы одели Каду в рубашку и легкую матросскую куртку; эта одежда ему чрезвычайно нравилась, и он был непрерывно весел, пока качка не причинила ему морской болезни, от которой он сделался скучным; но он вскоре выздоровел, и к нему вернулась его веселость; казалось, что он вовсе не чувствовал потери своих друзей. В половине третьего с салинга были замечены на N три низменные острова, которые Каду признал за часть группы Айлу, на которой он однажды был; по его мнению, на SW должен находиться большой остров Темо, а далее к W о. Лигиеп. Мы находились теперь под ветром группы Айлу в 7 милях от нее, и для достижения ее надо было лавировать всю ночь.

1 марта на рассвете мы находились под ветром у южной оконечности группы, образуемой о. Айлу, по которому вся группа именуется. Длина всего острова составляет едва 1 милю, а ширина ¼ мили; этот остров отличался от прочих высокими пальмовыми деревьями. Мы приблизились к нему и увидели столбы дыма и прохаживающихся по берегу людей; обогнув этот остров, мы плыли вдоль южной стороны группы, которая состоит из коралловых рифов; когда же мы обогнули эти рифы, то находились в спокойной воде; затем мы продолжали плавание к северу вблизи рифа, надеясь найти проход. Вскоре мы увидели три лодки, прошедшие между рифами, но этот проход был слишком узок. Две из этих лодок подошли к нам так близко, что мы могли вступить в разговор с островитянами; радость Каду, увидевшего тут нескольких старых знакомых, была так же велика, как и удивление этих последних. Никто из них не решился взойти на корабль; оставаясь на лодках, они завели пространный разговор с Каду, который рассказывал все, что знал о нас, объявил о своем намерении отправиться с нами и о нашем желании провести несколько дней у их острова. Последнее известие чрезвычайно обрадовало дикарей, которые указали на севере довольно широкий, по их мнению, проход; мы немедленно поставили больше парусов, желая достичь его еще до вечера. Вскоре мы нашли три прохода, два из которых были довольно глубоки, но имели только по 4 сажени в ширину; третий был шириной в 50–60 саженей; поскольку время было уже позднее, а предприятие довольно опасное, да и пассат дул прямо из этого прохода, я отложил исследование до завтрашнего дня. Мы успели обозреть всю группу, вторая в длину простирается на 15, а в ширину на 5 миль; ее восточная часть состоит из цепи островов, а западная — из одного кораллового рифа.

2 марта. Течение увлекло нас за ночь на 7 миль к W; в 8 часов мы достигли прохода, через который, как мне казалось, будет почти невозможно проникнуть как из-за узости, так и из-за противного ветра; я надеялся, что стремившееся в проход течение поможет нам, и отправил лейтенанта Шишмарева для исследования фарватера. Он вскоре возвратился с известием, что хотя проход не более 50 саженей в ширину, но довольно глубок и совершенно безопасен, поскольку рифы, находящиеся у входа, подобно каменной стене, возвышаются перпендикулярно из глубины моря. Я велел поставить все паруса, чтобы дать «Рюрику» наибольший ход, в надежде, что, когда в проливе поверну его против ветра, он своего хода не потеряет, пока не минует все опасности; это довольно опасное предприятие, конечно, не удалось бы без помощи течения, и мы были очень рады, что прошли пролив, не коснувшись рифов. Одна рыба из породы макрелей (веретениц) вцепилась в плавающую удочку, привязанную к кораблю; таким образом эти острова заплатили нам дань при самом выходе нашем во внутреннюю часть группы островов. Ветер позволял плыть прямо к острову Айлу, но повсюду на пути встречались во множестве коралловые мели, на обход которых требовалось слишком много времени.

В полдень мы дошли до удобного якорного места у о. Айлу; к нашему кораблю тотчас подошли три лодки, и Каду в матросской одежде стал на шканцах таким образом, чтобы дикари могли осмотреть его с головы до ног. С великим снисхождением он сказал им, чтобы они не боялись взойти на корабль; дикари, не веря своим глазам, отважились на его предложение только после продолжительного разговора с ним. Они сперва с большим удивлением рассмотрели одежду своего старого знакомого, а этот с большой важностью стал объяснять им прочие предметы, находя естественным, что с ним обращались крайне почтительно, как будто со знаменитым «тамоном». Затем он милостиво согласился ехать с ними на берег, на лодке занял без всяких околичностей почетное место; добродушные дикари пели, ликовали и, нимало не размышляя о том, что он за несколько дней перед этим был равный им простой человек, перенесли его на плечах через воду; такое рвение в оказании услуг подкрепилось, вероятно, несколькими взятыми им с корабля гвоздями, которые он раздарил. Выйдя на берег, он сел с большой важностью, его окружили стоя, а он стал сказывать повествование о важных происшествиях и своих похождениях.

После полудня мы поехали на берег и заметили, что тут было мало земли, а потому группа островов бедна плодами; хлебного дерева мы вовсе не видали; пандановое дерево, находящееся на прочих островах в изобилии, оберегается здесь с большой тщательностью; кур, которых, подобно нашим цепным собакам, привязывают на веревке к жилищам, здесь имеется больше, но их мясо не употребляется в пищу, а только перья служат для убранства. Длинные перья тропической птицы (парящего фаэтона) принадлежат к величайшему наряду; но птица эта редко попадается. Мы узнали, что Ламари незадолго перед этим отправился в Удирик, чтобы и там собрать войско, а Лангемуи, оставшийся вместо него начальником, находится в северной части группы на о. Капениур. Группа Удирик находится, по показаниям дикарей, прямо на N отсюда, в расстоянии одного дня плавания; я более не сомневался, что она состоит из открытых нами в прошлом году островов Кутузова и Суворова. Каду отправился с нами на корабль, а островитяне провожали нас на своих лодках, наполненных кокосовыми орехами, которые они нам предлагали, не требуя никакой платы. Меня тронуло такое добродушие и бескорыстие при недостатке в плодах, и я щедро наградил их железом. По хорошему наблюдению мы нашли широту нашего якорного места 10°13′7″ с., долготу по хронометрам 171°1′27″в.

4 марта на рассвете были поставлены паруса, и мы направились к о. Капениур, к которому прибыли, из-за множества встретившихся в пути коралловых мелей, только в 9 часов утра. Здесь мы остановились в 50 саженях от берега; найдя защиту от ветра, я решил употребить несколько дней на починку парусов и снастей, поскольку «Рюрику» теперь предстояло плавание по бурному океану, на котором в настоящее время года надо ожидать штормов. Самая большая глубина внутри группы составляла 20 саженей; на нашем якорном месте было только 6 саженей; грунт — белый, глинистый, какого мы не находили еще ни в одной группе. Едва мы стали на якоре, как нас посетил Лангемуи, который, уже с вечера зная, что Каду у нас, так доверился нам, что взошел на корабль без всякого опасения и положил к моим ногам несколько кокосовых орехов. Ему было по крайней мере 80 лет от роду, он был худощав и совершенно сед, но в нем пылал юношеский дух. Он мне очень понравился, я щедро одарил его и заключил с ним дружбу; он пригласил меня на свой остров и отправился обратно. После полудня я сделал ответный визит и был дружелюбно принят в его доме всем семейством, а Каду многое рассказывал о нашем корабле. На руке Лангемуи я заметил несколько рубцов от ран и спросил его, каким случаем они нанесены; старик указал на W и, рассказывая о своем давнем посещении жителей Ралика, от которых получил эти раны, вошел в такую ярость, что, схватив копье и с такой силой бросив его в дерево, отстоящее на 15 шагов, что оно крепко вонзилось в него, вскричал: «Мани мамуан Ралик!» (убить человека с Ралика). Я удивился искусству и силе, с которыми старик еще владел копьем, которое на 20 шагов было смертоносно.

Когда мой хозяин несколько успокоился, то я старался выведать от него, при помощи Каду, привыкшего уже у моему произношению, что он понимает под названием Ралик, и узнал следующее: известная нам уже цепь островов, простирающаяся от лежащей на севере группы Бигар до находящейся на юге группы Милле, именуется природными жителями Радак, как и я ее впредь буду именовать; на запад от цепи Радак простирается параллельно ей другая цепь, состоящая из девяти больших групп и трех отдельно лежавших островов; она густо населена и называется Ралик. Лангемуи растолковал все это, обозначив маленькими камешками на циновке цепь Радак, определив ее направление сперва от N к S до группы Эрегуп, а потом к SW. Так как известные нам группы были обозначены с большой точностью, то его показания о цепи Ралик также заслуживали доверия. Наименовав несколько раз группы, старик указал также путь, которым надо следовать туда от Айлу. Для этого он применил следующий остроумный и очень ясный способ. Небольшой камень заменял в его руках лодку; с восходом солнца он отплыл от Айлу и, взяв SW курс, прибыл в полдень к о. Темо, а оттуда к вечеру достиг группы Лигиеп (когда мы впоследствии открыли эту группу, то удивлялись его основательным сведениям об этой стране). От группы Лигиеп он выступил на другое утро, правил на запад, пробыл в пути два дня и две ночи и достиг принадлежащей к цепи Ралик группы Кваделен. Таким образом он с ясностью обозначал не только курс, но и время дня. В то время, когда он был ранен, обе цепи вели между собой жестокую войну, но теперь находятся в дружественных связях. Каду уверял, что ему также известна цепь Ралик, и рассказывал, что «тамон» Тиураур предпринимал путешествие на Ралик, разменялся именами с тамошним начальником и положил основание дружественному союзу между жителями обеих цепей островов.

Цепь Ралик имеет двух владетелей: Лагадак-Нанаит и Лабондугин. Первый называется «эруд-эллип» (великий начальник). Каду впервые ввел здесь слово «тамон»; так именуются предводители на Каролинских островах, здесь же они называются «эруд». Нам рассказывали, что между жителями обеих цепей островов нет никакого различия ни в языке, ни в обычаях и что в цепи Ралик группа Одия наибольшая и более прочих населена. Лангемуи утверждал, что от Эрегупа можно доплыть туда в 1½ дня; так как мне по опыту известно, что здешние дни плавания редко больше 40 миль, то расстояние между обеими цепями должно быть около 60 миль. Плавание от Ралика к Радаку медленнее, поскольку в этом случае приходится идти против пассатного ветра. Любопытно было слышать от Лангемуи, что задолго до нашего времени к Одии приставал корабль с белыми людьми, у которых жители меняли железо, и что с самой северной группы Биги-ни был замечен проплывший мимо большой корабль. Из этого явствует, что цепь Радак вовсе неизвестна, а цепь Ралик можно считать за Мульгравову цепь. Помещенная в моем атласе карта цепи Ралик, составленная по показаниям Лангемуи, надеюсь, довольно верна.

Об острове Капениур, имеющем в окружности только ¼ мили, нельзя сказать больше, чем об Айлу; растительность на первом столь же скудная, а население показалось незначительным, хотя, может быть, большая часть жителей отправилась с Ламари на Удирик. Я открыл несколько водоемов, из которых один назначил для мытья белья; поскольку не будет такого случая до самого прибытия в Уналашку, то для этого я ежедневно посылал несколько матросов на берег. Усердие островитян простиралось до того, что они помогали им в этой работе, а Каду, которому было предоставлено право беречь собственное белье, его не отдавал никому и мыл сам.

На о. Капениур я посетил одного предводителя, которому с виду было более 100 лет; голова и борода были покрыты снежно-белыми кудрями; из-за чрезвычайной худощавости и морщин, покрывавших все его тело, он едва походил на человека; но и он наслаждался отличительным преимуществом этих счастливых островитян: его дух был бодр. Мое недоумение насчет малого населения при столь крепком здоровье жителей увеличивалось все более, пока Каду не разрешил этой загадки. Оказывается, что из-за недостатка в жизненных потребностях здесь господствует ужасный и бесчеловечный закон, по которому каждая мать может воспитать только трех детей, прочие должны быть умерщвлены. Мы на себе испытали благотворное влияние здешнего климата: несмотря на недостаток жизненных припасов, мы нигде не были так здоровы, как здесь.

До 6 марта мы пользовались здесь прекраснейшей погодой при умеренном ONO ветре; ночью наступил штиль, что тут редко случается, а 7-го в первый раз за время нашего пребывания на Радаке NO пассат поворотил к NW и W, при этом шел сильный дождь до самого заката; на следующее утро опять настал NO ветер, и солнце просияло. Барометр между тропиками и в отдалении от высоких берегов не подвержен значительным переменам; мы не замечали их, за исключением ежедневного колебания, но при западном ветре ртуть понизилась на 4 линии [10,2 мм].

9-го и 10-го мы не могли производить никаких работ на корабле из-за сильного дождя; поэтому, когда 11-го числа наступила ясная погода, мы поспешили их окончить. По нашим замечаниям, которые подтвердил и Каду, на Радаке господствует ONO ветер, в сентябре и октябре иногда и SW; этот последний нередко превращается в жестокий шторм, вырывающий с корнем кокосовые и хлебные деревья и опустошающий лежащие в западной части группы острова, которые, по уверению Каду, иногда поглощаются волнами. Дикари со страхом ожидают этого времени, в которое они часто лишаются плодов хлебного дерева; последние собираются раз в год, именно в это время.

Лангемуи привел сегодня на корабль молодого «тамона» с о. Мяди, который, по его мнению, находился на О от нас и, без сомнения, был открытый нами о. Нового года, лежавший по счислению в 56 милях на О отсюда. Молодой начальник посетил нас против своей воли, так как, отправившись в одиночку на рыбную ловлю в маленьком челночке, он был настигнут штормом, принесшим его по прошествии нескольких дней к берегам этой группы. У этого пылкого молодого человека все тело было татуировано, следовательно, он принадлежал к знати; его поведение было скромно, а любопытство, так сказать, беспредельно. На мой вопрос, когда он намерен возвратиться на Мяди, он ответил, что будет дожидаться прибытия Ламари, который хочет и там набирать войско, и с ним отправится. Удивительно, каким образом дикари проплывают 56 миль против пассата к такому пункту, как Мяди, который видим едва на расстоянии 6 миль. Поскольку они лавируют, то на переход тратят два дня и одну ночь, направляя свой курс только по видимым простым глазом звездам; такого искусства не достигли и европейцы.

Когда Лангемуи узнал, что мы намерены завтра его оставить, то искренне опечалился; он немедленно отправил несколько человек для собирания кокосовых орехов и для лова рыбы; всю ночь видели мы людей, ходящих по рифам с огнем, приманив которым рыбу, убивают ее острогами.

12 марта на самом рассвете к нам явился старый и учтивый Лангемуи и привез множество кокосовых орехов и рыбы; вскоре мы снялись с якорей, пользуясь прекрасной погодой и свежим ONO ветром. Старик долго еще стоял в своем челноке и прощался с нами, махая обеими руками. Группу Айлу я назвал Крузенштерновой, по имени капитана, под начальством которого совершил первое путешествие вокруг света ^[88].

В 7 часов мы достигли прохода, лежащего далее к северу, и, пользуясь попутным ветром, поплыли им, хотя ширина его не более 30 саженей. Отсюда я взял курс к NtW, желая достичь группы Удирик, которая могла быть только группой Кутузова.

Среднее из многих наблюдений определило широту нашего якорного места у острова Капениур 10°27′25″ с. Среднее из многих наблюдений расстояний луны от солнца определило долготу 169°59′20″ в. Склонение компаса 11°15′30″ О. Среднее из наблюдений над приливом и отливом определило прикладной час во время полнолуния и новолуния в 4 часа 53 минуты; самая большая разность высоты воды достигала 8 футов.

В 3 часа пополудни с салинга был усмотрен на N остров Удирик, а к вечеру мы приблизились к его южной части и ясно различили группы Кутузова и Суворова и разделяющий их канал, через который мы проплыли в прошлом году. Так как начинало смеркаться, то мы лавировали под немногими парусами. 13-го на рассвете мы приметили, что течение увлекло нас за ночь на 8 миль к SW 40°, и направились теперь в пролив, образуемый с севера группой Удирик, а с юга группой Тогай. Пройдя его в 8 часов, мы находились под ветром группы Суворова, внутрь которой я намеревался проникнуть; так как здесь нельзя было найти прохода, достаточного для нашего корабля, то я решил пробыть тут один день под парусами, чтобы видеться с Ламари.

Вскоре к нам подошли четыре лодки, на одной из которых находился начальник; лишь только дикари хотели повторить свои прошлогодние обряды, как узнали Каду. Ламари пробыл очень короткое время на корабле, поскольку народ опасался, что мы его удержим. Он отличался от прочих островитян высоким ростом и крепким телосложением; черты лица его обнаруживали ум; правый глаз был меньше левого, и это придавало ему вид хитреца. Каду рассказывал мне позже, что Ламари, которому теперь было лет около 30, родился на о. Арно, за несколько лет перед этим прибыл оттуда на о. Аур, без всяких околичностей убил тамошнего начальника и присвоил его владение, оттуда отправился к группе Кавен и продолжал с приверженцами свой путь к N до Удирика, всюду умерщвляя знаменитейших начальников, а ныне неограниченно владеет всей цепью островов от Бигара до Аура. Ламари, получив от меня некоторые подарки, снял с шеи искусно отделанную рыбью кость, носимую здесь в знак отличия, подарил мне и немедленно оставил корабль; прочие островитяне не переставали слушать чудесные толкования Каду. От них я узнал, что группа Бигини, самая северная в цепи Ралик, лежит отсюда прямо на W; о. Бигар был указан на NNO, и островитяне рассказали, что Ламари вскоре отправится туда, чтобы наловить черепах и посолить их мясо в запас для предстоящей зимы.

Нас посетили двое спутников Каду во время его несчастия; они прибыли на этот остров с Ламари; одного из них, человека престарелого, Каду очень любил и вознамерился взять с собой, не сказав мне ни слова. Старый каролинец был вне себя от радости, но впал в ужасное исступление, когда я ему отказал. Он бранил Каду и настоятельно умолял меня оставить здесь этого последнего и взять с собой его; тщетны были все мои доводы, что он в столь преклонных летах не перенесет трудностей продолжительного морского путешествия. Я охотно согласился бы на его просьбы, если б не был уверен, что его постигнет смерть. Когда островитяне рассмотрели все драгоценные для них вещи, то Каду спросил у меня позволения проводить их на берег, куда отправился и Шамиссо, желая подробнее узнать остров. Старого каролинца, который непременно хотел у нас остаться, силой посадили в лодку. Спустя несколько часов Шамиссо и Каду возвратились в сопровождении нескольких лодок, нагруженных кокосовыми орехами. Они не могли привалить к берегу, так как было невозможно проникнуть в лагуну, образуемую группой, из-за тесного входа и противного ветра; с наружной же стороны нельзя было пройти через сильный бурун, через который Каду с дикарями пустился вплавь, между тем как Шамиссо остался в лодке, ожидая их возвращения. Теперь я еще раз представил Каду, что наступила последняя минута, в которую он может переменить свои мысли; я сказал ему, что мы никогда не возвратимся на Радак, что он не может иметь надежды попасть когда-либо в Улле и что ему предстоит продолжительное и трудное путешествие; он обнял меня и клялся оставаться при мне до самой своей смерти; мне не оставалось ничего более, как оставить его при себе, приняв твердое намерение иметь отеческое попечение о нем. Он поспешно разделил между дикарями все свои сокровища, и мы оставили Удирик.

14 марта. Употребив в продолжение ночи все усилия, чтобы направить курс к NO, мы, сделав удачное полуденное наблюдение, определившее широту 11°50′57″с. и долготу по хронометрам 169°33′28″ в., нашли, что течение увлекло нас со вчерашнего дня на 26 миль прямо к W; следовательно, мы не только не продвинулись вперед к О, но еще были унесены в противную сторону. Такое сильное течение было замечено и в прошлом году; оно, кажется, свойственно этому месту, хотя я не могу объяснить причины этого; на этот раз оно препятствовало достигнуть группы Бигар. Весь день мы имели прекрасную погоду и умеренный ONO ветер; около корабля летали разные морские птицы, возвещавшие близость необитаемого острова.

15-го. Тщетно старались мы попасть на Бигар, течение опять увлекло нас на 20 миль к W; поэтому, видя невозможность достигнуть этой группы, я направил свой курс к Уналашке. Так как острова, открытые с фрегата «Корнваллис», лежали на моем пути, то я решил править так, чтобы их увидеть. По рассказам Каду, группа Бигар образует круг, состоящий из одних рифов, за исключением двух малых островов; третий остров лежит, как он говорил, посреди лагуны, образуемой группой; все острова скудно покрыты землей, произрастает только мелкий кустарник, под ветром острова находятся входы в лагуну, удобные для лодок, идущих туда на ловлю черепах и морских птиц.

Охотно проник бы я туда, поскольку, судя по рассказам Каду, я мог получить там некоторое понятие о религии жителей Радака. Остров обитаем слепым богом и двумя его сыновьями; так как бог этот принял черепах и морских птиц под свое покровительство, то дикари выдумали называть себя во время пребывания на острове по именам обоих его сыновей, так что добрый слепец, вводимый в заблуждение, им ни в чем не препятствует. Доброе расположение сыновей они стараются приобрести уже в пути песнями, исполненными лести; из этого можно видеть, что они, подобно грекам и римлянам, приписывают своим богам человеческие слабости. Первая их просьба состоит в том, чтобы во время их пребывания не пропадала дождевая вода. Они утверждают, что акулы у группы Бигар не нападают на людей.

18-го. Течение уносило нас ежедневно на 10–12 миль к W, я и должен был взять курс прямо к северу, чтобы не миновать островов «Корнваллиса». По полуденному наблюдению наша долгота была 169°21′15″в., а широта 13°45′11″с. Указанные острова не могли быть на далеком расстоянии от нас; это также подтверждало множество морских птиц, которые к вечеру полетели в ту сторону, где должны находиться острова; Каду, не зная, что поблизости находится берег, указав на птиц, вскричал: «Там должен быть берег! Птицы летят к своим птенцам; по их полету мы находим остров, когда потеряем его из виду». Из этого видно, что Лаперуз неправильно утверждал противное, поскольку это замечено и дикарями, которым птицы вечером служат проводниками.

19-го. Пролавировав всю ночь под малыми парусами, мы с самого рассвета плыли к северу; в 7 часов матрос известил с салинга, что прямо перед нами виден берег. На Арросмитовой карте упомянутые острова показаны гораздо далее к востоку. В 8 часов мы ясно видели несколько поросших мелким кустарником островов, видимых в 5–6 милях; для мореплавателя они могут быть опаснее открытых нами групп, которые, будучи покрыты высокими деревьями, по крайней мере заблаговременно предостерегают об опасности. В полдень обогнули мы южную оконечность этой небольшой группы. Коралловый риф образует и здесь круг, одна восточная сторона которого состоит из небольших островков. Показанные на Арросмитовой карте величина и географическое положение этой группы вовсе не согласны с нашими наблюдениями. По сделанной на фрегате «Корнваллис» описи, протяжение группы островов от нас составляет 30 миль, а мы нашли только 13½ миль; также различается и долгота. По нашим наблюдениям, группа находится под 168°59′35″ в. д., следовательно, 20 минутами западнее, нежели определено на английском фрегате; широта почти одинакова. Когда мы в полдень находились у южной оконечности группы, то широта была 14°39′29″ с. Находясь под ветром, мы приблизились к рифу саженей на 200; я отрядил лейтенанта Шишмарева на ялике исследовать, можно ли проникнуть внутрь группы, но старания его были тщетны, поскольку нигде не было прохода; судя по светлому цвету воды, глубина в лагуне весьма малая, — вероятно, вся группа вскоре превратится в один остров ^[89]. Чрезвычайной величины акула проглотила здесь железный крючок толщиной с палец; когда стали вытаскивать рыбу, то из-за ее величины и тяжести крючок переломился на самой середине. Мы вскоре оставили эти острова и правили к северу, желая достичь под 30° с. ш. того самого пункта, на котором в прошлом году заметили признаки земли.

21 марта. В полдень мы находились под 17°56′с. ш. и 166°37′ в. д., видели морских птиц, летящих с заходом солнца к NO, вероятно, к о. Вакерс [Уэйк], которого мы, однако, из-за северного ветра не могли достичь.

23-го. После сильных шквалов со всех направлений компаса мы потеряли в широте 20°15′ с. и долготе 164°55′ в. пассатный ветер, начинавший дуть от SO и S. Здесь нас удивило появление альбатроса.

29-го, находясь в широте 31°39′с. и долготе 161°8′в., мы тщетно озирались во все стороны, не увидим ли берег. Я направил курс прямо к Уналашке; я желал прибыть туда заблаговременно, чтобы ускорить достройку байдар, предназначенных для плавания моего к N.

1 и 2 апреля. В широте 34°3′ с. и долготе 165°52′в. мы встретили сильное течение, которое увлекло нас 1-го числа на 36 миль к SW 23°, а 2-го на 36¾ мили к SO 18°; при этом была великая зыбь от S, которая уменьшала течение к этой стране. Температура изменилась; между тропиками мы привыкли иметь 23° по Реомюру [28,75 °C], а тут она уменьшилась до 10° [12,75 °C],и нам казалось очень холодно.

3-го. Широта 34°27′ долгота 166°3′ в. Сегодня течение унесло нас на 34 мили к SW 81°. Такое сильное течение в отдалении от берега — явление весьма достопримечательное.

Утром вблизи корабля плавало странное животное, которое имело весьма слабое движение. Так как море было спокойное, то я велел спустить ялик; матросы подъехали близко к животному; острога, которою в него ударили два раза, отскакивала, как от каменной стены; третий удар был удачен, острога воткнулась, и мы с нетерпением наблюдали, как матросы буксировали к «Рюрику» это животное, которое втащили с трудом на шканцы. Наши господа ученые немедленно определили, что это рыба, известная в естественной истории под названием «морская луна» ^[90]. Странная эта рыба состоит из одной только головы с чрезвычайно малым зевом; вид ее продолговатый, и в длину имеет 6 футов; она, вероятно, питается моллюсками, живущими на поверхности моря; рыба эта покрыта толстою неровною и хрящеватою кожей, служащей ей вместо лат. Мясо ее представляет среднее между рыбою и раком, а так как мы давно ничего свежего не ели, то и было оно для нас лакомством; весу в сей рыбе было 5 пудов, а потому весь экипаж питался ею несколько дней.

Издохший альбатрос, вытащенный на корабль, имел в длину с раскрытыми перьями 7 футов.

Я воспользовался кратковременным штилем и, выехав на ялике с Сиксовым термометром, сделал следующие наблюдения: степень теплоты воздуха по Фаренгейту — 60°00′; на поверхности воды — 58°50′; на глубине 250 саженей — 48°50′; прозрачность воды 6 саженей.

5-го. По хорошему наблюдению мы находились в широте 35°35′ с. и долготе 168°11′ в.; течение в два дня унесло нас на 52¾ мили к SW 34°. Мы видели одну береговую птицу и разных морских птиц и проплыли мимо связанных пучков бамбукового тростника и разных обрубков дерева. Все это служило нам признаком, что мы находимся вблизи земли, но надежда открыть ее не исполнилась. Мы убили еще одну морскую луну и заметили, что мясо этой рыбы испускает в ночное время блеск, как фосфор.

Мы сильно чувствовали, что оставили благодатную страну тропиков, ибо в Северном океане были встречены штормами, которые весной здесь всегда бывают.

13 апреля был тот ужасный день, в который рушились все лучшие мои надежды. Мы находились под 44°30′ с. ш. и 178°52′ в. д.; уже 11-го и 12-го дул жестокий ветер и шел снег и град, а ночью с 12-го на 13-е поднялся страшнейший шторм; сильные волны стали вздыматься на такую высоту, какую мне никогда не случалось видеть. «Рюрик» качало неимоверно. С наступлением ночи шторм усилился до такой степени, что отрывал гребни вздымавшихся волн и гнал их в виде густого дождя по поверхности моря. Кто не видал подобного зрелища, тот не может составить себе ясного о нем понятия; казалось, что ужаснейшее превращение в природе должно в эти минуты разрушить земной шар. Я только что сменил лейтенанта Шишмарева с вахты; кроме меня, на палубе были еще четыре матроса, из которых двое держали руль; остальную команду послал я для большей безопасности в трюм. В 4 часа, только удивился я высоте одной шумящей волны, как она внезапно ударила в «Рюрик», сшибла меня с ног и лишила чувств. Опомнившись, я чувствовал жесточайшую боль, но ее заглушила горесть, которая охватила меня при взгляде на корабль, казавшийся близким к гибели. На всем корабле не было местечка, которому эта страшная волна не причинила бы вреда. Сперва мне бросился в глаза изломанный бугшприт; можно себе представить, какова была сила волны, которая одним ударом переломила дерево в 2 фута в диаметре; потеря эта была тем важнее, что обе оставшиеся мачты не могли долго сопротивляться сильному метанию корабля во все стороны, а после утраты их нельзя было помышлять о спасении. Эта исполинская волна сломала ногу матросу; одного унтер-офицера сбросила в море, но он ухватился за тащившуюся подле корабля веревку и тем спас себе жизнь; штурвал был изломан; оба матроса, державшие его, сильно пострадали; я сам упал грудью на угол и из-за жестокой боли оставался несколько дней в постели. В этот ужасный шторм я радовался неустрашимому мужеству наших матросов. Каду во время шторма был в большой тоске, ибо ожидал, что ужасные белые волны умертвят бедный корабль; впрочем, он спокойно сидел в офицерской каюте, будучи тепло одет, только сапоги его беспокоили.

Шамиссо ежедневно узнавал что-либо новое о Радаке и Каролинских островах, что становилось все легче, поскольку Каду скоро понял русский язык, а мы усовершенствовались в его наречии. Когда мы оставили Радак, то Каду начал вести свой счет времени, делая каждый вечер узел на приготовленной им для этого веревке; но когда мы пробыли целый месяц на море, не видав берега, он забросил ее, будучи уверен, что мы блуждаем по морю точно так же, как он во время плавания от Улле до Радака. Когда шторм поутих, и мы, по возможности, несколько исправились на корабле, то продолжали плавание в Уналашку, во время которого неоднократно еще должны были бороться с жестокими штормами.

18-го мы увидели о. Амухту, а 21-го находились в опасном положении между островами Унимаком и Уналашкой. Обстоятельства принудили нас подойти довольно близко к лежащему перед нами берегу; внезапно поднялся шторм и стал прижимать корабль к нему; уже считали мы погибель неизбежной, как ветер вдруг повернул; подобные перемены случаются близ гор, возвышенностей, потому что штормы здесь ужасные.

Высокие, покрытые льдом горы, во множестве представшие перед нашими взорами, крайне изумили Каду; он никак не хотел верить, что это земля; в самом деле неудивительно, что он, видев доныне только малые, низменные, покрытые тучной зеленью острова, не мог признать эти огромные, до облаков вздымающиеся ледяные массы за землю. Он ничему не удивлялся так, как снегу; чтобы удовлетворить свое любопытство, однажды, когда шел крупный снег, он стал ловить его руками; ужас объял его, когда снег мгновенно таял в его руках; с крайней недоверчивостью взирал он на всех нас и думал, что перенесен в страну волшебств.

24 апреля прошли мы при сильном южном ветре между островами Уналашкой и Уналгой и с трудом, после продолжительного лавирования, к ночи достигли гавани в то время, как опять поднялся жестокий шторм. Никому не советую пускаться в плавание в столь раннее время года, потому что здесь ужасные штормы.

25-го рано утром нас посетил правитель Американской компании Крюков и предложил всю зависящую от него помощь. Байдары и все, что я заказал для моего путешествия к северу, были в работе, а в мае он ожидал затребованных с о. Кадьяка толмачей. Так как корабль требовал большой починки, то мы принялись за работу, разоружили ^[91] и совершенно выгрузили его, чего все путешествие не делали; это теперь было необходимо (особенно разоружение) из-за совершенной негодности такелажа. Мы нашли, что топы мачт погнили; бугшприт, отломанную часть которого мы успели спасти, надлежало искусным образом починить, поскольку здесь не имеется леса для нового и сколь ни было это неудобно, ибо бугшприт сделался короче и передних парусов нельзя было в бейдевинд так круто обрасопить, как требуется при противном ветре. Медная обшивка в иных местах совершенно отставала, а в других висели листы, которые препятствовали плаванию; для исправления ее надлежало килевать «Рюрик». Мы бы не окончили все эти работы к надлежащему времени, если бы Крюков не пришел на помощь. В гавани все еще было по-зимнему, горы покрыты снегом, и термометр показывал в полдень только 3° тепла [3,75 °C]. Все время нашего пребывания здесь стояла большей частью ненастная погода, которая много мешала нашим работам.

27 мая прибыли, к величайшему нашему удовольствию, с Кадьяка оба толмача, которые уверяли, что понимают язык островитян, живущих к северу от Аляски.

31-го я отправил штурмана Храмченко на трехлючной байдаре для описи островов Акуна и Акутана; он употребил на это несколько дней.

4 июня. Издохший кит, выкинутый на берег, привел всех жителей в движение: алеуты бросились туда и прилепились к полусгнившей туше, как мухи к меду; смрад не позволял нам приблизиться к ней. По стреле, торчащей еще в ките, узнали, кто его убил и, следовательно, кто хозяин. Тому месту, на которое будет выкинуто такое сокровище, принадлежит часть его, и жители могут, не сходя с него, есть сколько можно, чем они беспрерывно и занимаются целые сутки. Часто случаются сильные ссоры между хозяином и теми, кто ест, из-за того, что эти последние не оставляют ему самые лакомые куски, то есть те, которые сгнили более прочих. К числу величайших лакомств на Уналашке принадлежат ласты тюленей, которые жители завязывают в пузырь, зарывают в землю и выдерживают там, пока они не превратятся в смердящий студень.

У алеутов господствует мнение, что род человеческий произошел от собаки, которая упала с неба на остров Уналашку и родила там первого человека.

29 июня. Исправив все на «Рюрике», оснастив байдары и взяв с собой 15 алеутов, которые должны будут служить на мелких судах, оставили мы Уналашку. Я высоко ценю готовность Крюкова в оказании нам всяческой помощи; он сделал все, что только было в его силах: для нашего питания он ежедневно снабжал нас свежей рыбой и даже велел убить одну из немногих коров, которых здесь имеет Американская компания. Матрос, у которого была сломана нога, уже начал ходить, но мое состояние было плохо: я все время страдал от боли в груди, и чем более мы подвигались к северу, тем вреднее влиял на меня холодный воздух; несмотря на это я не терял духа и надеялся довершить свое предприятие.

Каду, которому нравилось пребывание на Уналашке, хотя воздух был не очень ему приятен, удивлялся, что на всем острове нет ни одного дерева, ни плодов хлебного дерева, ни кокосовых орехов. Он принимал живейшее участие во всем новом, что только видел; житье алеутов в землянках ему не нравилось; он говорил, что на Радаке и Улле гораздо лучше, и спрашивал нас, так ли живут и в С. — Петербурге. Мы так величественно описали столицу, что в нем родилось сильное желание поскорее увидеть ее. С удивлением и боязнью смотрел он на больших быков и проявил большую радость, когда узнал, что мясо этих животных мы едим каждый день на корабле. Мы спрашивали о причине его радости, и он признался, что полагал, будто мы едим человеческое мясо, опасаясь, что очередь дойдет и до него. Надо сказать, что вскоре после отхода из Радака он видел, как открывали бочку с солониной; бычачий бок изумил его, и он вспомнил советы своих друзей, которые отклоняли его от поездки под предлогом, что мы едим черных людей.

Наблюдения, произведенные в Уналашке: среднее из многих наблюдений определило широту деревни Иллюлюк 53°52′25″ с.; долгота, выведенная из множества взятых расстояний между луной и солнцем, 166°31′53″ з. Склонение компаса 19°24′ О, наклонение магнитной стрелки 68°45′. Среднее из многих наблюдений определило прикладной час в 7 часов 30 минут; самая большая разность в высоте доходила до 5½ футов.

30 июня в 5 часов пополудни показался о. Св. Георгия, к которому я хотел пристать, поскольку Крюков снабдил меня приказом для получения там некоторых нужных для нас вещей. Наступившая ночь не позволяла мне посетить остров еще сегодня, и я лавировал вблизи него под немногими парусами, а 1 июля на рассвете направил курс к северной, весьма низменной, оконечности острова. Обогнув ее, мы увидели большое число жилищ; берега были покрыты бесчисленным множеством сивучей, которые ужасно ревели. К нам пришла байдара с тремя человеками; находившийся на ней поверенный Американской компании вместе с тем был и начальником острова. Узнав о причине нашего сюда прибытия, с готовностью предложил свои услуги. Так как у острова нет ни удобного якорного места, ни гавани поблизости, то и следовало «Рюрику» оставаться под парусами, пока я с господами учеными находился на берегу, как для исправления разных надобностей, так и для удовлетворения нашему любопытству подробным рассмотрением сивучей. Приставать здесь к берегу неудобно, а при свежем ветре и вовсе невозможно. Поверенный Американской компании повел меня в свое жилище, которое находилось частью под землей; вокруг этого дома было построено множество магазинов, в которых хранились меха сивучей и морских котиков. На всем острове заселено только одно это место; здесь имеется 25 алеутов, присланных сюда с женами с Алеутских островов для ловли сивучей и морских котиков под надзором трех русских. Поверенный, который женат на алеутке, потчевал нас чаем в своем полуподземном жилище, потом мы пошли на берег, на котором не далее 200 саженей от дома во множестве лежали сивучи. Они и морские котики пребывают во время спаривания на суше и безбоязненно нападают на каждого, кто только к ним приблизится; во всякое другое время они при первом появлении человека поспешно скрываются в море.

Представившееся нам зрелище было для нас ново и привлекательно; мы подошли к этим животным на 20 шагов; самцы бывают величиной с быка, а самки несколько поменьше. Первые вели беспрерывную войну за последних, стараясь приобрести их поболее и отбивая у своих соседей. Герой узнается по числу имеющихся у него самок; часто лежало их по 8-10 одна подле другой, чтобы защитнику удобнее было их оборонять, он же с ревом непрестанно ходит вокруг, ожидая нападения; по-видимому, число самцов превосходит число самок. Они сражаются с таким ожесточением, что брызжет кровь, вырываемые куски жира летят по воздуху; нередко один из них падает мертвым, а победитель вступает в права побежденного и присваивает себе овдовевший сераль. Битва продолжается дольше, когда несколько самцов нападают на одного, ибо, когда этот последний вытеснен, тогда союзники начинают драться между собой и не прекращают битвы до тех пор, пока храбрейший не одержит над всеми прочими победы. Рев этих животных громкий; на море при безветрии или береговом ветре он слышен за 6 миль, смрада от них долго выдержать невозможно. Надо держаться всегда в некотором отдалении от них, так как, хотя они по устройству своих ластов весьма неповоротливы на земле, тем не менее иногда делают скачки шагов на десять, и тот, кого они схватят, пропал. Одному алеуту, отважившемуся слишком близко подойти к сивучу, последний оторвал всю руку. Теперь наступило время, в которое самки мечут детей; некоторые из них были с потомством. Молодых сивучей алеуты и здешние русские считают лакомством, поэтому ловят их во множестве. Поверенный хотел дать нам нескольких на дорогу; одна самка была отогнана, а молодые сивучи загнаны во внутренность острова на убой. Крик молодых сивучей походит на блеяние овец; отведав их мяса, мы нашли его весьма вкусным, но если оно полежит год, то делается непригодным в пищу из-за дурного вкуса и запаха.

Морские котики обитают в основном на острове Св. Павла, посещают этот остров в очень малом числе; они лежали отдельно от сивучей.

Котик, весьма похожий с виду на сивуча и имеющий величину самки этого последнего, вдвое крупнее своей самки. Морские котики также имеют по многу самок, но не сражаются за них, а неусыпно стерегут, поскольку они пользуются каждым удобным случаем, чтобы бежать. Часто видны одни самцы, которые громко стонут о потере своих самок. Мех этих животных весьма ценится в Китае, да и в России дорог. Американская компания имеет верный и значительный доход от этого острова и от острова Св. Павла. Не более как за 30 лет перед этим здесь было такое множество бобров, что один человек мог убивать их от 200 до 300 в час, но эти животные, почитаемые у алеутов самыми умными, так преследовались, что удалились отсюда. Окончив в полдень дела, мы возвратились на корабль; я велел поставить все паруса и взял курс к острову Св. Павла, где надеялся получить от тамошнего поверенного Американской компании шерстяную материю для теплой одежды матросам.

Остров Св. Георгия не особенно высок и произошел, кажется, от извержения вулкана. Жители утверждают, что уже два года кряду видят по ночам огонь на NO и полагают, что там находится огнедышащая гора. Она не может быть на материке, поскольку расстояние слишком велико, чтобы можно было видеть извержение пламени; если алеуты действительно видели огонь, то в той стороне должен находиться остров.

2 июля в 5 часов утра мы увидели остров Св. Павла. Мы находились у южной части его, вблизи небольшого острова, называемого Бобровым; к нам прибыл на байдаре поверенный компании Батуев. Здешние жители приняли «Рюрик» за компанейский корабль, поскольку другие сюда обыкновенно не приходят; так как эти корабли должны быстро выгружаться и нагружаться в открытом море, потому что здесь нет ни гавани, ни якорного места, то поверенный и приехал для отдачи нужных распоряжений; теперь же, узнав о наших потребностях, он поспешил возвратиться на берег для удовлетворения их. В 7 часов мы приблизились к южной части острова и находились в 5 милях от поселения компании. Густой туман покрывал остров; несмотря на это нас посетило несколько алеутов на своих маленьких байдарах, и мы подарили им водку и табак. Термометр показывал весь день только 4° тепла [5 °C].

3 июля. Пушечным выстрелом мы известили поселение в 5 часов утра о нашем приближении; вскоре подъехала к нам 20-весельная байдара, нагруженная требующимися нам вещами; наш запас сахара приходил к концу, и поверенный уступил нам некоторое количество его из своего запаса. Он повторил уже слышанное мной на Уналашке от Крюкова, что с одного возвышения на этом острове виден в ясную погоду на SW берег. Хотя эта мнимая земля легко могла быть облаком, которое вводило их в заблуждение, однако я счел своей обязанностью отправиться на берег и расспросить о направлении, в котором она бывает видима. Мне указали, что предполагаемая земля находится на SW½W, и я решил отыскать ее. Компанейское поселение здесь гораздо значительнее, нежели на острове Св. Георгия; здесь живет под начальством четырех русских до двухсот алеутов, присланных с Уналашки (на острове Св. Павла нет коренных жителей). Здешние берега покрыты морскими котиками, как тамошние сивучами, которых тут вовсе нет. От них компания получает значительный доход; поэтому поверенный, начальствующий над обоими островами, поселился здесь. Каду, которого я всегда брал с собою на берег, восхищался сражением этих животных и делал то от удивления, то от страха такие странные движения, что мы от всего сердца над ним смеялись. В полдень мы возвратились на «Рюрик» и оставили остров

Св. Павла при ясной погоде и О ветре; я направил курс к SW, чтобы, если возможно, открыть видимую землю.

Мы нашли широту Бобрового острова 57°2′17″ с., долготу по хронометрам 170°10′35″з.

4 июля в полдень мы находились, по удачному наблюдению, в широте 56°30′32″с., долготе по хронометрам 172°2′37″ з. Горизонт был ясный, погода прекрасная и ветер слабый от N. Остров Св. Павла лежал в 60 милях, и мы тщетно озирались в поисках нового острова, который, если бы он действительно существовал, не мог бы укрыться от наших взоров. Я следовал тем же курсом до 5 часов пополудни; но так как мы не могли найти берега ^[92], то я стал править на N к восточной оконечности острова Св. Лаврентия. Боль в груди усилилась, но я надеялся довершить свое предприятие.

10 июля в 5 часов утра усмотрели с салинга на NtW юго-восточную часть острова Св. Лаврентия в виде двух небольших возвышений на расстоянии 20 миль. В полдень она была на N от нас в 9 милях. Обогнув выдавшийся на SO мыс и увидев на низменном берегу жилища, состоящие частью из палаток, частью из юрт, я направился туда, желая познакомиться с жителями. В 5 часов мы бросили якорь в 2 милях от деревни, на 4½ саженях глубины, грунт — каменистый. Спустив все шлюпки на воду, мы увидели в подзорные трубы, что некоторые люди бежали с пожитками из жилищ в горы, а другие вооружались копьями, чтобы нас встретить. Там, где мы вышли на берег, стояло 20 человек, рослых и сильных, которые, не шевелясь, смотрели на нас с боязненною ласкою. Они имели большое сходство с жителями западной оконечности этого острова; я заметил страх и не рассматривал их жилища, а удовольствовался испытанием познаний наших толмачей в их языке; они только с трудом могли понимать друг друга. Мы узнали, что здешние жители ведут торговлю с чукчами, у которых выменивают на разные пушные товары табак, железо и бисер. Во время нашего разговора вдоль берега на собаках тянули байдару, прибывшую от чукчей; жители показали нам разные вещи, вымененные ими. Обитателей Америки они называют своими братьями; так как они находятся с этими последними в постоянных сношениях, да и язык у них один, то не подвержено сомнению, что здешние жители происходят оттуда. Восточную часть острова Св. Лаврентия они называют «Кеалегак», а западную — «Чибоко». Первый их вопрос нашим толмачам состоял в том: откуда мы сюда прибыли и имеем ли намерение их убить? Когда мы подарили им бисер и табак, то это подозрение исчезло. На вопрос, давно ли берега очистились от льда, я получил неприятный ответ, что это случилось три дня тому назад. Таким образом я потерял надежду проникнуть в Берингов пролив, ибо нельзя было ожидать, что он очистится от льда прежде двух недель.

Каду познакомился здесь с новым народом, которого, однако, в его пушной одежде никак не хотел признавать за людей; он обратил мое внимание на ножи, спрятанные в рукавах островитян, и все время держал свой складной нож в готовности, чтобы отвратить от меня опасность. Неудобное якорное место, занимаемое «Рюриком», не позволило долго пробыть на берегу. Мы поспешили возвратиться на корабль, поставили паруса и направили курс к северной оконечности острова. Небольшой островок, отмеченный на карте Кука, состоит, как мы заметили, минуя его, из двух островов, разделенных узким каналом. В полночь, когда мы хотели положить якорь у северного мыса, увидели, к нашему огорчению, стоящий лед, который простирался на NO, насколько охватывали глаза, а к N покрывал всю поверхность моря.

Моя болезнь со времени отплытия от Уналашки день ото дня усиливалась. Стужа до такой степени расстроила мою грудь, что я чувствовал в ней сильное стеснение; наконец, последовали судороги в груди, обмороки и кровохаркание. Теперь только я понял, что мое положение опаснее, чем я предполагал, и врач решительно объявил мне, что я не могу оставаться в близости льда. Долго я боролся с самим собой: неоднократно решался, презирая опасность смерти, докончить свое предприятие, но, когда мне приходило на мысль, что, может быть, с моей жизнью сопряжено сбережение «Рюрика» и сохранение жизни моих спутников, тогда я чувствовал, что должен победить честолюбие. В этой ужасной борьбе меня поддерживала твердая уверенность, что я честно исполнил свою обязанность. Я письменно объявил экипажу, что болезнь принуждает меня возвратиться в Уналашку. Минута, в которую я подписал эту бумагу, была одной из горестнейших в моей жизни, ибо этим я отказался от своего самого пламенного желания.

На этом горестном для меня обратном пути в Уналашку, куда мы прибыли 22 июля, не случилось ничего достопримечательного, кроме того, что мы наткнулись на спящего кита; корабль так сильно тряхнуло, что я, лежа на койке в каюте, подумал, что мы попали на мель. Пробужденный таким образом кит сделал от страха ужаснейший прыжок и скрылся в глубину. На Уналашке мы нашли все в цвету, что было весьма благотворно для всех, а особенно для больной моей груди. Крюков уступил мне небольшое свое жилище, в котором здоровье мое несколько поправилось. Мы занялись здесь печением сухарей из плохой муки; поскольку наш небольшой корабль едва мог вместить провизию на два года, то мы уже с полгода были вынуждены довольствоваться половинной порцией, и при такой бережливости нашего запаса могло хватить только на три месяца. Для плавания к северу взяли мы из Уналашки большое количество трески, долженствовавшей несколько заменить недостаток в сухарях; офицерский стол был так же скуден, как и матросский; единственное различие состояло в том, что на наш стол подавали треску то в виде пудинга, то под соусом.

Самой вкусной была пища, имевшая подливу, сделанную из патоки, хотя она содержала в себе четвертую часть морской воды, вносившей в подливу соленость и горечь. Нам отпустил эту патоку находящийся на островах Уналашки и Св. Павла правитель Американской компании, которая в свою очередь получила ее из Китая, куда она доставляется на кораблях СевероАмериканских Соединенных Штатов. Мы не смогли узнать, кому пришло в голову смешивать патоку с морской водою; изобретатель, конечно, нашел в том свою выгоду, но мы от того жестоко страдали, так как патока эта сильно пучила.

Недостаток в свежих припасах и плохое состояние «Рюрика», требовавшего починки, не позволили мне предпринять по инструкции обратное плавание через пролив Торреса; поэтому я решил идти в Маниллу, где надеялся получить все нужное нам; чтобы извлечь всю возможную пользу из этого плавания, я задумал взять с Сандвичевых островов растения и домашних животных, доставить их жителям Радака и тем оказать услугу не только им, но и мореплавателям, которые в будущем посетят эти острова. После отплытия от Радака я хотел употребить несколько времени на отыскание цепи Ралик и потом направить курс к Ладронским [Марианским] островам; на этом пути, усеянном островами, можно сделать много открытий.

Прежде чем оставлю Уналашку, сообщу я читателям моим повествование г. Крюкова о появившемся в тех странах новом острове, по собственным его словам; он лично был свидетелем этого необыкновенного явления в природе.

В 1796 г. мая 7 дня прибыл Крюков с несколькими охотниками на северную оконечность острова Умнака, лежащего близь Уналашки на восток; они выбрали место для отдыха после многотрудной звериной ловли. На другой день они были намерены продолжать плавание в Уналашку на больших байдарах, но удержаны были от этого наставшим от NW жестоким штормом, который сопровождался проливным дождем. Шторм продолжался до 8-го числа, потом погода прояснилась, и они увидели вздымающийся из моря в нескольких милях от берега на N столб дыма; к вечеру увидели они под дымом нечто черное, весьма немного возвышающееся над поверхностью моря; ночью показался в том месте огонь, иногда столь сильный и яркий, что они, находясь в 10 милях оттуда, на своем острове все могли ясно различать. На этом последнем острове произошло землетрясение и ужаснейший гул раздавался от гор, лежащих на S [24]. Бедные наши охотники приведены были в смертный страх; с рождающегося острова летели на них каменья, и они ожидали погибели. С восхождением солнца землетрясение прекратилось, огонь, видимо, уменьшился, и они ясно видели остров, имевший вид остроконечной черной шапки. Когда Крюков, спустя месяц, посетил вновь остров Умнак, то увидел, что новый остров, извергавший во все то время огонь, значительно возвысился. С того времени он постоянно извергал огонь, дым стал сильнее, высота острова увеличилась, вид его довольно часто меняется. По прошествии четырех лет не стало видно дыма, а через восемь лет, в 1804 г. охотники решились посетить этот остров, ибо заметили, что там находится множество сивучей. Вода около острова была теплая, а земля на самом острове в некоторых местах столь горячая, что невозможно ступить. Говорят, что этот остров и поныне не перестает пребывать, как в пространстве, так и в вышине. Один из русских, побывавший там, человек весьма благоразумный, рассказывал мне, что остров имеет 2,5 мили в окружности и 350 футов в вышину; море на 3 мили вокруг усеяно каменьями; он нашел остров от самой середины до вершины теплым, а дым, выходивший из жерла, казался ему благоуханным. На несколько сот саженей к северу от этого острова находится подобная столбу скала значительной вышины, описываемая Куком; в отдалении он принял ее за корабль, идущий под парусами. Скала эта, находящаяся на этом месте с незапамятных времен, увидена была также знаменитым мореплавателем вице-адмиралом Сарычевым; нынешние наши исследования удостоверили нас, что она под водою соединяется с островом Унимак.

18 августа в 10 часов утра я в третий и последний раз оставил Уналашку при ясной погоде и SW ветре. Каду, крайне обрадовавшись, что мы идем в Радак, начал собирать заржавевшие гвозди и ненужные обломки железа, на берегу отыскивал камни, годные для точил, словом, делал все, что мог, чтобы принести пользу своим друзьям. Но оставаться там еще не хотел, Петербург казался ему слишком привлекательным. Большое количество железа, бывшее у нас на корабле вместо баласта, казалось ему несметным богатством; когда оно было выгружено на Уналашке, он не хотел верить своим глазам. Часть этого железа я оставил для Американской компании, терпевшей в нем крайний недостаток; также я снабдил Компанию табаком, который для нее весьма важен, поскольку алеуты постоянно жуют табачный лист. Я принял на себя доставку нескольких сот моржовых клыков в С. — Петербург, чтобы хоть немного отблагодарить Компанию за благосклонный прием в ее поселениях.

В полдень мы вышли из бухты, образующей вход в гавань; нас окружало множество китов, которые выпрыгивали из воды на большую высоту и с ужасным шумом опять падали в море. Едва можно поверить, что такое огромное, по-видимому, неповоротливое животное может так высоко подниматься над поверхностью воды. Алеуты считают их семь видов, из которых большая часть, думаю, еще неизвестна естественной истории. Один из этих видов принадлежит к хищным зверям, какими китов обыкновенно не считают, поскольку они не имеют зубов и питаются только мелкой рыбой. Это животное бывает величиной с самого большого кита и снабжено ужаснейшим зевом, вооруженным большими зубами; оно поглощает все, что добывает, и часто, преследуя алеутов, расшибает одним ударом хвоста их маленькие байдары.

Уверяют, что вблизи Уналашки незадолго перед тем погибла одна 24-весельная байдара с 30 человеками экипажа от одного удара такого чудовища ^[93].

Алеуты и русские рассказывают, что жир этого животного сваривается в желудке, и что если кому случится проглотить кусок животного, то он извергается немедленно в первообразном виде.

Достопримечательно сообщенное мне Крюковым описание одного морского животного, преследовавшего его близь Берингова острова во время плавания, предпринятого им для звериной ловли; многие алеуты утверждают, что часто видели это животное. Оно имеет образ красноватой змеи и непомерную длину; голова походит на сивучью, а два глаза несоразмерной величины придают ему страшный вид. «К счастью, — говорит Крюков, — находились мы в близости берега; в противном случае это чудовище нас бы проглотило; оно высовывало голову высоко над водою, озиралось в поисках добычи и исчезало; вскоре опять появилась голова и гораздо ближе; мы гребли со всех сил и имели счастье привалить к берегу прежде, нежели змея достигла нас. Сивучи, увидев ее, до такой степени испугались, что некоторые из них бросались в воду, а другие скрылись во внутренность земли. Море выбрасывает на берег иногда куски мяса, которые, по мнению алеутов, оторваны от этой змеи и которых ни одно животное, даже вороны не едят; несколько алеутов, отведавших однажды этого мяса, скоропостижно умерли». Если действительно видели в Северной Америке морскую змею, то, вероятно, принадлежала она к сей ужасной породе.

Алеуты рассказывали еще мне об исполинском полипе следующее: случалось, что один полип обхватил длинными своими лапами, которые были вдвое толще рук сильного человека, байдару одного алеута и, конечно, утащил бы ее на дно, если бы алеут растерялся, испугавшись, потерял присутствие духа и не перерезал ножом мясистую лапу полипа, снабженную большими сосцами. Полип плотно сидит на дне и выбирает для себя такое место, с которого лапами можно достигнуть до поверхности моря. Последнее происшествие случилось в проливе, образуемом оконечностью острова Умнака и небольшим подле него лежащим островком. Глубина здесь так мала, что ни один корабль в этот проход войти не может. Островок этот, имеющий только 5 миль в длину и 1 милю в ширину, весьма низменный; он обозначен на моей карте. Я надеюсь, что наше описание Алеутских островов, лежащих от этого острова к востоку от западных берегов о. Унимака, довольно верно. Сарычеву мы обязаны многим в отношении познания Алеутских островов, так как он первый составил эту карту.

Оставив бухту, мы направили курс к северо-востоку, чтобы достичь пролива между островами Унимаком и Акуном, который, без сомнения, безопаснейший для выхода в океан; вблизи него 19-го утром поднялся крепкий ветер от NO и удержал нас в проливе до 20-го; мы этим проливом смогли пройти не раньше вечера, когда ветер повернул к W.

21-го дул свежий ветер от О, и мы в 8 часов еще ясно видели обе высокие горы на о. Унимаке и на твердой земле Аляске; последняя сильно дымилась. За несколько лет до этого произошло из этой огнедышащей горы извержение, от которого обрушилась его остроконечная коническая вершина; произведенный в результате удар был столь силен, что раздавался в горах на о. Уналашке, отстоящих на 10 миль, подобно грому. Во время этого извержения гора выбрасывала множество ядр, величиною с грецкий орех, из которых я сам получил несколько, главные их составные: лава и железо.

23-го ветер зашел к S и уменьшил мою надежду быстро достичь тропика. Множество альбатросов летало вокруг нашего корабля; при этом я вспомнил мнение некоторых ученых, будто эта птица летает с севера, к мысу Горн, чтобы там вить гнезда. Это предположение опровергается здравым рассудком. Алеуты привыкли отыскивать гнезда альбатросов на вершинах гор; они охотно едят их яйца; на о. Умнаке и на других вулканических островах эти птицы вьют свои гнезда на таких высотах, что алеутам бывает трудно на них влезать. Осенью они бывают жирнее, тогда алеуты убивают их стрелами; их жир считается особенным лакомством. Черные альбатросы, которых многие принимают за птенцов белых, составляют, по утверждениям алеутов, особый род этих птиц.

10 сентября, к величайшей радости, ветер отошел к N. В полдень мы нашли широту 40°10′, долготу 147°18′ з. Мы провели 18 дней в беспрестанном лавировании, находясь все это время в густом тумане или под мелким дождем; часто случались столь сильные ветры, что мы должны были оставаться под одними штормовыми стакселями. Когда теперь солнце приятно просияло, то мы нашли, что долгота по хронометрам отличалась от долготы по корабельному счислению на 5°; следовательно, течение в эти 18 дней увлекло нас на такое расстояние к О. Теплота, которая приметно увеличивалась при быстром плавании к S, имела благотворное влияние на мое здоровье.

13 сентября. Я воспользовался штилем для погружения Сиксова термометра и сделал температурные наблюдения. Прозрачность воды была до 13 саженей.

14 сентября. Таким же образом воспользовался я штилем. Прозрачность воды — 11 саженей.

Когда я с ялика делал наблюдения над температурой воды, к нам так близко подошла акула, что один матрос ударил ее веслом; за это она нам отомстила, перекусив шнурок, к которому прикреплен был мой термометр, которого я таким образом лишился в то время, когда в первый раз опустил его на 500 саженей и с нетерпением ожидал успеха этого опыта; шнурок был сделан на Уналашке из китовых жил.

21 сентября. Широта 27°58′с., долгота 152°27′ з. Три небольших кулика долго летали вокруг корабля; хотя птица эта обыкновенно возвещает близость земли, однако мы тщетно ее искали. Испанцы полагают, что в этой стране находится остров, именуемый ими Санта-Мариа-ла-Горта ^[94]. Сегодня открыл жестянку с плумпудингом, приготовленным в Англии в 1815 г., и нашел его очень хорошим.

22 сентября. Широта 27°50′с. ш. и 152°22′ з. д. Прозрачность воды 16 саженей.

23 сентября. В широте 26°41′с. и долготе 152°32′ з. мы встретили пассатный ветер от NO.

26-го в 7 часов утра показалась на SW гора, и я узнал Мауна-Роа на о. Овайги. Вскоре появился весь остров; в полдень, когда ветер был весьма слабый, мы находились еще в 13 милях от него, но при солнечном закате поднялся легкий ветерок от N и медленно приблизил нас к его северной оконечности. Луна светила ясно, погода была прекрасная; поэтому я решил обогнуть ее в продолжение ночи. В полночь мы уже были под ветром о. Овайги, в 4 милях от берега; лунный свет и множество огней на острове сделали наше плавание и безопасным и приятным.

27-го на рассвете наступил совершенный штиль; мы находились перед владениями Юнга у залива Токайгай; ясный восход предвещал хороший день. Мауна-Роа, не будучи покрыта облаками, величественно стояла перед нами. Мы с восхищением взирали на прекрасный берег, как внезапно молодая, весьма пригожая девушка обратила на себя наше внимание; она воспользовалась безветрием и приблизилась к нам одна на челноке; Каду, который уже от одного вида кокосовых пальм находился в чрезвычайно веселом расположении духа, при появлении этой девушки пришел в восторг: на всех известных ему языках старался вступить с ней в разговор, но так как она даже и на русском языке не понимала его приветствий, то начал настоятельно просить, чтобы я позволил ей взойти на шканцы, на что, однако, я имел причины не соглашаться ^[95]. Наконец, он удовольствовался тем, что перебросил ей весь свой запас бисера и не переставал знаками изъявлять ей свое благорасположение, пока она не потерялась из виду. Подошедшая к нам другая лодка с пятью сандвичанами возвратила ему веселость духа. Они привезли таро и несколько арбузов, которые дорого нам продали; от них мы узнали, что Камеамеа находится теперь на Овайги. Около полудня поднялся слабый морской ветер и помог нам проплыть вдоль берега далее к S. Я желал достичь залива Карекекуа, надеясь застать там Камеамеа, с которым хотел заключить условие на поставку нам свежих припасов; но при закате наступило безветрие, как это здесь обычно случается, и мы были еще весьма далеки от нашей цели.

28-го утром слабый береговой ветер помог нам достичь низменной косы, позади которой находится залив Теататуа; где король так благосклонно принял меня в прошлом году. Выехавшие для рыбной ловли два начальника посетили нас, и мы узнали старых знакомых; они нам рассказали, что Камеамеа находится здесь; когда им удалось нас обмануть, то, радуясь этому, они поплыли далее, вскоре увидели мы другую лодку, всемерно поспешавшую к нам; я велел лечь в дрейф, и мы увидели на лодке нашего прежнего спутника Эллиота де Кастро, который узнал «Рюрика» в подзорную трубу и поспешил вслед за нами, поскольку мы уже миновали место настоящего пребывания Камеамеа. Я велел повернуть корабль, и мы поплыли в залив, в котором находился король. С благодарностью принял я предложение Эллиота сесть в его лодку, поскольку скорее мог увидеться с королем и еще сегодня окончить свое дело; этим случаем воспользовались также ученые и Каду; мы уже в полдень вышли на берег у королевского лагеря, расположенного на краю равнины, покрытой лавой и ничем не защищенной от палящего солнца. Его прошлогоднее местопребывание было гораздо приятнее нынешнего, представлявшего взору одни только утесистые скалы. Король жил так же неудобно, как и его вельможи, которых он держал всегда при себе; когда им вздумается роптать, то он говорит им: «Мое положение нимало не лучше вашего; если же я позволю вам жить в ваших владениях, то вы разжиреете, как ваши свиньи, и будете помышлять только о причинении вреда вашему королю». Прожив уже два месяца на этом безотрадном месте и в полной мере испытав терпение своих вельмож, он хотел избрать через несколько дней более приятное местопребывание; это намерение он объявил свите со следующим замечанием: «Вы теперь будете более ценить приятное».

Камеамеа незадолго до нашего прибытия отправился на ловлю бонитов; пока Эллиот повел нас к его женам, которые посреди лагеря сидели под навесом из белой парусины и прохлаждались арбузами.

Все три обрадовались новому свиданию с нами; я должен был сесть подле Кагуманы, которая, задав мне несколько малозначащих вопросов, велела принести еще арбузов, бывших для нас при ужасном зное весьма благотворными. Учтивость ее простерлась до того, что она сама вырезала из арбуза сердцевину и вложила ее собственными руками мне в рот, причем ее ногти, имевшие дюйма три в длину, немало меня беспокоили. При этом случае она велела спросить меня, бывает ли наша главная королева столь же учтива к иностранцам, как она. Я отвечал, что мы имеем царицу, но только одну. Этому Кагумана крайне удивилась, поскольку слышала о нашем царе, что он великий монарх и, следовательно, по ее понятиям, пользуется правом иметь множество супруг. На Каду взирали с большим любопытством; королевы крайне дивились длинным мочкам ушей и рассматривали их с большим вниманием. Народ, узнав, что он уроженец новооткрытого острова, собрался толпой посмотреть на него; некоторые начальники и даже королевы щедро его одарили; сначала он был несколько застенчив, однако ему здесь все нравилось, особенно когда две молодые девушки взяли его под руки и стали водить по всему лагерю.

Солнце приближалось к закату, когда король возвратился с ловли бонитов, которая производится в отдалении от берега. Он не дал себе времени одеться, а нагой встретил и приветствовал меня пожатием руки; один из министров тащил за ним двух бонитов, и король, приказав положить одного к моим ногам, сказал: «Я сам поймал эту рыбу и прошу принять в доказательство моей дружбы». Затем принесли его одежду, состоящую из рубахи, старых панталонов, красного камзола и черного шейного платка, без всяких околичностей начал он одеваться при нас. Свои богатые, шитые мундиры он надевает только в торжественных случаях, да и тогда неохотно. Однажды он сказал Эллиоту: «Хотя мундиры, присланные мне от короля Георга (так называет он короля английского), очень блестят, но они не могут быть мне полезны, потому что блеск самого Камеамеа превосходит все». На его теле я заметил множество рубцов, и на мой вопрос, во время какой войны получены эти раны, он отвечал, указывая на NW: «Я овладел этими островами, и рубцы доказывают, что я достоин быть королем всей группы». Одевшись, сел он возле своего шалаша под открытым небом на циновке; для меня также постлали циновку, а вельможи сели вокруг нас. Тут принесли в тыквенной коре тесто, сделанное из корня таро; король весьма проворно брал его указательным пальцем и совал себе в рот, беседуя с нами о ловле бонитов. Он обращал особенное внимание на Каду, с большим уважением смотревшего на короля, богатые владения которого возносили его в глазах Каду на степень первого «тамона» на свете. Так как мне нельзя было терять времени, то я немедленно после обеда начал говорить о припасах, которые желал получить на о. Вагу. Король отвечал: «Я не могу говорить с вами о подобных делах, потому что сын Лио-Лио видел в минувшую ночь предвещающий несчастье сон. Ему представилось, будто он поглотил во сне королеву Кагуману и изверг ее в виде гнуснейшего чудовища, начавшего опустошать всю землю; поэтому я полагаю, что вы принесли мне сегодня несчастье». Я возразил королю, что наш корабль не заключает в себе такого чудовища, какое изверг Лио-Лио, а он сам не имеет более искреннего друга, чем я. После многих убеждений удалось мне, наконец, получить еще сегодня отправление.

Один вельможа, Кареймоку (родственник губернатора о. Вагу), должен был сесть на землю и выслушать его приказания, чтобы нам было отпущено столько же припасов, как в прошлом году, и чтобы нас приняли столь же дружелюбно; потом, обращаясь ко мне, он сказал: «Теперь вы можете предпринять путешествие на Вагу; возьмите с собой этого начальника, он будет иметь попечение о всех ваших надобностях; за припасы я не требую никакой платы, но если у вас есть лишнее железо, то прошу дать его мне, я имею в нем надобность для постройки моих кораблей». Я охотно обещал прислать все железо, без которого мог обойтись. Затем, пользуясь слабым береговым ветром, я поспешил предпринять плавание к Вагу.

Наш провожатый, молодой Кареймоку, был весьма скромен; взятые им с собой для услуг два канака доказывали, что он принадлежал к знатному роду. Слишком слабый ветер продлил наше плавание: из-за безветрия мы провели целый день вблизи о. Ранай. Надо остерегаться подходить слишком близко к этому острову под ветром, поскольку пассат удерживается горами.

1 октября. С наступлением утра увидели мы Вагу, и в 5 часов пополудни достигли якорного места у Гана-Руры; вскоре после того, как мы положили якорь, возле нас стал бриг под американским флагом, который мы уже видели, когда он шел от N через пролив между Вагу и Моротай. Впоследствии я узнал, что Баранов ^[96] нанял его в Ситке для перевоза в Охотск груза пушных товаров; капитан, исполнив это, находился теперь на возвратном пути. Положив якоря, я поехал на берег, куда молодой Кареймоку отправился еще прежде меня на здешней лодке. В гавани нашли мы все в движении: 8 кораблей стояли на якоре; б из них имели североамериканский флаг, один Камеамеа; восьмой же, принадлежавший Российско-американской компании, стоял на мели. Когда я приблизился к этому небольшому флоту, то с американских кораблей меня приветствовали пушечными выстрелами, отдавая почести, как начальнику русского военного судна. На месте привала меня с большой учтивостью встретили капитаны этих кораблей и повели в жилище Кареймоку, который чрезвычайно обрадовался, увидевшись опять со мной. Уже издали он кричал: «Арога!» ^[97].

В крепости были сделаны три выстрела, и при каждом он пожимал мне руку, повторяя: «Арога». Он велел Юнгу сказать мне, что через посланного уже получил повеление Камеамеа, но и без того, из любви к «Рюрику», сам имел бы попечение обо всем. Я просил о лодках для буксирования корабля в гавань, но капитаны американских кораблей просили меня взять для этого их шлюпки и обещали прислать их завтра утром.

2-го. По здешнему обыкновению на рассвете был сделан выстрел из пушки; затем явились шлюпки, которые буксировали нас на то самое место, на котором мы стояли в прошлом году. Едва мы прибыли, как к нам на корабль явился Кареймоку в сопровождении Юнга, а за ним следовала большая лодка, нагруженная зеленью, плодами и одной свиньей. Кареймоку было весьма лестно, когда мы приветствовали его тремя пушечными выстрелами; крепость салютовала семью выстрелами, мы отвечали таким же числом выстрелов. Кареймоку с большим удовольствием сообщил мне, что король и жители о. Отувай прогнали доктора Шеффера, и он незадолго перед этим прибыл сюда со всей своей командой из ста человек алеутов и нескольких русских на корабле «Кадиак», стоящем теперь на мели. Корабль находился в таком состоянии, что команда во время плавания от Отувая к Вагу беспрестанно выливала воду, чтобы спасти его от потопления, а по прибытии в гавань поставила на мель. Кареймоку сказывал мне, что он благосклонно принял несчастных алеутов и русских, не желая воздать злом за зло; даже самому Шефферу он не препятствовал сесть на корабль Американских Штатов, отправившийся в Кантон за несколько дней до нашего прибытия.

Едва окончил Кареймоку свое повествование, как Тараканов, правитель Российско-американской компании, прибыл на корабль с несколькими компанейскими чиновниками. Тараканов, который, по предписанию Баранова, состоял в полной зависимости от Шеффера, выразил свое неудовольствие насчет поступков в Отувае, из-за которых они подвергались величайшей опасности, и признавал за настоящее чудо, что во время их побега с Отувая убито только три алеута, поскольку Тамари, считая их всех злейшими своими врагами, легко мог многих из них лишить жизни. Он упомянул также об опасном плавании сюда; теперь же находился он с командой в самом жалостном положении, поскольку им не хотели давать продовольствия без уплаты, чему нельзя удивляться. К счастью, я взял с собой из Уналашки такое количество трески, что мог снабдить этих несчастных людей провизией на целый месяц. Тараканов, который показался мне человеком весьма благоразумным, заключил с Гебетом, хозяином двух находившихся здесь кораблей, контракт, которым этот последний обязался кормить и одевать алеутов в продолжение целого года с тем условием, что он свезет их в Калифорнию и они будут производить ловлю бобров на тамошних островах; по истечении года Гебет доставит их обратно в Ситку и отдаст Компании половину приобретенных бобров. Контракт был выгоден для Компании, которая часто отдает на таких условиях алеутов внаймы.

На корабле теперь были начаты новые работы, чтобы быстрее оставить Вагу. Шамиссо совершил небольшое путешествие во внутреннюю часть острова.

6 октября. Сегодня сюда прибыл американский бриг «Бостон», который, обогнув мыс Горн и зайдя в Ситку, намеревался продолжать плавание в Кантон; капитан этого корабля уступил за хорошую плату некоторое количество сухарей, в которых мы терпели недостаток. Каду приобрел многих друзей в этой стране, где он встретил немалое число удивлявших его предметов; между прочим, однажды он крайне испугался человека, едущего верхом, приняв его за ужасное чудовище. Сандвичане с удовольствием растолковывали ему многое, и так как он особенно принимал участие в обработке земли, то я надеялся через него преподать жителям Радака наставления по обращению с растениями, которые я вознамерился туда везти.

8-го. Капитан одной американской шхуны заключил с Кареймоку торг на груз сандалового дерева, в замену которого он уступил корабль, обитый медью; из этого видно, по какой дорогой цене американцы продают сандаловое дерево в Китае. Стоявшие здесь на якоре корабли платили за это дерево товарами или пиастрами, дерево же отпускается им весом в присутствии Кареймоку.

Вечером, когда воздух становился свежее, я ежедневно предпринимал прогулку, что здесь можно делать без всякого опасения, так как хотя пьяные люди встречаются часто, однако они в этом состоянии преимущественно веселы и нежны. Они пьянеют от корня ава ^[98], приготовляемого здесь точно так, как и на прочих островах Южного моря, с той только разницей, что тут старые женщины разжевывают только корень, а молодые обмачивают его слюной, дабы разжижить кисель. Вредность частого употребления этого корня доказывают вереды, коими беспрестанно подвержены здешние жители. Знатные люди чаще напиваются ромом, который они выменивают у американцев. С того времени, как европейцы ввели здесь употребление водки и табака и привезли с собой разные злые болезни, народонаселение чувствительно уменьшилось; ныне многие поля остаются без возделывания, поскольку жители должны рубить сандаловое дерево. На пути к плантациям встретились мне два мальчика, которые несли большие связки бананов и через каждые сто шагов останавливались, громким криком обращая на себя внимание окружающих. Мужчины тотчас бросались на землю, прикрывали лицо обеими руками и вставали только, когда мальчики проходили далее; от женщин требовалось еще больше: при виде тех мальчиков они тотчас раздевались. Мне сказали, что с нынешнего вечера начинается важный табу, и бананы доставляются в мурай для принесения в жертву богам, поэтому-то и надо показывать перед этими священными плодами такое унижение. Вскоре после этого шел я мимо дома знакомого вельможи, который, сидя со многими другими перед дверями, ожидал солнечного заката, чтобы отправиться в мурай; он учтиво мне поклонился, но предостерег, чтобы я к нему не прикасался, поскольку я сделаюсь тогда табу и должен буду идти в мурай. Жены не смеют в это опасное время показываться на глаза своим мужьям; если какая-либо из них возымеет дерзость прикоснуться к нему, то она неминуемо лишается жизни. Я видел плававшее в гавани тело женщины, в которое и взрослые и малолетние кидали камни; мне сказали, что эта женщина нарушила табу.

11 октября. Когда я сегодня услышал глухой звук барабана, то захотел пойти в мурай, но, полагая, что вход в него запрещен, остановился в некотором отдалении. Нынешний день не был табу, и я думал, что находившиеся там люди были жрецы. Из мурая заметили внимание, с которым я на них смотрел; вскоре оттуда явились двое сандвичан, которые приветствовали меня словами: «Арога, гери нуе» (здравствуй, великий начальник) и предложили войти в мурай. Я удивился этому позволению и, признаюсь, начал опасаться, что жрецы вздумали принести меня в жертву своим богам; не имея при себе никого из спутников, которые даже не узнали бы, куда я девался, я решил быть очень осторожным и позволил ввести себя через священные ворота. Мурай этот, как я уже говорил, построен наскоро после разорения старого, потому я не мог составить здесь точное понятие о таком святилище; я нашел тут место 50 саженей в квадрате, огороженное бамбуковым тростником; в середине площадки построено было в виде полукруга шесть небольших домиков, один подле другого; каждое из этих капищ было окружено низким плетнем, над которым торчали колоссальные головы идолов. Их шеи были обвешаны свининой, некоторые идолы имели на себе кости сгнившей свиньи. Хотя запах был весьма противен, а вид идолов смешон, однако я не обнаруживал своих чувств, чтобы не оскорбить сандвичан; удивление мое возросло, когда жрецы сами обратили мое внимание на эти карикатуры, прикасались к их носам и глазам, пытались подражать искривленным их рожам и от всего сердца смеялись над своей остротой. Около одной хижины стояли две хорошо отделанные статуи, в которых, несмотря на грубую резьбу, можно было различить мужчину и женщину; между ними был воткнут в землю шест, обвешанный бананами. Женщина, обращаясь лицом к мужчине, хваталась левой рукой за плоды, а он протягивал за ними правую руку; каждому зрителю должны были при этом прийти на ум Адам и Ева, и я сожалел, что не имел при себе никого, кто бы, зная язык, мог растолковать мне эту аллегорию. Жрецы указали мне, что открытые рты обеих статуй снабжены человеческими зубами.

Одно из этих небольших капищ накрыто было циновками; из него раздавался глухой гул барабана, часто прерываемый жалостным визгом; все вообще произвело такое впечатление, что я был крайне рад, когда смог уйти. На обратном пути увидел я перед одним домом большое собрание дам, расположившихся около огня, на котором жарили собаку. Весьма учтиво пригласили они меня принять участие в торжестве, но я не имел времени. Женский пол, которому употребление свинины запрещено, заменяет ее собаками, которых для этого кормят одними плодами. Эти собаки, принадлежащие, как кажется, к породе наших гончих, имеют особенное свойство: они никогда не привязываются к людям, поэтому их содержат всегда со свиньями.

12-го. Кареймоку просил меня остаться здесь еще на несколько дней, а не оставлять Вагу завтра, как я располагал; завтра должен наступить табу, оканчивающийся только послезавтра, поэтому он не мог бы меня проводить; кроме этого, он доказывал, что путешествие будет несчастливо, если я предприму его до окончания табу. Так как он всегда обращался со мной дружественно, то я не мог отказать ему в этой просьбе. Корабль был в состоянии выступить в море, и все припасы погружены. Когда, наконец, было прибавлено к ним множество коз, свиней, собак, голубей, кошек и пр., то «Рюрик» совершенно уподобился Ноеву ковчегу.

14 октября с восходом солнца мы были готовы оставить гавань. Капитаны американских кораблей (имена которых я здесь с благодарностью упоминаю: Виллиам Дэвис, Джон Эббетс, Томас Броун и Томас Мек) прислали свои шлюпки, чтобы выбуксировать корабль. Вскоре явился Кареймоку, возвратясь из мурая; он приветствовал меня словом «Арога» и сказал, что боги по его неотступным просьбам обещали покровительствовать нам во время плавания, чтобы мы с целыми головами и здоровыми ногами прибыли в отечество; поэтому он нимало не сомневался, что мы счастливо совершим наше путешествие. Он привез арбузов и рыбы из своего искусственного пруда, да и вообще обошелся с нами гораздо учтивее, нежели с капитанами купеческих кораблей. На прощанье я подарил ему портрет Камеамеа, что, казалось, было ему чрезвычайно приятно; он расстался со мной дружественно, пожав руку, и еще раз поручив нас покровительству своих богов. Молодому Кареймоку, всегда находившемуся при нас, были вручены подарки для короля; ему самому я подарил один из моих мундиров; когда он надел его, то не мог выговорить слова от радости. Вскоре задул свежий береговой ветер, мы поставили все паруса и стали держать к SWtW; я вознамерился в это плавание к Радаку еще раз отыскивать острова «Корнваллиса» и соответственно направил свой курс.

20-го утром корабль наш был окружен множеством куликов; по нашему исчислению мы должны были вскоре достигнуть страны, в которой находятся острова «Корнваллиса»; в полдень мы по удачному наблюдению нашли широту 16°45′12″ с., долгота была по хронометрам 169°16′37″ з. В верности долготы нашей свидетельствуют многие произведенные в течение нескольких дней подряд наблюдения над расстоянием луны от солнца. Я продолжал плавание к W несколькими милями севернее прошлогоднего курса, полагая, что эти острова не могут находиться так далеко на юге, как они показаны на Арросмитовой карте. После того как мы встретили множество птиц, был усмотрен берег в 13 милях на W½N. Мы видели только небольшое круглое возвышение, а спустя час установили с расстояния 8 миль, что это возвышение образует северную часть низменного острова длиной не более 1 мили. На 1 милю к северу от этого острова был усмотрен другой, столь же низкий, но еще меньший. В то время как мы занимались описью, часовой закричал: «Под кораблем подводные камни!» Я немедленно велел повернуть на S, и мы счастливо избежали опасности кораблекрушения у этих камней, которых из-за яркого сияния солнца не заметили раньше. Расстояние до берега было только

5 миль, и камень лежал всего на 2 сажени под водой, а около него нельзя было достать лотом дно. Судя по этому, камень либо имел очень малую поверхность, либо был вершиной коралловой мели, которыми, кажется, эти острова окружены на большое пространство, что доказывается и бурунами, виденными после того на N и на О. Пройдя опасные места, я опять направился к островам, стараясь подойти к ним поближе с другой стороны, но цвет воды вскоре показал, что это невозможно. Я предостерегаю мореплавателей, чтобы они не приближались к этим островам, состоящим из одних голых утесов; на возвышениях, сперва нами усмотренных, я заметил белое пятно. К вечеру я оставил это обиталище птиц и стал править к югу. Мы нашли широту возвышения 16°45′36″ с., долготу по хронометрам 169°39′21″ з. ^[99] Склонение компаса 9°47′ О.

21 октября. Мы полагали, что находимся в близости земли, поскольку множество уток летело от NW к SO. По карте Ансона мы находились в стране, где показана Бассе-де-Виллалобос; на новой Арросмитовой карте Южного моря не показано здесь никакой мели, но мы полагаем, что такая здесь имеется.

30-го. Направив курс к Отдии, мы усмотрели сегодня в 8 часов утра остров Ормед. Радости Каду при виде знакомой земли нельзя описать; он не мог понять, каким способом мы опять нашли эти острова после того, как долго блуждали по обширнейшему морскому пространству. Ветер, который все время дул от О и ONO, повернул к SO, что привело нас в величайшее удивление, потому что это необычно между тропиками; черные тучи показались на горизонте, но я не обращал на них внимания, поскольку их движение было очень медленно; я продолжал быстро плыть в бейдевинд, чтобы обогнуть о. Отдиа и еще сегодня проникнуть через пролив Шишмарева внутрь группы. Но иначе было определено судьбой. Мы находились только в 5 милях на О от Отдии, когда тучи покрыли все небо, дождь полил ручьями, а жестокий ветер принудил убрать марсели. Наше положение было опасно, поскольку нас несло к берегу ветром такой силы, что мы не могли лавированием отойти в открытое море; я надеялся, что ветер поутихнет, и мы будем в состоянии удалиться от опасностей; однако внезапно были застигнуты ужаснейшим шквалом и, без сомнения, лишились бы мачт, если б не успели с крайней поспешностью убрать все паруса. Такие шквалы, сопровождаемые сильнейшим дождем, продолжались более часа; мы все время видели подводные камни в самой близости, и когда уже могли исчислить минуту нашей гибели, свирепый ветер несколько утих. Нимало не медля, мы поспешили поставить все паруса и удалиться от берега. В то самое время, когда наше положение было опаснейшее, кит играл около нашего корабля и, казалось, с нетерпеньем ожидал близкой нашей погибели. Он принадлежал к породе вышеописанных зверей, снабженных ужаснейшим зевом и зубами; алеуты называют его «плавун». Непонятно было, каким образом это животное, водящееся только на севере, зашло столь близко к экватору.

Дурная погода не оказывала никакого влияния на барометр. Через несколько часов ветер повернул опять к О, но во время ночи дул весьма сильно, и мы лавировали в виду берега.

31 октября на рассвете мы поплыли к проливу Шишмарева, которого достигли в 10 часов, хотя в пути случилось несколько шквалов. Мы скоро нагнали шедшую под парусом лодку, на которой узнали нашего старого приятеля Лагедиака; как только он нас увидел, то от радости делал самые смешные жесты и беспрестанно кричал: «Айдара! Тотабу! Тамиссо! Тимаро!» Так как мы шли под всеми парусами, то он не мог взойти на корабль и отправился в Отдию, прося последовать за ним. Каду вознамерился было не показываться своим полуземлякам и хотел на берегу удивить их своим внезапным появлением, но нетерпение ниспровергло все его предположения; едва жители Радака подошли настолько близко, что можно было говорить с ними, то, к их удивлению, он выскочил и начал кричать: «Посмотрите сюда! Я Каду! Знаете ли вы еще меня?» После этого начался оживленный разговор, в котором он, вероятно, рассказывал им самые удивительнейшие происшествия, так как часто раздавалось протяжное «О…о!»

В 5 часов пополудни мы бросили якорь у Отдии на том месте, на котором стояли прежде. Немедленно явился Лагедиак с грузом кокосовых орехов и, взойдя на шканцы в сопровождении нескольких незнакомых дикарей, предался излияниям радости, плясал, пел, бросался на нас, обнимал всех по очереди и, наконец, сняв с головы сплетенный им самим венок из душистых цветов, надел его на меня, беспрестанно повторяя: «Айдара». Его товарищи во всем ему подражали, хотя вовсе не знали нас. Когда шумный восторг несколько утих, Лагедиак обратился к Каду, который им всем казался каким-то особенным; они составили около него круг, в середине которого он сел. Тут его уста не закрывались, глаза сверкали, а на лицах слушателей живо изобразились чувства, производимые его многословным повествованием. Мы, наконец, прервали многоглаголивого рассказчика, у которого пена стояла у рта, так как и мы хотели знать, что происходило на Радаке во время нашего отсутствия. Я удивился, что Рарик нас не посетил; спросив о нем, я узнал следующее: через несколько дней после нашего отбытия с группы Аур тамошний начальник Лебеулиет отправился на Отдию, полагая, что мы оставили там большое количество железа; он принудил жителей отдать часть его и, взяв с собой с Козьего острова еще оставшихся в живых трех коз, предпринял обратный путь в Аур. Спустя несколько месяцев Ламари, посетив Лигиеп и Айлу, прибыл сюда со своим флотом из Удирика; этому королю цепи Радак жители вынуждены были отдать последнее железо и все полученные от нас вещи. Я спросил, почему они не сопротивлялись такому несправедливому повелению. Лагедиак ответил: «Тогда Ламари немедленно убил бы нас всех». Король пробыл здесь два месяца, чтобы приготовить «моган» для войска. Когда же он отплыл отсюда, то взял с собой запас хлебного плода и кокосовых орехов, оставив жителям, сколько им было необходимо, чтобы скудно прокормиться. Рарик, Лангин, Лабугар и многие из наших знакомых отправились с ним; на острове остались только женщины, дети и несколько стариков, числом не более 15. Войско направилось на Медиуро; до сражения еще не доходило, ибо Ламари хотел выждать нападения неприятеля, но если этот последний не покажется, то он намерен сам на него напасть.

Я осведомился о нашем саде и узнал, что крысы все разорили, за исключением нескольких кореньев, которые хорошо успевали, пока не прибыла сюда большая крыса (так называл он Ламари) и, несмотря на их просьбы, не отняла у них все. Хотя я сожалел об уничтожении нашего нового заведения, однако надеялся, что семена наши имели лучший успех на прочих островах. Затем показал я им разных животных и растения, мною для них назначенные; они все весьма обрадовались, а Лагедиак не мог удержаться и обнял меня несколько раз. С помощью Каду я надеялся преподать им наставление в уходе и наблюдении за растениями, которые надлежало теперь же посадить; померанцевые деревья, привезенные в горшках, были в самом лучшем состоянии, а на виноградных лозах, как и на картофеле, на корнях таро и ямса уже показывались маленькие ростки. Оставленные здесь свиньи погибли, вероятно, потому, что их не поили как следует.

1 ноября. Поскольку время не позволяло оставаться здесь долго, то, перевезя сегодня корни и растения на берег, мы начали вновь обрабатывать заведенный нами прежде сад; Шамиссо посадил почти все собственными руками. Все островитяне должны были собраться для получения первого наставления, а Каду отправлял должность толмача. Но он не утруждал себя исполнением этого поручения, потому что ему на ум поминутно приходили его похождения, которые он считал необходимым рассказать, отвлекая тем самым внимание жителей от сада; я, наконец, был вынужден приказать оратору замолчать. Чтобы познакомить жителей Радака с вкусом различных кореньев, я привез с собой по нескольку штук уже сваренных; они нашли все весьма вкусным, особенно картофель, и каждый желал его иметь. Я разделил между ними большое его количество, а они приняли этот дар с величайшей благодарностью; я восхищался мыслью, что этот добродушный народ, нуждающийся в средствах пропитания, будет, может статься, со временем обязан мне своим благосостоянием. Когда эти острова будут доставлять своим обитателям таро, ямс и картофель в изобилии, тогда прекратится бесчеловечное обыкновение умерщвлять детей, да и войны будут по крайней мере гораздо реже, поскольку они происходят ныне единственно от недостатка в жизненных потребностях. Несколько арбузов, привезенных с Сандвичевых островов, показались им чрезвычайно вкусными, и они просили дать им и этих семян. Я охотно исполнил их просьбу, но в то же время описал опасность от крыс; для защиты от них Лагедиак мгновенно вознамерился устроить сад на столбах. После полудня были перевезены на берег пять коз и три кошки, и я поручил присмотр их Лагедиаку; островитяне особенно удивлялись кошкам; изумление возросло неимоверно, когда те при вступлении на берег тотчас поймали несколько крыс, которые, не зная опасности, совершенно не остерегались. Лагедиаку я подарил двух кур и одного петуха.

Намереваясь оставить Отдию через два дня, я провел вечер и ночь на берег) с Шамиссо и Каду. Окончив устройство сада, мы расположились на лужке перед домом Лагедиака; островитяне окружали нас и старались забавлять пением и барабанным боем. В наше отсутствие они сочинили похвальные песни, которые теперь пели; они начали с песни о Тотабу, потом следовали Тимаро, Тамиссо и некоторые другие; хотя я и не понимал смысла этих стихотворений, но они были приятны мне, так как, переходя от родителей к детям, эти песни могут быть услышаны будущими мореплавателями. Наш ужин был принесен на берег, и мы ели в присутствии наших приятелей, смотревших на нас с большим вниманием. Ужинавший с нами Каду объяснял дикарям употребление столового прибора и, вероятно, был весьма остроумен, ибо слушатели смеялись без меры. За девятимесячное пребывание у нас он до такой степени развился, что должен был чувствовать свое превосходство, но охотно проводил время со старыми друзьями, наставлял их, одаривал детей и старался всеми способами быть полезным. Как ни гордился он своей европейской одеждой, но немедленно снял ее здесь, особенно же башмаки и сапоги, которых здешние жители не могли терпеть; свои сокровища он раздарил очень скоро. За ужином Лагедиак сидел подле меня и ел с большим удовольствием. Мы послали тарелку с кушаньем в кружок зрителей, и каждый схватывал длинными ногтями по кусочку и лакомился. Всему собранию понравился вареный ямс и картофель; Каду при этом увещевал их стараться смотреть за привезенными нами кореньями, чтобы они могли их иметь впоследствии; его особенно рассмешил один из дикарей, который, показав вареный корень ямса, сказал, что не будет его есть, а посадит завтра в землю. По мнению Каду, жители Радака еще слишком глупы. Свинина также очень понравилась им, а вина не хотели пить; к обнесенному по кругу стакану вина прикасались они только губами. Каду назвал их дураками, не знающими, что хорошо; он советовал следовать его примеру, поскольку он человек с большой опытностью, и выпил целый стакан вина одним духом. После ужина дикари опять пели и били в барабан; когда Каду выступил на середину и стал плясать по-европейски, поднялся всеобщий смех, а Лагедиак сказал, что наши танцы имеют вид сумасшествия.

Перед сном я еще раз спросил Лагедиака, известна ли ему цепь Ралик, о которой он никогда не говорил ни слова; он отвечал, что часто там бывал; я вновь подумал, как трудно выведать такие известия у дикарей, не зная в совершенстве их язык. Они никогда сами ничего не рассказывают, а только отвечают на вопросы, предполагая, что мы гораздо умнее их и, следовательно, все знаем. Шамиссо часто также весьма трудно было выудить у Каду какие-либо сведения. Теперь Лагедиак рассказал мне, что если плыть от Эрегупа на юго-запад, то через несколько дней достигнешь группы Одья [25] которая превосходит все прочие не только величиной, но и населением. Здесь повествуют, что задолго перед этим к Одье приставал корабль, оставивший там много железа.

2 ноября посетил нас старый начальник острова Ормед и по-детски радовался новому свиданию с нами; он укорял меня за то, что я не пристал к его острову, поскольку он теперь начальник всей группы; добрый и всегда щедрый, старик привез хлебные плоды и кокосовые орехи, несмотря на причиненный хищничеством Ламари недостаток. Каду прежде долго жил на о. Ормед и пользовался отеческим попечением этого старца; их взаимная радость при этом новом свидании была действительно трогательна. Каду проводил с Шамиссо своего попечителя на о. Ормед, где они многое хотели посадить и возвратиться завтра. После полудня я прибил к кокосовому дереву у жилища Лагедиака медную доску, на которой были написаны год и название нашего корабля. Лагедиак чрезвычайно радовался этому знаку памяти и обещал беречь его, но не мог понять, как я теперь с «Рюриком» отправлюсь в море, когда его название прибито к дереву.

3-го утром Шамиссо возвратился с Каду, и я был поражен неприятным известием, что Каду хочет остаться здесь. Еще вчера он уверял, что никогда меня не покинет, и эта внезапная перемена его намерения была для меня загадкой, которую, однако, Шамиссо скоро разрешил. Каду узнал, что его маленький сын на Ауре очень скучает о нем, ежедневно бегает по лесу, ищет его и не спит ни одной ночи; это известие тронуло его родительское сердце, и он решил здесь остаться. Казалось, что он боролся сам с собой, когда рассказывал мне об этом; но когда и я одобрил его намерение (хотя, конечно, с горестью, поскольку очень полюбил его), то он решил привести этот план в действие и обещал усердно заботиться о наших насаждениях, высказав желание называть различные растения нашими именами. Поэтому может легко статься, что будущие мореплаватели вместо корня ямова, таро и картофеля найдут тут Тимаро, Тамиссо и Татабу. Каждый из матросов хотел от него самого услышать, что он подлинно оставляет нас, и всякому он рассказывал о своем сыне. Мне было весьма больно с ним расставаться, но я утешал себя мыслью, что ныне он может сделаться здесь полезным, а в нашем холодном климате едва ли прожил бы долго. Поскольку мы намеревались отплыть отсюда завтра, то он хотел еще сегодня оставить корабль, а мы начали собирать подарки для него. В безмолвном удивлении рассматривал он свои сокровища и только страшился, что жители Радака не одолеют искушения и ограбят его; я сам не сомневался, что Ламари не замедлит отнять у него большую часть подаренных нами вещей, и, чтобы отвратить это, оставил и для последнего весьма значительные подарки; я также не забыл старого начальника о. Ормед и Лагедиака. После этого были посажены в шлюпку несколько свиней и собак, которых я поручил заботам Каду; когда он нежно простился на корабле со всем экипажем, я проводил его с Шамиссо на берег.

Лагедиак встретил нас на берегу, изумился выгружаемым сокровищам и был в восхищении от подарков, врученных ему самому. Я велел снести богатство Каду в жилище Рарика, где он его спрятал; островитяне, восхищаясь им, наверно, тайком уже соображали, каким образом присвоить его. Чтобы насколько возможно предохранить от этого Каду, я хотел предупредить всех. Лагедиак немедленно отправил двух глашатаев, которые прошли по всему острову и возвестили, чтобы все жители собрались; мы велели ударить в барабаны, и вскоре собрались все жители острова Отдиа: мужчины, женщины и дети. Им объявили, что Каду остается здесь, а я намерен сказать им нечто по этому поводу; в ожидании народ стал в круг, в середине которого находились я и Шамиссо. Каду одевался между тем в жилище Рарика, чтобы в этом торжественном случае произвести сильное впечатление. Заставив ожидать себя некоторое время, он, наконец, вышел тихими шагами из дому; на нем была белая рубаха, голова накрыта соломенной шляпой, в правой руке обнаженная сабля. Жители Радака ужаснулись, когда он со смертоносным оружием важно вступил в круг и сел на сук дерева. Солнце уже закатилось, когда он начал говорить речь, которой его научили.

«Великий «тамон» всех «тамонов» земли русской, — сказал он, — повелел, чтобы Каду остался здесь заботиться о преуспевании оставленных русскими животных и растений. Под страхом смертной казни никто не должен ему в этом препятствовать; напротив, каждый житель должен помогать в обрабатывании земли, за что получит вознаграждение». Чтобы придать речи больше веса, я позволил себе следующую ложь: «Через десять месяцев прибудет сюда из России большой корабль, на котором будут привезены для жителей Радака железо и другие полезные вещи; но если окажется, что растения уничтожены, виновные будут преданы смерти. Пусть никто не дерзнет обокрасть Каду или причинить ему какое-либо зло, так как и это преступление будет наказано смертью». В заключение я обещал большие награды тем, которые встретят корабль из России выращенными ими плодами.

Каду произнес свою речь с большой важностью, а островитяне обещали исполнять с точностью нашу волю; чтобы показать им мое могущество, я распорядился по данному мной сигналу сделать два выстрела из пушек и пустить ракету. Уже наступила темнота; я велел островитянам посмотреть на корабль, чтобы видеть огонь, которым мы можем истребить за непослушание, и дал сигнал; пушки загремели, бедные дикари оцепенели от страха, но еще больший ужас произвела ракета: Лагедиак обхватил меня обеими руками и просил прекратить это страшнее зрелище; Каду, напротив, был доволен произведенным впечатлением. Несколько розданных мной подарков восстановили спокойствие; Каду получил еще две медные медали с изображением императора; одну я велел носить ему самому, а другую отдать от моего имени Ламари. Он решил зарыть некоторые свои богатства в землю, а с остальными поселиться на о. Ормед у своего старого благодетеля. Только при прощании почувствовал, кажется, Каду в полной мере, сколь тягостно расставаться с нами: он плакал, как ребенок, и трогательно просил опять прийти сюда. Привязанность этого доброго человека меня тронула, но еще более жалостен был всеобщий вопль дикарей в связи с нашим отбытием. Лагедиак крепко обхватил меня и часто спрашивал, подлинно ли мы опять прибудем. Мужчины, женщины и дети провожали нас до самой шлюпки. Каду шел впереди с обнаженной саблей; горящие лучины, которые освещали путь, придавали нашему шествию торжественный вид. Когда мы отвалили, то все дикари сели на берегу и запели песню, в которой часто упоминались наши имена.

4 ноября на рассвете мы снялись с якорей и оставили группу Отдиа в полной уверенности, что сделали здесь доброе дело. В подзорную трубу мы видели, что Каду в белой рубахе с несколькими островитянами сидел перед домом Рарика, смотрел на нас и непрерывно махал белым платком, пока я не мог уже более его различить. Ветер был столь слабый, что мы только в 9 часов достигли пролива Шишмарева; миновав Эрегуп и Отдию, мы правили WNW½N, чтобы открыть группу Лигиеп, по показаниям жителей Радака находящуюся в этом направлении. Весь день дул очень слабый ветер, в мы еще при солнечном закате видели Отдию; ночью пошел дождь и наступили шквалы.

5-го в 7 часов утра часовой с салинга закричал: «Берег!» Это была группа Лигиеп, представшая на NWtW и состоявшая из малых низменных островов, к которым мы медленно приближались при слабом ветре. В полдень NO оконечность о. Лигиеп, образующего северную часть группы того-же имени, находилась на NW 68° от нас в 3½ милях. Теперь наступил совершенный штиль, корабль не слушался руля, а сильное течение к W несло нас к берегу. «Рюрик» находился едва в 1 миле от буруна; мы только что приготовились спустить шлюпки на воду для спасения корабля от близкой опасности, как слабый северный ветер вывел нас из затруднительного положения. Мы могли обозреть всю группу, которая гораздо меньше виденных прежде, но совершенно подобна им. Самое большое ее протяжение от NO на SW составляло 14½ миль, ширина не превышала 4 мили. Из прохода у о. Лигиеп прямо к нам шла лодка под парусом с 10 человеками экипажа; когда ветер утих, они принялись грести, скоро нас догнали, но приблизились только на 30 саженей и пристально на нас смотрели. Когда мы заговорили с ними на их языке, то они крайне удивились, рассуждали между собой, потом приблизились к нам и спросили, откуда мы пришли. «Из Отдии», — сказал я; они с изумлением повторили: «Из Отдии! Из Отдии!» и спросили, находится ли на корабле «тамон» Тотабу. Когда же я ответил утвердительно и лично им представился, то весь их страх исчез, они привязали свою лодку к «Рюрику» и поспешно влезли на шканцы. Ламари, недавно посещавший эту группу, рассказывал здесь о «Рюрике» и, вероятно, в выгодном свете, поскольку они с такой беспечностью подошли к нам; эта детская доверчивость была весьма приятна.

Лигиепцы — рослые, сильные и складные люди, чем выгодно отличаются от прочих радакцев. Я слышал уже от Каду, что жители питаются здесь в основном рыбою, и это, может быть, причина их крепкого телосложения. Казалось, что наши гости оделись в праздничное платье, так как на них все было совершенно новое; намазанные кокосовым маслом волосы были красиво связаны и украшены раковинными венками и перьями; в ушах все они имели свертки черепахи, каковое украшение я редко видел на Радаке. Вообще здешние жители показались мне достаточнее и веселее, чем на прочих группах. Взойдя на корабль, они прежде всего одарили нас. Татуированный «тамон» положил к моим ногам несколько кокосовых орехов и надел мне на голову свой раковинный венок, то же самое сделали прочие с моими товарищами. Мы вскоре не имели на палубе гостей, а только искренних друзей, которые обращались так, как будто бы были у себя дома. С любопытством бегали они повсюду, всему удивлялись и чувствовали самое большое влечение к железу; они осведомлялись о Каду и спросили, привезли ли мы его обратно. Когда мы одарили их, то они до крайности удивлялись нашей щедрости и старались выразить свою признательность приглашением на берег, где, по их словам, прекраснейшие «риджини» (женщины) примут нас. Островитяне указали в западной части группы проход, который, по их уверению, был довольно глубок и широк для нашего корабля, но я не намеревался посетить Лигиеп и собирал сведения о цепи Ралик. Я спросил одного «тамона», где лежит эта цепь, и он указал на W; потом я спросил, где находится о. Кваделн, он опять указал на W; теперь я надеялся непременно найти группу островов Кваделн, тем более что и в прошлом году начальник группы Айлу указал мне ее в том же направлении. Когда островитяне пробыли у нас около часа, поднялся свежий ветер; они расстались с нами, а я следовал к W вдоль группы, оканчивая ее опись. На закате мы обогнули западную часть группы и направили курс к W, надеясь открыть цепь Ралик. Мы нашли широту группы Лигиеп 9°51′30″с., долготу по хронометрам 169°13′30″в. Склонение компаса 10°56" восточное. Я назвал эту группу по имени нашего достойного контр-адмирала графа Гайдена ^[100]. Всю ночь мы держались курса к W; перепадали дожди, и сильные шквалы часто принуждали нас убирать паруса.

6-го на рассвете мы с любопытством озирались во все стороны, будучи уверены, что откроем цепь Ралик, но все было тщетно. Широта наша была по полуденному наблюдению 9°42′56″ с., долгота по хронометрам 168°7′20″ в.; следовательно, мы подвинулись от Лигиепа к W на один градус долготы, и я начал опасаться, что мы уже прошли цепь, поскольку такая низменная земля легко может быть не замечена. Когда солнце закатилось, а мы все еще не видели берега, то я с прискорбием оставил дальнейшие поиски цепи Ралик, которые отняли бы у меня слишком много времени. Нужно было достигнуть северного муссона в Китайском море, чтобы попасть в Маниллу, где предстояло чинить корабль; потом с тем же самым муссоном я должен был пройти Зондский пролив. Так как в этой еще никем не посещенной стране могли находиться, кроме цепи Ралик, и другие острова, то я велел лечь на ночь в дрейф, а 7-го на рассвете опять продолжил плавание к W; но и этот день прошел в тщетном ожидании увидеть берег. Течение увлекло корабль в сутки на 18 миль к W ^[101].

9-го. Найдя широту по наблюдениям 9°32′54″ с., а долготу по хронометрам 162°47′36″ в., мы прошли через место, где должны находиться о. Касбобус и «36 островов» испанцев, но не заметили ни малейшего признака близости берега. Я все еще продолжал плавание к западу, чтобы попасть на о. Гогелон, или сделать, может быть, какое-либо открытие, поскольку страна эта, как мне известно, ни одним мореплавателем не была еще исследована. В продолжение уже нескольких дней вода имеет голубоватый цвет, ее соленость несколько увеличилась. Ночью шел сильный дождь и наступили шквалы и гроза.

11-го. Широта 9°19′56″с., долгота по хронометрам 158°35′ в. Мы находились теперь там, где должен быть о. Гогелон ^[102]; но напрасно старались увидеть его; поэтому я вправе утверждать, что он не существует. В продолжение 11-го и 12-го числа нами взято множество расстояний между луной и солнцем; выведенная из них долгота совершенно сходилась с найденной по хронометрам.

13-го в полдень мы нашли широту 8°59′ с., долготу по хронометрам 155°36′ в. Вода все еще имела необыкновенно голубой цвет; я полагаю, что глубина моря, начиная от цепи Ралик до этого места, а может быть и еще дальше на запад, меньшая, чем к востоку от Радака. Сегодняшнее безветрие позволило мне опускать Сиксов термометр, который показывал здесь гораздо меньшую в глубине моря степень теплоты, чем по ту сторону Радака, во всех случаях лежащих между поворотными кругами под одинаковою с здешнею широтою. Безветрие мучило нас уже несколько дней; поэтому я взял курс севернее, чтобы достичь свежего пассата и идти прямым путем к о. Гуагаму, одному из Ладронских островов.

15-го все еще продолжался штиль. Широта в полдень 9°25′48″с., долгота по хронометрам 154°59′15″ в. Сегодня поймана большая акула, в животе которой, к величайшему удивлению всего экипажа, найдена подбитая сукном тюленья шапка, которую один матрос за несколько дней перед этим, играя с товарищами, бросил за борт. Шапку эту трудно было узнать, так как она была покрыта дегтем и салом, и от этого весьма тяжела; ее хозяин объявил, что теперь он ни под каким видом не расстанется с ней, и действительно, носил ее до тех пор, пока однажды она, когда он на передней грот-рее убирал паруса, слетела с головы и по счастию упала на спину другого матроса; если бы она упала на голову, то могла бы его убить. Теперь он бросил ее за борт вторично, сказав при этом, что сам черт явился в виде акулы и возвратил ему несчастную шапку, желая погубить бедную его душу. Я наблюдал сегодня прозрачность воды посредством белой тарелки и нашел, что она видна на глубине 27 саженей; прежние наблюдения этого рода были сделаны отрезком красного сукна. Теперь опускаю я ежедневно в полдень Сиксов термометр на 80 саженей или около, чтобы заметить разность, какая последует, когда вода будет иметь опять цвет темносиний.

20-го, достигнув широты 10°42′ с. и долготы 150°9′ в., я заметил внезапную перемену в цвете воды, которая опять сделалась темно-синей. Сиксов термометр показывал также на глубине гораздо большую степень теплоты, и я удостоверился во мнении, что со времени отплытия от Радака море было не столь глубоко, как бывает обыкновенно между поворотными кругами. И может оказаться, что море от Филиппинских островов к Радаку образует сужение.

Сиксов термометр показывает сегодня на глубине 86 саженей + 63°, 15-го числа показывал он на глубине 69 саженей + 54°.

Следовательно, степень теплоты воды на глубине 86 саженей здесь на 10° более найденной 15-го числа на глубине 69 саженей, хотя обычно на большой глубине вода должна быть холоднее; обстоятельство это доказывает, что море здесь должно быть гораздо глубже, чем там, где мы находились 15-го числа. По исследованиям доктора Эшгольца соленость воды сегодня на 0,01 меньше.

23-го. В половине девятого утра мы усмотрели со шканцев на NW 68° южную часть о. Рота или Сарпан [Рота]; она была едва только видима, хотя мы находились от нее не далее 19 миль. Я велел править к Сарпану, желая определить его долготу; в ¾ одиннадцатого часа был усмотрен на WSW о. Гуагам [Гуам] на расстоянии 12 миль ^[103]. Поскольку по Арросмитовой карте нельзя видеть Гуагама до прохождения меридиана о. Сарпана, то вероятно, что в определение долготы последнего вкралась ошибка. Сарпан, кажется, несколько выше Гуагама; неподалеку от западной части его южной оконечности находится небольшой и высокий остров. Мы нашли широту южной оконечности Сарпана 14°00′58″ с., а долготу по хронометрам 145°20′14″ в. Теперь я пошел прямо между обоими островами, держась середины пролива, который я считал безопасным, в чем, однако, как я впоследствии узнал, ошибся. В середине пролива, несколько ближе к Сарпану, находится подводная мель, которая при большой зыби могла сделаться опасной и для «Рюрика»; большим кораблям и при тихой погоде надо остерегаться этой мели, не показанной ни на одной карте. Живущие на Гуагаме испанцы утверждают, что при большой зыби над этой мелью виден бурун. В полдень о. Сарпан находился на NW 20° от нас в расстоянии 8¾ мили, вид его непривлекателен, мы видели одни только голые утесы. Отсюда я направил курс к северной оконечности о. Гуагама, к которому мы прибыли в 4 часа; здесь вид берега приятней, и мы сожалели, что не можем посетить его еще сегодня. Нет ни одной карты Гуагама, которой можно было бы руководствоваться в плавании; городок Агадна [Агана] был известен мне только по описанию, а так как время было уже слишком позднее для поисков его еще сегодня, то мы удалились от берега.

24-го, как только начало светать, я опять пошел к северной части острова, намереваясь плыть вдоль западного берега к S, пока не открою городок Агадна. Северная часть о. Гуагама отвесно поднимается из моря на умеренную высоту и простирается прямой линией на S насколько хватает глаз; прекрасный лес покрывает верхнюю часть острова и представляет мореплавателю приятнейшее зрелище. Ветер дул столь свежий, что мы убрали брамсели. В 11 часов северная оконечность Гуагама была позади нас, и мы находились под ветром острова; свежий пассат, удерживаемый высоким берегом, обратился почти в штиль. Изредка подували ветерки, которые приводили корабль в некоторое движение и приносили с близкого берега прелестнейшее благоухание; эти приятные ощущения особенно умеет ценить мореход, который в продолжение долгого времени бывает лишен берегового воздуха.

На полмили к О от нас находился мыс (именуемый природными жителями Тулоберспит [Тангиссон], который служит первой приметой во время плавания от северной оконечности к S, так как между этими двумя отличительными точками земля идет почти в прямом направлении. Мыс весьма замечателен потому, что его оконечность образуется цилиндрической скалой, отвесно вздымающейся из моря. От этого пункта берег образует к О глубокую впадину и разделяется на несколько небольших бухт; здесь природа восхитительна. Если б я мог возвратиться к тому времени, когда Магеллан открыл эти острова, то «Рюрик» уже давно был бы окружен множеством лодок веселых островитян, но теперь этого не было: введение христианской религии не распространило здесь своего благословения; с того времени истреблены все природные жители Ладронских островов. Тщетно мы озирались, не встретим ли лодки; тщетно смотрели, не увидим ли на берегу человека; нам казалось, что мы находимся у необитаемого острова. Вид этой прекрасной земли родил во мне горестные мысли; в прежние времена эти плодоносные долины служили обиталищем для народа, проводившего свои дни в тишине и счастье; теперь здесь стояли одни прелестные пальмовые леса, осеняющие могилы прежних жителей. Всюду господствовала смертная тишина. В ¼ мили от Тулоберспита я хотел стать на якоре, но большая глубина и коралловый грунт препятствовали этому. К немалому удовольствию, увидели мы теперь на берегу человека, который казался нагим и черным; как только он нас заметил, то поспешно убежал в лес. Вскоре после его появления мы увидели большую лодку, которую по гребле признали за европейскую и с которой мы скоро сошлись. Молодой англичанин Роберт Вильсон, отправлявший должность лоцмана в Агадне, был прислан тамошним губернатором проводить нас в безопасную гавань, если мы намерены остановиться в Гуагаме. Так как он правил к SW вдоль берега, то мы могли беспрепятственно продолжать опись его.

Вскоре усмотрели мы на S город Агадна, расположенный на морском берегу и прислоненный на W к довольно значительному возвышению, образующему мыс (именуемый здесь Чертовым мысом); на высоте построена крепость, в которой издали виден белый домик. Я выразил Вильсону желание стать на якоре перед городом Агадна, а не в заливе Ума-так ^[104], где, как известно, Малеспина ^[105] за несколько лет перед этим имел плохую стоянку; на это он отвечал, что только в древние времена, когда нынешняя гавань еще не была известна, становились на якоре при Уматаке или Агадне, где стоянка во многих отношениях плоха, и многие корабли погибли там. Когда город находился уже на SO от нас, то мы в 12 часов увидели шедшую к нам на парусах лодку, на которой Вильсон в подзорную трубу узнал посланного от губернатора; я велел лечь в дрейф, и вскоре мы приняли на шканцах поручика артиллерии дона Игнацио Мартинеза; поскольку нашего флага здесь не знали, то он осведомился, к какой нации мы принадлежим. Он крайне изумился, услышав, что мы русские, но еще более удивился, когда узнал, что мы предприняли путешествие для открытий; тут присущая всем испанцам вежливость еще усугубилась. Записав название корабля и мое имя, он простился с нами и поспешил донести губернатору о столь важном событии.

Лодка, на которой посетил нас офицер, была весьма похожа на лодки, употребляемые на Радаке. Внешний вид лодки, ее построение, парус, способ управления ею, даже здешние жители, смуглые и нагие, все это перенесло мысленно нас на одно мгновение в Радак. Мы узнали от Вильсона, что здесь имеется несколько таких лодок, вымененных у жителей Каролинских островов. С некоторого времени оттуда сюда ежегодно приходит, несмотря на дальность, небольшая флотилия, променивающая испанцам раковины, кораллы и другие мелочи на железо. Каду часто рассказывал о некоем Таутуа, начальнике о. Улле, который отправлялся к Вагалу, дабы выменять там «лулу» (так называют жители Каролинских островов железо). Теперь мы не сомневались в истине показаний Каду; часто называемый им о. Вагал, который, по его описанию, лежал к северу от Улле, мог быть только Гуагам, так как здесь еще свежа память о Таутуа.

Мы поспешили войти в гавань; вход в нее образуется длинной и узкой косой, именуемой Орота, перед которой находится небольшой утесистый остров. Вся гавань образуется, как на нашей карте видно, коралловыми рифами, точно так как Гана-Рура на острове Вагу. Гавань защищена с севера узким, поросшим низким и частым кустарником, островом, именуемым Аппапа [Кабрас], который, когда идешь сюда от N, как будто соединен с большим островом; от этого острова на W простирается коралловый риф, крайняя оконечность которого образует другую сторону входа в гавань, имеющую 1¼ мили в ширину; в середине последней находится мель [26]; она для малых кораблей, правда, не опасна, но большим советовал бы я держаться не середины прохода, а к югу от мели, приближаясь возможно больше к косе Орота, где глубина достаточна для самых больших кораблей.

В 2 часа дня мы вошли в гавань северным проходом, в котором глубины было не более 5½ саженей, грунт — коралловый; здесь совершенно спокойная вода, корабли могут стоять на якоре, но глубина значительна, а грунт нехорош; поэтому они обыкновенно входят во внутреннюю гавань, которая является одной из безопаснейших в свете. Восточный ветер принудил нас лавировать до входа во внутреннюю гавань; это предприятие Вильсон находил, из-за множества коралловых мелей, весьма опасным (на него ни один корабль доныне не отваживался) и советовал стать здесь на якоре и дожидаться, пока ветер повернет к W, что обыкновенно случается по утрам; так как это отняло бы слишком много времени, а мы уже в Радаке познакомились с коралловыми мелями, то предпочли теперь же пробраться сквозь них. По старому порядку один матрос находился на салинге, другой — на бугшприте, а штурман — на марсе; вызвав сильнейшее беспокойство Вильсона, который уже отрекся от всякой ответственности, мы счастливо пролавировали до входа во внутреннюю гавань. Последний был весьма узок, и пришлось верповать «Рюрика»; все люди были заняты этим, и в 5 часов мы находились в середине гавани ла Калдера де Апра.

Здесь мы застали посланного от губернатора города Агадны, который в весьма учтивом письме приглашал меня со всеми товарищами в город, для чего выслал нам навстречу мулов, ожидавших на противоположном берегу о. Аппапа у местечка Пити. С удовольствием принял я приглашение и, предоставив лейтенанту Шишмареву стать на якоре подле крепости С. — Круц, построенной на небольшом острове в гавани, сам поехал в сопровождении ученых и Вильсона на берег. Нам надлежало идти на веслах 1¼ мили до местечка Пити и из-за мелей сделать много поворотов. На пути мы видели стоявшее на якоре двухмачтовое судно, принадлежавшее губернатору; кроме него, в гавани не было ни одного корабля. Вильсон, штурман этого судна, уверял, что в некоторые годы ни один корабль не прибывает сюда. Солнце склонялось к закату, когда мы вышли на берег у Пити; отсюда мы пошли в близлежащую деревню Массу [Асан], где нас ожидали мулы; мне губернатор прислал свою лошадь, которая была только одна на всем острове. Я сел на нее, остальные — на мулов, и мы поскакали в самом веселом расположении духа. Места здесь прелестные и показались нам после долгого морского путешествия раем; к тому же воздух со всеми благоуханиями имел столь благотворное на нас действие, что мы все чувствовали себя подкрепленными. Все живущие здесь испанцы уверяют, что воздух на острове Гуагам очень здоровый и что люди доживают до глубокой старости. Ансон, достигнув после продолжительного и тяжелого путешествия в болезненном состоянии острова Тиниана, описывает его, как одну из прекраснейших стран в свете. Если бы он пристал к острову Гуагаму, то никто не опровергал бы его утверждения, как то сделали другие мореплаватели в отношении Тиниана.

Деревня Массу имеет около 15 домов, поставленных по прямой линии, расстояния между ними заняты садами. Здешний способ постройки домов отличен от всех виденных нами в продолжение нашего путешествия. Домик, от 8 до 10 футов в квадрате, утвержден на четырех столбах в 5 футах над землей; полы и стены составлены из бамбука столь неплотно, что всюду можно просунуть руку; от этого жилище имеет вид клетки, в которую не надо входить, чтобы видеть, что в ней происходит. Этот способ постройки вполне соответствует здешнему климату: ветер продувает через дом, освежает и очищает воздух; крыша из простого тростника защищает от дождя, а столбы предохраняют от насекомых. Вид такого дома чрезвычайно странен, особенно когда все семейство находится в нем. Полунагие жители весьма вежливо приветствовали нас на испанском языке; стоящий перед деревней огромный крест, высеченный из камня, и маленькие кресты, носимые ими на груди, доказывали, что они христиане. Испанцы именуют жителей Гуагама индейцами; они все христиане, происходят большей частью из Мексики и с Филиппинских островов, откуда испанцы их переселили, когда коренное население было истреблено.

Дорога, по которой мы ехали, была узка, но прекрасна; в правой стороне от нас находились горы, которые по мере продвижения нашего представляли живописные изображения; мы проезжали через пальмовые кустарники, а иногда и через дикие, но прелестные места, в которых мы не могли надивиться разнообразию и богатству, господствующему здесь в царстве растений; после солнечного заката луна осветила нам дорогу; при этом свете незнакомые нам деревья и кусты производили странное впечатление; часто казалось нам издали, что видим чудовища, и когда к нему приближались, то находили, что оно есть пальма саго.

Воздух сделался свежее, я дал шпоры лошади, а остальные сопутники мои следовали за мною на своих мулах. Проехав через две деревни, мы прибыли в Агадну в 8 часов вечера и остановились в доме Вильсона, где переоделись, а затем явились к губернатору, дону Иосифу Мединилла и Пинеда, генерал-капитану Марианских островов, который принял нас в полном мундире и с величайшей учтивостью. Известив его о цели моего путешествия, я сказал, что зашел сюда в надежде получить свежие съестные припасы; он с большой готовностью обещал снабдить меня всем, что только можно иметь в это время года, и приказал адъютанту отправить на «Рюрик» завтра с наступлением дня свежее мясо, фрукты и зелень и ежедневно довольствовать тем экипаж. Губернатор здесь только один настоящий испанец; прочие офицеры и духовенство уроженцы Маниллы или Мексики, потомки испанцев. Губернатору лет около 40; он при всей слабости здоровья приятный собеседник и учтивый хозяин. Надо полагать, что он полезен и государству, так как его оставили на новые три года на Марианских островах, хотя по законам губернатор какой-либо испанской колонии может только три года занимать такое место. При помощи Вильсона было нетрудно беседовать с ним, но я тщетно старался повернуть разговор на Марианские острова: соблюдая, подобно всем прочим испанским губернаторам в этой части света, самую строгую таинственность, он умел всякий раз отклонить этот разговор. Взамен он имел большое попечение о нашем угощении: несколько раз подносили чай и шоколад, а потом повели к столу, богато уставленному плодами, конфетами и превосходнейшими винами; мы от всего сердца принялись за это, полагая, что ужинаем, но едва прошел час, как нас пригласили в столовую и посадили за стол, уставленный самыми питательными яствами. Сначала мы не знали, существует ли здесь обычай есть беспрестанно или здешние испанцы приписывают его русским, но вскоре заметили, что все едят с большим аппетитом.

За столом я познакомился с вице-губернатором, или вторым губернатором (как его здесь называют), доном Луи де Торрес; этот очень приятный в обхождении мужчина обратил на себя наше особенное внимание, поскольку сам посещал Каролинские острова, именно группу Улле; он нам рассказывал многое из своих наблюдений. Торрес находился здесь в 1788 г., когда жители Каролинских островов в большом числе лодочек посетили о. Гуагам. Дикари очень ему понравились; он принял их ласково и склонил к этому тогдашнего губернатора, который, щедро одарив их, отпустил обратно; с того времени они приезжают ежегодно. Они рассказывали де Торресу, что в прежние времена имели торговые связи с обитателями этого острова и прекратили их, когда услышали о поселении здесь белых людей и когда сами были свидетелями их жестокостей. По прошествии долгого времени они предприняли опять в 1783 г. эту поездку, намереваясь наменять «лулу» (железо). Торрес спросил их, как они нашли сюда дорогу, поскольку расстояние между Улле и Гуагам свыше 300 миль; они отвечали: описание пути сохраняется в песнях, по которым кормщики и нашли дорогу. В самом деле достойно удивления, что они на расстоянии 300 миль находят столь незначительный остров, как Гуагам, не имея иных путеводителей, кроме звезд и песен.

Когда каролинцы посетили в 1788 г. Гуагам, то обещали прибыть опять в следующем году и сдержали свое слово, но на обратном пути их настиг жестокий шторм, и ни один из этих мужественных мореплавателей не спас жизни; после этого происшествия де Торрес 15 лет тщетно ожидал своих друзей, которых он чрезвычайно полюбил. В 1804 г. сюда заходил американский корабль «Мария» из Бостона для получения продовольствия; его капитан Самуил Виллиам Болл предпринял отсюда с суперкарго Томасом Борманом путешествие к Каролинским островам, намереваясь наловить сколько возможно животных, известных под названием Biches de mer (род больших слизней или бесчерепных улиток; они водятся в жарких странах, преимущественно близ коралловых рифов ^[106]). В Китае эти слизни очень любят и ценят; китайцы считают их большим лакомством и платят за них дорого, приписывая им свойство восстанавливать упадшие силы. Я ел эти улитки у губернатора, но мне они не понравились. В бассейне группы островов Радак обретаются они во множестве; однако же природные тамошние жители этих улиток не едят. Торрес воспользовался этим случаем для посещения своих друзей. В июле месяце корабль «Мария» вышел в море; первая группа, у которой они остановились, была группа Улле. Торрес нашел здесь нескольких своих старых друзей, которые ввели корабль в группу. Итак, об этом-то рассказывал нам Каду; имена Борман и Луи Торрес, из которых он сделал Мармол и Луи, упоминались в одной из его песен, сочиненной каролинцами для сохранения памяти о них. Это доказывает, что сохранение в песнях достопамятных происшествий есть обычай, общий у жителей Радака и Каролинских островов; неизвестно только, прославляют ли первые своих героев, как это, по рассказам, бывает у каролинцев. Торрес осведомлялся, по какой причине его старые друзья не посещают более Гуагама. На это ему рассказали о флоте, который 15 лет тому назад отправился туда и не возвращался, из чего заключили, что все бывшие на нем люди умерщвлены. Торрес стал их уверять, что их собратьям не причинено ни малейшего вреда на Гуагаме, а что, вероятно, жестокий шторм, бывший на другой день после их отбытия, потопил весь флот. Каролинцы сожалели о несчастии, но радовались, что не было убийства, и обещали посетить Гуагам в следующем году.

Они сдержали свое слово; с этого времени ежегодно собирается до 18 лодок у группы островов Ламурек; оттуда они идут к Фойо (необитаемому острову, лежащему, по описанию, к N от Ламурека), которого достигают через два дня; там они отдыхают и потом в три дня плавания поспевают в Гуагам. Они прибывают на Гуагам в апреле и предпринимают обратный путь в мае или до конца июня, поскольку позднее SW муссон бывает для них весьма опасен. Лодки их таковы, что при малейшей неосторожности опрокидываются, и это случается по нескольку раз ежедневно в продолжение такого путешествия; так как они весьма искусные пловцы и водолазы, то только смеются от всего сердца, выпрыгивают все в воду, переворачивают опять свою лодку и плавают вокруг нее, пока не выльют руками всю воду. Гораздо большая опасность, когда переломится коромысло, потому что тогда не могут они удержать лодку в равновесии; не проходит, однако, ни одного путешествия без такого несчастья. Они вплавь принимаются за починку, на которую иногда потребно несколько часов. Едва ли европеец выдержал бы пятидневное путешествие, будучи беспрерывно обмываем волнами; каролинцы часто находятся недели по две в таком положении, не имея притом другой пищи, кроме нескольких кокосовых орехов, и иного питья, кроме морской воды, поскольку в лодку ничего погрузить нельзя.

Когда целый флот пускается в путь, то на нем обыкновенно имеются два лоцмана, которые, хотя и простого происхождения, но превосходят умом знатных людей и часто за свои заслуги возводятся в дворянское достоинство. За несколько лет перед этим их флот, находившийся только в одном дне плавания от Гуагама, был застигнут жестоким штормом и занесен вдаль. Когда шторм, наконец, утих, то между обоими лоцманами начался спор: один утверждал, что Гуагам все еще находится на W от них, а другой полагал противоположное, поскольку юго-восточный шторм занес их так далеко, что остров должен находиться на О. Оба до этого пользовались одинаковой доверенностью путешественников; теперь же не знали, чьему совету следовать, и флот разделился на две партии. Та часть, которая отправилась на W, вероятно, поглощена волнами, ибо никакого известия о ней не получено; другая же через несколько дней счастливо прибыла к острову, и лоцман в награду за свои заслуги возведен в достоинство «тамона».

Когда испанцы овладели Марианскими островами, большая часть жителей бежала на Каролинские острова. Луи де Торрес видел во время своего путешествия много островов, принадлежащих к Каролинским, и начертил карту всей цепи, которую Шамиссо использовал в своем сочинении о путешествии. Нынешний губернатор старался приобрести доверенность каролинцев и сделал им предложение поселиться на Гуагаме.

Поскольку мы все не могли поместиться в доме губернатора, он поместил у себя только меня и Шамиссо, прочие же мои товарищи были весьма учтиво приняты у городских чиновников.

Дом губернатора имеет два этажа и устроен для жизни в жарком климате; внутри он высок и обширен, стена, обращенная на N, снабжена подвижными рамами, которые задвигаются только тогда, когда с той стороны светит солнце; стекла в них заменяются листами из жемчужных раковин, которые, пропуская свет, защищают от знойных солнечных лучей; на стене, к S обращенной, нет вовсе окон. Для доставления нам спокойного ночлега были приняты все меры: при всем том однако же беспрестанная борьба собак и кошек расстроила бы сон наш, если бы мы не устали от необыкновенной верховой езды. Во всех здешних домах имеется ряд небольших зеленых ящериц, которые ночью бегают по стенам и пищат, а иногда даже влезают в постель и в ней копошатся. Собак и кошек имеется как в городе, так и в деревнях великое множество; здесь пекутся о размножении этих животных, поскольку крысы повсюду причиняют великий вред. Собак используют при травле оленей, обитающих здесь в изобилии и принадлежащих к особенной небольшой породе, привезенной сюда испанцами с Филиппинских островов.

25 ноября, лишь только мы проснулись, губернатор пригласил нас к шоколаду; напившись его, я изъявил желание осмотреть город, но на это он согласился только после завтрака, походившего на обед. Город Агадна, который, собственно, можно назвать деревенькой, устроен в прелестнейшей долине, в нескольких сотнях шагов от берега; с правой и левой стороны видны приятнейшие пальмовые рощицы; на юге в конце города находится высокий утес, с вершины которого склоняются вниз огромные деревья, осеняющие часть города и придающие ему живописный вид; небольшой ручей, протекающий через город, снабжает жителей водой; дома, построенные, как в деревнях, образуют несколько правильных улиц. Не более семи или восьми домов построены из кораллового камня и принадлежат либо правительству, как, например, губернаторский дом, либо чиновникам. Близ восточной части города находятся довольно обширная церковь и монастырь; все духовенство состоит только из двух священников, уроженцев о. Маниллы ^[107] и потомков малаев. Рассказывают, что через некоторое время, обыкновенно лет через двадцать, свирепствует здесь жестокий шторм от SW, который производит столь великое наводнение, что потопляет весь город, и жители вынуждены бежать в горы. Одни только каменные дома могут противостоять разрушению от воды, бамбуковые же плетни все уничтожаются.

Город защищается двумя крепостями, построенными из кораллового камня; одна из них находится перед городом на берегу моря, но до сих пор не имеет пушек; другая находится в западной стороне на одном возвышении за городом, имеет несколько пушек и кажется устроена для того, чтобы восстановить спокойствие в случае мятежа; но как, по словам губернатора, здесь нет пороха, то не понимаю я пользы от обеих крепостей.

Город имеет 200 домов и около 1500 человек жителей, которые, как уже выше сказано, происходят из Мексики и с Филиппинских островов. Из числа коренных здешних жителей на острове существует только одна чета; со смертью этих двух человек угаснет племя древних ладронов. Губернатор имел учтивость показать нам эту чету, и наш живописец нарисовал портреты обоих.

Войско состоит из земской милиции и находится, кажется, в хорошем состоянии. Офицеры — здешние уроженцы. Солдаты, обязанные сами справлять свою одежду, имели порядочный вид, хотя из их небольшого жалованья еще причитается часть священникам. Если житель хочет жениться, то он должен наперед поднести испанский талер священнику, который не принимает во внимание господствующего здесь недостатка в деньгах. Во время прогулки губернатор показывал несколько лодок, вымененных у жителей Каролинских островов, и рассказывал о большом искусстве этих людей в плавании и нырянии. Когда погиб галиот, о котором я выше упоминал, то несколько из бывших тогда здесь каролинцев вытаскивали боченки, наполненные пиастрами, из каюты корабля, лежавшего на несколько саженей под водой.

Вся цепь Марианских островов необитаема, за исключением одного Гуагама; североамериканцы, производящие торговлю пушными товарами между северо-западными берегами Америки и Кантоном, избрали для отдыха на этом пути острова Агриан [Агриган] и Сайпан, а чтобы запасаться свежими продуктами, они перевезли туда с Сандвичевых островов несколько семейств, которым было поручено заниматься земледелием и скотоводством. Но как только испанцы узнали об этом, то немедленно послали туда солдат, которые взяли в плен бедных сандвичан и разорили их насаждения. Я видел этих сандвичан у губернатора; они казались совершенно довольными своей участью и весьма обрадовались, получив от нас некоторые известия о своем отечестве. До губернатора дошли сведения, что американцы основали новую колонию на о. Агриане; теперь стоит вопрос, долго ли она будет существовать.

Расставаясь после обеда с губернатором, я должен был, по его настоятельной просьбе, обещать, что опять посещу его завтра. Шамиссо остался на берегу, а я с доктором Эшшольцом отправился на «Рюрик». В деревнях мы останавливались, и жители всегда были готовы угостить нас очень вкусным соком, выжимаемым из кокосового цветка. У здешнего народа не встречаешь той веселости и того легкомыслия, какими отличаются островитяне Южного моря; эти люди уже слишком долго угнетены, и во всех их поступках обнаруживается только одно раболепие. Они находятся в полной зависимости от губернатора, и, хотя правительство не требует с них податей, благосостояние их весьма умеренное. Нынешний губернатор — добрый человек, который обращается с этими полудикими христианами, как с родными детьми; предшественник же его, напротив, был тиран, к которому они никогда не приближались иначе, как с трепетом. Табак находится здесь в общем уважении; мужчины, женщины и дети беспрестанно курят сигары; в то же время они держат во рту бетель ^[108], который красит губы и зубы отвратительной красной краской; во всех испанских владениях только правительство имеет право разводить табак, но на о. Гуагаме это разрешено всякому.

Проехав 2 часа верхом, мы прибыли в Массу, где нас ожидала шлюпка; здешние жители заметили, что не все наши матросы носят кресты на груди, и поэтому полагали, что они не добрые христиане. В 5 часов мы прибыли на корабль, стоявший теперь во внутренней гавани подле крепости С. — Круц. Лейтенант Шишмарев уже начал запасаться водой на удобном месте; здесь это надо делать так: отправлять шлюпку во время прилива, чтобы она без затруднения могла дойти до устья реки; тут бочки немедленно погружаются в воду, но наполняются, когда отлив унесет с собой из реки соленую воду; при возвращающемся приливе нужно грузить бочки в лодку и предпринять обратный путь при самом высоком стоянии воды.

26-го. Пока я был на берегу, корабль посетил комендант крепости Орота [27], капитан Таитано, который пригласил лейтенанта Шишмарева к себе. Его жилище находилось позади косы Орота в деревне Агат; желая посетить его и обозреть окрестности, я отправился туда в сопровождении Вильсона. Весь экипаж просился сегодня выйти на берег, и я согласился, позволив людям нарвать в лесу столько апельсинов, сколько смогут унести. Мы привалили к южной части гавани; узкая тропинка повела нас через густой кустарник поперек косы; вскоре увидели мы море и вышли к большой открытой бухте, в которой находятся три небольших острова. Отсюда прошли мы по пальмовой аллее в близлежащую деревню Агат; в 2 милях позади нее видна круглая гора — самое высокое место на всем острове. Капитан Таитано принял нас с крайней учтивостью; живописное местоположение жилища оставило у нас приятное впечатление: мы очень весело возвращались на корабль, где застали экипаж, очень довольный как прогулкой, так и собранными апельсинами.

27 ноября после полудня я оставил с Шишмаревым корабль, чтобы посетить губернатора; у деревни Массу мы застали лошадь и одного мула; когда мы прибыли, нас приняли так же ласково, как в первый раз. Было собрано множество жителей, которые должны были показать пляску; но так как здесь более нет национальных плясок, то была представлена сцена, как мексиканский король Монтецума принимал Кортеса ^[109] и забавлял его пляской своих подданных.

28-го рано утром мы возвратились на корабль, поскольку я намеревался на следующий день оставить Гуагам. Дон Луи де Торрес провожал нас со всеми офицерами, а губернатор, желая дать мне некоторые депеши в Маниллу, обещал приехать позже и ночевать на корабле. Мы провели веселый вечер в обществе испанских офицеров, которые все остались у нас ночевать; губернатор замешкался и прибыл 29-го утром. Корабль был обильно снабжен свежими припасами, между которыми находился даже живой бык. Мы расстались с изъявлением чувствительной благодарности, а когда губернатор вступил в свою шлюпку, то был салютован пятью выстрелами и троекратным «ура!». В 8 часов были мы уже вне гавани.

Мы нашли широту гавани 13°26′41″ с., долготу 144°50′6″ в. Склонение компаса 5°34′ О.

1 декабря в широте 16°З1'с., долготе 140°54′ множество морских птиц предвещало близость необитаемого острова. По Арросмитовой карте в этой широте находится песчаная мель, которая, как утверждают, была также замечена испанскими мореплавателями.

6-го. Широта 20°0′0″с., долгота 127°48′в. Уже несколько дней, как открылась значительная течь в корабле — вероятно, оторвался лист обшивки, а черви проточили дерево; это увеличило наше желание прибыть как можно скорее в Маниллу.

9-го в 10 часов утра был открыт с салинга в 27 милях к W о. Батан, один из островов Баши. Я направил теперь свой курс так, чтобы между о. Саптанг и тремя Баллингтоновыми скалами вступить в Китайское море. Свежий ветер нам благоприятствовал, и уже в половине четвертого часа пополудни самая восточная и большая из Баллингтоновых скал лежала прямо на юг от нас в 7 милях. Хронометры показывали долготу ее 122°46′30″ в., широта найдена 19°58′5″с. Затем я стал править южнее, чтобы обогнуть мыс Боядер; мало-помалу показывались высокие утесистые Бабуянские острова ^[110]; следовательно, мы уже вышли из Великого океана, по которому плавали более двух лет. Грустное чувство охватило меня при расставании с Южным морем, где мы подвергались разным страданиям, но и наслаждались многими удовольствиями; теперь я считал свое путешествие как бы оконченным. При вступлении в Китайское море встречаешь чрезвычайную перемену в атмосфере. Вместо постоянно ясного неба здесь видны тучи, носимые ветром в разных направлениях, горизонт всегда пасмурен. Течение увлекло нас сегодня на 18 миль к SO 18°.

10-го числа в полдень мы находились в широте 19°12′ с. и долготе 120°17′ в. Течение увлекло нас со вчерашнего дня на 26¼ мили к NO 3°. Мы зарифили марсели из-за сильного ветра с берега от OtN, который быстро нес нас к мысу Болинао; иногда мы усматривали сквозь туман вершины гор на о. Люсоне.

11-го. Ветер несколько поутих, и мы нашли течение 34½ мили к NO 14°.

12-го. Вечером усмотрели мыс Болинао и обогнули его в продолжение ночи. Мы держались все время в виду берега, а 14-го числа в полдень обогнули мыс Капонес и старались лавированием достичь Манилльской бухты. Вода в корабле заметно увеличивалась.

15-го в полдень мы находились вблизи о. Коррежидор [Коррехидор] и видели на нем в полном действии телеграф, сообщавший в Маниллу известие о нашем прибытии. С заходом солнца мы достигли южного входа в Манилльскую бухту; здесь нас остановило большое 20-весельное судно, называемое «панго». Один испанский офицер прибыл к нам на корабль, с большой учтивостью осведомился, к какой нации мы принадлежим и зачем хотим зайти в Маниллу, чтобы донести об этом губернатору. У о. Коррежидор стоит несколько таких вахтенных судов, которые находятся там для того, чтобы не дать арапам ^[111] войти в бухту, так как они часто приходят туда с Филиппинских островов, грабят, убивают и даже берут в плен людей, которых потом продают в неволю. Офицер оставил нам лоцмана, который должен был вести корабль в Маниллу; но он был весьма неискусен в своем ремесле, имевшаяся же у меня карта Манилльской бухты была крайне ошибочна; поэтому я руководствовался сведениями, собранными мною из разных описаний путешественников. Мы пролавировали всю ночь, но при слабом ветре весьма мало подвигались вперед.

16-го слабый ветер все еще удерживал нас у о. Коррежидор, на котором мы заметили жерло; вероятно, что в прежние времена находилась здесь огнедышащая гора, образовавшая разрушением своим несколько малых островов и один бассейн. Поднявшийся ветерок подал нам надежду достичь вскоре города Маниллы, который был уже в виду, но наступивший вслед за тем штиль принудил нас стать на якоре в 8 милях от города.

17-го безветрие продолжалось. В час пополудни подъехало к нам 16-весельное судно. Два офицера, посланные от губернатора, приветствовали нас от его имени и уверяли, что он чрезвычайно рад увидеть русский флаг в своем порту, чего доныне еще не случалось. Эти офицеры весьма лестно говорили о России, которую называли спасительницей Европы. Я воспользовался случаем и отправился на «панго» в город, где хотел явиться к губернатору и просить его о позволении плыть в Кавите, чтобы там вычинить «Рюрик». Шамиссо, зная испанский язык, поехал со мной, и мы прибыли в 4 часа на рейд, который в настоящее время года безопасен и на котором стояло на якоре восемь купеческих кораблей под американским и английским флагами.

Манилла лежит на равнине и не представляет со стороны моря приятного зрелища, ибо путешественник видит только уставленный пушками каменный вал, над которым возвышаются крыши домов и несколько куполов. Чтобы привалить к берегу, надо войти в довольно глубокую реку, в устье которой находится мель, где во время полнолуния и новолуния бывает только 14 футов воды. Река разделяется здесь на несколько рукавов, из которых два, берега которых покрыты деревьями, ведут в знаменитое озеро Багна, лежащее во внутренности земли в 20 милях от берега.

На мели видна была большая деятельность, множество рыбачьих лодок, наполненных китайцами и малайцами, занимались здесь своим промыслом; несколько стоявших тут паромов особенно привлекли наше внимание: с них, с помощью простой, управляемой только двумя людьми, машины бросили в воду большой невод и через одну минуту вытаскивали его наполненный мелкой рыбой. Войдя в реку, увидели мы на ее правом берегу город, окруженный весьма крепкой каменной стеной; на левом берегу лежала большая малайская деревня, состоящая, как и на Гуагаме, из одних клеток. Привалив к городской стороне и пройдя через множество грязных улиц с высокими каменными домами, где воздух сперт и тяжел, мы прибыли к дому губернатора дона Фернандо Мариана Фулгерас, который принял нас весьма учтиво; он позволил нам отправиться в Кавите и обещал еще сегодня послать тамошнему капитану порта повеление оказать мне всю возможную помощь при починке «Рюрика». Губернатор, который казался человеком занимательным и имеющим обширные познания, просил посещать его почаще и предложил свое содействие Шамиссо, когда он пожелает предпринять поездки по острову. В прекрасной, запряженной четверкой карете отвезли нас к «панго», на котором мы в 7 часов вечера прибыли на «Рюрик». Теперь поднялся небольшой ветерок, я велел немедленно сняться с якорей; мы лавировали всю ночь, чтобы достичь порта Кавите, лежащего в 21 миле к югу от Маниллы.

18-го ветер был столь слаб, что мы только в полдень прибыли в Кавите, где нашли два купеческих корабля, стоящих на якоре. Шамиссо немедленно отправился на берег известить о нашем прибытии коменданта порта; он 19-го числа утром прислал к нам несколько баркасов с верпами и кабельтовами для верпования «Рюрика» в арсенал, где надлежало произвести починку. Затем я посетил капитана г. Тобиаса [28], с которым легко мог объясняться, поскольку он весьма хорошо говорил по-французски; он отправился со мной и с одним корабельным мастером на «Рюрик», где были сделаны все приготовления к починке. Корабль немедленно разоружили и разгрузили, все вещи сложили в стоявший вблизи порожний галиот, в котором весьма удобно поместились и матросы; для нас отвели, по повелению губернатора, дом в Кавите.

20-го мы заняли нашу квартиру, которая весьма нам понравилась. Здесь все дома имеют, как дом губернатора на Гуагаме, открытый на N балкон, который может быть задвинут рамами, снабженными листами из жемчужных раковин. Тобиас, содействуя скорейшей починке «Рюрика», определил на нее сто человек работников; поэтому дело шло весьма успешно, хотя работы было чрезвычайно много, так как паруса, снасти, гребные суда, мачты, помпы и даже водяные бочки — все стало ветхим и негодным во время продолжительного путешествия. Такой малый корабль, как наш «Рюрик», имеет то неудобство, что нельзя поместить в нем все потребное; поэтому часто бывает необходимо дорого платить за чужую помощь. При килевании корабля оказалось, что большая часть обшивки повреждена, а черви во многих местах проточили лес. По этому случаю обратился я к губернатору в Маниллу, который приказал Тобиасу вновь обшить корабль. Неутомимой деятельности коменданта порта мы обязаны своевременным окончанием работы. Между тем я занимался поверкой хронометров и черчением набело составленных нами карт.

Кавите, обитаемый только войском и работниками-малайцами, есть крепость, пребывание в которой не может быть приятно; надо далеко идти пешком, чтобы попасть в деревню; в этих последних дома построены в два этажа частью в китайском, частью в малайском вкусе. В деревню я ходил ежедневно, как только воздух становился свежее, чтобы полюбоваться на торжище, бывающее всегда после захода солнца. Женщины сидят здесь сотнями длинными рядами на земле и продают различные яства, фрукты и пр., а работники из крепости и даже военные приходят сюда ужинать. Толкотня бывает большая; так как здешние жители весьма склонны к музыке и почти никогда не расстаются с гитарами, то после ужина обыкновенно бывают под открытым небом игры, пляски и пение. В 3 милях отсюда лежит прекрасное местечко Терра алта, куда Тобиас часто возил меня в своей коляске. Дорога идет туда чрез аллеи манговых деревьев, похожих на наши липы, но носящих прекрасные плоды; небольшие красивые домики малайцев, равно как и их плантации, весьма приятно занимают путешественников. Местоположение Терра алта прекраснейшее, и богатство природы превосходное; многие богатые испанцы имеют здесь загородные дома, считая местный воздух отменно здоровым.

24-го, в канун дня Рождества, весь город Кавите пришел в движение: духовенство с иконами шествовало по улицам, малайцы следовали за ними, дети бежали вслед за фонарями, сделанными в виде различных животных. От времени до времени раздавалась приятная музыка, которая часто заглушалась шумом различных потешных огней и ракет. В эту ночь никто в Кавите не спит; в 12 часов начинается звон во все колокола, и народ стремится в церковь к богослужению.

25-го мы ездили на шлюпке Тобиаса в Маниллу, где адъютант губернатора принял нас к себе, ибо здесь нет ни одной гостиницы. Губернатор немедленно прислал нам два экипажа для посещения известных по красоте окрестностей Маниллы; мы застали на любимом здесь гуляньи множество разряженных мужчин и дам частью пешком, частью в каретах.

Когда я располагал 26-го засвидетельствовать мое почтение губернатору, он посетил нас и пригласил к себе отобедать. До обеда мы осмотрели прекрасное предместье, обитаемое большей частью богатыми китайцами, которые имеют там свои лавки и умеют весьма искусно обманывать христиан. После обеда, к которому были приглашены знатнейшие особы в городе, мы отправились домой. Знатные особы начинают приходить в движение не ранее вечера, а до того времени спят, едят или курят табак; этот последний нигде не бывает в таком сильном употреблении, как на о. Люсоне, где даже еще не могущие ходить дети уже курят сигары. Женщины гораздо более мужчин пристрастились к табаку, но не довольствуются обыкновенными маленькими сигарками, а заказывают себе особенные, длиной в фут, при соразмерной толщине; они называются женскими сигарами. Можно себе представить, каков должен быть рот, в котором держат такой сверток табаку!

Здешние нарядные дамы представляют самое смешное зрелище, когда по вечерам прогуливаются с дымящимися сигарами во рту. Жевание бетеля сделалось также потребностью прекрасного пола, и особенно потому вредно, что он свертывается в лист, обмазанный негашеной известью и таким образом употребляемый.

Правительство имеет исключительное право разводить табак, продает его по 4–5 реалов; от этой отрасли получает король с одного острова Люсона 300 000 пиастров ежегодного дохода; ром, изготавливаемый из кокосового цветка, также награда короля и приносит 120 000 пиастров ежегодного дохода.

Вечером пили мы шоколад у губернатора и восхищались пением и игрою любезных его дочерей, какового удовольствия мы давно уже были лишены. Губернатор уговорил меня предпринять обратную поездку в Кавите сухим путем через местечко Терра алта, для чего предложил свою карету. Я принял его предложение с благодарностью и на другой день поутру, часов в 7, находились мы на прелестной дороге, идущей через бамбуковые аллеи и возделанные поля. Столь высокого бамбукового тростника я ранее не видал; но здесь умеют им пользоваться: из него строят мосты и дома, делают всякую домашнюю утварь. На половине дороги к местечку Терра алта находится монастырь, у которого мы остановились, так как Шамиссо хотел увидеться с одним монахом, который писал историю Филиппинских островов. Там мы обедали. Живущий здесь француз Шапаре, состоящий в испанской службе, предложил нам свой загородный дом, если мы будем сюда приезжать. После этого мы продолжили свой путь и благополучно прибыли в нашу крепость.

28-го. После прибытия я позаботился о том, чтобы привить коровью оспу находящимся у меня шести алеутам; здешний окружной доктор получил указание привести к нам на корабль детей, имеющих предохранительную оспу, и доктор Эшшольц привил ее алеутам. На острове Люсоне хирургам дано строгое указание — еженедельно прививать в деревнях младенцам коровью оспу.

Господин Тобиас отправил сегодня из арсенала небольшую гребную флотилию против арабов, что делается ежегодно два раза. Флотилия состояла из девяти канонерских лодок, на пяти из них находились по одной 24-фунтовой, а на четырех меньших по 10-фунтовой пушке. Все лодки вообще вмещали значительное число вооруженных пистолетами и ружьями людей. Флотилия эта идет до пролива Бернардино и тут разделяется: одна часть занимает пост в самом проливе, а другая отправляется к северной части острова Минданао. С тех пор, как испанцы решились наказывать арабов в их жилищах, эти последние не отваживались вторгаться столь часто в Маниллу.

В продолжение NO муссона мы имели днем 23°, а ночью 18° тепла; мы с трудом переносили жару, между тем как здешние природные жители укутывались ночью теплыми одеялами и называли этот месяц зимним. Судя по всему, жара должна быть ужасной во время полуденного муссона; тогда случаются многие скоропостижные смертельные случаи, особливо когда люди, будучи разгорячены, обдуваются неожиданно северным ветром, дующим здесь иногда летом. Здесь существует болезнь, именуемая болезнью Святого Лазаря, самая ужасная, какую я только где-либо видел. Все тело покрывается проказою, члены отнимаются, и несчастный больной, видя неизбежную смерть перед очами и страдая жесточайшими болями, остается в полном уме и памяти до самой последней минуты.

Болезнь эта наиболее распространена между самыми беднейшими природными жителями и происходит, вероятно, от дурной пищи и неопрятности.

В Маниле имеется больница, содержимая правительством и богатейшими жителями города, наполненная такими больными; один монах, уже двадцать лет смотрящий за этой больницей, отзывался, что, по его мнению, нет средства против сего наказания Божия. Я заметил, что эти несчастные имели на голом теле весьма неопрятную шерстяную одежду и получали в пище несвежее мясо; я спросил: не могли бы чистое белье и здоровая пища облегчить их состояние? В ответ получил, что это слишком дорого стоило.

Насколько ленивы здешние жители в работе, настолько они искусно умеют обманывать, особенно иностранцев. Единственное их удовольствие, к которому они страстно привязаны, есть бой петухов; для этого они особенно воспитывают петухов, которых всегда таскают с собой. В каждой деревне имеется выстроенный правительством дом, в нем одном позволено устраивать бой петухов, да и то только в воскресные и праздничные дни; зрители платят за вход по одному реалу, хозяева же петухов должны платить по четыре реала, этот доход принадлежит королю. Сцена, на которую никто не смеет взойти, окружена двумя рядами лож; когда бой должен начаться, то сумма, о которой бились об заклад, отдается в сохранение; каждый хозяин ставит на сцену своего петуха, снабженного на обеих ногах ножами длиной в

2 дюйма, и часто случается, что бой решается при первом, а обыкновенно при третьем или четвертом ударе. Хозяин побежденного петуха поступает с ним весьма жестоко: ощипывает немедленно в наказание все перья. Здесь проигрываются большие суммы, поскольку и зрители и хозяева петухов имеют обыкновение биться об заклад; если кто-либо проиграет последнюю одежду, то несмотря на это оставляет театр в том же веселом расположении духа, в котором в него вошел.

12 января 1818 г. Я поехал в Маниллу, чтобы посмотреть предназначенные для нас жизненные потребности, и остановился у доктора Амадора, которому я был рекомендован от губернатора Марианских островов. На следующий день я посетил архиепископа Манильского Дона Жоана Антонио де Цулайбар и тем самым доставил этому старцу удовольствие, поскольку он до сих пор никогда не видел русского, хотя, как говорил, чрезвычайно уважает эту нацию. Губернатор за обедом рассказывал мне о следующем происшествии, которое, как уверяют, здесь часто случается. Во внутренней земле бегают иногда на свободе лошади без всякого присмотра. Они подвержены странной участи: какая-то птица вьет гнездо в верхней части их хвоста. Если это случается, то лошадь начинает худеть и не может более оправиться (поправиться) даже тогда, когда птица, высидев птенцов, вместе с ними оставляет гнездо. Губернатор уверен в истине этого явления, которое я бы почел за сказку, если бы рассказывал мне иной человек, не столь сведущий и просвещенный.

Сегодня я осмотрел в предместии фабрику сигар, находящуюся в строении бывшего монастыря; на ней работало 2000 женщин и 350 мужчин.

14 января я возвратился в Кавите; работы на корабле приближались к концу, и началось уже опять вооружение «Рюрика».

26 января перенес я хронометры на корабль и приготовился отплыть завтра в Маниллу, чтобы взять там сухарей и другие припасы. Губернатор прислал к нашему живописцу девочку из обитателей гор внутри острова для снятия с нее портрета. Эти горные жители в прежние времена были единственными обитателями Филиппинских островов, но с тех пор, как их вытеснили малаи, они ведут кочевую жизнь в горах, неохотно имеют общение с христианами и не хотят быть крещеными.

27-го в полдень мы выступили из Кавите и спустя несколько часов бросили якорь перед Маниллой. 28-го нас посетил губернатор, которого мы горячо благодарили за его помощь, а когда он оставил «Рюрик», то салютовали ему пятнадцатью пушечными выстрелами. Герень, капитан французского корабля «Эглантин», изъявил желание следовать за мной до Зондского пролива, поскольку он не имел хронометров, без которых плавание в Китайском море опасно. Для этого я снабдил его нужными сигналами, и мы 29-го числа вместе оставили прекрасный и плодоносный о. Люсон.

3 февраля. Прекраснейшая погода и свежий NO муссон благоприятствовали нашему плаванию; в 9 часов утра Пуло-Цапата ^[112] лежал прямо на W от нас в 14 милях. Вечером небо покрылось мрачными тучами, предвещавшими бурную ночь, и шквалы сделались настолько сильными, что мы часто убирали паруса.

6-го в 4 часа усмотрели мы на SW 25° Пуло-Аор ^[113] в 22 милях. «Эглантин» так отстал от нас, что мы должны были зарифить марсели и ожидать его целых 4 часа. Теперь я старался обойти с запада Магелланову мель и о. Гаспар ^[114], чтобы отсюда вступить в Гаспаров пролив, что казалось удобнее и безопаснее, нежели вход с востока, как это делают многие мореплаватели.

8-го в 6 часов пополудни мы пересекли экватор в долготе 106°51′ в. Вправо от нас у самого горизонта усмотрен был корабль под парусами; когда он приблизился, я признал его по парусам и способу постройки за малайский разбойничий корабль. Вскоре я заметил, что неприятельское судно имело лучший ход, но, стараясь пересечь наш курс, держалось в некотором отдалении, вероятно, намереваясь напасть на нас в темноте, ночью. Мне было известно, что жители островов Банка и Суматры крейсируют в этих странах на больших лодках, поднимающих до 300 человек, и нередко нападают на купеческие корабли, грабят их и умерщвляют экипаж. Некоторым из моих товарищей такое опасение казалось излишним, но я, нимало не медля, привел корабль в оборонительное состояние: пушки были заряжены картечью и ядрами, фитили зажжены, весь экипаж вооружен саблями и огнестрельным оружием и расставлен по шканцам. Когда наступила темнота, то двух матросов поставили на бугшприт. Они ровно в 8 часов закричали: «Огонь!» Он был усмотрен в небольшом отдалении точно в той стороне, куда мы шли, но скоро исчез; я велел убрать несколько парусов, чтобы в случае нападения удобнее управлять кораблем. Мы медленно плыли вперед; господствовала глубочайшая тишина, которая внезапно была прервана криком: «Огонь! Огонь! Подле нас судно!» Я сам видел теперь огонь, который в ту же минуту исчез; несмотря на темноту, можно было хорошо видеть судно; если бы мы еще минуты две шли своим курсом, то последовал бы абордаж. Твердо решив победить или умереть, я мгновенно велел повернуть правым бортом против неприятеля, который находился в 20 саженях от нас, и сделать залп из пушек, на таком малом расстоянии ядра и картечь не могли не попасть в неприятеля, который, без сомнения, не ожидал этого; надо полагать, что ему причинено много вреда, так как, едва последовали выстрелы из пушек, он взял другой курс, и в продолжение некоторого времени слышны были еще крики. Таким образом избежали мы опасности, которая при меньшей осторожности могла бы нам стоить жизни; впрочем, и самая осторожность могла не спасти нас, если бы разбойники не показали огонь. Когда капитан Герень, опять отставший от нас на полмили, услышал пушечную пальбу, то полагал, что мы попали на мель и даем сигнал бедствия; он повернул свой корабль, чтобы избежать такой же участи. Я дал сигнал, что желаю с ним переговорить; «Рюрик» лег в дрейф, пока «Эглантин» не подошел к нам; когда я рассказал ему о случившемся происшествии, мы продолжали свой курс.

9-го в 11 часов утра усмотрен был с салинга на StW о. Гаспар, а в полдень он находился на SW 8° в 37 милях. Наша долгота была по хронометрам 107°7′20″ в. Мы заметили сильное течение к SO. В 11 часов вечера мы обошли в темноте западную часть острова в 7 милях; в полночь, когда он лежал на N от нас в 8 милях, мы стали на якоре, поскольку ночью плавание между Пуло-Лит ^[115] и островом Банка опасно; «Эглантин» также бросил якорь. Глубина была 16 саженей, грунт — серый песок; течение к SO 1½ мили в час.

10-го на рассвете мы снялись с якорей; дул свежий ветер от NW, но вскоре зашел к W; в полдень Гаспаров пролив находился уже позади, и мы плыли при слабом ветре к Зондскому проливу. Впоследствии я узнал, что год тому назад английский фрегат «Альсеста», на котором лорд Амгерст отправился посланником в Китай, на обратном пути претерпел крушение на неизвестной доныне мели, которая, как говорят, находится в близости Пуло-Лит. Мы ее не заметили, так как северная часть Пуло-Лит казалась мне опасной, и я оставался в значительном от нее отдалении; мимо западной же оконечности проплыли мы так близко, что могли бы невооруженными глазами видеть людей на берегу.

12-го в 6 часов утра с марса была усмотрена гора на о. Суматра, названная на карте Зондского пролива, составленной Крузенштерном, горою Дапре; в 7 часов она была ясно видна со шканцев на SW 12°, а спустя 3 часа мы увидели на SW 9° острова Двух Братьев ^[116]. В полдень прошли мы между островами Двух Братьев и Суматрою и направили свой курс к Зондскому проливу, но из-за наставшего безветрия должны были стать на якорь. Острова Двух Братьев находились от нас на NO 23° в расстоянии 10 миль. 13-го мы при слабом береговом ветре тихо подвигались вперед. Когда около

2 часов поднялся ветер, то я воспользовался им и достиг о. Цупфтен ^[117], где стал на якоре в 2 милях от берегов Суматры.

Неподалеку от нас находился челнок, с которого люди весьма прилежно удили рыбу и с вниманием рассматривали нас; когда они, как будто нечаянно, к нам приблизились, я бросил им нож, который они приняли с поклоном. Они знаками старались объяснить, что привезут к нам с берега большое животное. Островитяне были худощавы и смуглы; на головах они имели большие соломенные шляпы, похожие на китайские; их одежда состояла из старых нанковых рубах. Челнок был долбленый и снабжен коромыслом. Спустя час островитяне воротились с громадной черепахой, которую они, положив на спину, привязали поперек челна; две обезьяны и несколько попугаев сидели на ней. Островитянин, которому я подарил нож, толковал, что черепаху, называемую ими «курпат», надо канатом втащить на корабль; два матроса с трудом смогли поднять это огромное животное, мясом которого весь экипаж питался два дня. Когда черепаха была уже на палубе, полунагой островитянин взошел на «Рюрик», держа в руках небольшой сверток; не говоря ни слова, не делая ни малейшего движения, похожего на приветствие, он сел на палубу и начал развязывать свой узелок. Мы все окружили его в ожидании тех сокровищ, которые он нам покажет, но он вынул пару весьма ветхих шелковых шитых золотом панталон и надел их на себя; по окончании туалета он принял важный вид и старался мне объяснить, что он подарил эту черепаху, причем часто повторял слово «презент». Я дал ему бисеру, ножей, ножниц и разных других мелочей; хотя эти вещи и нравились ему, но он не был ими совершенно удовлетворен. Он желал получить пистолет, называя его весьма ясно, и порох, на его языке «белбедил»; когда же я ни того, ни другого не дал, то, казалось, он сожалел, что слишком поспешил подарить мне черепаху. Между тем прибыл еще один челнок с пятью людьми, один из которых немного говорил по-испански и по-английски: товар их также состоял из обезьян и черепах, которых они хотели отдавать только за пиастры, пистолеты и «белбедил»; когда им давали пиастр, то они исследовали по звуку, подлинно ли он серебряный. Мы купили несколько обезьян, между которыми одну ученые признавали за неизвестный доныне вид. Они уступили нам кур; вообще, можно было бы сделать богатый запас продовольствия, если пробыть здесь несколько дней. Островитяне, распродав почти все свои товары, оставили корабль, и мы наслаждались еще несколько времени зрелищем прекрасного берега и Суматрской горы, гордо возвышающейся до облаков.

14-го на рассвете мы пустились в путь, и течение быстро привело нас к проливу. Я решил пройти между островами Цупфтен и скалой Стром; мы проплыли здесь уже в 7 часов, но ветер ослабел, течение несло нас к близлежащей скале, наше положение было бы весьма опасно, если бы внезапно не поднялся свежий ветер. На карте показано пять островов Цупфтен, а мы насчитали их восемь. Встречный ветер, принудивший нас лавировать, не дал возможность проплыть между островами Крокотоа и Тамарин. В полдень пик на острове Крокотоа ^[118] находился от нас на SW 60°, а пик на острове Тамарин — на NW 20°. В б часов дня мы достигли пролива; я не ожидал более «Эглантин», который имел слишком тихий ход; так как теперь все опасности уже миновали, то я продолжал плавание без потери времени. 15-го вечером в 8 часов нам удалось проплыть через весь пролив.

16 февраля ветер дул постоянно от О и сделался свежим; я держал курс SW и SWtW.

2 марта при свежем пассатном ветре мы достигли широты 22°2′ ю. и долготы 70°20′ в. В б часов вечера корабль был так ясно освещен огненным шаром, что мы могли различать все предметы как днем; он показался в восточной части Плеяд и взял перпендикулярное направление к горизонту; явление это продолжалось только три секунды.

4 марта в полночь мы пересекли Южный тропик, а 12-го находились в широте 29°9′ ю. и долготе 46°34′ в. Ветер поворотил к N; внезапная перемена температуры была весьма чувствительна: ветром наносило стужу, между тем как воздух был еще удушливо жаркий. Черные тучи покрыли горизонт на N, где мы заметили беспрестанное сверкание молний, ртуть в барометре понизилась, и я ожидал жестокого шторма, каковы нередко случаются в южной оконечности острова Мадагаскар, где мы теперь находились. В полночь, в то же время, когда мы при свежем ветре плыли по 7 узлов, настал внезапно штиль; зыбь во всех направлениях компаса произвела сильную качку корабля, я полагал, что течение здесь чрезвычайно сильное, и наблюдения, произведенные нами, в следующем полдень доказали, что оно увлекло нас на 48½ мили к N 72°. Во время штиля мы рассмотрели очень близко от нас (темнота была столь велика, что мы едва на 15 саженях могли различать предметы) большой трехмачтовый корабль; а так как «Рюрик» не слушался руля, то я опасался, что столкнемся с другим кораблем, в каковом случае погибель наша была бы неизбежна; но ветер, спасавший нас уже многократно от величайших опасностей, поднялся и в этот раз в нужное время и разлучил нас благополучно.

17 марта. Широта 32°40′ ю., долгота 34°24′в. Сильный шквал от W принудил поспешно убрать паруса, чтобы не лишиться мачт; шел ливень, ужасный гром гремел прямо над нами, справа и слева молния ударяла в море. Уверяют, что у мыса Доброй Надежды нередко случаются такие шквалы, которых мореплаватель должен опасаться, поскольку корабль при малейшей небрежности может погибнуть.

27 марта в продолжение нескольких дней мы выдержали вблизи мыса сильные штормы от SW, а потом ветер зашел к О. По полуденному наблюдению мы нашли широту 35°18′ ю. и долготу 22°56′ в. Течение оказалось 72 мили к SW 66°, следовательно, по 3 мили в час.

29-го, находясь в полдень в широте 34°55′ ю. и долготе 20°6′ в., мы усмотрели на NO 32° и NO 10° высокий берег, лежащий к востоку от мыса Лагулас [Игольного].

30-го в полдень мы обогнули мыс Доброй Надежды и направили курс вдоль берега к Столовой бухте. Ветер был слабый, и мы медленно приближались к проливу, ведущему между Тюленьим островом и Зеленым мысом ^[119] к Столовой бухте. Солнце уже закатилось, а мы еще не дошли до него; несмотря на темноту, я решил пройти им, хотя это было весьма трудно, поскольку я перед этим никогда здесь не бывал. Нам удалось исполнить свое предприятие, и мы в час ночи бросили якорь в Столовой бухте. Я счел себя счастливым, что прибыл сюда, потому что вслед за тем наступил такой жестокий шторм, что мы были вынуждены положить другой якорь и спустить стеньги.

Только 31-го на рассвете мы заметили, что остановились на якоре не перед городом, а в восточной части бухты, в 3 милях от города, перед которым стояло на якоре 19 кораблей. Мне показалось странным, что мы все еще были подвержены шторму от S, между тем как перед городом было безветрие, а несколько далее дул даже легкий ветерок от N, совершенно противоположный; такое различие производится Столовой горой. К нам прибыл лоцман, мы снялись с якорей и едва прошли милю к W, как шторм утих, и северный ветер привел нас к городу, где мы стали на якорь между прочими кораблями.

Я немедленно поехал на берег, чтобы явиться к губернатору лорду Соммерсету, но его не застал, — он находился на даче и намеревался возвратиться только завтра.

1 апреля меня посетил капитан французского корвета «Урания» Фрейсине ^[120], совершающий путешествие для открытий. Вслед за тем я отправился к лорду Соммерсету, который просил посетить его на даче, стоящей в 5 милях от города. Столовая гора покрылась светлыми облаками, что было верным признаком близкого шторма, который уже вечером так усилился, что нельзя было попасть на корабли, хотя они стояли не далее 50 саженей от берега, и я должен был провести ночь на берегу.

2-го попасть на корабль было еще труднее, чем вчера; я отложил даже поездку к лорду Соммерсету, поскольку меня уверяли, что до его дачи при этом шторме никак нельзя доехать, так как последний поднимает на воздух огромные массы песка и даже маленькие камни.

3-го шторм свирепствовал еще сильнее, и никто не решался выходить на улицу. Шлюпка моя, находившаяся у берега, была унесена ветром и потерпела большое повреждение; несколько кораблей, стоявших в Столовой бухте, были сорваны с трех якорей. Этот шторм привел мне на память ураган, причинивший столько вреда ^[121], и я считал себя счастливым, что ночью вошел в бухту. Когда шторм, наконец, утих, то я отправился на корабль и нашел, что он повсюду занесен песком и от соленых водяных брызг как будто покрыт мелким хрусталем.

4-го погода опять была прекраснейшая; я посетил корвет «Урания», и Фрейсине показал мне все свои инструменты и другие достопримечательности, между которыми особенное внимание привлек куб для перегонки морской воды в годную к употреблению. Эта машина, занимающая 10 футов в ширину и 10 футов в длину и вышину, помещена была в передней части интрюма; ею перегоняют в один день столько пресной воды, сколько потребно 130 человек в течение трех дней, для чего нужно незначительное количество каменного угля.

Я имел удовольствие видеть молодую г-жу Фрейсине, сопровождавшую своего мужа; она, конечно, первая дама, которая участвует в путешествии для открытий.

5-го я, наконец, обедал у лорда Соммерсета на его прекрасной даче, на которой всюду видны плоды голландского трудолюбия. Здесь я познакомился с полковником Варре, который пригласил меня на завтрашний день к себе, чтобы проводить меня в Констанцию, которую я желал видеть.

6-го отправился верхом вместе с полковником Варре в Констанцию, находящуюся в 6 милях отсюда; она многими уже описана, поэтому считаю излишним что-либо о ней говорить. Я могу только обнадежить читателя, что впредь можно будет иметь превосходное констанцское вино, потому что один англичанин устроил новый виноградный сад, который по местоположению и свойству почвы производит вино, совершенно равняющееся констанцскому. Местоположение Констанции я нашел прелестным, а столетнее вино, которым нас угощали, превосходным. Управитель Констанции уверял нас, что он не имеет надобности путешествовать, чтобы познакомиться с различными народами, населяющими Землю, потому что все приезжают к нему. Однако он не видал доныне русского офицера. На возвратном пути заметил множество прекрасных птичек, похожих на колибри. При этом полковник Варре рассказывал о достоинствах местной природы и достопамятных происшествиях, чему он часто бывал непосредственным свидетелем, когда в сопровождении нескольких готтентотов совершал путешествие внутрь страны. Готтентоты, имеющие весьма острое зрение, стараются заметить пчелу, возвращающуюся в улей с собранным ею медом, и бегут за нею; но часто не удалось бы им следовать за пчелою, если бы названная птица, замечающая намерение человека, ему не помогла бы. Птица преследует пчелу и, насвистывая, дает знать готтентоту, где находится улей; а когда готтентот вынет мед, то кидает немного его в награждение птице, которую народ называет медоносом. Англичане создали из готтентотов полк, который очень хвалят, поскольку все готтентоты превосходные стрелки и в состоянии переносить большие трудности и терпеть продолжительный голод.

Готтентоты весьма малы в сравнении с кафрами и вообще составляют совсем отличное от других африканских народов поколение людей; но они здесь весьма любимы, потому что правдивы и добродушны. На следующий день я возвратился на «Рюрик», где застал Шамиссо, который ездил на Столовую гору и собрал там множество растений.

Налившись водой и запасшись свежими припасами, мы

8 апреля оставили Кап. 13-го находились в широте 30°39′ ю. и долготе 14°27′ в.

21-го. С начала нашего путешествия до нынешнего дня мы прошли, считая по Гринвичскому меридиану, от О к W 360° и в нашем счислении недоставало одного дня; поэтому я стал считать вместо 21-го числа 22-е и переименовал вторник на среду.

24-го усмотрели мы о. Св. Елены в 50 милях на NW. Я решил провести здесь один день, чтобы дать русскому комиссару возможность отправить письма в С. — Петербург; для этого я под вечер приблизился к английскому военному бригу, крейсирующему здесь и строго осматривающему все корабли, намеревающиеся идти к о. Св. Елены. Офицер прибыл ко мне на корабль и, прежде чем войти в каюту, взвел курок спрятанного в рукаве пистолета; он советовал держаться ночью вблизи острова, чтобы они на рассвете могли донести по телеграфу о нашем прибытии, после чего мы можем отправиться в Джемстаун.

25-го я направил свой курс к SO оконечности острова, которую англичане по горе, имеющей вид сахарной головы, называют оконечностью Сахарной головы. Бриг делал сигналы, телеграф отвечал, и я никак не мог подумать, что пролетевшее над нами ядро было пущено в нас, поскольку вахтенный офицер дал мне разрешение идти к рейду; когда, несмотря на поднятый нами русский флаг, второе ядро пролетело между мачтами, я велел лечь в дрейф, чтобы ожидать объяснения. Вскоре явился лейтенант с линейного корабля «Конкерор» (Завоеватель), вызвался сам проводить нас к рейду и был того мнения, что батарея не имела права по нам стрелять. Мы смело двинулись вперед; в то же мгновение третье ядро просвистело над нашими головами; я опять велел лечь в дрейф, и офицер оставил нас с обещанием, что мы в 11 часов получим позволение идти на рейд, но когда оно не было нам дано и в 12 часов, то я велел спустить флаг, поблагодарил пушечным выстрелом за благосклонный прием и отплыл, направив курс к о. Вознесения. Долгота этого острова определялась очень различно, я решил подойти к нему и определить долготу по моим хронометрам со всевозможной точностью.

30-го усмотрели мы о. Вознесения в 50 милях на NW 40°. В полдень мы были в 22 милях от него, обошли его восточную сторону, в половине шестого часа его середина лежала прямо на W от нас, в полутора милях; хронометры показывали ее долготу 14°22′30″ з. Затем мы направили курс к экватору, который пересекли 6 мая в долготе 20°26′ з. Течение, которое от самого о. Св. Елены уносило нас на SW, переменило сегодня свое направление на SO.

Мы простились с Южным полушарием и торжественно провели день, в который в последний раз пересекли экватор.

3 июня в 5 часов утра мы увидели Флорес, самый западный из Азорских островов, обошли его северную часть и направили курс к Английскому каналу; 16 июня вечером положили якорь перед городом Портсмутом.

Некоторые дела понудили меня отправиться в Лондон, где я имел счастие быть представленным Его Императорскому Величеству Великому Князю Николаю Павловичу и Принцу Регенту. В доказательство, сколь хорошо сохраняется в пути патентованное мясо, вручил я несколько его жестянок изобретателю, которому все мореплаватели бесспорно обязаны.

30 июня мы отплыли из Англии, останавливались на один день в Копенгагене, а 23 июля увидел я опять с неописуемыми чувствами город Ревель, который оставил три года назад, хотя с приятнейшими надеждами, но не без боязни; счастье благоприятствовало моему путешествию, и радость при виде любимого родного города обратилась в благодарственную молитву.

27 июля оставил я Ревель и 3 августа 1818 г. бросил якорь на Неве перед домом государственного канцлера, графа Николая Петровича Румянцева.

По окончании смотра мы вышли на рейд, и 28 июля, после горестного прощания с горячо любимой и любящей супругой, я приказал поднять якоря, ибо задул попутный ветер. Вся команда находилась в отличном расположении духа и была полна воодушевления. Поэтому работы по подъему якорей и постановке парусов были выполнены с необыкновенной быстротой. А когда корабль тронулся в путь, разрезая пенистые волны, люди, ликуя, принялись обниматься и от всего сердца желали друг другу счастья в предстоящем плавании.

Эта сцена подействовала на меня весьма благотворно. Подобное настроение команды в начале путешествия, сулящего ей всевозможные лишения и опасности, показалось мне залогом того, что ее мужество и жизнерадостность не исчезнут перед лицом суровых испытаний. Имея хорошее судно и никогда не унывающую команду, можно считать успех плавания уже почти обеспеченным.

Попрощавшись с кронштадтской крепостью семью выстрелами и услышав столько же выстрелов в ответ, мы прибавили парусов. Их наполнило свежим ветром, и вскоре крепость с ее башнями скрылась из виду.

До Готланда плавание протекало отлично, и всеобщее приподнятое настроение ничем не нарушалось. Но возле этого острова с запада налетел шторм, причем настолько неожиданно, что мы едва успели принять необходимые меры предосторожности. Высокие, беспорядочно катившиеся волны неистово швыряли нас из стороны в сторону, так что я даже почувствовал некоторое беспокойство.

Новому, еще не опробованному судну, да еще с несколько несработавшейся командой, первый шторм всегда приносит некоторые неприятности, которые затем больше не повторяются. Такое судно еще не вполне обжито. Должно быть, поэтому на нем недооценивают силу качки и иногда небрежно крепят в каютах подвижные предметы. Так случилось и у нас, особенно в кают-компании, которую населяли двадцать человек. Здесь произошла настоящая революция. Ни стулья, ни столы — ничто не пожелало остаться на своем месте; вся мебель пришла в движение и путешествовала по помещению, опрокидываясь и сталкиваясь друг с другом. Молодые, жизнерадостные офицеры забавлялись этим беспорядком. Что же касается ученых, страдавших от морской болезни, то и они не смогли удержаться от смеха, когда здоровенная свинья, растревоженная качкой и вбежавшая на шканцы, вдруг совершила дерзкий прыжок в каюту через открытое окно. Оглядевшись, она обнаружила с превеликим изумлением, что и тут не найти покоя.

Тем временем я внимательно наблюдал за поведением судна, на котором нам предстояло плыть так долго и выдержать множество штормов. Подобно тому как друзья вернее всего познаются во время жизненных бурь, свойства судна по-настоящему узнаются лишь во время беснования стихии. Я сравнил его достоинства с его недостатками и с радостью убедился в том, что первые явно перевешивают. Это был друг, на которого я мог вполне положиться в беде. Командиру корабля обязательно нужно в этом удостовериться, ибо иначе его действиям будет недоставать уверенности и определенности, которые совершенно необходимы в минуту опасности и столь существенны для успеха плавания.

Шторм прекратился через 24 часа. Попутный ветер снова наполнил наши паруса, и спокойное плавание показалось нам вдвойне приятным после перенесенных испытаний.

На рассвете 8 августа возле острова Борнхольм мы оказались в окружении кораблей русской эскадры, крейсировавшей здесь под командованием адмирала Крона. Эта встреча с соотечественниками явилась для нас приятным сюрпризом, ибо они могли принести на милую сердцу родину известие о том, что мы счастливо добрались по крайней мере до здешних мест. Мы салютовали адмиралу девятью пушечными выстрелами, услышали такой же ответ и продолжали наше плавание под всеми парусами.

Рано утром 10 августа мы прибыли в дружелюбную столицу Дании, где приняли на борт теодолит, изготовленный для нас Рейхенбахом и доставленный сюда из Мюнхена. 12 августа, еще до того, как солнце показалось над горизонтом, мы снова тронулись в путь под всеми парусами, ибо дул попутный ветер, а море было спокойно. Сплошь возделанные датские берега, вдоль которых мы плыли, в это ясное утро имели особенно приятный вид, будучи освещены лучами восходящего солнца. В тот же день мы миновали Зунд и вошли в Каттегат.

Здесь нас застигла ночью сильнейшая гроза. Черное небо нависло над нами, море окуталось зловещим мраком. Раздавались страшные раскаты грома, и сверкающие молнии обрушивались в воду вокруг корабля. Казалось, что каждый такой удар должен попасть прямо в нас. К счастью, вода обладает большой притягивающей силой и потому служит для судов хорошим громоотводом. Не будь этого, мы бы погибли.

В Северном море наше плавание протекало удручающе медленно, так как почти непрерывно дул встречный ветер, а в Английском канале [пролив Ла-Манш] оно было опасным из-за сплошного тумана. Все же 25 августа мы благополучно прибыли на Портсмутский рейд.

Поскольку я намеревался обогнуть южную оконечность Америки, пресловутый мыс Горн, в самое удобное для этого время, то есть в январе или феврале, мне пришлось возможно больше сократить свое пребывание в Англии. Тотчас по прибытии я отправился в Лондон. Я не позволил себе увлечься здешним великолепием и пробыл на суше ровно столько, сколько понадобилось для приобретения недостающих астрономических инструментов, морских карт и хронометров. Снабженный всем необходимым, я вернулся 2 сентября на корабль, чтобы выйти в море, как только задует попутный ветер. Но коварному ветру, как это часто с ним случается, угодно было испытать наше терпение. Мы смогли покинуть рейд только 6 сентября. А на следующее утро, едва мы подошли к мысу Портленд, ветер переменился и вскоре задул со штормовой силой как раз с той стороны, куда мы стремились.

Из-за многочисленных мелей и сильных неправильных течений Английский канал принадлежит к числу наиболее опасных морских путей. Каждое судно, оказавшееся здесь в штормовую ночь, подвергается величайшему риску. Недаром в этом канале ежегодно гибнет множество судов. Во время моего предыдущего плавания на «Рюрике» я сам неминуемо потерпел бы здесь кораблекрушение, если бы рассвет начался на полчаса позже. Наученный горьким опытом, я решил не вверять нашу судьбу темноте ночи.

К счастью, я еще не отослал нашего лоцмана. Этот человек, поседевший на службе и отлично знакомый с местными водами, также считал, что мы должны немедленно повернуть обратно, чтобы попытаться еще до захода солнца вернуться на Портсмутский рейд. Поэтому я приказал тотчас изменить курс. Мы оставили столько парусов, сколько было допустимо при шторме, и помчались к нашему убежищу. Хотя вскоре пришлось оставить лишь немного парусов, так как буря становилась все более сильной, корабль довольно быстро продвигался вперед. Но когда мы прошли примерно половину расстояния, отделявшего нас от Портсмута, обстановка серьезно осложнилась: небо потемнело, и на море опустился такой густой туман, что земля, до сих пор служившая нам надежным ориентиром, совершенно скрылась из виду. Видимость ограничивалась 300 саженями. Изменившийся цвет лица нашего лоцмана ясно показывал, сколь опасным стало наше положение.

Этот маленький, коренастый и толстый человек, обычно столь флегматичный, внезапно оживился. Он несколько раз произнес известное английское проклятие, которое Фигаро назвал fond de la langue [38], ожесточенно потер себе руки и, наконец, сказал: «Капитан, я хотел бы выпить стакан грогу. Черт меня побери, если я не доставлю вас невредимым в Портсмут!»

Его желание было, разумеется, немедленно исполнено. Подкрепившись, наш мужественный лоцман самолично встал за штурвал. Отныне наша судьба целиком зависела от его искусства.

Чтобы добраться до Портсмута еще засветло, необходимо было избрать кратчайший путь, то есть идти через Нидлс — узкий, изобилующий отмелями пролив между сушей и островом Уайт, где и при ясной погоде нельзя обойтись без хорошего лоцмана. Солнце было уже близко к закату, угрожая скорым наступлением темноты, когда впередсмотрящий известил нас испуганным криком о близости земли. В то же мгновение все мы увидели высокую, окутанную туманом скалу, о подножие которой с бешеной силой разбивались буруны; она находилась не более чем в 200 саженях от нас.

Наш лоцман опознал в ней западную оконечность острова Уайт, расположенную как раз у входа в пролив Нидлс. Нависшая над нами опасность еще больше увеличила его мужество. Он вцепился в штурвал обеими руками и с удивительным искусством повел корабль сквозь беснующийся шторм по извилистому фарватеру, окаймленному отмелями. Часто грозные утесы оказывались так близко от нас, что приходилось опасаться удара об них.

Судно меньших размеров, шедшее некоторое время вместе с нами, наскочило на мель и было поглощено волнами. Это жуткое зрелище, равно как и мысль о том, что нам, возможно, уготована такая же участь, заставило всех умолкнуть. Мы не отрываясь смотрели вперед, следя за движением нашего корабля.

Сам лоцман не проронил ни слова, пока мы в сгустившихся сумерках не прибыли благополучно на Портсмутский рейд. Легко понять, как велико было наше ликование по случаю избавления от смертельной опасности. Между тем лоцман, усевшись со стаканом грогу у пылающего камина, вскоре впал в свое прежнее, флегматичное состояние и с полнейшим безразличием принимал сыпавшиеся на него со всех сторон изъявления благодарности и восхваления.

Равноденственная буря к утру утихла. Первые лучи восходящего солнца принесли нам прекрасную погоду и попутный ветер, которым мы тотчас воспользовались, чтобы вторично попытаться покинуть Англию. Превратности судьбы нигде не проявляются с такой силой, как на море. Совсем недавно мы испытали на себе его неукротимую ярость, а теперь оно сделалось слишком спокойным. Из-за штилей нам пришлось провести в канале еще девять дней. Лишь затем мы смогли выйти в Атлантический океан.

Здесь при свежем северном ветре в непосредственной близости от нас пронесся водяной смерч. Это была большая воронкообразная масса пенящейся воды, которая находилась в постоянном движении. Своим острием смерч упирался в море, а широкой верхней поверхностью касался черного облака.

Мы взяли теперь курс на юг и после противоборства со многими штормами 22 сентября достигли параллели Лиссабона. Здесь мы попали в более теплый и приятный климат и поздравили друг друга с тем, что миновали район штормов. Наш путь лежал к острову Тенериффа [Тенерифе], где мы намеревались запастись вином. Попутный свежий пассат нес нас быстро и спокойно вперед. Весь экипаж чувствовал себя отлично и наслаждался прекрасным утром, какое часто выдается в этом районе. Настроение команды, вообще отличавшейся жизнерадостностью, еще более повысилось в предвкушении удовольствий, которые сулило пребывание на прелестном острове Тенериффа. Вдруг один из матросов по неосторожности упал за борт и нашел свою смерть в волнах.

Мы пытались его спасти, но безуспешно, так как шквал, налетевший в этот трагический момент, далеко отбросил судно от места, где произошло несчастье. Разумеется, всякому веселью на судне пришел конец. У меня же к чувству скорби по поводу случившегося примешивалось еще опасение, что данное происшествие может оставить тяжелый осадок в душах матросов.

Дело в том, что моряки, как и охотники, не вполне свободны от суеверий и, в частности, верят в приметы. Как легко это несчастье могло быть сочтено за дурное предзнаменование, и тогда прощай хорошее настроение, столь необходимое в плавании, подобном нашему! Известно, что дело уже наполовину загублено, если потеряна вера в его счастливое окончание. Ведь команда, считающая себя обреченной, не станет с должным рвением выполнять приказы командира, а будет на свою же погибель затруднять ему командование.

Еще долго товарищи погибшего печально смотрели в ту сторону, где он утонул. Но когда мы заметили маленький скалистый остров Сальважес и около полудня прошли мимо него на почтительном расстоянии, вид земли их несколько рассеял. В дальнейшем к команде мало-помалу вернулось прежнее, веселое расположение духа, так что мои опасения, к счастью, не оправдались.

В тот же вечер показался гористый остров Тенериффа, окутанный облаками и туманами. Ночью мы подошли к его северной оконечности, состоящей из высоких черных лавовых скал. Здесь я решил лавировать до рассвета, чтобы потом двинуться к городу Санта-Крус — единственному на этом острове месту, где суда могут становиться на якорь.

Ночь выдалась штормовая, причем сильные шквалы, обусловленные гористым характером суши, налетали на нас с самых различных направлений. К утру погода улучшилась. Мы обнаружили, что за ночь течение отнесло нас на 20 миль ^[179] к юго-востоку. Это сильное течение, наблюдающееся здесь обычно во все времена года, может в темную ночь оказаться роковым для не осведомленных о нем судов.

Мы обогнули северный мыс острова и пошли вдоль его южного побережья к рейду Санта-Круса. Благодаря высоким, обрывистым массам застывшей лавы здешний берег имеет живописный вид, но кажется пустынным и бесплодным. Глаз не обнаружит здесь ни клочка земли, на котором мог бы расти чудесный тенериффский виноград. На вершине одной из скал, на высоте примерно в 1000 футов над уровнем моря, мы увидели действующий телеграф ^[180], который, должно быть, сообщал в город о нашем прибытии. Вскоре показался и сам город, построенный амфитеатром по склону горы.

С моря Санта-Крус выглядит очень приятно и дружелюбно благодаря обилию церквей и монастырей, а также красоте большинства домов. Но наибольшее впечатление производит величественный Пик [Тейде], этот великан среди гор, чья расположенная в глубине и покрытая льдами вершина возвышается на 13 278 футов ^[181] над уровнем моря. Пик являет взору поистине захватывающее зрелище, особенно в том случае, если облака помешают заметить его издалека, а потом рассеются, когда вы приблизитесь, так что он вдруг предстанет перед вами во всю свою исполинскую величину. Мы увидели его именно при таких обстоятельствах.

На этот гигантский конусообразный вулкан трудно взобраться вследствие его крутизны, а кратер, находящийся на самой вершине, окружен настолько тонкой круглой стеной из лавы, что там в некоторых местах едва можно усесться. Зато тот, кому хватит смелости добраться до кратера, будет вознагражден одним из прекраснейших зрелищ, какие только бывают на свете. Перед ним раскинутся, как на ладони, все прелестные ландшафты Тенериффы, он увидит остальные девятнадцать Канарских островов, его взор будет бродить по бескрайним просторам океана. Более того, он различит даже могучие леса африканского побережья, а за ними — желтую полосу начинающейся песчаной пустыни.

Мы приближались к городу с мыслями об удовольствиях, которые нас ожидали. Было решено устроить экскурсии для осмотра острова, а также организовать восхождение на Пик. Ученые заранее радовались тем растениям и геологическим образцам, которые они надеялись тут найти, и были готовы отправиться на берег, как только будет спущена шлюпка.

Между тем я вызвал лоцмана обычным в таких случаях сигналом. Эта мера предосторожности здесь весьма уместна, ибо грунт на рейде изобилует острыми обломками скал, а также усеян утерянными корабельными якорями, из-за которых легко можно потерять свои якоря. Время шло, а лоцман не появлялся. Тогда я решил стать на якорь без его помощи, так как немного изучил этот рейд во время моих предыдущих плаваний. Мы успели уже сделать все необходимые приготовления, как вдруг ядро, пущенное в нас из крепости, упало в воду недалеко от судна. Одновременно мы заметили большое оживление на крепостных стенах. Там заряжали пушки, а канониры стояли с зажженными фитилями, готовые приветствовать нас ядрами.

Я не мог понять, чем вызваны столь враждебные действия, ибо наше правительство не находилось в состоянии войны с этой державой. Не желая вступать в сражение, я приказал поворотить судно, чтобы выйти из зоны обстрела. Здесь мы легли в дрейф, надеясь на то, что будет прислана лодка с каким-нибудь разъяснением. Напрасно прождав в течение довольно продолжительного времени и видя, что на крепостных стенах продолжаются военные приготовления, я решил распрощаться с островом и его Пиком и продолжить наше плавание к берегам Бразилии, где мы могли рассчитывать на более дружественный прием.

Итак, из-за глупого недоразумения мы лишились всех радостей и естественно-научных приобретений, которые сулило нам пребывание на Тенериффе, а также остались без прекрасного вина, которым намеревались там запастись. Какова бы ни была причина этого, испанцы поступили крайне неразумно, нанеся оскорбление русскому флагу ^[182].

Если даже они приняли нас за врагов, все равно было нелепо с их стороны испугаться одинокого судна. Ведь крепостные сооружения, защищающие город, настолько сильны, что сам знаменитый Нельсон, прибывший сюда с английским флотом, оказался против них бессильным и вынужден был отступить, потеряв здесь руку.

Отойдя на несколько миль, мы увидели большое трехмачтовое судно, которое, лавируя против ветра, пыталось достичь рейда Санта-Круса. Я приказал направиться к нему в надежде узнать какие-нибудь новости, могущие объяснить то враждебное обращение, которому мы подверглись. Но это судно испугалось нас не меньше, чем крепость, и постаралось как можно скорее уклониться от встречи, лишь только заметило наши намерения. Было смешно и вместе с тем досадно, что такие миролюбивые люди, как мы, всем казались сегодня ужасными. Я приказал выстрелить из пушки, чтобы побудить судно остановиться. Тогда оно, не сбавляя хода, подняло английский флаг. Мы не стали его преследовать, а воспользовались свежим пассатом, чтобы поскорее отдалиться от Тенериффы.

На следующее утро мы все еще могли разглядеть Пик, хотя находились от него на расстоянии в 100 миль; его вершина поднималась выше облаков. Это зрелище напоминало нам о загадочных коренных жителях Тенериффы, про которых говорили, будто они могли есть только растительную пищу, ибо их челюсти были похожи на челюсти животных, питающихся одной травой. Они бальзамировали тела умерших, так же как древние египтяне, и сохраняли их в гротах, расположенных среди скал. Эти захоронения предстоит еще найти. Испанцы, открывшие и завоевавшие Канарские острова, оставили много рассказов о культуре, упорядоченном государственном устройстве и высокой нравственности тогдашних обитателей архипелага, называвшихся гуанчами. Это не помешало испанцам подвергнуть последних жестоким мучениям, в результате которых данный народ был полностью истреблен ^[183].

Пользуясь пассатом, при неизменно хорошей погоде мы быстро двигались к нашей цели. Дельфины, летающие рыбы, а также большая золотистая рыба, которую испанцы за красоту назвали бонитом [39], были нашими постоянными спутниками, оживляя днем монотонную картину бескрайних водных просторов ^[184]. А темными ночами бесчисленное множество крохотных фосфоресцирующих животных усеивало черные волны огненными искрами, создавая великолепную иллюминацию. Наш натуралист, профессор Эшшольц, уже сообщил ученому миру о результатах исследования этих животных под микроскопом ^[185].

1 октября мы обогнули острова Зеленого Мыса, так и не увидев возвышенной, но почти всегда покрытой туманами земли, и направились прямо к экватору. Вскоре мы попали в область штилей, причем жара становилась обременительной. Однако благодаря надлежащим мерам предосторожности все члены экипажа оставались здоровыми. Порядок, полнейшая чистота и хорошая, здоровая пища превосходно защищают от болезней. При соблюдении этих условий не страшна даже цинга, этот бич моряков, находящихся в дальнем плавании.

Достигнув 5° северной широты, мы воспользовались штилем, чтобы при помощи прибора, изобретенного известным русским академиком Парротом ^[186], взять пробу воды с глубины 500 саженей. Температура этой воды равнялась лишь 5° по Реомюру [6,25 °C], тогда как температура поверхностного слоя воды достигала 25° [31,25 °C]. Добытая из глубины, вода показалась нам холодной как лед. Смочив ею наши головы и лица, мы почувствовали себя гораздо бодрее. Прибор весил 40 фунтов и мог вместить около ведра воды. Но на глубине в несколько сот саженей это маленькое тело испытывало столь значительное давление, что его едва смогли вытащить обратно шесть матросов при помощи лебедки. Мы сделали попытку опустить этот прибор на глубину 1000 саженей, но трос оборвался, и мы его потеряли. К счастью, у нас имелся в запасе еще один прибор.

Нас отделяли от земли многие сотни миль, когда над кораблем появилась ласточка. Эти птички могут пролетать удивительно большие расстояния без отдыха. Тем не менее наше судно, по-видимому, повстречалось ей весьма кстати, и она его больше не покидала. Ласточка была очень утомлена, но вскоре отдохнула и принялась весело порхать вокруг. Моряку, находящемуся в открытом море и вынужденному довольствоваться обществом своих товарищей по плаванию, приятен всякий гость с земли, хотя бы это была только птичка. Наша ласточка вскоре сделалась всеобщей любимицей и до того приручилась, что садилась на руки и принимала преподносимых ей мух без малейшего страха. В качестве места ночлега она избрала мою каюту. Ласточка влетала туда вечером через открытое окно, а с восходом солнца возвращалась на верхнюю палубу, где каждый стремился наловить мух, чтобы угостить нашего маленького друга. Однако подобная заботливость принесла ей несчастье: она съела лишнее и, ко всеобщему нашему горю, погибла от несварения желудка.

21 октября мы пересекли экватор в районе 25° западной долготы и приветствовали Южное полушарие пальбой из пушек. При этом над всеми членами команды, впервые участвовавшими в таком событии, была совершена обычная шутливая церемония. С величайшей серьезностью и торжественностью ею руководил матрос, который весьма гордился тем, что уже неоднократно пересекал экватор, участвуя в моем предыдущем плавании. Он явился в образе Нептуна, в костюме, который должен был вселять ужас; его сопровождала супруга. На сей раз эта чета прибыла не в раковине, влекомой тритонами, а на орудийном лафете, который тащили «негры». Вечером матросы разыграли комедию собственного сочинения, заслужившую всеобщее одобрение.

Подобные увеселения повышают настроение команды, помогают ей скорее забыть о перенесенных невзгодах и укрепляют ее мужество перед лицом новых опасностей. К тому же они оказывают благотворное влияние на самое здоровье команды, ибо бодрый и веселый человек заболевает гораздо реже, чем угрюмый и подавленный. Вот почему командиры судов должны использовать все невинные средства, чтобы сохранить и укрепить веселое расположение духа у своих подчиненных.

В плавании, продолжающемся несколько лет, когда люди часто месяцами не имеют возможности отдохнуть на суше и безостановочно плывут среди водной пустыни, которая отнюдь не была предназначена природой служить местопребыванием человеку, умы неминуемо склоняются к меланхолии. Последняя, в свою очередь, становится причиной многих болезней и может даже вызвать умопомешательство, чему есть немало примеров. Развлечения и увеселения в таких случаях лучшее лекарство, которое помогает безотказно, особенно если оно применяется в предупредительных целях.

Южнее экватора мы были встречены ясной погодой и свежим юго-восточным пассатом, с помощью которого быстро и спокойно достигли побережья Бразилии.

1 ноября, весенним утром (так как мы находились в Южном полушарии), мы увидели мыс Фрио [Кабу-Фриу]. В тот же вечер мы ясно опознали вход в бухту Рио-Жанейро [Рио-де-Жанейро], столь приметный по горе, имеющей форму сахарной головы. Наступивший штиль лишил нас удовольствия тогда же войти в гавань, и мы были вынуждены бросить якорь у входа в бухту. Но открывшийся с корабля вид был настолько восхитителен, что мы почувствовали некоторое утешение.

Многие описывали великолепную природу Бразилии, но никто еще, пожалуй, не смог найти слов, способных передать все очарование ее дивной красоты. Только обладая самым богатым воображением, можно представить себе эти живописные ландшафты, эту пышную исполинскую растительность, которая во всем своем многообразии, сверкая тончайшими переливами красок, щедро покрывает долины и горы вплоть до морского побережья. Освежающий ветерок, дующий с суши, доносил до нас самые упоительные благоухания; над нами кружилось множество бабочек, насекомых и птиц, встречающихся только в тропических странах. Все говорило о том, что природа предназначила этот край для беззаботного наслаждения жизнью и для счастья своих созданий. Но для негров-рабов, обреченных на тяжкий труд под плетью своих мучителей, этот рай оказался адом.

Возмутительным контрастом к прелестям чудесной природы Бразилии показался нам вид двух судов с невольниками, только что прибывших из Африки и, подобно нам, вставших здесь на якорь. Торговля людьми — позорное пятно на цивилизованных государствах, которого большинство из них уже стыдится. Но здесь она еще процветает под защитой закона и производится со всей бесчеловечностью, порожденной корыстолюбием. Как известно, суда, занятые этим постыдным торгом, переполняются настолько, что несчастные рабы едва могут пошевелиться. Правда, их поочередно выводят на верхнюю палубу подышать свежим воздухом. Но поскольку палуба может одновременно вместить лишь небольшую их часть, эти люди, превращенные в товар, принуждены почти все время неподвижно лежать в отравленной атмосфере трюмов, отчего неизбежно заболевают. Обычно третья часть человеческого груза погибает уже в пути, а остальные достигают места назначения в весьма плачевном состоянии. Палубы невольничьих судов, вставших рядом с нами на якорь, также были заполнены, закованными в кандалы, совершенно нагими и большей частью больными неграми и негритянками. Среди них находились матери, кормившие грудью своих младенцев; даже их не пощадили бессердечные спекулянты. Какие же ужасы таили трюмы этих судов?

Наступившая темнота постепенно скрыла от наших взоров все то, что нас так восхищало и возмущало. Зато в течение всей ночи до нас доносились из города пушечные выстрелы, а порой и ружейная пальба, причем в воздух взлетало множество ракет. Это заставило нас предположить, что там отмечается какой-нибудь важный праздник или произошло великое событие. Но впоследствии мы узнали, что поводом к этим народным торжествам послужил арест трех министров, обвиненных в заговоре против императора.

На рассвете на корабль прибыл здешний лоц-директор. Это был человек уже в летах, маленький, толстый и, подобно большинству бразильцев, совершенно необразованный. Он весьма кичился своим именем — Васко да Гама — и уверял, что происходит по прямой линии от того Васко да Гамы, который первым обогнул мыс Доброй Надежды ^[187]. Помимо своих предков, он больше всего на свете гордился независимостью Бразилии, словно был главной ее опорой. Подобным чувством воодушевлены здесь все классы общества; в нем, должно быть, заключена самая надежная гарантия этой независимости.

Мы снялись с якоря и использовали прилив, чтобы войти в бухту Рио-Жанейро.

Хотя наш лоцман и не был так знаменит, как его великий предок, он тем не менее хорошо знал свое дело, ибо весьма умело провел нас в бухту через узкий проход. Над этим проходом, образующим канал, господствует сильный форт, который довольно надежно защищает бухту от вторжения вражеских судов. А с помощью еще более мощных батарей ее можно сделать вообще недосягаемой, так как проход настолько узок, что неприятельский корабль, пробиваясь через него, будет все время находиться под обстрелом. Мы стали на якорь вблизи города, среди множества судов различных наций, и впервые после отплытия из Англии ступили на твердую землю, пробыв в море пятьдесят два дня.

Какой бы прелестной и изумительной ни казалась европейцу вся Бразилия, пожалуй, нигде не найти такого захватывающего зрелища, как то, которое открывается в глубине этой бухты. Пейзажи, замечательные своим неповторимым великолепием, дополняются здесь панорамой Рио-Жанейро. Этот город раскинулся амфитеатром над гаванью и снизу кажется оживленным и очень красивым. Между постройками горделиво возвышаются высокие и стройные пальмы; их тени, падая на приветливые белые домики, создают совершенно исключительный эффект. А высоко над городом виднеются многочисленные монастыри, которые, подобно ласточкиным гнездам, прилепились к обрывистым склонам гор.

Едва мы успели убрать паруса, как к нам на борт явился российский вице-консул Кильхен, а с ним офицер, посланный бразильским правительством. Они явились для того, чтобы поздравить нас с благополучным прибытием, причем офицер одновременно ознакомил меня с постановлением своего правительства, согласно которому каждый входящий в гавань военный корабль должен салютовать крепости двадцатью одним пушечным выстрелом. Чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что эти воинские почести оказываются бразильскому флагу, он привез нам таковой и потребовал, чтобы мы подняли его на фок-мачте во время салюта. Подобное требование, исходившее от государства, тогда еще не признанного нашим правительством, показалось мне небывалым. Но я решил его исполнить, чтобы избежать возможных осложнений, и тотчас же приказал произвести салют двадцатью одним выстрелом, на что крепость незамедлительно ответила равным числом выстрелов.

Стремясь не упустить сезон, благоприятный для плавания в районе мыса Горн, я попросил Кильхена максимально ускорить поставку продовольствия и других необходимых припасов. Но оказалось, что на это уйдет не меньше четырех недель, и я решил использовать их для астрономических наблюдений, а также для наблюдений над маятником.

Кильхен предоставил мне для этих занятий удобный загородный дом, расположенный в маленькой живописной бухте Ботафого, куда я и перебрался уже на следующий день вместе с нашим астрономом Прейсом, препоручив надзор за судовыми работами моим офицерам.

Поскольку история Бразилии, возможно, известна не всем читателям и читательницам (надеюсь, что данной книгой заинтересуется и прекрасный пол!), я позволю себе предпослать рассказу о моем пребывании в этой стране нижеследующие заметки.

Большая империя в Южной Америке, названная Бразилией в честь красильного дерева, которое растет здесь в изобилии и по цвету напоминает раскаленный докрасна уголь (по-португальски Brasa ^[188], принадлежит к числу наиболее богатых и плодородных стран земного шара. Ее случайно открыл в 1500 г. португалец Кабрал, который был занесен ветрами к этим берегам с флотом, направляющимся в Ост-Индию.

На первых порах португальцы ничего не знали о богатствах этой страны и использовали ее в качестве места ссылки преступников. Но позднее, когда изгнанники начали выращивать сахарный тростник и были открыты золотые и алмазные копи, Бразилия приобрела огромную цену в глазах португальского правительства. Для управления страной был прислан вице-король, получивший строгое предписание закрыть ее порты для всех иностранных судов.

Указанная мера была вызвана главным образом стремлением предотвратить контрабандный вывоз бразильских алмазов и прочих драгоценных камней в другие государства и тем самым сохранить португальскую монополию в этой важной отрасли торговли.

Долгое время эта чудесная страна изнывала под властью вице-королей. Она служила для Португалии неиссякаемым золотым дном, а сама оставалась бедной и угнетенной, с редким населением, лишенным какой бы то ни было духовной культуры. Новые перспективы открылись перед Бразилией только в 1807 г., когда властолюбивые замыслы Наполеона распространились на Португалию, вынудив королевский двор искать убежища в своей американской колонии. За королем последовало примерно 12 тысяч гражданских лиц и около 14 тысяч военных. Пребывание правительства и двора в главном городе колонии — Рио-Жанейро — оказало самое благотворное влияние на Бразилию. Порты были открыты для всех европейских судов, начался подъем торговли, промышленности и просвещения.

После того как победы Наполеона окончились его ссылкой на остров Св. Елены, король Португалии в 1821 г. вернулся в свои европейские владения. Уезжая, он передал управление Бразилией своему сыну, наследному принцу Педро, женатому на одной из австрийских принцесс. Пример только что образовавшихся республик ^[189] оказал могучее влияние на умы, и отъезд короля послужил сигналом к революционным волнениям. Но наследному принцу удалось их прекратить и привлечь на свою сторону сильную партию. В 1822 г. он объявил Бразилию независимой, обещал ввести конституцию и присягнул ей на верность в качестве императора Педро I. Со дня присяги император и все патриоты носят на левой руке зеленую кокарду, на которой начертаны слова: «Indepen — dente ou morte» [40].

Во время коронации был учрежден орден Южного Креста, а над крепостью взвился национальный флаг. Этот флаг зеленого цвета, с желтым четырехугольником посередине, на котором изображен земной шар, осыпанный тринадцатью звездами (по числу провинций) и листьями кофе и табака как образцами продукции страны.

Во время нашего пребывания в Бразилии форма правления там поистине была «конституционной». Достаточно сослаться на такие факты, как шумный арест трех упомянутых выше министров и самовольный разгон депутатов от всех провинций, созванных как раз для того, чтобы образовать конституционное собрание. Наконец, сам император заявил, что потребует безусловного повиновения даже в том случае, если захочет, подобно Карлу XII, прислать в палату депутатов сапог в качестве своего представителя. Возможно, однако, что он вынужден был прибегать к насильственным мерам вследствие раздоров между партиями, каждая из которых преследовала свои собственные интересы и не заботилась о всеобщем благе. Вообще же император известен благородством своего характера.

Капитан одного из кораблей Российско-американской компании, находившийся в Рио-Жанейро, рассказал мне анекдот о его человеколюбии. Два матроса с этого судна, отпущенные на берег, напились пьяными и свалились без чувств на дороге. Случилось так, что мимо проезжал император с императрицей в сопровождении нескольких слуг. Он принял пьяных матросов за больных, слез с лошади и начал собственноручно растирать им виски, чтобы привести в чувство. Когда же это не удалось, он вызвал своего лейб-медика и приказал ему доставить мнимых больных в госпиталь. Протрезвившись, они вышли оттуда на следующее утро совершенно здоровыми.

Еще один анекдот, но совсем в другом роде я услышал от венского художника, застрявшего в Рио-Жанейро. Императору захотелось быть изображенным во весь рост, и притом в натуральную величину. Художник установил свой мольберт в одном из дворцовых помещений, и император начал ему позировать. Но едва на холст легли первые мазки, как явился офицер, обязанный ежедневно докладывать о прибывших судах. Названия кораблей и фамилии капитанов тех стран, язык которых был офицеру незнаком, давались ему с большим трудом. Он читал их по бумажке, немилосердно заикаясь, а порой и вовсе не внятно. Эта необразованность настолько рассердила императора, что он схватился за палку. И только быстрота, с какой провинившийся офицер бегал вокруг мольберта, спасаясь от своего повелителя, позволила ему избежать позорного наказания.

Этот случай покажется менее странным, если учесть, на какой низкой ступени культуры находилась страна к началу правления нынешнего монарха. Пожелаем же императору Бразилии добиться подъема подвластного ему народа. От его управления будет зависеть, сможет ли эта страна, которую природа сотворила самой прекрасной и плодородной, стать также самой счастливой.

Бразильский флот, которым командовал в ту пору известный лорд Кокрэн ^[190], состоял из одного линейного корабля, двух фрегатов, трех бригов и нескольких небольших судов. Эти морские силы были, конечно, незначительны. Но они находились в хорошем состоянии и оказались способными творить чудеса благодаря искусству и доблести своего командующего, отличившегося еще на английской службе. Незадолго до нашего прибытия в Бразилию лорд Кокрэн с одним линейным кораблем и одним фрегатом атаковал и обратил в бегство португальскую эскадру, состоявшую из двух линейных кораблей и четырех фрегатов. Он преследовал ее до гавани Лиссабона и захватил сорок купеческих кораблей, которые она конвоировала. За этот подвиг император наградил его чином генерал-адмирала и титулом маркиза де Маринион (по названию одной из провинций). До этого Кокрэн служил республике Чили и, как утверждают, среди ратных дел не забывал о своем личном обогащении. К моменту нашего прибытия еще не прошло и года, как он перешел на бразильскую службу. Мне очень хотелось увидеть столь знаменитого человека. Вскоре представился случай завязать с ним знакомство, и я стал часто бывать в его обществе.

Во внешности Кокрэна и во всей его манере держаться есть скорее что-то отталкивающее, чем привлекательное. Он очень неразговорчив, и потому в ходе обычной беседы трудно распознать в нем умного и знающего человека. Кокрэну пошел уже шестой десяток. Он высок и худощав, все время сутулится, имеет рыжие волосы и резкие черты лица. Его полные жизни глаза, скрытые под нависшими густыми бровями, обычно смотрят вниз и лишь изредка поднимаются для того, чтобы взглянуть на собеседника. Полнейшей противоположностью Кокрэну является его супруга. Она молода, хороша собой, очень общительна и мила, причем настолько предана мужу, что не покидает его даже среди величайших опасностей. Так, она сопровождала его во всех морских сражениях, которые он дал за время службы в Южной Америке, предпочитая рисковать жизнью под пушечными ядрами, но не разлучаться с ним.

Кокрэн не раз говорил мне о своем желании вступить на русскую службу, чтобы помочь грекам победить турок. В настоящее время он добился своего, но другим путем ^[191]. Война, по-видимому, для него жизненная необходимость, а исполненная опасностей борьба за дело, которое он считает справедливым, доставляет ему наслаждение. Нелегко понять, как это совмещается со страстью к наживе, в чем его обвиняют.

Мое кратковременное пребывание в Бразилии протекало приятно и незаметно, в неустанных трудах, необходимых для экспедиции, и в наслаждении очаровательными окрестностями моего загородного дома. Удивительные сдвиги происходят в душевном состоянии европейца, когда он попадает в непривычные для него природные условия, если даже это случается с ним не в первый раз. Любая деталь, на которой останавливается его взор, поражает своей новизной. Деревья, цветы, насекомые, птицы, даже травы здесь совсем не такие, как у него на родине. Его внимание возбуждается необычностью форм и оригинальностью окраски. Но особенно восхищает европейца безмерное изобилие, характерное для природы этой благодатной страны. Мириады прекраснейших бабочек и жуков, а также хорошенькие маленькие колибри вьются вокруг него в течение дня. А как только заходит солнце, появляется бесчисленное множество светлячков, более крупных и красивых, чем наши. Часть их неподвижна, другие беспорядочно кружатся в воздухе. Как чудесна создаваемая ими иллюминация!

Мне удавалось лишь изредка устраивать небольшие экскурсии, и потому я не смогу (таков уж удел моряков) рассказать сколько-нибудь подробно о внутренних районах страны. Ботафого — излюбленное место отдыха наиболее богатых и знатных жителей Рио-Жанейро; здесь расположены их загородные дома. Благодаря здоровому климату и чрезвычайной живописности Ботафого, пожалуй, самое привлекательное место в окрестностях бразильской столицы. Позади этой бухты возвышаются горы, среди которых особенно выделяется скала, напоминающая по форме гигантскую колокольню. Согласно барометрическим измерениям, произведенным нашим физиком Ленцем, ее высота достигает 1580 футов над уровнем моря. Понадобилась масса усилий, чтобы проложить дорогу до самой ее вершины, где может поместиться лишь несколько человек, но откуда открывается великолепный вид. Императору также полюбилось это место, называемое Корковадо, и он часто приезжает сюда верхом вместе с императрицей. Именно на этой дороге он и увидел пьяных русских матросов.

Из Ботафого в столицу ведет прекрасная дорога, по обеим сторонам которой нескончаемой чередой тянутся красивые виллы. Город был назван Рио-Жанейро, то есть Январская река, в результате ошибки, допущенной при открытии бухты, на берегах которой он вырос: ее первоначально приняли за устье реки и назвали в честь месяца открытия.

Из бухты город кажется очень красивым, о чем я уже говорил. Но стоит в него войти, как вас неприятно поразят узкие, грязные, плохо замощенные улицы, а также полнейшая безвкусица местной архитектуры. В столице великое множество неуклюже построенных церквей и монастырей. Но главную городскую достопримечательность составляет музей, в котором хранятся богатые коллекции всевозможных диковинок и драгоценных камней.

Город довольно велик и насчитывает около 250 тысяч жителей. Из них, однако, две трети составляют негры, а большая часть остальных относится к мулатам, метисам и другим цветнокожим людям. На улице редко попадается белое лицо, черных же кругом так много, что можно подумать, будто находишься в Африке.

Среди негров встречается очень мало свободных людей. Большинство находится в рабстве и низведено своими хозяевами до положения вьючного скота. Поразительно, какие громадные тяжести вынуждены таскать на себе эти несчастные, и, конечно, только благодаря длительному навыку они могут переносить их на большие расстояния. Груз обычно привязывается к шесту, который несут на своих плечах два негра. В такт шагам они поют на родном языке монотонную песню, которая звучит очень печально. Когда эта песня начинает затихать, что указывает на крайнее утомление, их подбадривают ударами бича. Кроме того, им часто приходится переносить тяжело груженные корзины на голове. От этой непосильной работы не освобождаются даже женщины.

Примерно такие же песни, только более бодрые, причем тоже в ритме шага, поют негры в воскресные и праздничные дни, когда их освобождают от работы, или же тогда, когда их посылают с каким-нибудь поручением. Иногда они аккомпанируют себе на маленьком инструменте, который держат между пальцами; он состоит из нескольких гибких стальных пластинок.

Над всеми этими рабами совершен обряд крещения. Но, поскольку они не знают никакого другого языка, кроме языка своей далекой родины, им едва ли смогли разъяснить основы христианского вероучения. Таким образом, рабовладельцы только делают вид, будто заботятся о спасении душ своих рабов, а на самом деле оставляют их во мраке неведения. К этому нередко присоединяется еще отчаяние вследствие телесных страданий.

Весьма немногочисленная прослойка свободных чернокожих состоит из отпущенных на волю рабов и их потомства. В большинстве своем они занимаются ремеслами или мелкой торговлей. Случается, что белые низшего происхождения вступают в брак со свободными чернокожими. От этих браков, но чаще от внебрачных связей и рождаются мулаты, при смешении которых с черными или белыми происходят люди с самыми различными оттенками цвета кожи.

Мулаты и свободные негры образуют сословие городских обывателей, к которому принадлежит также небольшое число белых; они, как правило, в высшей степени невежественны и порочны. Внешний вид этих людей полностью соответствует их внутреннему содержанию. Забыв о своих предках, они занимаются главным образом торговлей рабами и содержат специальные лавки, где этих несчастных можно осмотреть и купить, как всякий другой товар. Ежегодно в Бразилию привозят около 20 тысяч негров. Женщины продаются в среднем за 300 пиастров, а мужчины — вдвое дороже.

Главной, а зачастую и единственной пищей негров-рабов служит густое тесто, называемое маниок. Его приготовляют из специально выращиваемого для этой цели растения тапиоки, корни которого замешивают в горячей воде ^[192]. Европейцам оно явно не по вкусу. Быть может, это кушанье и питательно, так как негры, как правило, выглядят упитанными, но я сомневаюсь, чтобы было полезно употреблять его длительное время в качестве единственного продукта питания. Возможно даже, что эта пища является причиной ужасной болезни, которой страдают здесь исключительно негры. Подобная болезнь совершенно неизвестна у них на родине. Она заключается в том, что на теле, главным образом на лице и ногах, появляются большие шишкообразные волдыри, которые не прорываются и не рассасываются, а достигают таких размеров, что некоторые больные буквально теряют человеческий облик.

В заливе Рио-Жанейро, недалеко от города, на маленьком острове Дос-Фрадрес, расположен монастырь, в котором имеется госпиталь для больных негров. Этот госпиталь находится под правительственным контролем. Мне не удалось достоверно узнать, излечивают ли там упомянутую болезнь. Отец нынешнего императора часто посещал этот монастырь, пока жил в Рио-Жанейро. До сих пор показывают комнату, где он прятался при ударах грома. Дело в том, что он весьма боялся грозы и по неизвестной причине чувствовал себя в этой комнате в наибольшей безопасности.

19 ноября меня привлекли в город торжества, которые устраивались по случаю годовщины со дня коронации и основания ордена Южного Креста. Едва рассвело, как об этих счастливых событиях, происшедших год тому назад, напомнил гром пушек, доносившийся со всех укреплений, а также с судов, стоящих на рейде. Немедленно все пришло в движение: народ устремился на улицы, солдаты в парадных мундирах бросились к месту сбора своих частей; множество негров, освобожденных в этот день от работы, с любопытством взирали на происходящее.

В 11 часов утра на улице, ведущей к собору, показался роскошный экипаж, запряженный восьмеркой лошадей, в котором сидели император с императрицей. Их эскортировала рота конных гвардейцев, выглядевших весьма импозантно в своих красивых мундирах. Далее следовало множество карет со свитой. Процессия двигалась крайне медленно, чтобы ликующий народ мог полнее насладиться этим блестящим спектаклем.

На почтительном расстоянии от церкви император с супругой вышли из экипажа и дальнейший путь проделали пешком в окружении кавалеров ордена Южного Креста. У входа в собор их встретил епископ со всем клиром и торжественно проводил к трону, установленному справа от алтаря. Император взошел на этот трон, а императрица заняла место в ложе, расположенной левее. После богослужения, во время которого пел хороший хор и звучала прекрасная музыка, епископ произнес длиннейшую речь. Он красноречиво описал необыкновенные достоинства императора, сравнил его с Петром Великим и в то же время дал ему множество советов, как следует управлять государством, чтобы обеспечить благоденствие своих подданных.

Сравнение бразильского императора с Петром Великим справедливо лишь в том отношении, что обоим пришлось иметь дело с сырым материалом. Но только время покажет, сможет ли дон Педро, действуя в гораздо более благоприятных условиях, достигнуть того же, что столь блистательно удалось Петру ^[193]. Надежды на это заметно уменьшились после смерти императрицы ^[194], успевшей много сделать для распространения наук и искусств.

По окончании церемонии в соборе император и императрица со свитой под несмолкаемый гром пушек торжественно вернулись во дворец, где выслушали поздравления придворных.

А в 4 часа дня на обширной базарной площади, где был воздвигнут похожий на храм павильон для императорской семьи, состоялся большой военный парад, в котором приняло участие 4500 человек.

Войсками, выстроенными полукругом перед этим сооружением, командовал восьмидесятилетний фельдмаршал дон Жозе де Куррадо. Я с радостью узнал в этом почтенном старце бывшего губернатора острова Св. Екатерины, так гостеприимно встретившего нас в 1803 г., когда я совершал свое первое кругосветное плавание под командованием нынешнего адмирала Крузенштерна. Мне удалось рассмотреть солдат еще до прибытия императора, и я пришел к выводу, что они в общем не так уж плохи. Но у этих достойных людей, по-видимому, было весьма смутное представление о дисциплине, так как они позволяли себе курить в строю и вообще допускали разные вольности.

У солдат была красивая и удобная форма, на фоне которой резко выделялись костюмы музыкантов. Дело в том, что командиры полков получили право одевать полковые оркестры по собственному усмотрению; вкусы у них оказались весьма несхожими, и потому случился полнейший разнобой. Преобладали азиатские костюмы.

Одни музыканты нарядились турками, другие — индусами и т. п. А в одном из полков весь костюм музыкантов состоял из множества разноцветных перьев, украшавших голову и тело, но едва прикрывавших наготу. Между прочим, эти музыканты играли хуже всех.

Но вот загремели пушки, и в отдалении показались император с императрицей, ехавшие верхом в сопровождении блестящей свиты. Солдаты побросали недокуренные сигареты, народ принялся размахивать шляпами, в руках дам, расположившихся на балконах, замелькали белые платочки, все кричали: «Viva l’Emperador!» [41]

Великолепный кортеж приближался медленно, император блистал в нем, как Сириус на звездном небе. Его могучая фигура казалась позолоченной с ног до головы, грудь была усыпана крупными бриллиантами, а на мужественное лицо падала тень от большой, причудливо украшенной шляпы. Костюм императрицы, простой, но изысканный, состоял из черной амазонки, вышитой золотом. Когда она заняла свое место в павильоне, император объехал выстроившиеся войска и принял на себя командование, чтобы провести их церемониальным маршем перед супругой. Как только прозвучал его громкий голос, возобновилась пальба, «турки», «индусы» и «попугаи» заиграли на своих трубах, и все это заглушили крики толпы, провозглашавшей: «Viva l’Emperador!» После того как колонны несколько раз продефилировали перед императрицей, парад закончился, и императорская семья в сопровождении придворных отправилась в театр.

Я их опередил и вошел в свою ложу раньше, чем они прибыли в театр. Последний был так переполнен, что буквально нечем было дышать. К моему удивлению, этот театр оказался не хуже большинства европейских как по архитектуре, так и по внутреннему убранству. Все ложи были заняты знатью; иначе говоря, в них сидели только белые. Я увидел там несколько женских лиц, которые отличались такой замечательной белизной, что могли бы сделать честь обитательницам Северной Европы. Нежный румянец юных щек, черные волосы и пылающие огнем черные глаза еще более увеличивали привлекательность этих восхитительных созданий. Впрочем, среди дам было немало шатенок, попадались и блондинки.

Все дамы, сидевшие в ложах, были одеты по парижской моде, и притом со вкусом. Но искусство одеваться, пожалуй, единственное, что они изучают, так как многие из них не научились даже читать и писать. Разумеется, это не мешает им быть обворожительными, а природные способности отчасти заменяют им воспитание. Подобно европейским дамам, они умеют поддержать разговор, оживить его шуткой и приправить лукавством. Это можно было заметить и в театре, ибо здесь существует обычай принимать и отдавать визиты в театральных ложах. Подобные визиты ценятся даже больше, чем посещения на дому, так как вся публика становится свидетельницей оказываемого внимания. Между молодыми дамами и господами в таких случаях завязываются оживленные беседы, тему которых можно нередко прочесть в их разгоревшихся глазах.

Поверхностная благовоспитанность посетителей лож, которая кажется вполне европейской, еще не дает оснований считать их европейски образованными людьми. Об этом свидетельствует, в частности, нижеследующий анекдот. В 1817 г. русский шлюп «Камчатка» зашел в бухту Рио-Жанейро. Среди знатных бразильцев, посетивших корабль, был офицер высокого ранга, который крайне удивился, увидев в каюте распятие: ему приходилось слышать о том, что русские исповедуют греческую веру, но он и не подозревал, что она тоже христианская ^[195].

Партер выглядел весьма своеобразно, ибо в нем сидели люди всех цветов кожи, от черного до белого, причем явно преобладали темные тона. Все взоры были устремлены на императорскую ложу. Наконец занавеси в ней раздвинулись, и все увидели высочайшую чету, позади которой расположилась свита, состоявшая главным образом из кавалеров ордена Южного Креста. Мужчины вновь замахали шляпами, а дамы в ложах — платочками; со всех сторон послышались крики: «Viva l’Emperador, l’Emperadriza, la Monarchia!» [42] Этот энтузиазм был вознагражден милостивыми кивками головы.

Поднялся занавес, и актриса, выйдя на авансцену, исполнила пролог, прославляющий императора. Затем была показана пьеса, из которой я почти ничего не понял. Представление завершилось балетом, превзошедшим все мои ожидания.

В течение всего спектакля император принимал в ложе своих подданных, причем каждая аудиенция начиналась с коленопреклонения и целования руки. Если до начала представления публика в ложах вела себя столь же благопристойно, как в европейских театрах, а из партера доносился невообразимый шум, то после поднятия занавеса положение изменилось: зрители в партере умолкли и стали внимательно следить за происходящим на сцене, в то время как те, которые сидели в ложах, не столько наслаждались спектаклем, сколько занимались разговорами.

Я зашел в ложу лорда Кокрэна, чтобы засвидетельствовать свое почтение лично ему, а также его любезной супруге, и остался там до конца представления. Лорд много говорил о Чили и даже в этот высокоторжественный день был одет в чилийский мундир с чилийским же знаком отличия — синей перевязью через плечо. Меня это тем более поразило, что Кокрэн был недоволен правительством Чили. Заметив мое удивление, он пояснил, что император еще не решил, каким должен быть его бразильский мундир, и потому он вынужден пока появляться в старом. Его очаровательной супруге Бразилия нравилась гораздо меньше, чем Чили. К тому же она полагала, что здешний климат отрицательно сказывается на ее здоровье.

Я провел еще восемь дней в своем уединенном загородном доме, занимаясь всевозможными наблюдениями. Наконец 27 ноября, забрав с собой все инструменты, мы возвратились на наш корабль, чтобы на следующий день продолжить плавание, ибо шлюп был уже снабжен всем необходимым.

28 ноября, в 5 часов утра, с помощью отлива и легкого северного ветра мы начали отдаляться от берегов прекрасной Бразилии, с которой сердечно простились. Однако вскоре ветер настолько стих, что мы потеряли управление судном. Из этого затруднительного положения, особенно неприятного в узком фарватере, нас выручила стоявшая на рейде английская эскадра. С английских кораблей было прислано множество лодок, которые взяли наш корабль на буксир и помогли нам к вечеру выйти в открытое море.

Сильная жара, стоявшая в Бразилии, не отразилась на здоровье команды. Свежая провизия, обилие фруктов и овощей, хороший лимонад вместо обычных напитков, ежевечерние морские купания — таковы были средства, употребленные мной для предупреждения болезней. Все члены экипажа чувствовали себя отлично и были готовы мужественно встретить бури у мыса Горн. В качестве следующего места отдыха я наметил порт Консепсьон, расположенный на чилийском побережье.

Привожу результаты наших многократных наблюдений, произведенных на суше:

Широта Ботафого 21°56′5″ южная

Долгота (средняя из многочисленных 43°7′32″ западная наблюдений)

Склонение магнитной стрелки составило 3° к востоку

Ее наклонение 9°28′

Я постарался возможно более точно определить долготу мыса Фрио, ибо она до сих пор обозначалась весьма различно. При помощи наших довольно хороших хронометров мне удалось установить, что разница в долготе между мысом Фрио и Ботафого равняется 1°6′20″. Следовательно, этот мыс расположен в долготе 42°1′12″ к западу от Гринвича.

Наше плавание к югу возобновилось в благоприятной обстановке, ибо погода стояла прекрасная и дул попутный ветер. Но уже на параллели 39° южной широты мы смогли убедиться в том, что суровое влияние Южного полюса простирается на гораздо более далекое расстояние, чем такое же влияние Северного: небо заволокло тучами, ветер сделался переменчивым и порывистым, заметно похолодало. Часто стали попадаться киты и огромные птицы, называемые альбатросами, что свидетельствовало о близости района штормов. Одну из таких птиц мы впоследствии застрелили у побережья Чили, размах ее крыльев составил 12 футов.

На параллели Рио-де-ла-Платы [Ла-Плата], в 200 милях от суши, течение ежедневно относило нас на 39 миль к юго-западу от курса. Таково было воздействие громадной реки, которое ощущается даже на расстоянии 240 миль от ее устья ^[196].

5 декабря мы находились на параллели 47° южной широты. Если бы в обоих полушариях под теми же широтами наблюдались одинаковые температуры, климат данного места соответствовал бы климату Южной Германии или Средней Франции. Но на нас здесь обрушился свирепый шторм, сопровождавшийся снегом и градом. Штормовой ветер вначале задул с юго-запада и, непрерывно меняя направление, за двадцать четыре часа описал полный круг. Поэтому огромные волны надвигались на корабль со всех сторон; они атаковали нас с такой яростью, словно добивались нашей погибели. Вот когда полностью выявились достоинства нашего судна! Оно сделало честь своему строителю, хотя и дало значительную течь. После этой ужасной бури мы в течение некоторого времени продолжали плавание при попутном ветре и спокойном море.

Между Фолклендскими островами и побережьем Патагонии нам встречалось бесчисленное множество серых буревестников, предвещающих близость земли. Здесь мы прошли так близко от американского китобойного судна, что смогли поговорить с его командой. Грязное судно и перепачканные китовым жиром матросы выглядели отвратительно. Однако, если вспомнить, каким лишениям и опасностям подвергаются эти несчастные китобои во время своих многолетних плаваний в самых беспокойных местах, если принять во внимание, что они нередко бороздят океан, не видя ни одного кита, жестоко страдают от недостатка здоровой пищи и все же с непоколебимой настойчивостью продолжают промысел, если учесть все это, им нельзя будет отказать в сочувствии и даже в некотором уважении.

Вообще североамериканцы превзошли все другие народы, в том числе и англичан, по части усердия и настойчивости, проявляемых в торговых предприятиях. Их корабли можно встретить на всех морях, даже в наименее посещаемых местах. Североамериканцы повсюду умеют найти источник наживы и не гнушаются самыми маловажными предметами, если из них можно извлечь прибыль. Так, воды, омывающие мыс Горн и расположенные там острова, доставляют им китов и шкуры различных морских животных. На северо-западном побережье Америки они установили тесные связи с туземцами и получают у последних в обмен на разные безделушки прекрасные шкурки морских бобров, которые затем с огромной прибылью продают в Китае. Многие их корабли на островах Южного моря [Тихий океан] грузятся сандаловым деревом, которое также отвозят в Китай, где его весьма ценят. Другие североамериканские суда охотятся за кашалотами ради содержащегося в них спермацета ^[197]. Торговля спермацетом достигает значительных размеров.

Утром 23 декабря мы увидели в 50 милях от нас высокие зубчатые горные вершины зловещей Земли Штатов [остров Эстадос], покрытые снегами. Благодаря свежему ветру мы вскоре оказались так близко от этого негостеприимного и совершенно заброшенного острова, что смогли его подробно рассмотреть без подзорной трубы. Какой разительный контраст с прекрасной Бразилией! Там природа, казалось, исчерпала все многообразие своей величественной красоты, здесь она сотворила лишь черные, уходящие к облакам скалы, едва поросшие мхом. Солнце так же редко балует этот остров своими лучами, как и расположенную по соседству и не менее отверженную Огненную Землю. К холодам, которые стоят здесь круглый год, присоединяется еще губительная сырость, порождаемая вечным туманом. Поэтому лишь единичные скрюченные деревца произрастают у подножия местных гор, как у нас на Крайнем Севере. Только морские животные, обладающие холодной кровью, плавают у этих пустынных берегов, над которыми летают морские птицы. Даже насекомые презирают эти места. Но человек, которого можно встретить во всех климатических поясах, проник и сюда вместе со своим верным спутником — собакой.

Однако человек тоже нуждается в солнечном тепле для развития своего организма. Поэтому здесь он не более чем животное. Маленького роста, безобразного телосложения, он имеет грязную темно-красную кожу, черные жесткие всклокоченные волосы и безбородое лицо. Его единственное скудное одеяние составляют шкуры морских животных. Живет он в убогом шалаше, сооруженном из нескольких жердей, покрытых сухой травой, и утоляет свой голод сырым, а нередко и полусгнившим мясом убитых или издохших морских животных.

Вследствие своей умственной отсталости обитатели этого острова не сделали никаких других, даже простейших изобретений, которые могли бы защитить их от суровости местного климата или в какой-то мере скрасить их безрадостное существование. Таким образом, холод мешает здесь не только физическому, но и духовному развитию. А ведь на той же широте, только в Северном полушарии, лежит любезная моему сердцу Эстляндия [Эстония], где жизнь несравненно приятнее, где я увидел свет и обрел в очаровательном женском существе величайшее счастье своей жизни. Здесь, в гавани дружбы и любви, я надеюсь отдохнуть после перенесенных испытаний, пока не придет время отправиться в последнее плавание — в места, откуда нет возврата.

Горемычные обитатели Огненной Земли часто произносят слово «пешерэ», вследствие чего их так и прозвали.

Значение этого слова до сих пор не удалось установить. Полагают, что их предки бежали сюда, будучи вытеснены из другой, более удобной местности. Здесь они деградировали до животного состояния и ныне не имеют других потребностей, кроме поддержания самым отвратительным образом своего жалкого существования ^[198]. Из-за слабого ветра мы смогли только на следующее утро обогнуть восточную оконечность Земли Штатов, так называемый мыс Джон [Сан-Хуан]. Его географическая долгота, высчитанная при помощи наших хронометров, почти совпала с той, которая была установлена Куком ^[199]. Не отдаляясь от земли, я повернул на запад и пошел вдоль южного побережья Земли Штатов, чтобы таким путем как можно скорее достигнуть мыса Горн и обогнуть его, не теряя из виду берегов. Мореплаватели обычно избирают другой путь, направляясь от Земли Штатов к югу до параллели 60° южной широты. Они рассчитывают встретить там меньше противных ветров и благодаря этому скорее попасть в Южное море. Однако опыт научил меня иному. Я заметил, что плавание в обход мыса Горн обычно занимает меньше времени, если держаться поближе к земле, где в летние месяцы дуют восточные ветры, тогда как уже в 40 милях от берега господствует западный ветер.

Миновав Землю Штатов, мы увидели справа от нас Огненную Землю, имевшую столь же зловещий вид. Мы продолжали идти по намеченному курсу, используя умеренный северо-восточный ветер, причем заметили довольно сильное течение, идущее на север.

На следующий день, в полдень, мы увидели в 25 милях от нас высокую крутую гору. Это и был мыс Горн, которого так боятся моряки. Наступивший штиль замедлил наше продвижение. Мы воспользовались им для того, чтобы подстрелить несколько альбатросов. В день Рождества мы обогнули мыс Горн без всяких затруднений. В тот же вечер, пройдя рядом с маленькими скалистыми островками Диего-Рамирес, населенными бесчисленным множеством морских птиц, мы оказались наконец в Южном море.

Уже 28 декабря попутный восточный ветер наполнил наши паруса. Мы попытались воспользоваться им для того, чтобы как можно скорее продвинуться на запад, ибо надеялись встретить там ветер, дующий в противоположном направлении, и с его помощью спокойно завершить обход Огненной Земли. Но налетевший с запада шторм не только помешал нашему движению вперед, но еще и отбросил нас на 59,5° [широты]. Здесь мы получили новогодний подарок — свежий южный ветер, который позволил поставить все паруса и понес нас со скоростью 11 миль в час. С его помощью мы к 5 января благополучно обогнули всю Огненную Землю и с радостью взяли курс на север. У мыса Горн термометр Реомюра в полдень показывал только 4° тепла [5 °C]. Резкий переход от гнетущей жары к низким температурам был для нас весьма неприятен. Тем больше мы радовались тому, что отныне с каждым днем становилось все теплее и теплее.

Мои матросы много слышали об ужасных штормах, беспрестанно бушующих у мыса Горн, и о часто случавшихся там кораблекрушениях. Когда мы подходили к этому мысу, один из них даже прочитал товарищам историю злополучного плавания лорда Ансона ^[200]. Поэтому не без опасений приближались они к столь ужасному месту и были весьма удивлены, что нам удалось его спокойно обогнуть. В головах ликующих людей родилась горделивая и поэтичная мысль о том, что русский флаг внушает уважение даже стихии. Эта смелая мысль настолько их вдохновила, что они в конце концов решили отразить ее в пантомиме. Я охотно дал свое согласие, ибо мое собственное настроение в значительной мере зависело от настроения команды.

И вот на шпиле ^[201] был воздвигнут трон, украшенный множеством разноцветных вымпелов и флажков, который должен был изображать оконечность мыса Горн. На троне с достоинством восседал дотоле неизвестный, порожденный матросской фантазией бог Горн — грозный повелитель морей и ветров этого района. На нем было пурпурное греческое одеяние. Могучей правой рукой бог величественно держал трезубый ухват, а левой — подзорную трубу, при помощи которой высматривал себе жертву на горизонте. Ниспадавшая до колен седая борода, изготовленная из пакли, делала его еще более почтенным. Голову бога вместо короны увенчивало кожаное ведро, которое должно было, по-видимому, символизировать его морское владычество. Перед ним лежала большая раскрытая книга для записи названий проходящих мимо судов, а за ухо было засунуто длинное перо. Оставалось неясным, с какой целью производятся записи, но это нисколько не ослабляло впечатления.

На нижней ступеньке трона стояли два одетых в черное и сильно загримированных толстощеких матроса. Снабженные воздуходувными мехами, они готовы были устроить ураган по первому знаку своего повелителя. Грозный бог, казалось, пребывал в плохом настроении. Но как только появилось трехмачтовое судно, сколоченное из нескольких досок, он сразу повеселел. Команда судна, шедшего под всеми парусами, указывала руками на мыс и была в отличном расположении духа, надеясь благополучно его обогнуть. Тут бог Горн подал роковой знак, и воздуходувные мехи сразу пришли в движение. Хотя судно быстро убрало паруса, его начало со страшной силой швырять из стороны в сторону. Находясь на краю гибели, команда с мольбою простирала свои руки к богу, и тот смягчился. Он приказал ветрам дуть с меньшей силой, записал название судна в книгу и разрешил ему уйти невредимым.

Вскоре показалось другое судно, на этот раз под русским флагом. Оно изображало наш корабль. Как только бог его увидел, он тотчас сошел со своего трона, снял с головы ведро и склонился в глубоком поклоне в знак уважения к этому флагу. Ветры угомонились, мы поставили все паруса, и вскоре исчезли за собственной грот-мачтой. Так закончилось это шуточное представление, заслужившее всеобщие аплодисменты. Двойная порция пунша еще более повысила и без того веселое настроение команды.

Итак, 1824 год начался у нас весело и счастливо. Команда полагала, что, обогнув мыс Горн, мы благополучно завершили самую опасную часть нашего плавания, и потому была полна бодрости и воодушевления. 15 января в отдалении показался остров Св. Марии [Санта-Мария], а на следующее утро по двум высоким круглым горам, называемым Тетас-дель-Био-Био (по реке Био-Био, протекающей между ними), мы установили, что находимся вблизи бухты Консепсьон. Мореплаватель по этой паре холмов легко найдет вход в бухту. В ясную погоду они являются лучшим ориентиром.

Свежий южный ветер быстро нес нас навстречу земле, выглядевшей отнюдь не так живописно, как Бразилия. Берега казались вытянутыми в одну, почти непрерывную прямую линию, а пологие склоны горного хребта, покрытые скудной растительностью, в это засушливое время года очень напоминали пустыню. В полдень мы обогнули лежащий у входа в залив остров Кикирино [Кирикина] и оказались в большом водном бассейне, гладкая, как зеркало, поверхность которого была усеяна китами, тюленями, дельфинами и водоплавающей птицей. Все эти животные в великом множестве водятся у чилийских берегов. В то же время земля здесь являет мало признаков того, что ее населяет человек, ибо с моря можно лишь кое-где заметить отдельные убогие хижины. Столетиями владея этой плодородной землей, испанцы почти ничего не сделали для ее развития. То же самое можно сказать и про другие испанские владения.

Штиль помешал нам в тот же день подойти к селению Талькагуана [Талькауано], где обычно останавливаются корабли, и вечером нам пришлось бросить якорь в нескольких милях от этого места. В 12 часов ночи вахтенный заметил большую лодку, которая осторожно приближалась к нашему кораблю; она остановилась на расстоянии ружейного выстрела. Это скрытное движение в темноте не могло не показаться подозрительным, тем более что данная колония восстала против метрополии и находилась в состоянии войны с нею. Нам не удалось сразу установить, как велика была команда этого судна и чем она была вооружена. На всякий случай мы приготовились к отражению атаки, хотя перевес в этом столкновении был бы явно на нашей стороне.

Я приказал вахтенному окликнуть людей, находящихся в лодке. Тогда через рупор нас спросили сначала по-испански, а затем по-английски, к какой нации мы принадлежим, откуда прибыли и зачем. Им было отвечено, что мы русские и добрые друзья. После этого лодка приблизилась, и офицер, вооруженный саблей и несколькими пистолетами, поднялся к нам на борт. Он так сильно перепугался, увидев нас в полной боевой готовности, что лишился дара речи, и пришел в себя только тогда, когда убедился, что мы действительно русские и не желаем ему зла.

Страх офицера питался слухами о том, что у побережья крейсирует испанский фрегат. Этот «герой» оказался англичанином, находящимся на чилийской службе, первым лейтенантом корвета, несущего брандвахту у селения Талькагуана. Покидая корабль, он попросил, чтобы мы подняли на верхушку фок-мачты зажженный фонарь, что было тотчас исполнено. Свет фонаря должен был известить жителей Таль-кагуаны, весьма обеспокоенных нашим появлением, что мы прибыли с мирными намерениями.

На следующее утро, как только рассвело, я послал на берег офицера. Он должен был в надлежащей форме уведомить местного коменданта о нашем прибытии, а также просить разрешения запастись здесь продовольствием и водой, необходимыми для продолжения нашего плавания. Офицер вернулся с известием, что начальник Талькагуаны, принявший его отличнейшим образом, дал заверение, что будет стараться предупреждать все наши желания. Убедившись в том, что нас ждет дружественный прием, я приказал немедленно поднять якорь. Мы воспользовались только что поднявшимся свежим ветром и подошли к Талькагуане на расстояние ружейного выстрела. Здесь мы снова встали на якорь на глубине в пять с половиной саженей. За пятьдесят дней, потраченных нами на переход из Рио-Жанейро, на судне не было замечено никаких, даже самых легких, заболеваний.

Кроме нашего судна и упомянутого выше корвета, которым командовал капитан Симеон, по национальности англичанин, в гавани стояли три купеческих корабля под чилийским флагом и три английских китобойца. После обеда я съехал на берег и нанес визит коменданту. Этот пожилой человек, по своим убеждениям рьяный республиканец, принял меня самым дружеским образом, но по всем правилам испанского этикета. Он сказал мне, что президент республики Фрейре ^[202] в настоящее время находится в городе Консепсьон, причем дал понять, что ждет от него указаний, как далеко следует заходить, оказывая нам услуги. Ввиду этого я решил на другой же день отправиться в Консепсьон, чтобы повидать президента и выхлопотать у него соответствующее предписание.

Здесь я позволю себе прервать рассказ о наших приключениях, чтобы немного ознакомить с данной страной тех читателей, которые еще ничего о ней не знают. Плодородная страна Чили — это узкая и длинная полоса прибрежной земли, омываемая с запада водами Великого океана, столь ошибочно названного Тихим. На севере она отделена от Перу пустыней Атакаму [Атакама]. На востоке ее естественную границу составляют высокие, покрытые вечными снегами и изобилующие огнедышащими вулканами Кордильеры, или Анды, за которыми лежит Буэнос-Айрес ^[203]. На юге территория Чили простирается, пожалуй, самое большее до Магелланова пролива. Правда, она предъявляет свои права и на Огненную Землю. Но последняя ей вовсе не нужна, и туда крайне редко попадает хотя бы один чилиец.

Подлинным первооткрывателем Чили можно считать испанца Вальдивию ^[204]. Именно он основал здесь в 1541 г. первое испанское поселение, нынешнюю столицу Сант-Яго [Сантьяго], а затем и Консепсьон. Долгое время испанцы вели беспрерывную войну с коренными жителями этой страны, называемыми арауканами. Эти сильные, ловкие и предприимчивые люди отступили в горы, где они были непобедимы, и оттуда то и дело совершали нападения на чужеземных пришельцев. Испанцам в конце концов пришлось признать независимость арауканов, которую те успешно отстаивали до сего дня.

Они все еще придерживаются в горах своего прежнего кочевого образа жизни и остаются верны религии и обычаям предков. К несчастью для испанцев, арауканы добыли у них лошадей и овладели искусством верховой езды. Это сделало их опасными соседями, так как верхом они стали совершать свои разбойничьи набеги с такой быстротой, которая почти всегда обеспечивает им успех. Лишь весьма немногие арауканы поселились в долинах, расположенных у подножия гор, и приняли христианскую веру, сохранив, однако, при этом свою свободу.

Низший класс нынешних обитателей Чили, если не считать оттесненных в горы арауканов, состоит из смешанной расы, происшедшей от браков испанцев с арауканками. Эти люди хорошо сложены и имеют очень смуглые лица, но на их щеках явственно проступает живой румянец. Все мужчины — хорошие наездники и с удивительным искусством ловят животных при помощи лассо.

Высшие классы сохранили в чистоте свою испанскую кровь. Люди этого круга превосходно сложены, причем женщины, среди которых попадаются поразительные красавицы, почти все по крайней мере хороши собой. Лаперуз ^[205] застал их еще одетыми по старинке. Теперь же они со вкусом следуют французской моде, которая проникает к ним через Перу. Они умеют быть очень любезными в обществе, хотя им и недостает той европейской светскости, какой отличаются дамы в Рио-Жанейро.

По климату Чили напоминает Среднюю Францию. Поэтому все возделываемые там растения дают обильные урожаи и на весьма плодородной почве Чили. Из многочисленных видов местных животных наиболее распространены дикие козы, которых нередко приручают. Особенно богато Чили прекрасными птицами. В воздухе проносятся целые вереницы попугаев, а над цветами вьются колибри. Вокруг порхает масса разноцветных бабочек, и огоньки светлячков вспыхивают в ночи. В то же время здесь вовсе нет ядовитых насекомых и змей.

Эта прекрасная страна долгое время находилась в запущенном состоянии. Испанская подозрительность не допускала никакой торговли с другими государствами, и инквизиция, действовавшая и в этих краях, неустанно заботилась о поддержании духовного гнета. Да и большая леность местных жителей была причиной того, что плодородная земля использовалась столь недостаточно. Однако теперь, когда чилийцы сбросили иго, препятствовавшее развитию промышленности, и разорвали цепи инквизиции, сковывавшие их умы, они начали стыдиться своей культурной отсталости по сравнению с цивилизованными государствами. А раз у них появилось подобное чувство, они скоро добьются прогресса.

Своей независимостью чилийцы больше всего обязаны известному генералу Мартину ^[206]. В 1817 г. он во главе армии совершил из Буэнос-Айреса знаменитый переход через Анды, напал на испанцев, одержал над ними полную победу и тем самым заложил фундамент освобождения Чили. В настоящее время эта страна управляется конгрессом, состоящим из уполномоченных от всех провинций. Во главе конгресса стоит генерал Фрейре.

Благодаря безопасной и удобной гавани, здоровому климату и обилию продовольствия бухта Консепсьон, с точки зрения мореплавателей, является одной из лучших во всем мире.

Она предназначена самой природой служить средоточием чилийской торговли и, безусловно, затмит в ближайшее время нынешнее складочное место всей страны — Вальпаресо [Вальпарайсо], имеющее ненадежный рейд, на котором потерпело крушение множество судов. Фрейре уже решил основать адмиралтейство вблизи Талькагуаны и принять все меры к тому, чтобы максимально заселить прилегающий район. Селение Талькагуана, в котором насчитывается примерно пятьдесят убогих домов, и другое, еще более маленькое, называемое Пенку, сделались единственными населенными пунктами на берегах этой бухты после того, как старый город Консепсьон был в 1751 г. разрушен одним из часто случающихся здесь землетрясений. Новый город того же названия был впоследствии построен подальше от моря, на берегу прекрасной реки Био-Био, в 7 милях от Талькагуаны.

Рано утром 18 января я отправился вместе с доктором Эшшольцем в Талькагуану, где были уже приготовлены верховые лошади, которые должны были доставить нас в Консепсьон. Здесь нет никаких экипажей, так что даже дамы вынуждены путешествовать верхом, как в рыцарские времена. Только отправляясь в роскошных туалетах на бал, они используют большие тяжелые телеги, запряженные волами. Я описал эти телеги в книге, рассказывающей о моем предыдущем плавании.

На берегу нас ожидало множество людей, привлеченных любопытством, ибо русский флаг развевался в этих местах всего лишь во второй раз со дня сотворения мира. Поскольку стало известно, что судном командует тот самый капитан, который был здесь восемь лет назад, причем устроил бал, оставивший самые приятные воспоминания, на берег поспешили явиться некоторые из моих тогдашних гостей, желавшие вновь меня увидеть. Не имея возможности отклонить их дружеские и настойчивые приглашения, я нанес им визиты еще до поездки в Консепсьон.

Меня принимали с большой сердечностью и старались угостить наилучшим образом. И все же в столь богатых прежде домах я заметил признаки обнищания. Так, многочисленная серебряная посуда, которая восемь лет назад имелась даже у бедных жителей, теперь совершенно исчезла, ее заменил грубый фаянс. Мои хозяева горько жаловались на войну, которая бушевала здесь во всей своей отвратительной жестокости, совершенно разорив богатейшие семьи. Многие из последних покинули Талькагуану и переселились в Лиму, где в то время было спокойнее.

Покончив с визитами, мы сели на резвых коней и поскакали по дороге, ведущей в Консепсьон. На этой дороге, прежде столь привлекательной, на каждом шагу виднелись разрушения, причиненные войной. Спаленные деревни, невозделанные поля, вырубленные живые изгороди, состоявшие из плодовых деревьев, множество нищих — таковы были печальные следы происходившей здесь трагедии. Нам бросилось в глаза и то, что исчезли многочисленные стада крупного рогатого скота и отары овец, некогда украшавшие окрестные пастбища. Только мудрое и энергичное правительство сможет побороть всеобщую нищету и вернуть стране ее прежнее благосостояние. Вот какой дорогой ценой заплатили чилийцы за свою независимость! Поэтому пройдет немало лет, прежде чем они смогут насладиться ее плодами.

В течение двух часов мы получали все новую и новую пищу для подобных размышлений и потому обрадовались, когда подъехали к городу, где надеялись увидеть более веселые картины.

Однако мы обманулись в своих ожиданиях, ибо город был тоже разрушен. Его большая часть лежала в развалинах, пустынная и заброшенная. А в уцелевших домах жили не полезные граждане, то есть предприимчивые купцы или трудолюбивые ремесленники, а солдаты. Первые, за небольшим исключением, покинули Консепсьон и переселились в Мексику и Перу, где в то время еще царило спокойствие.

Но не только революционная война повинна в опустошении этого несчастного города: всего лишь год назад большая толпа диких арауканов ^[207], воспользовавшись отсутствием чилийских войск, занятых в другом месте, совершила на город ночное нападение. Оно было настолько внезапным, что горожане, захваченные врасплох, не смогли оказать серьезного сопротивления. Хорошо понимая, что ей не удастся здесь долго удержаться, дикая орда тотчас принялась за грабежи, сопровождая их убийствами и поджогами, а затем удалилась с богатой добычей.

По словам здешних офицеров, арауканы, часто совершающие такие разбойничьи набеги, очень воинственный народ. Они имеют хороших коней и вооружены луками, стрелами и копьями. Арауканы атакуют густыми толпами, испуская дикие крики, и притом с такой стремительностью и неистовством, что даже регулярным войскам бывает нелегко выдержать их первый натиск. Но если удается его отразить, они уже через несколько мгновений рассыпаются в разные стороны и обращаются в бегство. Во время преследования арауканы с поразительной ловкостью уклоняются от пуль и сабельных ударов, быстро свешиваясь то на один, то на другой бок своей лошади, несущейся полным галопом, а порой даже повисают под ее брюхом. Они настолько любят свободу, что предпочитают смерть плену и, если нет возможности спастись бегством, сражаются до последнего вздоха.

В Рио-Жанейро меня снабдили рекомендательным письмом на имя некогда очень богатого и все еще состоятельного консепсьонского купца Мендибуру, которого я тотчас разыскал. Этот маленький пожилой человек принял меня весьма радушно. Я остановился в его доме, в том самом здании, которое восемь лет назад, когда мне пришлось побывать в Консепсьоне, тогдашний губернатор отвел под мою резиденцию ^[208]. Дело в том, что тогда существовали недовольные, называвшие себя патриотами и преследовавшиеся властями. Мендибуру принадлежал к их числу, вынужден был скрываться, и его дом достался правительству, которое владело им вплоть до своего падения.

Наш услужливый хозяин оказался нам полезным во многих отношениях. После того как мы немного привели себя в порядок, он проводил нас к президенту Фрейре. Последний принял нас в парадном генеральском мундире в строгом соответствии с правилами этикета. Он был с нами любезен, но в его поведении угадывалось недоверие. Позднее нам стала ясна причина этой настороженности: некоторые чилийцы, осведомленные о характере наших взаимоотношений с Испанией, вообразили, как это ни смешно, будто Россия имеет виды на Чили, и усмотрели в нашем пребывании здесь некую тайную цель.

Фрейре, отличившийся как искусный и храбрый генерал, оказался статным сорокапятилетним мужчиной приятной наружности. Он родился в Талькагуане в очень бедной семье и не получил хорошего воспитания. Фрейре тем более достоин уважения, что обязан своим возвышением только самому себе.

После довольно бессодержательного разговора, заключавшегося в обмене любезностями, я обратился к президенту с просьбой разрешить нашему натуралисту и нашему минералогу совершить путешествие в Кордильеры. Фрейре ответил вежливым, но решительным отказом, сославшись на то, что сейчас идет война с горцами. Позднее я узнал от Мендибуру, что это был всего лишь предлог, ибо президенту уже удалось заключить с арауканами договор о мире и дружбе. Маленького военного прикрытия было бы вполне достаточно, чтобы оградить путешественников от всех неприятностей. Значит, все дело было в трусости еще не окрепшего правительства, которое испытывает недоверие ко всем иностранцам и придерживается старого испанского правила — не допускать их во внутренние районы страны. Указанное правило соблюдается особенно строго в связи с тем, что недавно в горах были найдены месторождения золота и серебра. Этот факт сохраняется пока в секрете из опасения, что какая-нибудь иностранная держава позариться на вновь открытые богатства.

Запрещение производить изыскания в Кордильерах наносит большой ущерб естественным наукам, которые могли бы извлечь много интересного из знакомства с этим районом. Все, что я смог выхлопотать у президента для наших ученых, свелось к разрешению осмотреть окрестности Талькагуаны и побережье бухты Консепсьон. Был выписан соответствующий пропуск и выделен унтер-офицер, который должен был служить проводником. Вероятно, ему было также поручено следить за тем, чтобы путешественники не забирались дальше, чем им было разрешено.

Сопровождаемые потоком любезностей и обещаниями сделать наше пребывание здесь как можно более приятным, мы покинули президента и закончили день в обществе гостеприимного Мендибуру. На следующее утро мы поскакали с ним обратно в Талькагуану. Здесь Мендибуру вновь проявил свою услужливость, предоставив нам для астрономических наблюдений большой, принадлежащий ему дом, в котором некогда останавливался Лаперуз. Я тотчас переехал в наше новое жилище, и мы принялись за дело, распределив свое время между руководством ремонтными работами на судне и научными наблюдениями. Что же касается часов отдыха, то мы проводили их очень приятно благодаря гостеприимству талькагуанцев.

Вскоре городок наполнился воинственной суматохой, так как в него вступил гренадерский полк, прибывший из Консепсьона. Он маршировал под барабанный бой и звуки прекрасного оркестра. Солдаты были обмундированы на французский лад, прочно и опрятно. Их ружья находились в отличном состоянии.

Проявив чудеса усердия, Фрейре сделал все возможное для того, чтобы республика получила достойную уважения армию. Но ему будет бесконечно трудно поддерживать надлежащую дисциплину в этом войске, навербованном из авантюристов различных наций, особенно потому, что не всегда хватает денег для уплаты жалованья в установленные сроки, вследствие чего возникает недовольство. Даже офицеры в большинстве своем состоят из иностранцев, притом, как правило, невероятно невежественных и бестолковых. Конечно, такое войско лишено патриотизма; ему чужд благородный энтузиазм, который является вернейшим залогом победы. Чилийский солдат, подобно разбойнику, сражается только ради добычи, которую надеется захватить. Алчность до тех пор будет лежать в основе его храбрости, пока население не увеличится настолько, что можно будет создать национальную милицию.

Несколько полков было переправлено на остров Кикирино — вероятно, для того, чтобы затруднить дезертирство. Там они стояли лагерем и производили маневры. Все эти силы общей численностью в три тысячи человек должны были под командованием самого президента атаковать остров Чилоэ — единственный пункт, который еще удерживался здесь испанцами. Войска ожидали лишь прибытия необходимых десантных судов из Вальпаресо.

20 января в городе Консепсьон под гром артиллерийского салюта и со многими церемониями была провозглашена подписанная Фрейре конституция, которую зачитали в нескольких местах. Часть жителей восприняла этот документ с энтузиазмом, но большинству он не понравился. Такая же картина наблюдалась в Талькагуане, причем различные мнения высказывались здесь громко и откровенно. В местном обществе новая конституция сделалась главной темой разговоров, нередко вызывая бурные споры. Находясь на низкой ступени просвещения, чилийцы часто предъявляют законодателям самые удивительные требования. Каждый хотел бы, чтобы были учтены его собственные запутанные взгляды, каждый ищет в законе наибольшую для себя выгоду, не заботясь о том, как это отразится на всеобщем благе. Нигде дамы не заражены так политиканством, как здесь. Они высказывают свои суждения с величайшей решительностью и безапелляционностью. И все же их взгляды, как правило, выгодно отличаются от воззрений мужчин.

Не вдаваясь в дальнейший разбор новой чилийской конституции, замечу лишь, что по крайней мере одно из ее положений, несомненно, принесет большой вред государству. Оно предусматривает запрещение любых других публичных богослужений, кроме католических, дозволяет только католикам занимать гражданские должности (к армии по необходимости не столь строги) и даже запрещает быть ремесленниками всем тем, кто не принадлежит к католической церкви. Если преимущества всеобщей терпимости очевидны даже в наиболее процветающих государствах, то тем более желательной она должна быть в этой слабо заселенной стране, столь намного отставшей в промышленном и культурном отношении.

Наш корабль часто посещали дамы и мужчины. Однажды к нам приехал с визитом арауканский вождь, находившийся в дружбе с чилийцами; его сопровождала дочь, а также небольшая свита. Был подан завтрак, во время которого арауканы, отвергнув с презрением вилки и ножи, усиленно работали пальцами. После трапезы гостям были преподнесены маленькие подарки, которые им очень понравились. Сверх того вождь выпросил для себя пиастр, а его дочь — зеркало, ибо женственность проявляется одинаково у всех народов, в том числе и у диких. С удовольствием рассмотрев себя в зеркало, дочь вождя передала его своим соотечественникам, и сокровище начало переходить из рук в руки. Все без исключения остались довольны своими лицами, хотя, если исходить из наших понятий о красоте, у них не было на то никаких оснований.

Арауканы среднего роста, плотного телосложения и имеют темную кожу. Их гладкие черные волосы свободно свисают до плеч, а маленькие, по-китайски вытянутые глаза и сильно развитые скулы, по-видимому, указывают на их азиатское происхождение ^[209]. У араукан приветливое, бойкое и довольно осмысленное выражение лица. Их одежда очень проста и состоит лишь из куска шерстяной материи собственного изготовления, украшенной продольными пестрыми полосами. Это продолговатый четырехугольник с отверстием посередине, куда просовывается голова; длинные стороны одеяния свисают спереди и сзади вплоть до колен, а более короткие опускаются слева и справа немного ниже плеч; в остальном же тело остается обнаженным. Чилийцы испанского происхождения называют подобную одежду пончо и используют ее зимой в качестве верхнего платья. У простонародья пончо составляет повседневное, а порой и единственное одеяние.

Офицеры расположенного здесь полка были настолько внимательны, что устроили в нашу честь бал, который, конечно, не мог быть очень блистательным в этом бедном селении. Тем не менее мои молодые офицеры были вполне удовлетворены, ибо среди присутствовавших дам оказалось много красивых и любезных танцорок. Здесь еще сохранился старинный обычай открывать бал менуэтом, который чилийцы танцуют удивительно хорошо. Кроме танцев, принятых у нас, здесь распространена еще разновидность фанданго, позволяющая во всем блеске показать прелести изящной фигуры. Этот танец, изобилующий живописными позами и телодвижениями, одновременно танцуют только два человека; он удается чилийцам превосходно. Фанданго исполняется под аккомпанемент гитары, а также нежных песен, содержание которых танцующие передают мимически.

Не желая оставаться в долгу, мы решили устроить бал у себя на корабле и пригласить на него знакомых нам талькагуанцев и несколько человек из Консепсьона. Мои офицеры задались целью превзойти чилийских коллег как по элегантности помещения, так и по части угощения, что им отлично удалось. Я оставался на берегу во время этих приготовлений и, прибыв на корабль в час, назначенный для съезда гостей, сам был немало удивлен происшедшими здесь переменами.

Верхняя палуба была превращена в большой, ярко освещенный зал. Вдоль «стен» стояли прекрасные миртовые деревья, увитые пышными гирляндами великолепных цветов. Упоительный аромат струился также из больших цветочных корзин, а в глубине зала, напротив входа, были установлены остроумные транспаранты ^[210] В нарядно прибранных каютах были оборудованы буфеты. Раздавались звуки невидимого оркестра, отделенного легким занавесом от танцевального зала.

Вскоре празднично украшенное помещение наполнилось оживленными гостями. В восхитительном танце запорхали по залу грациозные красавицы; казалось, что красота и любовь безраздельно господствуют в этом жизнерадостном кругу. Вдруг произошло всеобщее замешательство, причем дамы в особенности пришли в панический ужас. Оказалось, что беспокойные головы, а может быть, шутники, распространили слух, будто мы собираемся тайком поднять якорь и уплыть с очаровательной добычей. Благодаря усилиям моего друга Мендибуру удалось рассеять эти смехотворные опасения и восстановить спокойствие и доверие. Ничем не омрачавшееся более веселье царило отныне и в задорных танцах, и у пиршественных столов, пока не наступило утро и солнце не поднялось высоко над горизонтом. Только тогда — ибо все прекрасное на свете имеет конец — окончился и этот бал, оставивший как у многих наших гостей, так и у молодых хозяев самые приятные воспоминания.

Вскоре после этого чудесная погода побудила нас совершить увеселительную поездку на противоположный берег бухты, где нам хотелось осмотреть развалины прежнего Консепсьона. В этой экскурсии меня сопровождали Мендибуру, представлявший местное общество, а также все наши ученые и те офицеры, которые были свободны от службы. Совсем рано, прекрасным утром, мы отправились в путь на трех больших шлюпках и через два часа высадились на берег возле селения Пенку. Это селение построено на развалинах исчезнувшего города Консепсьон, подобно тому как Портичи воздвигнуто на развалинах Геркуланума ^[211]. Местные жители весело и безмятежно живут на земле, в которой заживо погребены их предки, нисколько не тревожась по поводу того, что их самих может постигнуть такая же участь.

Примерно пятнадцать домиков рассеяно по прелестной долине, через которую, журча, струится небольшая речка Св. Петра [Сан-Педро]. Природа кажется здесь более пышной и изобильной, чем в окрестностях Талькагуаны. Горы, окаймляющие эту долину, постепенно поднимаются лишь до умеренной высоты, радуя глаз переливчатой зеленью разнообразных кустарников, покрывающих их склоны. Пока мы охотились за различными птицами и насекомыми для пополнения наших естественно-научных коллекций, матросы закинули большую сеть и убедились в том, что бухта изобилует всевозможными рыбами и моллюсками. Последние составляют главную пищу беднейшей части населения.

Местность, в которой мы находились, считается одной из наиболее очаровательных на всем побережье бухты; во всяком случае, она намного красивее окрестностей Талькагуаны. О развалинах старого города мало что можно рассказать, ибо земля разверзлась в виде огромной глубокой пропасти и бесследно поглотила большую его часть. Затем земля снова сомкнулась, так что теперь об ужасной катастрофе напоминают лишь отдельные обломки домов, встречающиеся кое-где в этой живописной долине.

Обитатели Талькагуаны и Консепсьона совершают паломничество в Пенку, чтобы осмотреть как особую достопримечательность водяную мельницу, построенную здесь иностранцем. Мы нашли ее в столь плохом состоянии, что на ней нельзя было уже молоть зерно. Владелец мельницы жаловался, что не смог найти человека, способного ее починить. Вся мука приготовляется здесь еще по старинке: зерно толкут и растирают в каменных горшках пестами, изготовленными из твердых пород дерева. Отсюда можно заключить, как сильно еще отстают чилийцы в промышленном отношении.

Работы на судне успешно подвигались вперед. Уже недалек был день нашего отплытия из Чили, когда дружественное внимание местных жителей, которым мы были окружены до сих пор, начало сменяться все большей сдержанностью и недоверием. Против нас плелись тайные интриги, и даже само правительство было склонно применить против нас насилие, хотя и воздерживалось пока от прямой враждебности. Легко возбудимых и поверхностно мыслящих чилийцев насторожили прежде всего усы одного из моих спутников. Единственно по этим усам его приняли за замаскированного испанца, включенного в состав нашей экспедиции с заданием сеять здесь беспорядки и вести агитацию в пользу враждебного правительства. Возможно, были пущены в ход и другие измышления. Но нам они остались неизвестными, как не узнали мы и того, что же в действительности против нас замышлялось.

Когда судно было уже готово к отплытию и мы решили через несколько дней покинуть Талькагуану, я отправился в Консепсьон, чтобы попрощаться с президентом Фрейре. Большая часть пути уже осталась позади, когда я, едучи на резвом коне, немного обогнал своих спутников и остановился на пригорке, чтобы полюбоваться окрестностями. Вдруг я увидел хорошо одетого молодого человека, скачущего из города во весь опор. Поравнявшись со мной, он остановился, несколько мгновений внимательно ко мне приглядывался, а затем спросил, не капитан ли я русского фрегата. Услышав утвердительный ответ и убедившись в том, что за нами никто не наблюдает, он сказал следующее:

— Да будет вам известно, что в этой стране имеются две партии, одна из которых относится к вам благожелательно, а другая замышляет недоброе. Послезавтра офицеры полка, расположенного в Талькагуане, собираются дать в вашу честь прощальный бал. Они затевают его для того, чтобы захватить присутствующих на нем русских офицеров. Я спешил в Талькагуану, чтобы вам об этом сообщить. Будьте настороже!

Произнеся эти слова, он съехал с дороги и скрылся в кустарнике.

Вскоре меня догнали мои спутники, среди которых был Мендибуру. Я отозвал его в сторону и рассказал о только что услышанном. Этот добропорядочный и отзывчивый человек побледнел от удивления и негодования, но после некоторого размышления заверил меня в том, что подобной вещи не может произойти и что предостерегший меня незнакомец явно ошибался. Тем не менее мы оба решили немедленно по прибытии в Консепсьон сообщить об этом происшествии президенту.

Фрейре принял меня очень любезно и с такой категоричностью назвал замысел, приписываемый его офицерам, продуктом фантазии моего информатора, что я ему поверил и больше об этом не вспоминал. Ведь на нашем балу мы и сами имели возможность убедиться в том, с какой легкостью распространяются здесь самые беспочвенные и нелепые слухи.

Простившись с президентом, я провел оставшуюся часть дня и ночь в доме Мендибуру. Когда я уже собирался ложиться спать, в дверь тихо постучали. Я отворил, и в комнату боязливо вошел слуга Мендибуру. Этот человек, оказавшийся испанцем, рассказал мне, что служил матросом на фрегате, захваченном чилийцами. Его нынешний хозяин взял его, военнопленного, к себе в услужение, дав за него поручительство. Настоятельно попросив его не выдавать, слуга предупредил меня о том же, о чем я уже слышал. К своему предостережению он присовокупил несколько проклятий по адресу чилийцев и их правительства, которое он назвал шайкой разбойников.

Это повторное предупреждение было слишком поразительным, чтобы можно было им пренебречь. Я тщательно взвесил все обстоятельства и, хотя мне осталось непонятным, с какой целью чилийцы могли это затевать, все же решил принять надлежащие меры предосторожности. Проведя ночь без сна, я рано утром попрощался с моим милым хозяином, чтобы поскорее вернуться в Талькагуану. Я не смог рассказать Мендибуру о вновь возникших у меня опасениях, так как обещал слуге сохранить в тайне сделанное им сообщение.

Прибыв в Талькагуану, я нашел пригласительные билеты на завтрашний бал, присланные для меня и для всех моих офицеров. Таким образом, полученные мной сведения уже частично подтвердились. Чтобы не показаться трусом, я принял это приглашение, но отправился на бал лишь с некоторыми офицерами. Прочие же оставались на судне, поставленном так, чтобы было удобно обстреливать картечью дом, в котором должен был состояться бал, а также держать под огнем окружающую местность. Судьба Талькагуаны оказалась в наших руках, ибо нам нечего было опасаться ни брандвахты, ни береговой батареи. В самом деле, брандвахта находилась в таком состоянии, что принуждена была бы спустить флаг после первого же нашего выстрела, а батарея насчитывала лишь шесть совершенно непригодных пушек, покоящихся на развалившихся лафетах. Мы свернули, кроме того, нашу обсерваторию, находившуюся на суше, и перевезли все вещи на корабль.

Наши боевые приготовления, по-видимому, не остались незамеченными. Бал прошел спокойно, но бросалось в глаза, что на нем присутствовали лишь немногие из устроивших его офицеров. К тому же вместо всеобщего веселья, оживлявшего предыдущие балы, на сей раз ощущалась большая напряженность, и общество разошлось в необычно ранний час.

На рассвете мы подняли якоря, чтобы продолжить наше путешествие. Когда мы уже поставили паруса, к нам на борт прибыл мой верный друг Мендибуру. Он совершил ночное путешествие из Консепсьона, чтобы успеть сообщить нам о том, что у входа в бухту, возле острова Кикирино, стоят на якорях чилийские фрегат и корвет, которые прибыли два дня назад из Вальпаресо, чтобы перевезти войска на Чилоэ; эти корабли получили приказ воспрепятствовать нашему выходу из бухты. Мендибуру не знал, чем руководствовалось его правительство, решившись на этот насильственный шаг, которым он весьма возмущался. Впрочем, он полагал, что эти суда не могут идти ни в какое сравнение с нашим, ибо находятся отнюдь не в лучшем состоянии. Мендибуру покинул нас тогда, когда мы уже шли под всеми парусами; я сердечно поблагодарил его за участие и обнял на прощание.

Простившись с Мендибуру, я тотчас приказал зарядить пушки боевыми снарядами и произвести все другие приготовления, чтобы в случае необходимости с боем проложить себе дорогу. Свежий попутный ветер нес нас так быстро, что уже через час мы увидели оба вышеупомянутых судна, которые стояли на якорях возле острова Кикирино. Когда мы приблизились, на фрегате прозвучал пушечный выстрел. По этому сигналу оба судна поставили паруса и двинулись нам наперерез. Не сомневаясь больше в их враждебных намерениях, я приказал убавить некоторые паруса, чтобы было легче управлять судном во время ожидаемого нападения. Были зажжены фитили, и каждый находился на своем посту. Но чилийский фрегат, который плохо поддавался управлению, зашел слишком далеко под ветер и потому не смог подойти к нам одновременно с корветом, который старался преградить нам путь. Вскоре последний оказался от нас на расстоянии пушечного выстрела. На нем ясно увидели, что мы полностью готовы к отражению атаки, и потому сочли за лучшее спокойно пройти мимо в непосредственной близости от нас, прокричав только в рупор что-то непонятное. Следуя противоположным курсом, мы скоро очутились далеко от корвета, как вдруг заметили, что фрегат повернул и пошел прямо на нас. Но поскольку наш корабль уже намного опередил его, ничто не мешало нам теперь выйти из бухты. Поэтому мы не стали ждать нападения, вновь поставили все паруса и скоро скрылись у чилийцев из виду.

Таким образом, нам удалось избежать всех покушений на нашу свободу. Они объяснялись, по-видимому, желанием использовать наш корабль для перевозки войск на Чилоэ. Оба английских китобойных судна, стоявших в гавани Талькагуаны, были реквизированы как раз с этой целью против воли их капитанов.

Привожу результаты наших наблюдений, произведенных на суше:

Широта места, где стоит 36°42′15″ южная

дом Мендибуру в Талькагуане

Долгота того же места 73°8′20″ западная

Склонение магнитной стрелки 14°00′00″ восточное

Наклонение ее 80°4′

Морские приливы и отливы здесь совершенно незаметны.

В течение всей нашей стоянки термометр показывал от 15 до 17° тепла по Реомюру [18,75–21,25 °C].

Данный архипелаг, выстроенный крохотными кораллами посреди океана, состоит из множества островов, которые настолько низменны, что могут быть замечены лишь на незначительном расстоянии. По этой причине плавание здесь небезопасно, особенно в темноте или в плохую погоду, вследствие чего архипелаг и был назван Опасным [Туамоту]. Я намеревался уточнить географическое положение островов, открытых мною в здешних местах во время предыдущего плавания, а затем отправиться на Отаити [Таити], чтобы проверить там правильность вычисленных мною долгот, а также устроить необходимый отдых ^[212].

Я решил идти к Опасному архипелагу между параллелями 15 и 16° южной широты, ибо такой путь необычен для торговых судов, пересекающих океан, и к тому же ни разу не избирался исследователями, вследствие чего здесь легко можно было обнаружить еще неизвестные острова. В соответствии с планом мы сразу же после отплытия из Чили направились к северо-западу, чтобы достичь вышеупомянутой широты. Благодаря свежему южному ветру, дувшему непрерывно, мы за три дня продвинулись вперед на 660 миль и тем сильнее почувствовали на себе влияние жаркого климата, что попали в него так скоропалительно. Остров Хуан-Фернандес, куда испанцы во времена своего владычества в Чили ссылали преступников и людей с республиканскими убеждениями, остался слева от нас, а маленькие необитаемые скалистые острова Феликс [Сан-Фелис] и Амбросиа [Сан-Амбросио] — справа, причем мы прошли от них на незначительном расстоянии.

Быстро достигнув Южного тропика, мы продолжали наше путешествие при чудесной погоде и приятном спокойствии на море. Ничтожная качка, наблюдающаяся между тропиками, позволяет моряку приниматься за такие работы, какие редко бывают возможны во время плавания. Например, можно даже самым аккуратным образом вычерчивать карты.

17 февраля мы находились под 18° южной широты и 105° западной долготы. Стояла прекрасная погода, море было спокойно. Наши артисты решили еще раз дать представление, чтобы внести некоторое разнообразие в нашу монотонную жизнь. Была воздвигнута сцена, розданы программы, и оркестр уже заиграл, созывая зрителей. Вдруг веселое настроение команды сменилось ужасом и скорбью, так как еще один матрос свалился за борт. Он нес вахту на фок-мачте, откуда должен был сообщать о появлении земли или мелей. Но, охраняя нашу безопасность в этом неизученном районе, он пренебрег своей собственной и стал жертвой своей же неосторожности. Тяжело пострадав еще во время падения, он бесследно исчез в морской пучине, и потому все попытки его спасти оказались напрасными.

Потеря одного из членов нашего маленького общества, сплоченного совместно пережитыми горестями и радостями, ощущалась каждым из нас тем живее, что мы были уже давно лишены общения с другими людьми и находились вдали от родины. К тому же погибший был одним из искуснейших наших матросов. Во время сильнейших штормов он с большой ловкостью выполнял на мачтах самые опасные работы. И вот теперь, когда стояла прекрасная погода и движение судна было почти неощутимым, ему суждено было столь внезапно окончить свою деятельную и полезную жизнь.

Пройдя за три недели после отплытия из Чили 4000 миль, мы оказались вблизи от Опасного архипелага. Мало-помалу вопреки всем правилам этих мест мы потеряли юго-восточный пассат, доселе столь верно нам служивший. Его сменили противные нам западные и северные ветры, которые принесли очень плохую погоду. До сих пор придерживались того мнения, что коралловые острова вследствие их весьма низменного рельефа и незначительных размеров не могут вызывать никаких изменений в атмосфере и что пассатные ветры, которым они не создают никаких препятствий, столь же непрерывно дуют и поблизости от них. Неоднократные наблюдения убедили меня в том, что подобный взгляд ошибочен и что эти маленькие острова, по крайней мере в определенные сезоны, вызывают перемены в обычной тропической погоде.

26 февраля мы находились под 16° южной широты и 129° западной долготы. Ветер дул с запада. Черные тучи угрожающе вознеслись над нами и вскоре заволокли все небо. Буйные порывы ветра с яростью обрушивались на нас, кругом на горизонте вспыхивали молнии. Ночь была поистине ужасной. Шторм и гроза продолжали неослабно бушевать в кромешной тьме, прорезаемой лишь ослепительными вспышками молнии. Дождь лил как из ведра, затопив всю палубу. Такая ужасная погода удерживалась в течение четырех дней. Только в полуденные часы небо немного прояснялось, позволяя нам слегка передохнуть, но вскоре шторм и гроза возобновлялись с новой силой. Поразительно, как могут столь сильные грозы возникать на таком большом расстоянии от гористой земли. Подобную же грозу, хотя и не столь сильную, я перенес на корабле «Рюрик», находясь в этих местах в то же самое время года.

Наконец 2 марта тропический ветер вновь вступил в свои права и принес нам ясную погоду. Хотя установилась сильная жара (термометр Реомюра даже ночью показывал не меньше 24° [30 °C]), вся команда чувствовала себя хорошо. В тот же вечер мы определили, что находимся в широте 15°15′ ю. и долготе 129°40′ з. А когда начался заход солнца, вахтенный закричал с мачты, что видит землю как раз в том направлении, куда мы плыли. Свежий ветер настолько быстро нес нас вперед, что до наступления темноты мы успели отчетливо рассмотреть часть очень низменного лесистого острова. Поскольку ни один известный мне мореплаватель не бывал в данном месте, которое даже на новейших картах обозначается как пустое пространство, мы были вправе счесть себя первооткрывателями этого острова, и я назвал его в честь нашего судна островом Предприятие [Фангахина].

Когда стемнело, мы отошли от острова и всю ночь лавировали в некотором от него отдалении. На рассвете мы снова к нему приблизились и, движимые любопытством, прильнули к подзорным трубам. Иным казалось, что они видят то, чего не видят другие, но что на самом деле могло быть продуктом их воображения. Однако столбы дыма, замеченные всеми, убедили нас в том, что остров обитаем.

Вскоре с верхушки мачты стало возможно рассмотреть его целиком. Ослепительно-белая кромка кораллового берега смыкалась с зеленым ковром, над которым возвышался пальмовый лес. В центре острова находилась большая лагуна, по которой сновали лодки. Наконец мы настолько близко подошли к берегу, что смогли невооруженным глазом ясно различить все подробности.

Совершенно нагие островитяне, принадлежащие к рослой и сильной темнокожей расе, находились в большом смятении. Они собрались на берегу и рассматривали корабль, жестами выражая свое удивление. Одни из них, вооруженные копьями и большими дубинами, тревожно бегали вокруг, другие разжигали костры, желая, вероятно, дымом известить соседние острова о том, что нуждаются в помощи против невиданного морского чудовища. Под тенистыми хлебными деревьями стояли приземистые хижины, сплетенные из тростника. Из хижин поспешно выбегали женщины и прятались в лесу; некоторые были с детьми, обхватившими их за шею. Вот какой ужас внушили мы этому маленькому народцу.

Впрочем, среди островитян нашлись герои, которые отважились выйти к самой воде и угрожать нам длинными копьями. Но ни одна из многочисленных лодок, лежащих на суше, не осмелилась отойти от берега и приблизиться к нам. Судя по величине замеченных нами лодок и их хорошей парусной оснастке, эти островитяне могут посещать другие, даже довольно далеко расположенные острова.

Мы обошли вокруг нашего острова, но так и не обнаружили места для высадки. На море было неспокойно, и прибой повсюду отличался высотой и стремительностью. Поэтому нам пришлось отказаться от намерения поближе познакомиться с предприятийцами. Зато ясное небо и совершенно чистый горизонт позволили нам путем астрономических наблюдений точно определить широту и долготу этого маленького острова, чья наибольшая протяженность с востоко-северо-востока на западо-северо-запад равна лишь 4 милям. Его центральная точка расположена под 15°58′18″ южной широты и 140°11′30″ западной долготы. Склонение магнитной стрелки составило 4° к востоку.

Когда мы закончили эти вычисления, я приказал взять курс на запад, чтобы подойти к острову Аракчеева [Фанга-тау], открытому в 1819 г. капитаном российского флота Беллинсгаузеном ^[213]. Мне хотелось окончательно удостовериться в том, что его остров — не тот, который мы только что обнаружили, хотя они и расположены недалеко друг от друга. Уже в 4 часа пополудни остров Аракчеева можно было увидеть с верхушки мачты, и еще до захода солнца мы успели его достигнуть. По своей величине и внешнему виду он имеет так много сходства с островом Предприятие, что эти два острова можно было бы легко перепутать, если бы не было столь точно определено их взаимное географическое расположение.

Согласно нашим наблюдениям, центр острова Аракчеева расположен под 15°51′20″ южной широты и под 140°5′50″ западной долготы. По карте же капитана Беллинсгаузена широта этого места равна 15°51′00″, а долгота — 140°52′00″.

Если бы благодаря наблюдениям капитана Беллинсгаузена не стало известно о том, что остров Аракчеева населен, мы должны были бы прийти к противоположному заключению, ибо не заметили на нем никаких следов человека. К ночи мы отошли на некоторое расстояние от суши и легли в дрейф, чтобы в темноте не наскочить на какой-нибудь другой, еще неизвестный остров.

На рассвете я приказал взять курс на северо-запад и идти к острову Румянцева [Тикеи ^[214]], открытому мною во время плавания на бриге «Рюрик», ибо я желал убедиться в правильности произведенных мной в тот раз астрономических наблюдений. В 8 часов утра мы увидели на юго-западе северную оконечность группы островов Волконского [Такуме], открытых капитаном Беллинсгаузеном.

Ветер был настолько слаб, что лишь утром 8 марта мы смогли увидеть остров Румянцева. Воспользовавшись ясным небом, мы произвели здесь множество точных измерений лунных расстояний и таким путем вывели истинную долготу этого острова, равную 144°28′ з. В результате наблюдений, произведенных на бриге «Рюрик», она была определена в 144°24′. Таким образом, разница составила всего четыре минуты.

Теперь мы повернули строго на запад, чтобы проверить, действительно ли я открыл остров, названный мной во время плавания на «Рюрике» именем адмирала Спиридова [Такапото], или же он является не чем иным, как более южным из двух островов Короля Георга ^[215]. Свежий ветер ускорил наше продвижение, и уже в 6 часов пополудни мы увидели этот остров, честь открытия которого за мной не признают. Он лежал прямо перед нами, на расстоянии б миль к западу.

В то же время с верхушки мачты мы увидели южную оконечность другого острова, расположенного севернее нас. Между обоими островами лежало открытое море. В этот момент мы находились, согласно точным наблюдениям, под 14°41′36″ южной широты и 144°55" западной долготы. В течение всей ночи стоял штиль, а на рассвете поднялся свежий ветер, который дул как раз оттуда, куда мы стремились, чтобы продолжить наши исследования. К тому же течение за ночь отнесло нас так далеко на юг, что даже с верхушки мачты нельзя было больше увидеть никакой земли. При таких обстоятельствах возвращение к острову Спиридова было бы связано со слишком большой потерей времени. Вот почему пришлось оставить открытым вопрос о том, были ли данный остров и другой, увиденный нами на севере, двумя островами Короля Георга. Я могу только утверждать, что если последнее справедливо, то открывший их мореплаватель весьма неточно указал их географическое положение.

На смену юго-восточному пассату пришли переменчивые ветры, которые дули то с севера, то с юга, то с запада. Они принесли с собой нескончаемые грозы с проливными дождями и были такими неистовыми, что рвали паруса. При этом море оставалось удивительно спокойным — верный признак того, что мы были со всех сторон окружены островами. Приходилось соблюдать величайшую осторожность, особенно потому, что в этих местах значительные течения.

Вскоре мы снова увидели прямо перед собой землю. Поскольку возле всех коралловых островов даже в 50 саженях от берега невозможно достать до дна, мы решились приблизиться к ней на расстояние 1 мили. Этот остров вытянулся на 10 миль с востока на запад, ширина же его не превышает 4 миль. В центре острова находится лагуна. Она опоясана узкой полосой земли, густо поросшей низким кустарником. Только морские птицы, которых здесь великое множество, населяют этот пустынный уголок. Согласно нашим вычислениям, широта середины этого острова равна 15°27′00″ ю., а ее долгота — 145°31′12″ з. Если судить по карте, составленной адмиралом Крузенштерном, можно предположить, что это остров Карлсгоф, открытый в 1722 г. Роггевеном ^[216]. Его географическое положение по-разному обозначается на большинстве карт, причем даже ставится под сомнение самое его существование.

Мы находились теперь в середине Опасного архипелага и потому старались по ночам оставаться в том районе, в безопасности которого успевали убедиться в течение дня. После еще одной ночной грозы с ливнем и шквалами установилась хорошая погода. Мы поставили все паруса и направились к самым восточным из Паллизеровых островов [Паллисер ^[217]], открытых Куком. Во время плавания на корабле «Рюрик» я видел только северную их часть и потому желал теперь определить местоположение южной посредством астрономических наблюдений. Кук лишь мимоходом упомянул об этих островах, что породило у мореплавателей различные заблуждения. Через несколько часов мы были уже у цели.

Группа состоит из множества маленьких островов, связанных между собой коралловыми рифами. Островки вытянулись цепочкой по кругу, образуя большой водный бассейн. Достигнув южной оконечности этой самой восточной группы Паллизеровых островов, мы увидели риф, который простирается на 10 миль к западу до соединения с двумя маленькими островками, а затем поворачивает на север, где в отдалении смыкается с более крупными островами. Кук, как можно заключить из его собственных слов, недостаточно близко подходил к этой группе островов и потому не смог заметить длинного рифа. Он издали принял оба маленьких лесистых островка, находящихся на месте поворота рифа к северу, за южную часть особой группы и назвал ее четвертым Паллизером. Я же могу утверждать, что имеются только три такие группы.

В полдень мы находились под 15°42′19″ южной широты и 146°21′6″ западной долготы. Два вышеупомянутых островка, расположенных на рифе, лежали от нас прямо на север, а южная оконечность первой группы островов Паллизера совершенно скрылась из виду. Отсюда мы бы тоже приняли эти островки за часть обособленной группы, если бы ранее не убедились в том, что риф связывает их с первой группой. С этого места видны были также вторая и третья группы: одна — на юго-восток, а другая — на юго-запад.

В б часов вечера, находясь вблизи от восточной оконечности третьей группы, мы увидели острова Грейга [Ниау], открытые капитаном Беллинсгаузеном. Мы решили пройти между двумя этими группами, желая покинуть Опасный архипелаг и выйти в открытое море. Ночь была такой же бурной, как и предыдущая. Правда, посреди ночи наступил штиль, который мог сделаться для нас весьма опасным, так как течение начало относить корабль к земле. Но этот штиль оказался непродолжительным. Утреннее солнце, как это обычно случается между тропиками, быстро разогнало тучи, и лазурное небо снова засияло над нами во всей своей красоте. Вскоре земля скрылась из виду, но в той стороне, где она находилась, небо еще долго оставалось затянутым черными тучами. Это показывает, сколь сильно могут коралловые массы притягивать грозовые облака. Тут вновь задул юго-восточный пассат, благодаря которому мы смогли взять курс прямо на Отаити.

Все долготы Опасного архипелага, которые приведены мной без указания на способ их измерения, вычислены при помощи хронометров. По прибытии на Отаити оказалось, что эти хронометры показывали долготу менее истинной на 6'5". Во всех сообщенных здесь долготах уже сделаны соответствующие исправления.

Согласно нашим наблюдениям, географическое положение Паллизеровых островов следующее.

Южная оконечность первой Широта — 15°34′25″ южная

группы Долгота — 146°6′49″ западная

Два маленьких острова, лежа — Широта — 15°30′15″ южная

щие к западу от первой группы Долгота — 146°20′50″ западная

Восточная оконечность треть — Широта — 15°44′52″ южная

ей группы Долгота — 146°28′2″ западная

Большинство островов этого архипелага населено, но пока еще не удалось как следует познакомиться с их обитателями. Последние — люди очень необщительные. В отличие от других островитян Южного моря они не приезжают на суда и стараются помешать высадке мореплавателей на берег. Байрон ^[218] высадился на одном из этих островов силой. При этом многие островитяне были убиты, другие — обращены в бегство, а находившиеся в их хижинах запасы кокосовых орехов подверглись разграблению. Возможно, что рассказ об этом враждебном нападении распространился по всем островам архипелага. Кук тоже посылал своих людей на берег. Эти моряки, правда, не встретили сопротивления, но привезенные ими подарки были приняты весьма холодно. А когда англичане отчаливали от берега, в них вместо выражения благодарности швыряли камнями. Капитан Беллинсгаузен также хотел в 1820 г. высадиться на одном из этих островов, но жители оказали ему столь серьезное сопротивление, что он вынужден был отказаться от своего намерения, так как не хотел прибегать к силе.

Вообще же здешние люди очень похожи на таитян своей внешностью и языком. Поэтому можно предполагать, что этот родственный соседний народ окажет на них благотворное влияние, когда на самом Отаити распространится истинное просвещение.

Этот остров, столь щедро снабженный природой всем, что нужно его по-детски простодушным жителям для беззаботного наслаждения жизнью, был, возможно, впервые замечен испанским мореплавателем Киросом ^[219], отправившимся в 1606 г. в плавание из Лимы, чтобы, как выражается о нем один из его соотечественников, «добыть души для неба и королевства для Испании». Однако в те времена географическое положение определялось весьма неточно, и потому нельзя доказать, что земля, названная им Сахитарией, и есть в действительности Отаити. С большим основанием можно приписать честь открытия этого острова английскому капитану Уоллису ^[220], высадившемуся там в 1767 г. По обычаю тогдашних открывателей новых земель, он торжественно объявил от имени своего короля, что вступает во владение островом. Но, поскольку таитяне его не поняли, этот акт остался им неизвестным и, несмотря на последующее возобновление, был предан забвению. Уоллис назвал Отаити островом Короля Георга Третьего.

Спустя восемь месяцев остров посетил французский капитан Бугенвиль ^[221]. Не зная о том, что здесь уже побывал Уоллис, Бугенвиль счел себя первооткрывателем этого острова и в связи с удивительнейшим обычаем местных жителей назвал его Новой Киферой ^[222]. Бугенвиль слышал, однако, что сами туземцы называют свой остров Таити или с прибавлением артикля — Отаити. Это название удержалось до сего дня.

Знаменитый англичанин Кук останавливался здесь во время каждого из своих трех плаваний, совершенных в 1769–1778 гг. Кук общался с аборигенами гораздо дольше, чем его предшественники. Он привез обратно на родину

Омаи, которому в Лондоне пытались дать европейское образование, и мог использовать его рассказы, услышанные во время плавания.

В результате Кук и его спутники, среди которых особенно выделяются оба Форстера, отец и сын ^[223], смогли собрать много подробных сведений о жизни и обычаях таитян до их обращения в христианство.

Чтобы представить себе последствия этой катастрофы, нужно сравнить христианский Таити, каким мы его застали, с прежним, языческим, и с этой целью восстановить в своей памяти сообщения упомянутых выше мореплавателей. Поскольку не каждый читатель сможет сделать последнее сразу и притом достаточно точно, я счел уместным кратко изложить здесь собранные ими сведения

Таити — самый большой из островов Общества и имеет с ними одинаковое происхождение. Подобно многим другим островам, он является или остатком Южного континента, исчезнувшего в результате землетрясения, или скалистым массивом, который, будучи извергнут со дна океана подземным огнем, постепенно покрылся землей и ныне украшен пышнейшей растительностью. Он состоит из двух полуостровов, соединенных узким низменным перешейком, и имеет 120 миль в окружности. На каждом из этих полуостровов ближе к середине поднимаются высокие горы, представляющие собой дикое нагромождение скал. Они рассечены глубокими ущельями и вплоть до самых вершин покрыты густыми лесами. По их склонам отовсюду стекает в океан множество небольших потоков чистейшей и прекраснейшей воды. Зачастую они образуют живописные водопады.

Высокие горы необитаемы, поселения можно встретить только в долинах. Большая часть островитян живет в низинах, лежащих между горами, и на морском побережье, которое повсюду низменно. В этой восхитительной местности, поднимающейся амфитеатром, виднеются их дома, которые состоят, собственно говоря, из одних только крыш да столбов. Эти хижины расположены в тени окружающих их банановых, хлебных и кокосовых деревьев и отстоят недалеко друг от друга. Возле каждого дома имеются огороженные поля, где владельцы выращивают ямс, батат и множество других полезных и вкусных кореньев. Остальную часть обрабатываемых земель занимают плантации бананов и плантанов, а также маленькие леса, состоящие из кокосовых пальм и хлебных деревьев ^[224]. Все насаждения густые; почва под ними, защищенная от палящих солнечных лучей, радует глаз изумительным зеленым нарядом. От одного жилища к другому через эти лесочки ведут прелестнейшие тропинки, которые содержатся в образцовом порядке. Путник попадает здесь в живительную тень; его подкрепляют благоухания, исходящие от прекрасных цветов, и развлекает пение множества всевозможных тропических птиц, замечательных великолепием своей окраски.

Хотя Таити удален лишь на 17° от экватора, жара здесь настолько умеряется ветрами, что даже европейцы находят ее вполне терпимой. Когда на острове останавливался Бугенвиль, температура ни разу не превышала 22° [27,5 °C], а часто достигала лишь 18° по Реомюру [22,5 °C]. Правда, это происходило зимой. Но даже в январе, в разгар таитянского лета, обильно выпадающие в это время дожди серьезно охлаждают атмосферу. Вообще же для этого острова характерна ясная и сухая погода, очень полезная для здоровья. Поэтому больные, перевезенные с корабля на берег, быстро поправляются.

На Таити нет комаров, москитов и других докучливых насекомых, обычных для тропических стран. Здесь не водятся ни хищные звери, ни вредные пресмыкающиеся, ни змеи. Даже скорпион (одна из мелких его разновидностей) утратил тут свою ядовитость.

«Обитатели Таити, — рассказывает Бугенвиль, — относятся к двум весьма различным человеческим расам, но имеют одинаковый язык и одинаковые обычаи. Смешанные браки практикуются, кажется, без всяких ограничений. Мужчины одной из рас, более многочисленной, выделяются своим высоким ростом, достигающим шести и более футов. Я никогда не видел более красиво и пропорционально сложенных людей; нигде не найти лучшей модели для изваяния Марса или Геркулеса. Черты лица этих островитян ничем не отличаются от европейских, и если бы они ходили одетыми и меньше подвергались воздействию ветра и палящего солнца, то были бы столь же белы, как мы. Они обычно черноволосы [43]. Люди другой расы — среднего роста и имеют курчавые жесткие волосы. По цвету кожи и чертам лица они мало чем отличаются от мулатов».

Кук и его спутники усмотрели причину различий между таитянами в том, что более высокие и светлые составляют класс благородных, называемых «ери» (выговаривается примерно как уегу), подвергаются воздействию солнца меньше, чем простой народ, и не занимаются тяжким трудом, а их женщины более воздержанны и начинают предаваться распутству не так рано, как смуглокожие красавицы.

Мы же, однако, склонны скорее согласиться с Бугенвилем и считаем, что темнокожие таитяне — коренные жители, а ери — более поздние переселенцы, покорившие первых ^[225]. Дело в том, что до сих пор только ери являются землевладельцами, а простой народ обрабатывает их поля и плантации, получая за это определенное вознаграждение натурой, и относится к ним с большим почтением. Король и все начальники тоже принадлежат к ери. Однако переселение последних, по-видимому, произошло очень давно, так как оно больше не упоминается ни в одном из преданий. Естественно, что язык и обычаи обоих племен постепенно стали одинаковыми. Что же касается смешения обеих рас, то тут Бугенвиль был не прав: ери слишком для этого горды. К тому же, если бы дело обстояло так, как он предполагал, все различия давно бы исчезли.

«Люди обеих рас, — продолжает тот же мореплаватель, — отращивают нижнюю часть бороды, но сбривают ее на верхней губе и на щеках. Одни коротко обрезают себе волосы, другие связывают их на макушке. Как эти волосы, так и бороду все они имеют обыкновение смазывать кокосовым маслом. Набедренная повязка часто служит им единственным одеянием. В то же время она доказывает, что эти люди не вполне лишены стыдливости. Более знатные обычно бывают облачены в большой кусок материи, который опускается до колен.

Подобный кусок материи обычно является также единственным предметом одеяния женщин, которые пользуются им столь искусно, что он одновременно служит им средством обольщения. Ввиду того что таитянки не появляются обнаженными под палящими лучами солнца [44] и их лицо защищает небольшая тростниковая шляпа, украшенная цветами, они гораздо светлее мужчин. У островитянок изящные черты лица, но особенно замечательны они красотой своего тела, чьи формы не обезображены в угоду требованиям европейской моды. Подобно нашим дамам, которые нарумянивают щеки, таитянки окрашивают в темно-синий цвет нижнюю часть своего туловища, что является как украшением, так и признаком знатного происхождения. Мужчины тоже подчиняются этой моде [45]. Другой обычай, свойственный обоим полам, заключается в прокалывании ушных мочек и прикреплении к ним нитей жемчуга или гирлянд всевозможных цветов. Величайшая опрятность царит среди этого приветливого народа. Таитяне беспрестанно купаются в море и обязательно моются до и после приема пищи».

С этой характеристикой согласны другие путешественники. В их сочинениях сквозит большая симпатия к этим «балованным детям сладострастной природы», как назвал островитян один из мореплавателей. Но особенно пленили путешественников таитянки. «Все женщины на Таити хороши собой, а некоторые даже очень красивы», — говорит Уоллис. Спутники Кука также превозносят их прелести. Высокие, стройные фигуры, хотя и не столь крупные, как у мужчин; приятная форма лиц, скорее круглых, чем овальных; нежность кожи, позволяющая, несмотря на ее смуглость, заметить появление румянца; выразительные глаза, то сверкающие огнем, то томные от наплыва чувств; ровные маленькие зубы удивительной белизны; наконец, неописуемая улыбка, довершающая очарование их красоты, — все это восхитило в особенности Форстера-младшего. Только носы у этих красоток обычно слегка приплюснуты, но встречаются и такие, которым могли бы позавидовать европейки.

Таитян не коснулось проклятие: «Ты должен есть свой хлеб в поте лица своего». Трех хлебных деревьев достаточно для того, чтобы прокормить одного человека в течение целого года; ему только нужно протянуть руку за этими и многими другими плодами, позволяющими питаться вкусно и разнообразно. В здешнем климате и на здешней почве выращивание питательных кореньев является чрезвычайно легким делом. Ценой затраты ничтожных усилий можно добыть из моря рыбу и моллюсков. Рыба водится также в ручьях, где встречается, кроме того, одна из разновидностей раков.

Зажиточные островитяне зажаривают своих свиней в ямах между горячими камнями; приготовленное таким способом кушанье очень нравится даже европейцам. Они могут также разнообразить свои мясные блюда, употребляя в пищу кур и, как ни странно, собак. Последние получают только растительные корма и считаются особым деликатесом.

В одном доме часто совместно живет несколько семейств, и притом в величайшем согласии. Вся утварь этих домов состоит из циновок, зачастую весьма художественного плетения, разложенных на месте ночлега, а также нескольких сосудов из тыквы и скорлупы кокосового ореха.

Таитяне — в высшей степени кроткий, доброжелательный, прямодушный, веселый и миролюбивый народ, хотя у некоторых из них имеются рубцы от ранений. Последние получены в войнах и свидетельствуют о том, что таитяне могут быть также храбрыми. Ненависть и месть совершенно чужды их сердцам. Кук обращался с ними жестоко и несправедливо, но они каждый раз с ним мирились, когда он, нуждаясь в их помощи, мало-мальски пытался заслужить их расположение. Европейцы чувствовали себя здесь в такой безопасности, что осмеливались даже в одиночку и без оружия проводить ночи на берегу. Повсюду их встречали с самым веселым гостеприимством и буквально осыпали знаками дружбы. Таитянам совершенно несвойственны были чувства зависти и ехидства. Если один из них получал подарок, вместе с ним радовались все остальные.

Эти простодушные люди очень чувствительны и по малейшему поводу плачут или смеются. Даже мужчин можно было часто увидеть плачущими. Печальное настроение сменяется у них радостным столь же быстро, как у детей, и, подобно последним, они мыслят переменчиво и поверхностно. Форстер-старший рассказывает, что островитяне с большим любопытством взирали на находившиеся на корабле предметы, но овладеть их вниманием хотя бы на время оказалось столь же мало возможным, как удержать ртуть в состоянии неподвижности.

Таитяне, по-видимому, не привыкли ни к физическому, ни к умственному напряжению. Гораздо охотнее предавались они всякого рода наслаждениям и блаженному far niente [46]. В то же время нельзя не подивиться тому прилежанию, с каким они изготовляли свою материю — мягкую бумагу из древесной коры ^[226], а также тростниковые циновки, рыболовные сети и лески из волокон кокосового ореха и крючки из раковин.

Но особенно замечательными были их лодки и военные суда. Последние достигали такой величины, что вмещали по сорок и более человек, сооружались из досок, скрепленных кокосовыми веревками, и тщательно проконопачивались. Поскольку у таитян не было других инструментов, они с большим трудом откалывали эти доски от древесных стволов заостренными камнями. Отсюда понятно, как ценили они наши топоры и гвозди.

Как и все другие островные жители, таитяне — искусные моряки. Что же касается плавания и ныряния, то по этой части им нет равных среди обитателей островов и побережий Европы. Таитянам ничего не стоит нырнуть на значительную глубину, чтобы достать какой-нибудь предмет со дна океана. Для них сущий пустяк, если лодка перевернется в открытом море: мужчины и женщины плавают вокруг нее до тех пор, пока им не удастся придать лодке прежнее положение, вычерпывают из нее воду и как ни в чем не бывало продолжают плавание.

Их морские путешествия, порой на удивительно далекие расстояния, сделали совершенно необходимыми наблюдения за небесными светилами, тем более что у таитян не было компаса. В результате они приобрели астрономические познания. Они умели отличать планеты от неподвижных звезд, причем каждая планета имела у них особое название. В соответствии с фазами луны таитяне делили год на 13 месяцев, в каждом из которых, за исключением одного, насчитывалось 29 дней. Тринадцатый месяц, более короткий, введен был, по-видимому, для того, чтобы уравнивать лунный год с солнечным. Как день, так и ночь таитяне делили на шесть частей, по два часа каждая, и умели точно определять их днем по солнцу, а ночью по звездам.

Их познания в хирургии высоко оценены судовыми врачами, обнаружившими, что зачастую тяжелые раны хорошо заживают.

Вообще таитяне находились на гораздо более высокой ступени цивилизации, чем все другие островитяне, и потому было бы несправедливо причислять их к последним.

Язык таитян приятен на слух. Гласные в нем встречаются гораздо чаще, чем согласные, которых вообще очень мало, причем вовсе отсутствуют такие звуки, как наши «г», «к», «с» и «п» ^[227]. Произношение освоить нетрудно. Кук и его спутники достигли на этом поприще некоторых успехов. Один из спутников Кука рассказывает: «Этот язык богат образными выражениями. Я убежден, что более детальное с ним ознакомление позволит поставить его в один ряд с языками, наиболее восхищающими нас смелостью и силой своих выразительных средств».

Благодаря этому, пусть еще недостаточному, знакомству с языком таитян удалось узнать многое об их религии. Форстер-старший сообщает о ней довольно подробные сведения.

Таитяне верили в верховного бога Атуа Рааи [Таароа], творца и повелителя вселенной и всех прочих божеств ^[228]. Они наделили его супругой, которая имела, однако, другую природу и являлась материальной, весьма твердой субстанцией, вследствие чего ее именовали О-Те-Папа, то есть «скала». От этой пары, согласно представлениям таитян, произошли богиня луны, боги звезд, ветра и моря, а также особые боги — покровители отдельных островов, каждый из которых имел свое собственное имя. После того как верховный бог сотворил солнце, он схватил свою супругу, громадную скалу, и понес ее через море с запада на восток. При этом от нее отваливались куски и превращались в острова.

По мнению таитян, кроме второстепенных богов существовали еще низшие божества, в том числе злой дух, внезапно убивающий людей по требованию жрецов. Подобное верование было, безусловно, очень выгодно последним. Таитяне далее полагали, что в каждом человеке обитает мыслящий и ощущающий дух, который покидает тело после смерти. Однако они считали, что он остается вблизи от останков, чаще всего вселяясь в деревянные статуи, устанавливаемые в местах погребений (марай), а иногда по ночам прокрадывается, как привидение, в жилища и умерщвляет спящих, пожирая их сердца и внутренности. Подобную веру в привидения можно встретить даже у цивилизованных народов. Возможно, что на Таити она имела не большее распространение.

Как сообщает другой спутник Кука, таитяне считали, что души умерших соединяются с существом бога; это обозначалось выражением: «Он поедает их». В этом заключалось очищение, после которого душа, или дух, попадала в места вечного блаженства.

Если мужчина в течение нескольких месяцев перед смертью воздерживался от общения с женщинами, его душа не нуждалась в подобном очищении и попадала прямо на небеса. Высокомерие ери доходило до того, что они имели свое особое небо, где общались лишь с равными по происхождению.

Каждый знатнейший таитянин имел свой собственный, весьма священный для него марай, который использовался также для религиозных собраний. Наиболее торжественные и многолюдные собрания такого рода происходили в марай короля. Здесь жрецы обращались к народу, здесь же совершался обряд принесения в жертву людей, накладывавший позорное пятно на столь добродушных в других отношениях таитян. Кук присутствовал на одном из таких жертвоприношений и подробно его описал. Оно производилось для того, чтобы заручиться поддержкой богов в одной из предстоящих войн.

Приносимый в жертву человек всегда принадлежал к низшему классу населения. Его предварительно убивали, так что все обряды совершались над трупом. Жрецы выполняли их в присутствии короля и огромной толпы народа, под аккомпанемент многочисленных молитв. Один из этих обрядов заключался в том, что королю подносили левый глаз жертвы, от которого он, однако, отказывался. Кук делает отсюда вывод, что таитяне были когда-то людоедами, причем королю полагался этот, по-видимому, лакомый кусок.

Данное предположение кажется сомнительным. Во всяком случае, этот омерзительный обычай мог существовать на Таити лишь в глубокой древности, ибо от него не осталось больше никаких следов. Да и вообще он никак не вяжется с характером и нравами таитян. Правда, то же самое можно было бы сказать и о человеческих жертвоприношениях. Но ведь они были, по всей вероятности, не более чем выдумкой жрецов, желавших с помощью этого ужасного обряда добиться большего преклонения перед священнослужителями со стороны легко поддающегося запугиванию народа. Похороны умерших также сопровождались многочисленными религиозными обрядами. Но религия не касалась таких событий, как рождение ребенка или заключение брачного союза.

Если женщина рожала возлюбленному ребенка, которого тот признавал своим, то тем самым между ними без дальнейших церемоний заключался брак, остававшийся обычно в силе вплоть до смерти одного из супругов.

Однако последние при желании могли легко разойтись и вступить в новую связь. Случалось, что супруг содержал еще наложницу, но он не мог иметь сразу двух законных жен. Только короли, кажется, иногда являлись исключением. Так, недавно умерший Помаре был одновременно женат на всех четырех дочерях короля одного из соседних островов. Во время нашего посещения Таити они были еще живы и почитались как его вдовы. Лишь от одной из них Помаре имел потомство, и так как он в последние годы своего правления перешел в христианскую веру, то только эта жена стала считаться его официальной супругой.

На Таити существовала монархическая форма правления. Каждый полуостров имел своего короля, но последний, кажется, должен был по всем важным вопросам обращаться к совету ери. Эти монархи пользовались в народе огромным почетом и уважением. Никто, даже женщины и знатнейшие ери, не смел появиться перед королем или его братьями, не обнажив верхней части туловища. Такие почести таитяне оказывали только богам, когда проходили мимо марай или молились. Что же касается принцесс королевской крови, то перед ними обнажались только женщины. Все подданные были весьма привязаны к своим монархам, которые подчинялись удивительному закону о престолонаследии: как только у короля рождался сын, суверенитет переходил к наследнику, и отец продолжал управлять от имени сына лишь до его совершеннолетия.

Отдельными округами управляли начальники, принадлежавшие к классу ери. В их руках находилось также правосудие, которое у этого добродушного народа было очень снисходительным. Наказания в значительной мере зависели от пострадавших и сводились чаще всего к побоям. Другие наказания, по-видимому, были очень редки. Правда, один туземец утверждал, будто воров вешали на деревьях. Но это сообщение, конечно, не соответствует действительности, ибо, как показывают многочисленные примеры, они получали самое большее несколько ударов, а часто и вовсе оставались безнаказанными.

Два государства, находившиеся на Таити, то воевали друг с другом, то вместе или поодиночке боролись против внешних врагов. Кук и его спутники наблюдали приготовления к войне с соседним островом Эимео [Муреа] и присутствовали на смотре, который король Оту устроил своему флоту. По количеству военных судов и численности их команд Форстер-старший заключил, что на Таити обитало тогда по меньшей мере 130 тысяч человек ^[229]. По его мнению, остров мог, однако, прокормить гораздо большее число жителей. На этом основании Форстер предположил, что население Таити со временем значительно увеличится. К сожалению, мы обнаружили нечто противоположное, о чем будет рассказано ниже.

Во время войны таитяне порой изменяли своему мягкому характеру и безжалостно убивали пленных. Но тот, кому довелось наблюдать за яростным сражением, знает, что в ходе битвы даже самыми добродушными людьми овладевает бешенство, которое легко может повлечь за собой жестокости, ибо чувства выходят из-под контроля. Только в состоянии неистовства, порожденного сражением, таитяне могли совершать жестокости; ничего подобного не случалось бы, если б они оставались хладнокровными.

Труднее извинить другой их порок, а именно воровство у европейцев, которому были подвержены как мужчины, так и женщины, как знать, так и простонародье. Они проделывали это настолько искусно, что, несмотря на всю бдительность и все меры предосторожности, не проходило и дня без того, чтобы таитяне что-нибудь не похищали. Как рассказывает Форстер-младший, юная, прекрасная и знатная Маро-раи воспользовалась всеобщим замешательством, возникшим на корабле вследствие того, что он наскочил на камень, и украла из каюты одного из офицеров две простыни. Даже одна из принцесс королевской крови, посетив корабль, украдкой присвоила несколько мелочей. Христианские наставники таитян внушили им мысль о гнусности воровства, что, как мы можем засвидетельствовать, принесло весьма благоприятные результаты.

Чувство благопристойности побуждало меня умолчать о том, что нравы таитян были весьма предосудительны еще в одном отношении. Но я все же об этом расскажу, ибо и в данной сфере влияние миссионеров было очень велико.

Если стыдливость, с которой цивилизованные народы скрывают таинства любви, является лишь следствием развития их духовной культуры, то не следует удивляться тому, что народ, еще не достигший такого культурного уровня, лишен упомянутого чувства и в своей непосредственности устраивает даже публичные торжества, которые кажутся нам весьма непристойными.

Примитивное радушие таитян заходило так далеко, что они предоставляли желанному гостю дочерей, сестер и даже жен. Иногда же корысть побуждала их продавать за кусочки железа, бусы и прочие мелочи то, чем в других случаях гость пользовался бесплатно. Женщины, которые не колеблясь сами торговали своей благосклонностью, относились почти сплошь к низшему классу населения. Но зато у благородных существовал в высшей степени развратный союз, члены которого, обоих полов, называли себя эриои. Отказавшись от брака и от потомства, обуреваемые похотью, они скитались по Таити и соседним островам, и если у них рождался ребенок, они либо выходили из союза, либо убивали свое дитя. Все мужчины, принадлежавшие к этому сообществу, были воинами и пользовались большим уважением в народе. Быть эриои считалось почетным, ибо сам король Оту одно время входил в состав данного союза, деятельности которого, к счастью, положили конец миссионеры ^[230].

Там, где царит подобная разнузданность, где на женщину смотрят главным образом как на источник наслаждения, она не может пользоваться сколько-нибудь значительным уважением. Поэтому любовь, подобная той, которая приносит нам счастье, на Таити была совершенно неизвестна.

Хотя женщины на Таити пользовались гораздо большими правами, чем у многих других народов, им не разрешалось питаться совместно с мужчинами, что свидетельствует о низком уважении к прекрасному полу. Когда король со своей семьей прибыл на корабль Кука с визитом, даже принцесс пришлось угощать в отдельной каюте. Этот обычай теперь, конечно, больше не соблюдается. Верность супруги таитяне видели в том, что она никому не оказывала благосклонности без ведома и согласия супруга. Нарушение этой обязанности обычно наказывалось изрядными побоями.

Перечисляя пороки таитян, нужно еще напоследок упомянуть об их пристрастии к одурманивающему напитку, который приготовлялся из корней специально выращиваемого для этой цели растения ава ^[231]. Это пристрастие отнюдь не было всеобщим; его вредные последствия можно было заметить на некоторых истощенных фигурах. И в данном вопросе влияние миссионеров было благотворным: ныне запрещено выращивать этот корень и приготовлять из него напиток. К сожалению, последний отчасти заменили ввозимые сюда вина и водки. Но мы не видели на Таити ни одного пьяного.

Осветив теневые стороны жизни в остальном столь симпатичных таитян, наблюдавшиеся в дохристианский период, я прошу читателя вновь вспомнить об их многочисленных достоинствах, извинить их слабости и благосклонно отнестись к их невинным увеселениям. Эти увеселения заключались в музыке, танцах, инсценировках сражений и настоящих драматических представлениях.

Музыка таитян была очень проста. Носовая флейта, которая издавала только четыре тона, и барабан, изготовленный из полого древесного ствола, были их единственными инструментами. Но сопровождавшие музыку песни, текстами которых чаще всего служили импровизированные поэмы, звучали приятно и указывали на утонченность их музыкального слуха.

В танцах отличались девушки, ибо замужним женщинам они были запрещены; мужчины тоже не принимали в них участия.

Эти танцы напоминали балеты, и, по мнению путешественников, многие их исполнительницы смогли бы после небольшой подготовки выступать в наших театрах. Они быстро научились английским танцам, в том числе знаменитой hornpipe [47], и исполняли их очень грациозно.

Сражения, которые устраивались для увеселения зрителей, во всем подражали настоящим боям. Нельзя было не подивиться тому искусству, с которым их участники отражали удары, наносившиеся палицами и копьями, или уклонялись от этих ударов. Только благодаря столь необычайной ловкости они не получали серьезных ран.

Драматические представления, в которых участвовали лица обоего пола, имели частью серьезное, частью комическое содержание. Из-за плохого знания таитянского языка путешественники смогли оставить нам лишь поверхностное их описание. В этих представлениях не гнушались принимать участие даже высочайшие особы.

Наслаждаясь частыми увеселениями, легко удовлетворяя все свои потребности, не будучи обременены ни гнетущими заботами, ни тяжким трудом, не мучимые никакими страстями, лишь изредка поражаемые болезнями, таитяне вели упоительную жизнь под великолепным тропическим небом своей райской страны. Как выразился один из спутников Кука, им не хватало разве только бессмертия, чтобы в этом Элизиуме [48] сравняться с богами.

12 марта, прекрасным безоблачным утром, мы с радостью увидели на горизонте остров Таити, издали казавшийся легким облачком. Все то, что мы знали о его красотах, воскресло в нашей памяти и было еще больше разукрашено игрой воображения. Нам оставалось еще пройти 70 миль, чтобы достигнуть земли, когда она предстала перед нами в виде трех обособленных холмов, которые, казалось, принадлежали к двум различным островам. Самая высокая точка Таити (8000 футов над уровнем моря) — вершина горы, имеющей форму сахарной головы и этим отличающейся от прочих возвышенностей ^[232]. Слабый ветер словно испытывал наше терпение. Но по мере того как мы приближались к этой прекрасной земле, она мало-помалу открывала перед нами свои прелести.

Светлое облачко становилось все выше, шире и темнее. Вскоре мы различили высокие, обрывистые, беспорядочно громоздящиеся друг на друга скалы горного плато, являвшие взору в высшей степени живописное зрелище. Когда мы подошли еще ближе, исполинские деревья с пышной листвой, растущие даже на самых высоких горных вершинах, напомнили нам природу Бразилии. Наконец, нас очаровали спускающиеся к самому берегу живописные долины с их рощами хлебных, кокосовых и апельсиновых деревьев, банановыми плантациями и маленькими огороженными полями, засаженными ямсом и таро.

Только 14 марта нам удалось подойти к мысу Венеры [мыс Венюс], названному так Куком вследствие того, что он наблюдал здесь за прохождением перед солнечным диском планеты того же названия. Впрочем, этот мыс выглядит настолько прелестно, что вполне заслужил честь быть названным именем самой прекрасной богини. Он представляет собой узкую длинную косу, отходящую от северной части острова и густо поросшую кокосовыми пальмами. Ее изгиб образует гавань Матаваи, которая отнюдь не самая безопасная. Но именно сюда предпочитают заходить мореплаватели с тех пор, как Кук прославил эту гавань.

Когда мы находились на расстоянии 2 миль от мыса Венеры, я приказал выстрелить из пушки, чтобы привлечь внимание к поднятому на фок-мачте флагу, который означал, что мы вызываем лоцмана. Вскоре мы увидели, что к нам приближается лодка европейского типа. Из нее на корабль поднялся человек, который, к величайшему нашему удивлению, обратился к нам по-русски, ибо узнал российский флаг. Это был англичанин по фамилии Уильямс. Он вначале плавал матросом на торговых судах, затем на северо-западном побережье Америки состоял на службе у Российско-американской компании и, наконец, прочно обосновался на Таити. Уильямс женился на таитянке и стал уже отцом семейства. Он исполнял обязанности лоцмана в бухте Матаваи и как таковой был прислан к нам тамошними миссионерами.

Подобные бродяги подчас поселяются на островах Южного моря, но это редко идет на пользу коренному населению. Обычно они слишком грубы и невежественны для того, чтобы оказать благотворное влияние на островитян, зато передают им свои пороки.

Конечно, из этого правила бывают исключения. На Таити, например, тогда находилось около двадцати такого рода натурализованных англичан и американцев, из которых отнюдь не все заслуживали порицания.

Приняв на борт лоцмана, мы направились прямо к внешней оконечности мыса Венеры, где развевался таитянский национальный флаг. Этот флаг — красного цвета с белой звездой посередине. Подобно многим другим нововведениям, он обязан своим происхождением миссионерам. Последние не носят громких титулов, но оказывают такое большое влияние на умы, что являются подлинными правителями страны.

Мы благополучно обогнули отмель, находящуюся к западу от бухты Матаваи. На нее в свое время наскочил Уоллис, назвавший ее в честь своего судна мелью Дельфина. Наконец мы оказались в 200 саженях от прибрежного селения Матаваи и на глубине 15 саженей бросили якорь на черный глинистый грунт.

Едва местные жители увидели, что наш шлюп входит в бухту, как на берег высыпало множество любопытных, приветствовавших нас радостными криками. К нам тотчас устремилось большое количество лодок со всевозможной провизией, в особенности с фруктами, а также с другими предметами, предназначенными для меновой торговли. Вскоре корабль был со всех сторон окружен ликующими таитянами. Как только были убраны паруса, я разрешил им подняться на борт, чем они немедленно воспользовались.

С товарами на спине таитяне весело вскарабкались на палубу, которая отныне превратилась в оживленный базар. Изъявлениям радости и шуткам не было конца. Со смехом расхваливались товары, со смехом совершались сделки. Вскоре каждый таитянин выбрал себе русского друга, которому с нежнейшими объятиями объяснил, что желает поменяться с ним именами. При этом выражалась готовность снабдить нового друга всем, что он пожелает. Возможно, что рвение, с которым таитяне заключали эти дружеские союзы, было не совсем бескорыстным: они могли рассчитывать таким путем повыгоднее сбыть свои товары. Однако со стороны эта столь быстро возникшая симпатия выглядела вполне искренней и сердечной. Меньше чем через час все были уже добрыми друзьями и, разделившись на пары, рука об руку прогуливались по палубе. Можно было подумать, что мы находимся здесь уже в течение нескольких лет.

Из всего того, что мы могли предложить таитянам, наибольшую ценность в их глазах, кажется, имела одежда. Всякий, кто выторговывал какой-нибудь предмет туалета, прыгал от радости, подобно сумасшедшему. Среди прибывших к нам таитян не было женщин. И в дальнейшем они посещали нас лишь изредка, причем вели себя весьма благонравно.

Наши новые друзья покинули нас, когда солнце уже клонилось к закату. Они отправились домой, в высшей степени удовлетворенные результатами торга и полученными подарками. После их отъезда мы не обнаружили ни одной пропажи, хотя на судне побывало более ста человек. К этому времени вернулся офицер, посланный мною к миссионеру Уилсону. Последний заверил меня в том, что с радостью поможет нам во всем, в чем мы будем нуждаться, и сдержал свое слово.

На следующее утро при совершенно безоблачном небе восходящее солнце приветствовало нас великолепной иллюминацией, причудливо осветив прекрасную землю. Еще до того, как мы увидели солнечный диск, его лучи заблистали на горных вершинах и постепенно проникли в долины, оживляя многообразную растительность. Наконец царь дня появился над горизонтом во всем своем великолепии, и под его живительными лучами удивительно красивые береговые ландшафты сделались еще более очаровательными.

Среди плодовых деревьев мы разглядели жилища счастливых обитателей этого большого увеселительного сада. Они сооружены из бамбуковых жердей, покрыты большими листьями и окружены маленькими огородами. К нашему вящему удивлению, на берегу стояла мертвая тишина, и даже тогда, когда солнце высоко поднялось над горизонтом, мы не увидели ни одного человека. Пламенная дружба, возникшая только вчера, казалось, уже остыла, ибо о нас совершенно забыли. Наконец вернулась шлюпка, еще на рассвете посланная за провизией, и мы узнали о причине этого удивительного явления. Оказалось, что таитяне праздновали воскресенье и потому не покидали своих жилищ, где, лежа на животе и громко завывая, читали Библию. Островитяне не занимались никакими делами, ибо воскресный день, как они объяснили, должен быть посвящен исключительно молитвам.

По нашему исчислению, в этот день была суббота. Такая разница во времени произошла из-за того, что первые миссионеры прибыли на Таити с запада, через Новую Голландию [Австралию], мы же пришли с востока, обогнув мыс Горн.

Я решил нанести визит Уилсону, чтобы при его содействии получить на берегу место, удобное для астрономических наблюдений. Мы высадились на оконечности мыса, где густая и тенистая пальмовая роща сразу защитила нас от палящих солнечных лучей. Никто не встретил нас на берегу, даже собак не было видно. Стояла гнетущая тишина. Даже птицы, казалось, соблюдали здесь воскресенье, сохраняя молчание. А может быть, они не пели потому, что было слишком жарко. Только маленький ручеек, извивавшийся между цветущими кустами, осмеливался присоединять свое журчание к молитвам таитян. Я медленно побрел по узкой тропинке сначала под сенью пальм, а затем в тени, образованной лимонными, апельсиновыми и банановыми деревьями. При этом я жадно втягивал в себя упоительные благоухания, которых был столь долго лишен во время плавания, а также любовался роскошной природой, уступающей, однако, бразильской. Дело в том, что растительный мир здесь менее разнообразен, да еще отсутствуют колибри и бабочки, которые в изобилии водятся в Бразилии.

Когда я приблизился к жилищам таитянских христиан, до меня донеслись их громкие молитвы. Все двери были затворены, так что даже детям не было разрешено наслаждаться прекрасным утром. Вскоре я увидел маленький привлекательный дом миссионера, построенный на европейский лад. Он стоял на открытой площадке и был окружен огородом, щедро засаженным всевозможными европейскими овощами. Уилсон сердечно приветствовал меня в своем простом, но опрятном жилище и познакомил с женой, которая тоже была родом из Англии, детьми и еще с двумя англичанами — Беннетом и Тайерменом. Последние были членами Лондонского миссионерского общества. Покинув три года назад Англию, они в качестве ревизоров объезжали все миссионерские поселения, основанные этим обществом на островах Южного моря.

Главный миссионер на Таити по фамилии Нотт живет в королевской резиденции. Ему подчинены все остальные миссионеры. Этот теперь уже пожилой человек в совершенстве изучил таитянский язык и создал таитянскую письменность. Им самим или при его активном участии переведены на местный язык Библия, книга религиозных песен и молитвенник, а также составлена грамматика, опубликованная под следующим названием: «А Grammar of the Tahitian Dialect of the Polynesian Language. Tahiti. Printed at the Mission Press, Burder’s Point, 1823» [49]. Нотт, кроме того, первым стал обучать таитян чтению и письму. Теперь грамотность среди них широко распространена. К сожалению, мне не удалось познакомиться с Ноттом, и потому я могу судить о нем только как о миссионере, но не как о человеке. Он пользуется здесь большим уважением.

Уилсон, тоже пожилой человек, находится на Таити уже свыше двадцати лет. Он низкого происхождения, был раньше простым матросом, а затем приналег на богословие, которым ныне усердно занимается. Впрочем, это добродушный, услужливый и честный человек.

Вместе с Ноттом и Уилсоном на Таити насчитывается шесть миссионеров, а на всех остальных островах Общества — только четыре. Каждый миссионер владеет земельным участком, который обрабатывается туземцами и с избытком снабжает его всевозможной провизией. Кроме того, он ежегодно получает 50 фунтов стерлингов от Лондонского миссионерского общества.

Эта организация недавно послала миссионеров также на Тонгатабу (один из островов Дружбы [Тонга]) и на остров Нукахива [Нукухива], ставший известным благодаря Крузенштерну. Сверх того, будет подготовлено несколько миссионеров из числа таитян для распространения христианства на островах Опасного архипелага. У нас законоучителем может стать только тот, кто получил тщательное воспитание и усердно учился в школах и университетах. Лондонское миссионерское общество куда менее требовательно. Для него вполне пригодным кандидатом является полудикарь, смущенный несколькими догмами, услышанными от матроса.

Наступило время отправляться в церковь. Уилсон пригласил меня присутствовать на богослужении, и я с удовольствием принял его приглашение. От дома Уилсона туда ведет красивая, широкая, похожая на шоссе дорога, прямая как стрела. Она окаймлена с обеих сторон глубокими канавами и обсажена кокосовыми пальмами и высокими хлебными деревьями. Через десять минут мы подошли к церкви — красивому зданию длиной примерно в 20 и шириной в 10 саженей. Оно имеет деревянный каркас и благодаря множеству больших незастекленных окон приспособлено к местному климату, ибо здесь приток свежего воздуха желателен при любой погоде. Стены этого здания, обмазанные глиной и побеленные известью, выглядят очень эффектно на фоне зеленой листвы окружающих его деревьев, а крыша, искусно сплетенная из тростника и покрытая громадными листьями, обеспечивает надежную защиту от сильнейших ливней. Эта церковь не имеет ни колокола, ни колокольни, но черные деревянные кресты расположенного тут же кладбища настраивают сердца на торжественный лад.

Внутри церковь представляет собой большой зал, стены которого оштукатурены столь же аккуратно, как снаружи. Этот зал заполнен длинными рядами скамеек, которые расположены так, чтобы все сидящие могли хорошо видеть кафедру, установленную посередине. Когда мы вошли, церковь была уже полна, причем мужчины сидели с одной стороны, а женщины — с другой. Почти перед каждым из присутствующих лежала книга религиозных песен. Царила величайшая тишина. Возле кафедры, на которую поднялся Уилсон, стояла скамья для Беннета и Тайермена; я уселся вместе с ними.

На этих молитвенных собраниях таитяне имеют весьма торжественный и благочестивый вид. Но европейцу, впервые увидевшему их в воскресном наряде, очень трудно бывает удержаться от смеха.

Я уже говорил о том, как высоко ценится островитянами европейская одежда. Они гордятся ею больше, чем наши дамы бриллиантами и персидскими шалями, а наши господа — звездами и орденскими лентами. Поскольку таитяне не имеют ни малейшего представления о наших модах, они не обращают внимания на покрой. Ветхость и изношенность вещи здесь также почти не уменьшают ее стоимости. А расползшийся шов или дыра, по мнению островитян, и вовсе не влияют на элегантность. Всю эту одежду привозят на Таити корабельщики, скупающие ее на ветошных рынках. Они сбывают такие обноски с огромной прибылью, пользуясь тем, что здесь еще нет портных.

Поскольку полный костюм обошелся бы слишком дорого, островитяне обычно довольствуются какой-нибудь одной его частью. Например, тот, кто щеголяет во фраке или в английской солдатской куртке, не надевает более ничего, если не считать набедренной повязки из тапы. Счастливый обладатель штанов или жилета также считает, что достаточно позаботился о своем гардеробе. Некоторые островитяне ходят в одних рубашках. Встречаются и такие, которые потеют в толстых суконных шинелях, словно в русской бане, но из тщеславия их не снимают. Чулок, сапог или башмаков здесь вовсе не видать. Наиболее потешный вид имеют господа, щеголяющие во фраках, которые, как правило, бывают им коротки и тесны. Многие едва могут пошевелить руками и вынуждены держать их распростертыми, наподобие крыльев ветряной мельницы, причем их локти нередко с любопытством взирают на окружающий мир из продранных рукавов.

Если представить себе сборище подобным образом одетых людей, совершенно уверенных в благопристойности своего костюма, если вообразить их строгие и торжественные лица, довершающие комический эффект, то будет легко понять, почему, в отличие от них, я был настроен отнюдь не благочестиво.

Женщины имели не такой забавный вид, но все же были одеты достаточно странно. Они были либо облачены в короткие белые или полосатые мужские рубашки (некоторые с широкими жабо на груди), не закрывавшие их массивных коленей, либо были закутаны в простыни. Их головы были наголо острижены в соответствии с модой, введенной миссионерами, и украшены маленькими европейскими соломенными шляпами странной и безвкусной формы, унизанными лентами и цветами; такие шляпки изготовляются теперь на самом Таити. Но самой элегантной частью их туалета был пестрый хлопчатобумажный платок, указывавший также на богатство его владелицы.

Поднявшись на кафедру, Уилсон прежде всего склонил свою голову, спрятал лицо в раскрытой Библии и начал шепотом молиться. Его примеру последовали все прихожане, использовав при этом вместо Библии книгу религиозных песен. Затем присутствующие затянули один из гимнов. Это был плохо разученный хорал, прозвучавший весьма нестройно, так как каждый вопил изо всех сил, нисколько не заботясь о гармонии.

По окончании пения Уилсон прочитал несколько глав из Библии, причем дважды все становились на колени. Большинство, кажется, слушало очень внимательно, ибо стояла похвальная тишина. Лишь иногда, особенно во время коленопреклонений, она нарушалась болтовней и хихиканьем нескольких молодых девиц, сидевших позади меня, вследствие чего Беннет и Тайермен частенько бросали на них осуждающие взгляды. Каждый такой взгляд поражал их, подобно удару молнии, вызывая оцепенение, но вскоре сила молодости вновь оживляла парализованные страхом члены. Болтовня и хихиканье возобновлялись с новой силой, причем на белого незнакомца устремлялись игривые взоры, свидетельствовавшие о том, что эти девушки не прочь познакомиться с ним поближе.

После того как Уилсон окончил чтение Библии, был спет еще один гимн, чем и завершилось богослужение. Прихожане, вполне довольные собой, с книгами религиозных песен под мышкой группами побрели домой по красивой широкой аллее. В этот момент их костюм выглядел еще более странно, чем в церкви. Но у меня уже пропало желание смеяться.

Присутствуя на большом собрании этих новых набожных, так называемых христианских, таитян, я имел возможность сравнить их с их предками, описанными предшествующими мореплавателями. Это навело меня на грустные размышления. Мои мысли становились тем печальнее, чем больше знакомился я с новейшей историей Таити.

После многих бесплодных попыток, которые предпринимались начиная с 1797 г., английским миссионерам удалось наконец распространить среди таитян то, что они называют христианством, и даже обратить в свою веру самого короля Тайо, спокойно и мирно управлявшего обоими полуостровами. Но тем самым в пороховую бочку была брошена искра, вызвавшая ужасный взрыв.

Новая религия была введена силой.

Марай, как и все то, что могло напомнить о дотоле почитавшихся божествах, были внезапно разрушены по приказу короля. Были убиты все те, кто не хотел сразу переходить в новую веру. Религиозное рвение породило тигриную ярость в сердцах прежде столь кротких людей. Пролились потоки крови, целые племена были истреблены. Многие мужественно предпочли смерть отказу от старых верований. Некоторые спаслись, бежав в высокие необитаемые горы, где они обособленно живут до сих пор, сохраняя верность своим старым богам. Восклицание Шиллера: «Страшен человек в безумном ослеплении!» — получило здесь ужасное подтверждение.

Как это всегда бывает, к фанатизму присоединилось властолюбие. Король Тайо, не удовлетворившись тем, что все его подданные, оставшиеся в живых, сделались последователями новой религии, решил прибегнуть к завоеваниям, чтобы ввести ее силой и на других островах Общества. Когда ему это уже удалось на большинстве из них, против него выступил молодой герой по имени Помаре, король маленького острова Табуа [Тубуаи-Ману]. У Помаре было немного воинов, но зато он отличался беспримерной храбростью и превосходил своего врага в искусстве ведения войны.

Помаре отвоевывал у короля Тайо один остров за другим, овладел наконец самим Таити, взял в плен кровожадного убийцу своих безвинных единоверцев и принес его в жертву душам умерших. Впоследствии он покорил все остальные острова Общества, дотоле остававшиеся независимыми, и, став властителем всего архипелага, поселился на Таити ^[233]. Осуществляя верховную власть, Помаре оставил управление островами в руках покоренных им королей, наложив на них ежегодную дань свиньями и плодами. Чтобы еще более упрочить свою власть с помощью семейных уз, он женился на дочери могущественнейшего из своих вассалов, правителя острова Улиетеа [Раиатеа], причем остальные три ее сестры в силу старинного обычая также сделались его женами.

С той поры на Таити, как и на всем архипелаге, вновь воцарилось спокойствие. Помаре был мудрым и снисходительным правителем. Он не мешал своим подданным исповедовать новую веру, хотя сам в нее не перешел. Миссионеры, принужденные отныне действовать только уговорами, сумели все же сохранить в народе приверженность к распространенному ими учению. Поэтому те, кто бежал в горы, предпочитали лучше оставаться в своих убежищах, чем испытывать на себе ненависть и презрение своих соотечественников-христиан. Наконец сам Помаре, вняв увещеваниям миссионера Нотта, согласился креститься вместе со всей своей семьей. Король умер христианином во цвете лет. Его погубило неумеренное употребление спиртных напитков, которые он получал на кораблях своих новых единоверцев.

У Помаре развилась непреодолимая страсть к такого рода напиткам, хотя он настолько ясно осознавал причиняемый ими вред, что частенько восклицал, находясь в состоянии опьянения: «Король, король! Сегодня твои толстые свиньи могли бы править лучше, чем ты!» Однако эта слабость Помаре настолько перекрывалась его хорошими качествами (проявленной ранее храбростью, непоколебимой справедливостью, снисходительностью и щедростью), что он до самой смерти пользовался среди своих подданных всеобщей любовью и уважением. Во время нашего пребывания на Таити, почти через два года после смерти Помаре, островитяне все еще оплакивали его кончину, хотя он и был неограниченным монархом, а они имели теперь введенную под влиянием миссионеров конституцию, которая напоминала или, точнее, пародировала английскую.

Миссионеры убедили таитян принять составленную ими конституцию, воспользовавшись малолетством сына Помаре, нынешнего короля Помаре II ^[234], которому во время нашего визита было четыре года. Всеобщая скорбь по поводу кончины абсолютного монарха позволяет заключить, что эта конституция не принесла счастья островитянам.

Однако влияние миссионеров наумы настолько велико, что народ выполняет все, что они пожелают. Согласно новой конституции Таити делится на девятнадцать округов, а соседний остров Эймео [Муреа], не имеющий особого вице-короля, — на восемь.

В каждом округе свой губернатор и свой судья. Первый назначается парламентом, а второй избирается населением, причем оба лишь на один год, но их полномочия могут быть продлены, если ими будут довольны. Эти должностные лица ведают поддержанием порядка и улаживанием мелких споров. Важные дела должны передаваться на рассмотрение парламента, который состоит из депутатов от всех округов. Парламент обладает также законодательной властью, тогда как исполнительная власть находится в руках короля.

Привыкнув к слепому преклонению перед миссионерами, таитяне стараются советоваться с ними по всем вопросам, причем эти советы являются решающими. Отсюда ясно, как трудно стать и тем более остаться членом парламента, губернатором или судьей лицу, навлекшему на себя их неудовольствие. В результате с помощью конституции миссионеры упрочили свое господство как в религиозной сфере, так и в области государственного управления.

Хитрая политика миссионеров проявилась и при избрании регента, управляющего государством от имени нового короля. Выбор пал на вассального короля острова Балабола [Бора-Бора], который отличается гигантским ростом, достигающим 7 футов, и невероятной толщиной, едва позволяющей ему двигаться, но отнюдь не блещет своими умственными качествами. Разумеется, эта гора мяса, которую на некотором расстоянии можно принять скорее за диковинного зверя, чем за человека, нашла для себя весьма удобным быть всего лишь рупором миссионеров. А чтобы обеспечить их господство на будущее время, воспитание юного короля целиком передано господину Нотту, который, конечно, не преминет с детства приучить его к рабскому повиновению.

Официального провозглашения конституции еще не произошло. Миссионеры продолжали над ней трудиться, зная заранее, что все в нее включенное будет принято без возражений. Завершив работу над текстом, они, вероятно, напечатают конституцию в своей типографии. Если какой-нибудь путешественник привезет ее перевод, будет интересно с ним ознакомиться.

Владычество миссионеров было отныне упрочено. Но одна маленькая туча все же омрачала их политический горизонт. Дело в том, что еще жив был сын побежденного короля Тайо, по-видимому, имевший кое-каких приверженцев. Если бы ему удалось прийти к власти, он мог бы, чего доброго, отомстить миссионерам за то, что они лишили его престола. Поэтому было решено укрепить власть юного Помаре с помощью торжественной коронации и, чтобы умножить число его сторонников, пригласить на данную церемонию вассальных правителей со всего архипелага.

Эта великая церемония, к которой долго готовились, должна была произойти в ближайшем будущем. На Таити уже прибыли почти все вассальные короли вместе со своими многочисленными свитами. Среди прибывших находился дед юного короля, могущественный правитель Улиетеа, которого сопровождали несколько сот воинов, частично вооруженных ружьями.

Нам очень хотелось присутствовать на первой коронации короля островов Общества, но этому помешал недостаток времени. Поэтому я попросил Тайермена, который лично распоряжался всем, что касалось церемонии, дать нам ее программу. Передаю последнюю в кратком изложении.

Все вассальные короли, принцы, члены парламента и другие высшие должностные лица собираются у королевы. Отсюда процессия, составленная в строгом соответствии с рангами и степенью знатности присутствующих, имея во главе юного короля и миссионеров, отправляется на открытую площадь. Здесь маленького Помаре усаживают на установленный в центре трон, высеченный из камня. Процессия выстраивается вокруг трона, и Тайермен произносит речь. Окончив ее, он увенчивает короля короной, привезенной из Англии и по форме напоминающей английскую. Вслед за тем он дает ему в руки Библию и говорит: «Вот закон, которым ты должен руководствоваться во время твоего правления». Тут король поднимается со своего трона, и процессия в прежнем порядке отбывает в церковь, где после богослужения происходит миропомазание. На этом торжественная часть заканчивается, и праздник завершается пиршеством.

Примечательно, что королю в качестве основного руководства намеревались вручить не конституцию, а Библию. Не заключалось ли в этом хитрой увертки? Ведь если бы конституция имела не тот эффект, который от нее ожидали, и послушные таитяне, осмелев и приобретя опыт, начали с ее помощью пытаться вернуть себе самостоятельность, воспитанник Нотта, не будучи связан никакими обязательствами перед ними, имел бы полное право ее ниспровергнуть и вернуть бунтовщиков под миссионерское владычество. При этом король мог бы с чистой совестью продолжать руководствоваться данным ему основным законом, особенно в том толковании, в каком последний был ему преподан.

Как прошли эти коронационные торжества, не помешал ли им сын Тайо, не разделил ли он судьбу многих злополучных претендентов на европейские престолы, тлеют ли еще там искры гражданской войны, способной вновь изменить облик Таити, — обо всем этом мы сможем узнать лишь от будущих посетителей данного любопытного острова.

Религия и конституция способны в короткий срок поднять самый отсталый народ до вершин цивилизации; они могут, однако, подобно туркам, вечно удерживать его в состоянии варварства. Как же воздействовали эти могучие силы на таитян и какое они могли бы оказать влияние?

Истинное христианство и либеральное правительство быстро смогли бы поставить этот народ, так щедро одаренный задатками всех общественных добродетелей, в один ряд с цивилизованными нациями. Под столь благотворным влиянием здесь вскоре укоренились бы науки и искусства, распространилось бы подлинное просвещение, а правильные понятия о вечных истинах, добром и прекрасном облагородили бы нравы. В скором времени Европа начала бы удивляться происходящему на Таити, а может быть, даже стала бы завидовать этой стране.

Но учение миссионеров не есть подлинное христианство, хотя в нем и содержатся догматы последнего, отчасти ложно понятые самими проповедниками. Та религия, которую приходится распространять силой, уже по этой причине не может быть истинно христианской. Такого рода религия, запрещающая любое невинное удовольствие, убивающая дух и отнимающая все силы почти беспрерывным повторением предписанных молитв, является клеветой на божественного творца христианства, милостивого друга человечества.

Правда, фальшивое христианство миссионеров вызвало на Таити кое-какие перемены к лучшему, но зато оно же породило там много плохого. Так, уничтожив нелепое идолопоклонство и языческие суеверия, оно заменило их новыми заблуждениями. Оно в значительной мере искоренило такие пороки, как воровство и распутство, но зато насадило ханжество и лицемерие, а также ненависть и презрение ко всем инаковерующим — черты, которые прежде были совершенно чужды прямодушным и доброжелательным таитянам. Миссионерская религия прекратила человеческие жертвоприношения, но на самом деле ей в жертву принесено гораздо больше человеческих жизней, чем когда-либо приносилось языческим богам.

Как уже указывалось выше, по подсчетам Форстера-старшего, на Таити обитало по меньшей мере 130 тысяч человек. Если даже допустить, что он ошибся на 50 тысяч, то получится, что на этом острове насчитывалось 80 тысяч жителей. Теперь же население Таити не превышает 8 тысяч человек; следовательно, осталось не больше одной десятой. Спиртные напитки, введенные в употребление европейцами и американцами, а также занесенные ими заразные болезни могли, конечно, способствовать резкому увеличению смертности. Но европейцы и американцы посещают многие острова Южного моря, что не сопровождается, однако, заметным уменьшением их народонаселения. Нет никаких сведений о том, что на Таити свирепствовала оспа или чума. Значит, главной причиной убыли населения явилось кровавое насаждение миссионерской религии, которое сыграло здесь роль самой опустошительной эпидемии.

Я охотно допускаю, что эти набожные люди сами испугались, увидев последствия своего миссионерского усердия. Но они, во всяком случае, вполне утешились и принялись с величайшей строгостью следить за неукоснительным соблюдением всех предписаний своего вероучения. Результаты не замедлили сказаться. Вследствие многочисленных молитв и бесполезных мучительных размышлений, в которых наставники смыслили так же мало, как и наставляемые, у остатков истребленного народа почти исчезла бодрящая жизненная энергия, а также удивительное прежде трудолюбие. Современные таитяне в незначительном количестве вырабатывают еще материю из древесной коры, плетут циновки и выращивают немногие коренья. Но больше всего полагаются они на хлебное дерево, которое растет повсюду в диком состоянии; его плодов в избытке хватает для нынешнего немногочисленного населения.

Морские суда, возбуждавшие удивление у европейцев, исчезли. Таитяне строят теперь только маленькие каноэ, на которых они рыбачат возле коралловых рифов, окружающих остров. На таких же каноэ, а также на нескольких лодках, приобретенных у европейцев и американцев, они совершают и более далекие плавания — на другие острова архипелага.

Таитяне не овладели ремеслами цивилизованных наций, хотя и очень ценят многие их изделия. Сырье, которое дают овцы и прекрасно растущий здесь хлопчатник, не используется, ибо на Таити не вращается ни одна прялка и ни один ткацкий станок не вырабатывает материю для одежды. Последнюю островитяне предпочитают приобретать у чужеземцев, расплачиваясь жемчужинами, а также тратя на нее все свои деньги. Один из наших матросов получил 5 пиастров за старую рубашку.

На Таити завезли также лошадей и крупный рогатый скот. Однако островитяне не желают с ними возиться, вследствие чего все эти животные перешли во владение поселившихся здесь иностранцев. Впрочем, и у последних осталось так мало скота, что за быка, которого мы хотели купить для пополнения наших запасов провианта, запросили 100 пиастров. Только королева имела пару лошадей, да и то ими не пользовалась.

На всем Таити еще никогда не работала ни одна кузница. Между тем в ней ощущалась огромная потребность, ибо нужно было хотя бы ремонтировать те железные орудия, которые давно уже вытеснили каменные. Достойно удивления, что поселившиеся здесь чужеземцы также не занимаются никакими ремеслами. Неужели против этого возражали миссионеры? Ведь они, безусловно, оказывают большое влияние и на иностранных поселенцев. Все же один американец намеревался основать на Таити сахароварный завод и рассчитывал получать от него хорошую прибыль.

Ввиду строгого запрета миссионеров на Таити давно уже не слышно флейты, призывавшей к радости и веселью. Здесь не допускается более никакого пения, за исключением церковного, не разрешается танцевать, устраивать военные игры и драматические представления. Для народа, которому природа, казалось, предуготовила беззаботное наслаждение жизнью, всякое удовольствие стало теперь строго наказуемым грехом. Когда один из наших местных друзей запел, обрадовавшись полученному от нас подарку, его испуганные товарищи тотчас напомнили ему о том, что с ним может произойти, если о пении узнает миссионер.

Понятно, что современные вырождающиеся таитяне выглядят не так привлекательно, как их предки, описанные бывавшими здесь ранее мореплавателями. Религия повлияла даже на их фигуру. Высокие ростом ери, которые только и делают, что молятся, спят и едят, за редким исключением, очень толсты. Это относится как к мужчинам, так и к женщинам, в том числе и к молодежи. Правда, более низкорослый простой народ, который помимо перечисленных выше занятий должен еще трудиться, также имеет упитанный вид, но простолюдины все же не так тучны, вследствие чего среди них гораздо чаще, чем среди ери, можно встретить людей с красивым телосложением. Кроме того, ери подвержены обезображивающей болезни, которая поражает их не так уж редко. Причины ее кроются в чрезмерном питании и недостатке движения. При этой болезни ноги столь сильно опухают, что превращаются в толстые цилиндры с едва выступающими внизу пальцами и становятся слоноподобными. Ввиду этого европейцы назвали данную болезнь элефантизмом. Она, по-видимому, не имеет других симптомов и не вызывает болезненных ощущений ^[235].

Мужчины обоих классов бреют бороды. Оба пола стригутся под гребенку, так что сквозь волосы просвечивает кожа.

Такая стрижка им весьма не идет и даже придает их смуглым лицам обезьяноподобный вид. Но поскольку этот обычай указывает на их христианское вероисповедание (их нехристианские соотечественники, бежавшие в горы, сохранили длинные волосы), даже молодые женщины гордятся таким уродством.

Всякая забота о теле есть проявление суетности, а любая суетность — грех. Поэтому тучные красотки, принадлежащие к классу ери, перестали укрываться от солнечных лучей и стали столь же смуглы, как и все остальные. От их былой грациозности не осталось и следа; исчезла и их обворожительная улыбка. Зато уже на значительном расстоянии от этих женщин несет прогорклым кокосовым маслом, которым они мажутся. Короче говоря, либо ранее бывавшие здесь путешественники сильно приукрасили их в своих описаниях, либо таитянки совершенно переменились. Я видел на Таити лишь одну хорошенькую девушку. То была четырнадцатилетняя сестра юного короля, которая считалась уже невестой своего дяди, сына правителя Улиетеа. Мужские фигуры и лица здесь значительно красивее женских.

Миссионеры уничтожили также обычай татуировки и таким образом избавили таитян хоть от некоторых ненужных мучений. Татуировки теперь можно увидеть у людей среднего и старшего возраста, но отнюдь не у молодежи. Европейцы, первыми посетившие этот остров, сообщают, что рисунки покрывали преимущественно нижнюю часть туловища и руки. Они состояли из беспорядочно расположенных прямых, кривых и зигзагообразных линий, а также изображений полумесяца и птиц. В результате более близкого знакомства с европейцами мода изменилась: таитяне стали изображать на своих телах европейских животных и всевозможные инструменты и даже научились делать весьма точные рисунки компасов и секстантов. Особенно нравились им всегда штаны. Кто не мог их раздобыть, тот удовлетворялся хотя бы тем, что вытатуировывал их изображение у себя на ногах. Подобные «штаны» можно часто увидеть еще и теперь.

Нам очень хотелось сравнить так называемых христианских таитян с языческими обитателями гор. Но для того чтобы отыскать тайники, в которых прячутся язычники, понадобилось бы слишком много времени. Они лишь ночью покидают свои убежища, чтобы обокрасть долинных жителей, среди которых не смеют появляться при свете дня.

Если религия миссионеров не принесла на Таити ни счастья, ни просвещения, то столь же мало хорошего можно ожидать от выработанной ими конституции. Последняя, по-видимому, специально рассчитана на то, чтобы сделать еще более тесными оковы, наложенные миссионерами на этот добродушный народ; она должна помочь им полностью сохранить свою власть над островитянами.

По ходатайству Уилсона нам предоставлен на мысе Венеры домик для астрономических наблюдений. Как нам сказали, этот домик построен на том самом месте, где находилась обсерватория Кука. Кроме того, в знак особой благосклонности ко мне регента под мою резиденцию был отведен расположенный поблизости королевский загородный дворец.

Это огромное строение, похожее на храм, было любимым местопребыванием покойного короля Помаре, а после его смерти из уважения к нему оставалось необитаемым. Здесь как священные реликвии хранились многие личные вещи умершего, а также каноэ, на котором он одержал немало блестящих побед. Стены отсутствовали, устланная листьями крыша покоилась на многочисленных столбах. Постройки такого типа весьма приятны в столь жарком и сухом климате.

Окрестности нашего жилища были весьма восхитительны. Высокие деревья с густой листвой манили под свою сень, а серебристый ручеек словно приглашал искупаться в его освежающих водах. Воздух был напоен благоуханиями, доносившимися из близлежащей апельсиновой рощи, где земля была покрыта упавшими плодами. Мы с удовольствием насладились великолепными апельсинами и лимонами, которыми таитяне пренебрегали.

Поскольку мы могли оставаться на Таити лишь очень короткое время, я сразу же переехал в мое новое жилище вместе с доктором Эшшольцем. В тот же день была оборудована наша маленькая обсерватория. Ни с чем не сравнить того чувства, которое путешественник испытывает после долгого и трудного плавания, отдыхая в очаровательном уголке на лоне природы. Мы провели приятнейший вечер возле нашего жилища, а затем забылись живительным сном под крышей из листьев.

На следующее утро мы с трубками в руках уютно уселись за столом и, попивая кофе, принялись обсуждать, какие следует провести наблюдения, чтобы наиболее целесообразно использовать наше кратковременное пребывание на Таити. Вдруг доложили, что явился посланец от королевы, желающий со мной поговорить. Я велел его тотчас же допустить, и вот в помещение вошел огромного роста ери, которого сопровождал наш лоцман, исполнявший обязанности переводчика. Если не считать узкой набедренной повязки, какую всегда носят местные мужчины, единственное одеяние посланца составлял сильно поношенный песочного цвета фрак, украшенный большими плоскими блестящими пуговицами, которые были в моде примерно пятьдесят лет назад. Этот фрак был настолько тесен и мал своему нынешнему владельцу, что тот не мог его застегнуть, а его голые руки на пол-аршина высовывались из рукавов. На наголо остриженной голове посланца красовался красный ночной колпак, который он слегка приподнял при входе, чтобы продемонстрировать свое знакомство с обычаями цивилизованных наций. Приблизившись, он произнес слово «йорона» («добрый день») ^[236], протянул мне свою большую руку и, не дожидаясь приглашения, уселся по-турецки у моих ног на земляной пол.

Королева велела мне передать, что ей любопытно взглянуть на командира русского фрегата и что она охотно приняла бы его в своей резиденции; опасаясь, однако, что я не захочу удаляться на столь большое расстояние от Матаваи, она решила посетить меня здесь вместе со всем королевским семейством. Посланец добавил, что высокие особы, которые отправились морем, должны прибыть очень скоро и ему необходимо поторопиться, чтобы успеть встретить их на берегу. Затем он встал, искренне пожал мне руку, повторил «йорона» и, приподняв свой ночной колпак, удалился.

Едва я успел немного подготовиться к приему высоких гостей, как народ устремился к берегу, что свидетельствовало об их приближении. Вскоре перед нашим жилищем появился человек в очень короткой красной форменной куртке английского барабанщика и пестрой, весьма причудливо завязанной набедренной повязке из тапы. Как это здесь принято, на нем больше ничего не было надето. Его голые ноги украшали вытатуированные панталоны, и, когда он поворачивался спиной и хоть немного наклонялся вперед, можно было увидеть весьма искусно вытатуированное большое изображение компаса со всеми тридцатью двумя румбами. В руке у этого человека был обнаженный заржавленный палаш, а на голове гордо красовалась старая изодранная треуголка с длинным красным пером. От нашего переводчика мы узнали, что перед нами королевский церемониймейстер. Однако впоследствии оказалось, что он исполнял еще многие другие должности, в том числе лейб-повара и гофмаршала, хотя и не был ери, а принадлежал к более низкорослой расе. Мне показалось, что этот таитянин больше всего подходил для роли придворного шута. Все его движения, ужимки и гримасы отличались такой невероятной живостью, что его можно было принять за сумасшедшего.

Не обращая на меня никакого внимания, этот человек бесцеремонно овладел всем помещением. За ним следовали слуги в ливреях, полученных от природы; они несли все то, что было необходимо для удобства их господ. Церемониймейстер приказал немедленно устлать пол тонкими циновками и разложить на них в надлежащем порядке все принесенные вещи. Он действовал с такой поспешностью, словно к его горлу был приставлен нож, причем носился с места на место вприпрыжку, подымая одновременно в воздух обе ноги. Никто из слуг не мог ему угодить, и потому его язык, а также меч, которым он размахивал во все стороны, находились в беспрерывном движении.

Еще не были исполнены все его приказания, как показалась длинная вереница идущих попарно таитян, которые несли на плечах бамбуковые шесты с прикрепленными к ним всевозможными съестными припасами. Их появление вызвало у нашего «вольтижера» новый приступ деятельности. Выскочив из помещения, он в несколько прыжков очутился возле носильщиков и приказал им разложить перед домом в определенной последовательности подарки, которые королева изволила мне преподнести. Три большие свиньи образовали правый фланг. За ними следовали батат, ямс, картофель и т. п., к которым примыкали прекрасные фрукты самых разнообразных сортов. Закончив размещение подарков, церемониймейстер впервые обратился ко мне, причем постарался дать понять с помощью ряда комичных телодвижений, что все это отныне моя собственность.

Наконец появилась королева со своей многочисленной свитой. Она шла впереди, неся маленького короля, и вела за руку свою дочь, невесту правителя Улиетеа. За нею шествовали в ряд три ее сестры, такие же, как она, высокие и толстые женщины, за которыми двигалась толпа придворных. Шествие замыкали люди, принадлежащие к низшему классу населения. Они несли во всевозможных тыквенных сосудах провизию для королевского стола, а также тащили живую свинью, которая, догадываясь об уготованной ей участи, истошным визгом возмещала отсутствие оркестра.

Королева и ее сестры были задрапированы в простыни. В знак все еще продолжающегося траура по умершему королю к их соломенным шляпам были приколоты большие банты из черного крепа. Маленький Помаре, миловидный и живой мальчик, был наряжен на европейский лад в курточку и панталоны из бумазеи. На его голове была надета круглая шляпа, но ноги, как у всех таитян, оставались босыми: островитяне утверждают, что всякая обувь мешает при ходьбе.

Юная невеста, которая, как я уже упоминал, была очень красива, отправилась в путь налегке, в одной лишь короткой полосатой рубашке, с непокрытой головой. Высоченные ери, составляющие придворный штат, были одеты большей частью в белые рубахи и имели на головах круглые соломенные шляпы с черными лентами.

Впервые после смерти своего супруга королева вошла в то здание, в котором я поселился. Воспоминания о прошлом вызвали у нее поток слез; весь двор, как это ему и положено, плакал вместе с нею. Впрочем, скорбь вскоре рассеялась, и лица постепенно прояснились. Королева вытерла слезы и любезно со мной поздоровалась. Тут церемониймейстер указал членам королевской семьи их места на тончайших циновках, и высокие гости расселись, скрестив ноги по восточному обычаю. Напротив королевы был поставлен один из моих стульев, на который меня пригласили сесть. Затем церемониймейстер исчез, чтобы позаботиться об обеде.

После того как королева внимательно оглядела меня с головы до ног и сообщила свои впечатления присутствующим, я через переводчика выразил ей свою благодарность за оказанный нам на острове хороший прием, за врученные мне подарки и за высокую честь, которую она мне оказала своим посещением. Весьма милостиво меня выслушав, королева задала несколько вопросов, на которые я отвечал с должным уважением. Она спросила, в частности, сколько мне лет, долго ли длилось мое путешествие, христианин ли я и сколько раз в день молюсь. Последний вопрос давал мне возможность несколько просветить ее величество, внушив ей более правильные представления о религии, проповедуемой миссионерами. Однако я не чувствовал себя достаточно подготовленным для богословского диспута и потому ограничился лишь одним замечанием. «Христианская вера учит, — сказал я королеве, — что нас некогда будут судить по нашим делам, а не по числу наших молитв».

Не знаю, насколько точно был переведен мой ответ; возможно, что королева сочла меня еретиком. Во всяком случае, она прекратила разговор о религии и, чтобы переменить тему нашей беседы, спросила, правда ли, что земля круглая. Я заверил ее величество, что могу подтвердить это на основании собственного опыта, ибо уже в третий раз совершаю кругосветное путешествие. Мои слова, по-видимому, несколько удивили королеву, но представление о шарообразной форме нашей планеты так и не дошло до ее сознания.

Чтобы внести в разговор оживление, я стал показывать подарки, предназначенные для королевы, членов королевской семьи и ее ближайших приближенных. Эти, по существу, пустяковые дары возбудили большую радость и создали веселое настроение, совершенно противоречащее тому чувству скорби, в котором находились гости в начале визита. Королеве был преподнесен кусок коленкора длиной 5–6 аршин, пестрый шелковый платок, маленькое зеркало и бусы из стекляруса. За каждым подарком, который она принимала, следовало сердечное рукопожатие. Юная принцесса тоже получила шелковый платок, бусы и зеркало. Сестрам королевы достались бумажные платки, зеркала и ножницы. Что же касается придворных, среди которых находились четыре дамы, то им пришлось удовольствоваться ножами.

Между тем церемониймейстер заколол принесенную свинью и запек тушу в земле на таитянский лад. Когда королевская семья опять заняла свои места, он внес жаркое на огромном банановом листе и поставил его перед королевой. Другие слуги подали на стол или, точнее, на пол плоды хлебного дерева, ямс, батат и т. п. Мой стул оказался напротив королевы, и она любезно пригласила меня принять участие в трапезе. Однако я остался праздным наблюдателем, ибо было еще рано и мне не хотелось есть.

После того как все кушанья были поданы, церемониймейстер, сделав прыжок, взмахнул несколько раз заржавленным палашом и прочел вслух молитву. Все присутствующие, склонив головы, тихо повторяли ее вслед за ним. По окончании молитвы церемониймейстер схватил зажаренную свинью за задние ноги и разнял их резким движением. Затем он палашом разрубил тушу на куски и подал на листьях огромные порции королевскому семейству. Высокие гости тотчас же с аппетитом принялись за еду, пользуясь вместо вилок и ножей пальцами и зубами. Придворные не принимали участия в трапезе, оставаясь только ее свидетелями. Я не заметил также того, чтобы они были позже вознаграждены унесенными прочь остатками.

По окончании трапезы была снова прочитана молитва. Высокие особы умыли водой руки, прополоскали кокосовым молоком рот и улеглись все без исключения спать. Слуги удалились. Я уступил королеве свою постель, к чему она отнеслась весьма благосклонно. После сиесты, во время которой я занимался составлением планов наших астрономических наблюдений, королева изъявила желание осмотреть фрегат. Будучи крайне занят подготовкой к наблюдениям, я не смог ее туда сопровождать и поручил эту миссию одному из офицеров, которому приказал также позаботиться о том, чтобы наших гостей приняли на фрегате как можно лучше. На прощание королева пожала мне руку и, уже удаляясь, несколько раз прокричала дружеское «йорона, йорона». Вся ее свита последовала за нею.

Как рассказывал впоследствии офицер, на берегу их уже ожидали каноэ для переправы. Королева со своей семьей и сопровождавшим ее русским офицером уселась в принадлежащую ей лодку европейского типа. Церемониймейстер с палашом в руке встал на носу, демонстрируя обществу вытатуированный компас, и в течение всего плавания сохранял свою забавную подвижность, столь похожую на пляску святого Витта.

Приблизившись к шлюпу, гости увидели, что он окружен множеством челнов, в которых островитяне привезли всякую всячину для обмена. Вся палуба была заполнена таитянами. Здесь происходил оживленный меновый торг, который сопровождался таким шумом, что едва можно было услышать свои собственные слова. Народ почти не обратил внимания на прибытие королевской семьи, и потому пришлось с большим трудом прокладывать путь через скопление челнов, чтобы пристать к кораблю. Даже тогда, когда гости поднялись на палубу, торгующие, по-видимому нисколько не считаясь с присутствием высоких особ, продолжали заниматься своим делом. Если бы прибыл миссионер, события приняли бы совсем иной оборот: при его появлении сразу воцаряются благочестие и полнейшая тишина.

Королева, видимо, почувствовала, что народ не оказывает ей должного уважения. Поэтому, не заинтересовавшись ни одним из предметов, находящихся на палубе, она в сопровождении своего семейства поспешила пройти в капитанскую каюту, где оставалась до самого конца визита. Впрочем, возможно, что устройство корабля не возбудило у королевы большого любопытства еще и потому, что она сама имела хорошее торговое судно, построенное в Англии. Зато те вещи, которые находились в каюте, привлекли особое внимание дам. Они всем восхищались и желали все получить. Стоило большого труда убедить знатных посетительниц, что нам совершенно невозможно лишиться хотя бы одной из понравившихся им вещей.

Офицеры постарались сохранить хорошее настроение гостей небольшими подношениями. Среди подарков оказалось несколько аршин широкого поддельного галуна, который был расхватан с особым вожделением. Сестры королевы, приняв участие в дележе, прикололи куски галуна в виде украшения к своим шляпам рядом с траурным крепом. В результате все знатные дамы загорелись страстным желанием иметь такой же галун, причем эта страсть превратилась в настоящую болезнь. Строгое учение миссионеров, клеймящее всякое проявление щегольства и кокетства, в данном случае оказалось бессильным.

Чем меньше оставалось галуна, тем настойчивее его выпрашивали и тем больше предлагали взамен за самый небольшой его кусочек. Потерявшие покой мужья ежедневно посещали корабль, пока им не удавалось сделать свою супругу счастливой обладательницей этого сокровища. Они с радостью отдавали за пол-аршина поддельного галуна большую свинью и восемь кур. Меня также осаждали в моем жилище на берегу просьбами дать хоть небольшой кусок этого высокочтимого предмета роскоши, причем весьма удивлялись тому, что я, будучи главнокомандующим, вовсе его не имею. Дам больше всего подзадорило — tout comme chez nous [50] — то обстоятельство, что галун очень понравился сестрам королевы. Те знатные таитянки, которым так и не удалось его получить, впали в грусть, граничащую с отчаянием.

В то время как королевская семья находилась в каюте, придворные оставались на палубе. Они приобретали у наших матросов всевозможные обноски, расплачиваясь за них испанскими пиастрами, причем давали в сто раз больше действительной цены. Простодушные таитяне еще совершенно не представляли себе стоимости денег. Последние они иногда получают на останавливающихся здесь судах преимущественно за кокосовое масло, вывозимое в Новую Голландию [Австралию].

Миссионеры изо всех сил стремятся привлечь на остров как можно больше наличных денег. С этой целью они установили на все съестные припасы твердые цены, по которым должна производиться торговля с иностранными судами. Однако эти цены столь высоки, что согласиться на них могут лишь люди, находящиеся в безвыходном положении. Моряки предпочитают запасаться старой одеждой, утварью и безделушками, чтобы выгодно обменять их здесь на продовольствие и, если посчастливится, еще увезти с собой наличные деньги. Таким образом, это мероприятие миссионеров, как и многие другие их финансовые меры, привело к результатам, совершенно обратным тем, на которые они рассчитывали.

Юная принцесса незаметно проскользнула в кубрик и приобрела простыню у одного из матросов. Вне себя от радости она прибежала на палубу, где удовлетворенно осмотрела со всех сторон добытое сокровище и затем в него задрапировалась. Она сделалась еще более очаровательной в своем новом наряде и, по-видимому зная об этом, принялась резвиться на глазах у придворных, желая, чтобы ею восхищались. Короче говоря, европейская женщина, накинув в первый раз на плечи драгоценную персидскую шаль, не могла бы чувствовать себя счастливее, чем эта юная принцесса, укутанная в матросскую простыню.

В 4 часа для высоких гостей и их свиты был сервирован по-европейски обеденный стол, причем для королевской семьи приготовили отдельные места. Маленький король уже раньше начал от скуки плакать и потому был перенесен в лодку, где спокойно заснул. Обед начался и закончился молитвой. Кушанья, приготовленные на русский лад, очевидно, показались гостям вкусными, ибо даже королевская семья, несмотря на недавнюю трапезу, ела их с большим аппетитом. За столом все пользовались ложками, вилками и ножами, так что можно было подумать, будто они привыкли к их употреблению. От вина никто не отказывался, но пили его весьма умеренно.

После того как гости и хозяева встали из-за стола, завязалась общая беседа, в ходе которой особенно выделялся своей живостью и прекрасным поведением один семидесятилетний старец. Из всех таитян, с которыми нам довелось встречаться, он один знал Кука лично. Старик утверждал, что был другом последнего, вследствие чего до сих пор носил его имя, которое выговаривал совершенно правильно, хотя в таитянском языке отсутствует звук к. Не без некоторого хвастовства старец рассказывал о том, что Кук брал его с собой во все поездки, совершавшиеся вдоль побережья острова, причем ему неоднократно приходилось ночевать со знаменитым мореплавателем под одним кровом. Он знал по имени спутников Кука и мог сказать, чем каждый из них специально занимался. Чтобы показать, как Кук измерял высоту солнца, он попросил принести секстант и, нагнувшись над ним, навел его на определенный угол, часто и громко восклицая при этом: «Стоп!»

Старик кратко пересказал библейскую историю от сотворения мира до рождения Христа и, чтобы сделать достаточно наглядным учение о Святой Троице, поднял три пальца, соединил их вместе и вознес глаза к небу. С географией таитянский Кук был тоже знаком. Он утверждал, что у него еще сохранилась географическая карта, подаренная ему его английским другом. Англия, сказал он, является островом и по величине значительно уступает России. На положенной перед ним карте мира старец показал, каким путем мы должны были идти, чтобы попасть на Таити.

Королевская семья покинула корабль лишь с заходом солнца. Весьма довольные оказанным приемом, высокие особы направились прямо в свою резиденцию.

Я надеялся, что после этого визита мне удастся спокойно посвятить все свое время ученым занятиям. Но случилось иначе. Несмотря на караул, расставленный вокруг моего жилища, последнее постоянно окружала толпа любопытных островитян, отчего происходил большой беспорядок. Правда, эти любопытные вели себя так любезно и добродушно, что просто невозможно было на них сердиться. Особенно большое удовольствие доставляли им естественно-исторические коллекции доктора Эшшольца. Островитяне старались приносить ему отовсюду бабочек, жуков, птиц, морских животных и т. п. в знак благодарности за то, что он столь обходительно показывал им свои коллекции. Много радости доставляли им также небольшие подарки, которыми иногда вознаграждались их усилия. Однажды одному из таитян достался старый, поношенный фрак доктора Эшшольца. Такая щедрость, превосходящая самые смелые ожидания, повергла счастливца в величайшее изумление. Восхищенный, он с огромными усилиями старался втиснуть свою высокую и полную фигуру в одежду более низкорослого и худощавого доктора. Когда эти старания увенчались успехом, он гордо удалился с растопыренными руками и согнутой спиной, возбудив зависть у своих соотечественников. Последние еще долго смотрели ему вслед, восхищаясь великолепием его костюма.

Воровство среди таитян стало теперь чрезвычайно редким явлением. Однако порой они все же не могут удержаться от того, чтобы не присвоить какую-нибудь вещь, имеющую в их глазах большую ценность. Я склонен даже полагать, что, если бы одной из знатных дам представился случай схватить и унести кусок поддельного галуна, ей трудно было бы устоять перед таким соблазном. Всякая кража, если ее удается обнаружить, карается не взирая на лица, причем виновного обычно приговаривают к принудительным работам по строительству дорог. Дело в том, что вокруг острова прокладывается проезжая дорога, которую строят нарушители законов. К последним причисляют также и тех, кто недостаточно усердно молится или по какой-либо иной причине навлек на себя гнев миссионеров.

У нас была возможность убедиться в том, как строго наказывают на Таити за воровство. Один внимательный муж не смог устоять перед настойчивыми просьбами своей супруги, умолявшей раздобыть ей матросскую простыню, которая считается здесь восхитительным одеянием. Однажды, когда наши матросы стирали на берегу реки свое белье, он, думая остаться незамеченным, схватил одну простыню и пустился с ней наутек. Однако далеко ему убежать не удалось, так как его поймали свои же соотечественники. Они притащили вора к месту преступления и, привязав его к дереву, сообщили о случившемся как мне, так и миссионеру. Я тотчас же отправился к реке, где застал уже окружного судью, миссионера Уилсона и господина Тайермена, которые стояли возле вора, все еще привязанного к дереву. Благочестивый господин Тайермен разгневался настолько, что не мог удержаться от брани. Он называл провинившегося скотиной, которая недостойна того, чтобы с ней обращались по-человечески. Вообще, этот господин вел себя так, словно был уполномочен решить судьбу вора.

Это меня весьма удивило, так как все происходило в присутствии судьи, а господин Тайермен не был вовсе должностным лицом. Впрочем, он был членом миссионерского общества — et tout est dit [51]. Меня спросили, хочу ли я, чтобы провинившийся кроме наказания, предусматриваемого за кражу, был еще наказан плетьми. Дело в том, что по закону ему полагалось еще отдать пострадавшему три свиньи, чего он по бедности не мог сделать. Я освободил виновного от такой компенсации и попросил, чтобы его отпустили, ограничившись только строгим предупреждением на будущее, а также сделав ему внушение о мерзости воровства. Однако моя просьба не была уважена, и несчастного за веревку потащили на принудительные работы. Впоследствии судья и господин Уилсон говорили, что провинившийся вовсе не был обитателем Таити, а прибыл сюда с другого острова вместе с его вице-королем. Они уверяли также, что таитянин не совершил бы кражи. Действительно, только еще один раз у нас случилась пропажа, когда с одного из бочонков, расставленных нами в бухте Матаваи для того, чтобы было удобно произвести ее опись, стащили железный обруч. Вор не был обнаружен, и потому осталось невыясненным, был ли он также пришельцем и, следовательно, обоснованно ли утверждение, будто жители Таити вовсе перестали воровать. Во всяком случае, на этом острове кражи происходят не чаще, чем среди наших цивилизованных народов.

То же самое можно сказать о целомудрии таитянских женщин. Случаи безнравственности наблюдаются здесь, по-видимому, не чаще, чем в «нравственной» Европе. Правда, женщины иногда уступали желаниям наших матросов, но делали это осторожно, оберегая свою тайну. Больше всего они боялись, что о случившемся узнает миссионер. Этот страх был вполне обоснован, о чем свидетельствует следующий пример.

Один муж, который имел собственный дом, в соответствии с обычаями предков тайно продавал за куски железа благосклонность своей супруги. Этот же островитянин согласился покровительствовать интриге одного молодого человека с другой замужней женщиной. Он предоставил им для свиданий свой дом, ибо муж последней сам не был столь же предупредительным. И вот однажды ночью хозяин дома и его жена исчезли. Утром их жилище оказалось пустым, владельцы не возвращались, и нам не удалось дознаться, куда они пропали. Неужели миссионеры дошли до того, что устроили здесь секретные тюрьмы!

Однажды утром я отправился по делу к Уилсону. Дверь его дома, которая обычно не затворяется, на сей раз была заперта. Я тихо постучался, но весь дом, казалось, вымер. Наконец после моего настойчивого стука сам Уилсон отворил мне дверь. На его лице были следы слез, и я подумал, что случилось какое-нибудь несчастье. Однако вскоре я убедился в том, что это были слезы умиления.

В передней читали Библию четыре или пять коленопреклоненных голых таитян. По словам Уилсона, они принадлежали к высшему обществу. Я принес свои извинения за то, что пришел так некстати, и хотел уже удалиться, но Уилсон любезно пригласил меня пройти во вторую комнату. Там я застал всю его семью, а также господ Беннета и Тайермена. Все они стояли на коленях перед кофейным столом, уставленным по английскому обычаю всевозможными мясными блюдами. Тайермен молился вслух, а остальные — про себя. В своей молитве Тайермен благодарил Бога за большие успехи, одержанные миссионерами на поприще распространения христианства.

Как охотно я бы присоединился к его благодарственным словам, если бы насаждаемая миссионерами религия была подлинным христианством, способствующим укреплению человеческого достоинства и повышению всеобщего благосостояния!

Англичане молились еще более четверти часа, а затем встали и с аппетитом принялись за еду, пригласив к столу также и меня. Однако знатных особ, находившихся в передней, они не сочли нужным угостить и даже не обратили внимания на их уход.

Мне весьма понравились плоды хлебного дерева, которые европейцы запекают в печи. Таитяне сохранили еще свою старую привычку запекать все в земле.

Во время завтрака Уилсон рассказывал о том, как трудно было обратить обитателей Таити в христианство. Они упорно отказывались признать, что его вера лучше их старой религии.

А когда Уилсон стал рассказывать о чудесах, подтверждающих истинность христианского вероучения, таитяне потребовали, чтобы он тоже исцелил калек и воскресил мертвых. Но Уилсон был на это не способен. Тогда островитяне подняли миссионера на смех, и он в течение многих лет не мог никого уговорить креститься. События приняли бы совсем иной оборот, если бы вместо рассказа о чудесах Уилсон изложил островитянам основы христианской морали. Она, безусловно, произвела бы впечатление на чрезвычайно восприимчивые умы таитян и неминуемо подвела бы их к идее единения с всепрощающим Богом. О миссионеры, как много крови вы могли бы сберечь!

Королевская семья нанесла мне еще один визит. На сей раз ее сопровождали все находившиеся на Таити вице-короли со своими женами, в том числе дед малолетнего короля. После небольшого предисловия высокие гости изложили мне весьма скромно, но в то же время настойчиво свою общую просьбу. Они просили меня в связи с предстоящим коронованием приказать изготовить пару сапог для малолетнего короля, ибо, как они говорили, повелителю островов Общества не подобает во время столь торжественной церемонии восседать на троне босиком. Я тотчас же велел нашему сапожнику удовлетворить эту королевскую потребность. Мерка была снята, и сердечная благодарность всех высоких гостей явилась наградой за готовность им услужить.

Как и во время предыдущего визита, гости сначала поели, а затем улеглись спать. На сей раз я имел возможность наблюдать приготовление жареной свинины, которая составляет здесь главное кушанье. Сначала в земле делают довольно большое круглое углубление, которое выкладывают камнями. В нем разводят огонь и поддерживают его до тех пор, пока камни не накалятся, после чего уголь и золу удаляют. На камни кладут огромные банановые листья, а на них — хорошо очищенную и начиненную горячими камнями свиную тушу. Последнюю также покрывают банановыми листьями и горячими камнями, после чего яму засыпают землей. Через определенное время тушу вытаскивают из ямы. Получается мягкое и нежное жаркое, какое не в состоянии приготовить даже лучший европейский повар. Этим же способом таитяне запекают коренья, которые тоже приобретают очень приятный вкус. Только плод хлебного дерева, выпеченный в печке, какой я ел у Уилсона, понравился мне больше.

Бухта Матаваи изобилует вкусной рыбой, зачастую причудливой формы и замечательной окраски. Таитяне очень охотно ее едят, причем большей частью в сыром виде, обмакивая лишь в морскую воду. Из рыболовных принадлежностей островитяне не имеют ничего, кроме плохих удочек. Предыдущие поколения еще плели сети. Но теперь на их изготовление не остается времени, ибо оно поглощается бесконечными молитвами. Ввиду этого рыба сделалась настолько редкой едой, что стремление раздобыть любимое кушанье может даже заставить таитянина изменить своему характеру, как о том свидетельствует такой случай.

Однажды в большую сеть, заброшенную по моему приказу, попало очень много рыбы. Наши друзья стремительно на нее набросились и уже готовы были самовольно разделить с нами улов, но были остановлены нашим строгим предостережением, а также случайным появлением окружного судьи. Тогда таитяне решили прибегнуть к иной тактике и стали предлагать нам свои самые ценные орудия за мелкие плохонькие рыбешки. Я подарил им такое количество рыбы, чтобы они могли хоть раз поесть ее вдоволь.

В ходе одной из бесед зашла речь об учебном заведении, основанном миссионерами. Я подумал, что это школа, в которой таитяне приобретают первоначальные знания, и захотел ознакомиться с достигнутыми ими успехами. Мне сказали, что занятия начинаются вскоре после восхода солнца. И вот однажды на рассвете я подошел к школьному зданию. Его боковые стены состояли из бамбуковых стволов, установленных с таким расчетом, чтобы через щели мог продувать ветер, создавая приятную прохладу. Внутри здание представляло собой большое помещение, оборудованное скамьями для учеников, а также возвышением, на котором стояла маленькая скамейка для преподавателя.

Вскоре начали собираться учащиеся обоего пола. Но это была не жизнерадостная молодежь, которую жажда знаний приводит в аудитории, а вполне взрослые, частью даже пожилые люди, которые медленно брели с опущенными головами, держа молитвенники под мышкой. Когда собравшиеся заняли свои места, все затянули церковный гимн. По окончании пения один из таитян уселся на скамью, стоявшую на возвышении, и прочитал отрывок из Библии. Тут слушатели снова пропели гимн, а затем, повернувшись к чтецу спиной, опустились на колени. Последний тоже преклонил колени и, закрыв глаза, произнес длинную молитву. За ним на возвышение поднялся другой таитянин и, после того как присутствующие снова пропели гимн, приступил к чтению еще одного отрывка из Библии. Короче говоря, вся процедура повторилась полностью, без всяких изменений. Вероятно, это было проделано еще несколько раз, но я, вполне удовлетворенный двойным курсом, поспешил удалиться.

Подобные «учебные заведения» для таитян имеются на острове в нескольких местах; других просветительных учреждений не существует. В родительском доме дети учатся немного читать и писать. По мнению миссионеров, этого достаточно, ибо более глубокие знания — уже от лукавого. Правда, миссионеры или, по крайней мере, большинство из них, не в состоянии научить таитян ничему другому. Но вместе с тем очевидно, что они руководствуются в своей политике известным принципом: «Легче властвовать над невежественными людьми, чем над просвещенными». Молиться и подчиняться — вот чего требуют в основном миссионеры от порабощенных ими таитян, которые настолько добродушны, что безропотно гнут шею под ярмом и даже позволяют загонять себя палками в церковь. Имеется особый полицейский офицер, которому поручено следить за тем, чтобы островитяне посещали церковь и молитвенный дом в соответствии с полученными предписаниями. Я наблюдал за ним однажды при исполнении служебных обязанностей. Вооруженный тонкой бамбуковой палкой, он, как суровый пастух, гнал свою паству на духовное пастбище. Самому офицеру его должность, по-видимому, представлялась достаточно комической. Во всяком случае, он держался весьма непринужденно и ударял палкой скорее шутя, чем серьезно. Однако шутливость погонщика не нарушала ханжеского благочестия людей, которых он палкой загонял в церковь.

В молитвенном доме, который я вначале принял за школу, не было ни одного миссионера. Если не считать меня самого, все присутствовавшие были таитянами. Поэтому, хотя никто не шумел, здесь все же не было той тишины, которая наблюдается обычно в церкви. Я постарался прочитать на лицах этих благочестивых людей, какие мысли их занимают. При этом мне бросилось в глаза, что лишь очень немногие из находящихся в помещении действительно внимают тому, что им читают из Библии. Большинство же, кажется, было погружено в весьма мирские расчеты, причем на лицах некоторых из них отражалась надежда на успех в любовных делах. Многие тщеславные ери, возможно, подсчитывали, хватит ли им средств на приобретение у моряков какого-нибудь старого жилета или разодранных панталон, чтобы явиться в пристойном костюме на предстоящее коронование. А среди дам было, вероятно, немало таких, которые упорно думали о том, как изловчиться, чтобы, не подвергаясь риску, раздобыть простыню. Как раз впереди меня сидела одна счастливица, которой уже удалось достать этот предмет туалета. Она была очень мило в него задрапирована и, привлекая к себе взоры всех присутствующих соотечественниц, скромно, но в то же время с явным внутренним удовлетворением торжествовала свою победу.

Миссионеры много рассказывали мне о чудесном озере Вахириа, расположенном в горах, примерно в центре северного полуострова. Они сами никогда на озере не бывали и считали, что европейцу почти невозможно до него добраться. По их словам, даже самые отважные таитяне очень редко посещали эти места, где, как утверждает распространенная на острове легенда, обитает злой дух. Глубину озера якобы невозможно измерить, равно как нельзя объяснить, каким образом вода оказалась на такой большой высоте. Наш минералог Гофман, молодой, энергичный человек, решил предпринять поход на это горное озеро. В качестве проводников он взял трех таитян: Маитити, который уже в день нашего прибытия на остров заключил с ним союз дружбы и принял его имя, пожилого уважаемого человека по имени Тауру и юного весельчака Теираро. Двое последних сами записали для Гофмана свои имена.

Сначала проводники придумывали всяческие отговорки и уверяли, что путешествие будет слишком затруднительным и даже опасным, так как в результате дождей речки вышли из берегов. Однако, когда каждому из них посулили в награду рубашку, все препятствия сразу отпали, и в полдень путешественники отправились в путь. Маитити, солдат королевской армии, взял с собой знаки своего достоинства — ружье, у которого отсутствовала такая «мелочь», как замок, и патронташ, в котором не было пороха. С помощью нескольких известных ему английских слов Маитити посоветовал Гофману запастись подарками для островитян. Он сказал, что путешественникам обеспечен повсюду хороший прием, ибо местные жители гостеприимны и к тому же он, Маитити, пользуется среди них уважением; но человек, с которым он заключил союз дружбы, должен во всех случаях выказывать свою щедрость.

Сначала путешественники шли по довольно широкой красивой дороге, которая вела их через лесочки, состоящие из плодовых деревьев, а также пересекла несколько деревень. Население в этой местности, очевидно, более многочисленное, чем в окрестностях Матаваи. В округе Вейоридэ путешественники достигли гор. Вскоре перед ними открылась очаровательная долина, которая простиралась на юго-юго-запад; ее пересекал самый большой и быстрый из таитянских ручьев. Долину с обеих сторон теснят высокие и крутые склоны гор, одетые в роскошный зеленый наряд. С этих гор, сложенных, как и в районе Матаваи, из базальтовых пород, низвергаются многочисленные потоки воды. Здесь не встречаются ни хлебные деревья, ни кокосовые пальмы. Зато апельсины и ананасы произрастают тут без всякого вмешательства человека лучше, чем в наших оранжереях, и дают более сочные плоды.

То, что здесь обитают люди, можно было определить лишь благодаря нескольким одиночным хижинам, стоящим на берегу ручья. В одной из них путешественники провели первую ночь; их хозяевами оказались престарелые супруги. Маитити, видимо, вообразил, что находится на поле битвы, и как бравый солдат принялся за фуражировку. Гофману пришлось попросить его умерить свой пыл, чтобы дать возможность старику самому нас угостить. Последний тотчас же притащил поросенка, и Маитити показал себя умелым мясником и искусным поваром.

Гофман следующим образом описывает примененный в данном случае способ добывания огня. Один из таитян взял два куска дерева различной твердости. Прижав более мягкий кусок к земле, он стал быстро водить по нему вверх и вниз острием твердого куска. В результате трения образовалась борозда, а на ее нижнем конце скопилась древесная мука, которая вскоре начала тлеть. Таитянин положил ее на сухие листья и несколькими энергичными взмахами руки раздул огонь. Все это было проделано быстро и легко. Но описанный способ, видимо, требует особой сноровки, так как у Гофмана, сколько он ни старался, ничего не получилось.

Перед трапезой хозяин прочитал молитву, которую остальные повторяли про себя. Затем все набросились на еду, и потому разговор не клеился. Перед тем как улечься спать, снова помолились. Гофману устроили в хижине ложе на возвышении, покрытом циновками; вместо простынь он получил несколько кусков таитянской материи, называемой тапой. Его проводники дали теперь волю своей говорливости, которую во время трепезы сдерживал их огромный аппетит. Мешая Гофману спать, они проболтали с хозяином почти всю ночь. Очевидно, проводники рассказывали о нашем судне, на котором старик еще не успел побывать, а также о своем общении с нами. Утром перед отправлением в путь Гофман преподнес хозяину нож. Этот крупный подарок, по-видимому, превзошел все его ожидания.

С увеличением высоты долина становится все более дикой, но зато еще более прекрасной. Расширяясь, она превращается в котловину, окруженную со всех сторон горами, которые возвышаются на несколько тысяч футов. От чернеющих вдалеке вершин до самой долины склоны гор покрыты зеленым кустарником, сквозь который, подобно серебряным лентам, низвергаются, пенясь и бушуя, водопады.

К полудню путешественники дошли до хижины, в которой жил друг Маитити по имени Тибу. Последний имел еще одну хижину, находившуюся на расстоянии нескольких часов пути; там обитала его жена с собаками и свиньями. Так как жилище Тибу являлось последним пристанищем на пути к озеру Вахириа, было решено здесь переночевать. Утром, прежде чем путники отправились дальше, хозяин связал большую свинью. Ее предполагалось заколоть и как следует приготовить, чтобы попотчевать гостей, когда они вернутся с озера. Гостеприимный Тибу сам отправился их сопровождать.

Теперь путники двигались в условиях полнейшего бездорожья. На высоте 711 футов над уровнем моря они увидели огромные гранитные массивы, тянувшиеся к юго-юго-востоку. Озеро Вахириа лежало на юго-юго-западе. Перевалив через гору, Гофман и его спутники достигли болота, находившегося в другой котлообразной долине, по которой бегали одичавшие свиньи. Снова пришлось взбираться на крутую возвышенность, чтобы спуститься наконец в долину Вахириа. Последняя простирается с севера на юг и образует котловину, в которой расположено озеро. Согласно барометрическому измерению, оно находится на высоте 1450 футов над уровнем моря. Окружающие озеро горы поднимаются почти отвесно еще более чем на 2000 футов. Это озеро питается водой, стекающей с гор, и имеет в окружности примерно 2 версты. С севера в него впадает небольшой ручей, но никакого стока обнаружить не удалось. Глубина озера у берега составляет 11 саженей, а посередине не превышает 17 саженей.

Удовлетворив свою любознательность, Гофман вместе со своими провожатыми отправился в обратный путь к хижине Тибу. Приближалась сильная гроза, но дождь начался лишь тогда, когда путешественники уже достигли гостеприимного крова. Утомленный трудным походом и удушливым зноем,

Гофман прилег отдохнуть, а его спутники тем временем занялись приготовлением жаркого. Вскоре над хижиной разразилась гроза. Гром гремел в долине с такой страшной силой, что казалось, будто сотрясаются скалы. Ночную тишину прорезали вспышки молний, от которых становилось светло как днем. Вследствие дождя, лившего как из ведра, ближний ручей далеко вышел из своих берегов. Кто пережил сильную грозу в горах тропической страны, тот навсегда сохранит в памяти полученные впечатления.

На следующий день было воскресенье. Едва проснувшись, Тауру долго молился, а затем прочитал главу из Нового Завета, один экземпляр которого непременно имеется в каждой хижине. После плотного завтрака Гофман хотел было отправиться в путь, но ему не удалось ни уговорами, ни угрозами побудить своих проводников тронуться с места. Они уверяли, что продолжение путешествия в воскресенье нарушит святость этого дня и что их повесят, если о преступлении станет известно миссионерам. Пожалуй, это было сказано слишком сильно. Их отказ объяснялся не столько религиозными соображениями и страхом перед миссионерами, сколько нежеланием оставить недоеденное свиное жаркое. На следующее утро проводники покинули жилище Тибу без всяких возражений. По дороге к путешественникам присоединилось несколько семейств с поклажей, состоящей из горных бананов. Таким образом, наши путники возвратились в Матаваи в большой компании.

Гофман предпринял еще несколько менее утомительных походов в глубь острова, причем побывал также в Аруэ — нынешней королевской резиденции. Минералогические и геогностические наблюдения, сделанные во время этих пешеходных экскурсий, будут изложены в отдельной статье ^[237]. Здесь же я позволю себе сказать несколько слов о его общении с населением, а также упомянуть о некоторых других сообщенных им фактах.

Жилища таитян построены из вертикально расположенных толстых бамбуковых столбов, установленных не слишком близко друг к другу, чтобы дать доступ свежему воздуху. Крыша из пальмовых листьев надежно защищает даже от самых сильных дождей.

При появлении Гофмана из всех хижин высовывались любопытные детские головки, а родители радушно приглашали его войти. Наш ученый посетил несколько хижин, причем хозяева всегда усаживали его на почетное место, то есть на возвышение, покрытое циновками и кусками тапы. В ответ на оказанное ему гостеприимство Гофман обычно дарил нож, что считалось здесь необычайно щедрым подношением.

Вдоль стен в каждой хижине установлены нары для спанья, покоящиеся на бамбуковых столбах. Они устланы мягкими циновками, на которых весьма удобно отдыхать. Повсюду царит величайшая чистота. Уютные домики окружены маленькими двориками, обнесенными заборами. По вечерам жилища освещаются маслянистыми плодами свечного дерева, насаженными на лучину ^[238].

Визит Гофмана доставил большую радость его другу Маитити. Последний сердечнейшим образом приветствовал его в своей хижине, представил ему жену и детей, а также на свой лад великолепно угостил.

В королевской резиденции Гофман обнаружил мало достопримечательного. Дворец, в котором жила королевская семья, представлял собой просторную хижину с сенями, где несли караул восемь гвардейцев. Их единственным оружием был старый пистолетный ствол, привязанный к деревянной доске. Гвардейцы из него часто стреляли — возможно, для того, чтобы приучить юного короля к шуму сражений. Покойный король похоронен в каменном строении, перед которым стоят три пушки, закрепленные для вящей безопасности.

Выше уже шла речь о том, что с Таити вывозится кокосовое масло, а также упоминалось о корабле, принадлежащем королеве. Капитаном корабля является англичанин, а команда частично укомплектована английскими матросами. Во время нашего пребывания на Таити этот корабль как раз вернулся из плавания на другие острова Общества, где он собирал дань, и готовился снова выйти в море. На сей раз он должен был отправиться в Порт-Джексон [Сидней] с грузом кокосового масла, которое там в большом ходу. Это масло перевозится в бамбуковых стволах. Посетивший меня капитан, между прочим, сообщил новость, которую услышал от моряков, заходивших незадолго до того на острова Дружбы [Тонга]: король данного архипелага подчинил себе также острова Навигаторов [Самоа] и сделал их обитателей своими данниками.

В декабре и январе, которые являются на Таити летними месяцами, пассат нередко сменяется сильными северо-западными ветрами. В это время часто идут грозовые дожди, которые иногда продолжаются вплоть до апреля. В течение всех остальных месяцев пассат дует непрерывно и стоит ясная, безоблачная погода. Вот почему здешнее лето можно скорее принять за зиму.

Рейд Матаваи открыт для западных ветров. Поэтому суда, посещающие Таити в летние месяцы, поступали бы гораздо благоразумнее, заходя в гавань, расположенную в 8 милях к западу от мыса Венеры. Эта просторная гавань, образованная коралловыми рифами, защищена от всех ветров и имеет два входа. Последние расположены так, что позволяют заходить в гавань и покидать ее почти при любом ветре.

Приливы и отливы в бухте Матаваи серьезно отклоняются от общего правила: на них здесь, кажется, не оказывает воздействия луна, от которой обычно зависят эти явления природы. В полдень, в течение всего года, как только солнце достигает меридиана, наблюдается наивысшее стояние воды, а затем начинается ее спад, который продолжается до полуночи. Благодаря этому явлению местные жители узнают время как по солнцу, так и по уровню морской воды. Впрочем, разница между полной и малой водой составляет здесь лишь несколько футов.

По Гумбольдту ^[239], самая большая гора на Таити имеет высоту 10 тысяч футов. Согласно барометрическому измерению, произведенному нашим физиком Ленцем, она возвышается лишь на 8 тысяч футов над уровнем моря.

Прибыв в бухту Матаваи, мы при помощи наших хронометров определили долготу мыса Венеры, которая оказалась равна 149°20′30″ з. Истинная долгота этого мыса, которая указана на карте, составленной адмиралом Крузенштерном, составляет 149°27′20″. Следовательно, поправка наших хронометров составляла 6'50". Она внесена во все долготы, вычисленные нами во время пребывания в водах Опасного архипелага. Привожу результаты наших астрономических наблюдений, производившихся на мысе Венеры.

Широта этого мыса 17°29′17″ южная

Его долгота 149°29′00″ западная

Склонение магнитной стрелки 6°50′00″ восточное

Ее наклонение 29°30′00″

Высота барометра колебалась между 29'80" и 29'70" ^[240]. Термометр Реомюра показывал от 23,5 до 24,5° тепла [29,5 — 30,5 °C].

Что же касается тех островов, которые были мной открыты во время моего предыдущего плавания на «Рюрике», или тех, чье географическое положение я тогда определил (острова Румянцева, Спиридова, Дине [Рангироа], цепь Рюрика и т. п.), то я не имел в тот раз возможности выверить их долготы на мысе Венеры. Эти острова лежат на 5'36" западнее, чем было ранее указано.

Определенные капитаном Беллинсгаузеном долготы открытых им островов оказались, согласно нашим наблюдениям, на 3'10" больше истинных.

Утром 24 марта были свернуты наши палатки, стоявшие на мысе Венеры, астрономические приборы перевезены на корабль, и мы сами покинули наше жилище на суше. Отплытие было назначено на вторую половину дня. Узнав об этом, таитяне принялись буквально осаждать наш корабль, причем привезли в подарок столько съестных припасов, сколько смогли раздобыть. Они были весьма опечалены предстоящей разлукой и отказывались принимать ответные дары, желая показать, что их доброжелательство было вполне бескорыстным. Островитяне единодушно утверждали, что из людей всех наций, до сих пор побывавших на Таити, им больше всех понравились русские. Прощаясь, они заключали нас в самые сердечные объятия, причем большинство не могло удержаться от слез.

Таитяне проводили нас в своих каноэ до выхода из бухты и хотели уже последовать за нами в открытое море, как вдруг налетел сильнейший шквал, который заставил их с наибольшей поспешностью устремиться к берегу. Этот шквал едва не лишил нас парусов, причем из-за близости земли мы в течение нескольких минут подвергались серьезной опасности. Однако благодаря искусству и неустрашимости как офицеров, так и матросов мы благополучно вышли из этого испытания. Уже через полчаса ровный пассатный ветер вновь вступил в свои права, и прекрасный остров постепенно скрылся из виду. Прощаясь с ним, мы горячо желали добрым таитянам, чтобы их будущее было более счастливым.

Теперь мне хочется сообщить некоторые сведения о таитянском языке, почерпнутые из упомянутого выше труда ^[241].

Автор рассказывает: «Язык, на котором говорят обитатели большинства островов Южного моря и который поэтому можно назвать полинезийским, следует, вероятно, рассматривать либо как примитивный, либо как родственный с малайским и имеющий с ним общее происхождение. Во всяком случае, это очень древний язык, ибо говорящие на нем люди с незапамятных времен настолько обособились от всего остального человечества, что до появления европейцев считали себя единственными на земле.

Полинезийский язык, будучи употребляем грубым и невежественным народом, весьма несовершенен по сравнению с языками европейцев. Но в то же время он, возможно, превосходит все остальные своей силой, простотой и определенностью, например в личных местоимениях.

Можно легко доказать сходство полинезийского языка с древнееврейским, которое проявляется как в спряжении глаголов, так и в происхождении некоторых слов. В самом деле, многие слова, по-видимому, имеют древнееврейские корни, например: mate — мертвый; тага или тагатага — горький; rapaou — лечить; рае — сторона и т. д. ^[242]

Поскольку полинезийский язык распространен на огромных пространствах и между говорящими на нем обитателями многочисленных островов совсем или почти совсем не существует никакого общения, он, как и следовало ожидать, разделился на множество особых диалектов. Однако последние настолько похожи друг на друга, что легко могут быть признаны ветвями одного и того же ствола.

Основными диалектами можно считать следующие: гавайский, употребляемый на Сандвичевых [Гавайских] островах, диалект Маркизских островов, диалект обитателей Новой Зеландии, тонгатабуанский жителей островов Дружбы [Тонго] и таитянский.

Таитянский диалект отличается благозвучием, ибо не имеет твердых и шипящих согласных. Однако его произношение осложняется обилием дифтонгов, например ао, ео, которые выговариваются слитно.

Окончания имен существительных при склонении не изменяются. Существуют лишь три падежа — именительный, притяжательный и объектный, — которые выражаются посредством служебных частиц, стоящих впереди определяемого слова:

Единственное число

Именительный. Те taata — человек

Притяжательный. No te taata — человека

Объектный. Не taata — человеку, человека

Множественное число

Именительный. Те mau taata — люди

Притяжательный. No te mau taata — людей

Объектный. Не mau taata — людям, людей

У таитян имеется множество определенных и неопределенных артиклей, а также служебных частиц, употребляемых довольно необычно. Перед собственными именами часто ставится артикль te, например перед именем бога — Те Atua. Иногда же в таких случаях используется частица о, которая здесь, кажется, тоже играет роль артикля, например: О Ротаге, О Huaheine, О Tahaiti. Эта же частица употребляется перед личными местоимениями, стоящими в именительном падеже: о vau — я, о ое — ты, о oia — он, она, оно и т. д. Таитянский и родственные ему диалекты весьма богаты такими местоимениями. Последние имеют не только двойственное число, как это наблюдается в восточных языках, но даже по две формы первого лица двойственного и множественного числа: О Таhaïti — ты и я; О Маuа — он и я; О Tatou — вы и я; О Motou — мы (трое или в большем числе).

Указанные особенности делают спряжение глаголов более запутанным, чем в других языках. Но на помощь приходит то обстоятельство, что время и лицо выражаются не изменением самого слова, а лишь постановкой перед глаголом особых частиц. Например: matau — бояться, te matau nei аи — я боюсь, te matau ta aou — я боялся [52], i matau na oau — я боялся [53], е matau oau — я буду бояться».

Поскольку мои читатели вряд ли желают овладеть таитянским языком, я заканчиваю на этом извлечения из его грамматики. Тот, кто хочет основательно изучить местный язык, должен отправиться на Таити. Однако я советую этому путешественнику запастись терпением: таитяне, правда, будут его весьма охотно обучать, но они, как и немцы, имеют дурную привычку смеяться над теми, кто коверкает их язык. Мы неоднократно имели случай в этом убедиться.

За несколько месяцев до нас Таити посетил французский капитан Дюперре, совершавший кругосветное путешествие на фрегате «Кокий». Он благополучно вернулся в свое отечество и ныне собирается издать книгу об этом путешествии. Капитан Дюперре был настолько любезен, что прислал мне несколько тетрадей с отрывками из своего сочинения. Можно ожидать, что оно явится важным вкладом в науку.

Мне самому не довелось посетить остров Питкэрн, но в чилийской гавани Консепсьон я познакомился с одним американским капитаном, который побывал там незадолго до нашей встречи. Кроме того, на Таити я нашел одну из родоначальниц населения острова Питкэрн, говорившую по-английски настолько хорошо, что с ней можно было беседовать. Сведения, полученные от этих двух лиц, будут небезынтересны моим читателям. А те из них, которые не знают, как возникла эта любопытная колония, вероятно, охотно ознакомятся с ее краткой историей.

Английское правительство, желая насадить в своих вест-индских владениях хлебное дерево, столь полезное человеку, послало в сентябре 1787 г. в Южное море корабль «Баунти». Этим судном командовал лейтенант Блай, который в качестве штурмана участвовал еще в плаваниях капитана Кука. «Баунти» должно было взять на здешних островах груз саженцев хлебного дерева и доставить его в Вест-Индию. Весь экипаж корабля состоял из 46 человек.

Путешествие было исключительно тяжелым. В течение тридцати дней Блай безуспешно пытался обогнуть мыс Горн и наконец вынужден был принять решение плыть вокруг мыса Доброй Надежды. На Таити он прибыл в октябре 1788 г.

Несмотря на большую помощь, оказанную таитянами, погрузка продолжалась целых пять месяцев. Она затянулась, вероятно, потому, что Блаю и его команде слишком уж понравилась жизнь на Таити. В течение всего этого времени моряки жили в большой дружбе с островитянами и особенно с островитянками, что оказало, пожалуй, немалое влияние на дальнейшую судьбу Блая.

Покинув 4 апреля 1789 г. Таити, Блай высадился на одном из островов Дружбы [Тонга], где заменил погибшие растения свежими, и 27 апреля направился к берегам Вест-Индии. Он пребывал в радостной уверенности, что сумеет выполнить возложенное на него поручение и тем самым станет благодетелем Вест-Индии, доставив туда растение, которым природа одарила своих возлюбленных сынов. Но в книге судеб было записано иначе.

Блай обращался со своими подчиненными с беспощадной жестокостью и унижал их человеческое достоинство. Дело дошло до того, что он даже своего штурмана Крисчена Флетчера подверг телесному наказанию. Эти действия Блая, равно как и воспоминания о привольной жизни на Таити, привели к заговору, во главе которого встал Крисчен. Заговорщики решили овладеть кораблем, высадить с него командира и его сторонников, вернуться на Таити и зажить там в свое удовольствие, навсегда отрекшись от своей родины. Им удалось сохранить свой план в такой глубокой тайне, что ни Блай, ни те члены экипажа, которые оставались ему верны, ничего не подозревали.

Условным сигналом для приведения в исполнение позорного намерения был избран восход солнца 28 апреля. Штурман Крисчен, который был как раз в это время вахтенным начальником, два унтер-офицера и один матрос ворвались в каюту спокойно спавшего лейтенанта Блая. Они напали на него, связали ему руки за спиной и пригрозили, что убьют на месте, если он будет сопротивляться или издаст хоть один звук. Блай не проявил страха и пытался защищаться. Оказавшись вынужденным уступить силе, он стал громко звать на помощь. Однако заговорщики к этому моменту уже успели схватить и связать всех тех, кто не участвовал в их заговоре, так что Блаю пришлось покориться своей судьбе. Связанный, в одной рубахе, он был доставлен на палубу, где уже находились, также связанные, девятнадцать членов команды, которые остались ему верны. Тщетно обращался Блай к морякам, забывшим свой долг, пытаясь вернуть их к повиновению. Они с криками угрожали ему смертью, если он не замолчит.

На воду была спущена самая большая шлюпка. В нее посадили офицеров и матросов, предварительно развязав им руки. Затем Крисчен обратился к Блаю со следующими словами: «Что ж, капитан, ваши офицеры и команда уже в шлюпке. Время и вам к ним присоединиться. Малейшее сопротивление будет стоить вам жизни».

После этого Блая развязали, и он спустился к своим верным товарищам по несчастью; вдогонку ему неслись горькие упреки по поводу допускавшейся им тирании.

Снабдив высаженных с корабля моряков некоторым запасом продовольствия, дав несчастным по их просьбе компас и октант, а из оружия — лишь две старые сабли, заговорщики подняли паруса и предоставили лодку ее судьбе. Удаляясь, они кричали: «Смерть капитану Блаю! Да здравствует Отаити [Таити]!»

Несчастные моряки, оставленные на волю волн Великого [Тихого] океана, находились в открытой шлюпке длиной всего 23 фута, шириной б футов 9 дюймов и глубиной 2 фута 9 дюймов. Они не располагали картой и имели лишь небольшой запас провизии. Дальнейшая история этих моряков выходит за рамки моего повествования. Но я ее все же расскажу, поскольку многим читателям будет, несомненно, интересно узнать, что ценой невероятных усилий несчастным все же удалось спастись.

Когда шлюпка была покинута кораблем, она находилась приблизительно в 30 милях от острова Тофоа [Тофуа]. Блай и его спутники решили высадиться на этом острове, чтобы запастись продовольствием, а затем отправиться на Тонгатабу [Тонгатапу]. Там они собирались просить короля островов Дружбы помочь им привести лодку в такое состояние, которое позволило бы им решиться плыть на ней до Ост-Индии.

До Тофоа путники добрались благополучно. Но как только они привязали шлюпку железной цепью к берегу, появилась большая толпа враждебно настроенных дикарей, которая встретила безоружных пришельцев камнями. Последние были бы все перебиты, если бы не геройский поступок унтер-офицера Нортона, пожертвовавшего жизнью ради спасения своих спутников. Нортон выскочил на берег и быстро высвободил цепь, посредством которой лодка была привязана к скале. Он едва успел крикнуть: «Бегите, бегите!» — как был схвачен и убит дикарями.

Это печальное происшествие настолько напугало беглецов, что они уже не решались плыть на Тонгатабу или какой-нибудь другой остров, населенный дикарями. Все они обратились к Блаю с просьбой вести шлюпку в одну из гаваней, принадлежащих европейцам, и, чтобы облегчить выполнение этого намерения, торжественно поклялись оказывать ему безусловное повиновение. Блай принял смелое решение: идти через Торресов пролив к острову Тимор, где находятся голландские владения. Расстояние до этого острова составляло 4000 морских миль, вследствие чего приходилось строго экономить продовольствие. Вся команда беспрекословно согласилась на то, чтобы каждому ежедневно выдавалось лишь по одной унции сухарей и по одной восьмой части бутылки воды.

Уже на другой день разыгрался шторм, и шлюпку стало так сильно заливать, что пришлось беспрестанно вычерпывать воду, чтобы не пойти ко дну. Во время следующего шторма, сопровождавшегося сильным дождем, промок и превратился в кашу оставшийся еще маленький запас сухарей, причем даже эту попорченную пищу приходилось все больше экономить, так как плавание затягивалось.

Несчастные путешественники были крайне изнурены голодом и жаждой, сыростью и палящими солнечными лучами. Они изнемогали от переутомления и жестоко страдали от болезней, вызванных всеми этими лишениями. Наконец на тридцать второй день плавания, к неописуемой своей радости, Блай и его люди увидели берег Новой Зеландии ^[243] и вскоре вошли в Торресов пролив.

Они высадились на необитаемом островке, расположенном вблизи от побережья, и нашли здесь в изобилии различные вкусные плоды, устриц и прекраснейшую воду. Подкрепленные здоровой пищей, испытывая чувство блаженства, несчастные забылись живительным сном в эту первую ночь, вновь проведенную на твердой земле. Однако с восходом солнца появилась новая опасность: на берегу собрались дикари, вооруженные копьями и угрожавшие нападением. Ввиду этого остров пришлось немедленно покинуть.

Во время плавания по проливу погода была прекрасной, причем море все время оставалось спокойным. Туземцы, размахивая зелеными ветками, приглашали высадиться на берег. Но Блай не доверял настроениям этого маленького безобразного негроидного племени и потому предпочитал останавливаться для отдыха, а также для пополнения запасов фруктов и свежей воды на незаселенных островах. Все путешественники чувствовали себя словно воскресшими. У них резко улучшилось настроение, ибо они надеялись, что сумеют вскоре достичь острова Тимор и тогда наступит конец их мучениям. Но до желанного острова было еще далеко.

Когда шлюпка, пройдя Торресов пролив, вышла опять в открытое море, прежние беды обрушились на них с удвоенной силой. Весь экипаж был болен, некоторые находились при смерти. Почти все потеряли надежду добраться когда-нибудь до безопасной гавани и молили небо о ниспослании скорой смерти как избавления от страданий. Хотя Блай сам был весьма нездоров, он всячески старался поддерживать бодрость духа у своих подчиненных и заверял их в том, что скоро они пристанут к берегу.

Он сдержал свое слово: в 3 часа утра 12 июня перед путниками предстал во всем своем благосклонном величии гористый остров Тимор. Это зрелище подействовало на истощенных и больных людей словно электрический разряд. Они воздели руки к небу; более искренней благодарственной молитвы, пожалуй, не раздавалось еще никогда.

Через два дня Блай и его товарищи по несчастью добрались до голландского поселения Купанг, где были тепло приняты губернатором. За исключением одного больного, силы которого были окончательно подорваны, все спасшиеся быстро восстановили свое здоровье и при первой же возможности отплыли в Англию, куда и прибыли в марте 1790 г.

Можно было подумать, что тяжелый урок, преподанный Блаю судьбой, сделает его в будущем более осторожным. Однако Блай так и не изменил своего характера: будучи командиром линейного корабля, он своей жестокостью опять дал повод к заговору, а когда впоследствии он был назначен губернатором Нового Южного Уэльса, то и там по той же причине произошло восстание.

Сделав это отступление, вернемся к истории колонии, возникшей на острове Питкэрн.

Когда мятежникам «Баунти» удалось их преступление, они единогласно избрали капитаном Крисчена и взяли курс на Таити. По пути они пристали к маленькому гористому густонаселенному острову Табуаи [Тубуаи], замеченному в 1777 г. Куком, и решили здесь поселиться. Найдя подходящую гавань, они с большим трудом провели в нее корабль через коралловые рифы.

Жители встретили пришельцев очень приветливо и не только спокойно отнеслись к тому, что последние стали строить крепость на близлежащем мысе, но и еще оказали англичанам большую помощь. Однако согласие между ними продолжалось недолго: Крисчен и его спутники, полагаясь на превосходство своего оружия, вскоре сделались очень дерзкими и заносчивыми и даже начали похищать туземных женщин, чем особенно восстановили против себя добрых островитян.

В результате на англичан было совершено нападение. Однако Крисчену и его команде удалось отступить на возвышенность, откуда ружейным огнем они нанесли дикарям большие потери. У Крисчена же не было ни одного убитого, а ранен был только один человек. Тем не менее победители сочли неблагоразумным оставаться на Табуаи. Они вновь погрузились на корабль и отправились на Таити.

Во время этого перехода Крисченом овладела глубокая меланхолия: его мучили угрызения совести и мрачные предчувствия. Он заперся в своей каюте, редко показывался на палубе и был очень молчалив.

Когда «Баунти» бросил якорь у берегов Таити, на корабль явилось множество туземцев. Таитяне были очень рады вновь увидеть своих друзей, но удивлялись отсутствию капитана и части команды. Крисчен сказал им, что капитан Блай вместе с другими отсутствующими поселился на Табуаи, где сделался королем, тогда как он, Крисчен, с остальной частью команды предпочел отправиться на Таити, чтобы провести здесь остаток своих дней. Добродушный маленький народ поверил россказням Крисчена и был сердечно рад тому, что друзья останутся тут навсегда.

Однако у Крисчена были другие, тайные намерения. Он понимал, что английское правительство, узнав о преступном мятеже, станет искать виновников прежде всего на Таити. Поэтому он решил основать поселение на каком-нибудь никому не известном, необитаемом острове.

Крисчен был недоволен многими из своих спутников или же считал, что они не подходят для задуманного им предприятия. Поэтому он под строжайшим секретом посвятил в свой план только восемь человек. Так возник второй заговор, на этот раз в среде участников первого. Крисчен и его новые сообщники улучили момент, когда остальные члены команды были на берегу, подняли якорь и поспешно вышли в море. Они взяли с собой восемь таитян и десять таитянок, которых удалось заманить на корабль перед самым отплытием.

Проблуждав несколько недель по морю, Крисчен и его спутники подошли к острову Питкэрн, открытому в 1767 г. Картеретом. Этот небольшой скалистый островок, имеющий, однако, плодородную почву, оказался необитаемым. Исследовав его более подробно, они были настолько восхищены его роскошной растительностью, что решили здесь навсегда поселиться, надеясь таким путем скрыться от всего света и избежать заслуженного наказания.

Все попытки найти для «Баунти» подходящую гавань оказались напрасными. Тогда было решено подойти как можно ближе к берегу с подветренной стороны, снять груз и затем уничтожить корабль, чтобы он своим присутствием не выдал местопребывания преступников судам, которые, возможно, будут проходить мимо. Это решение было немедленно осуществлено. Среди скал нашли место, где посаженный на мель «Баунти» не был бы тотчас разбит волнами, и, когда его днище уперлось в грунт, груз быстро перенесли на берег, после чего корабль был сожжен.

На первых порах маленькая колония страдала от недостатка провизии, так как на острове не было ни хлебных деревьев, ни кокосовых пальм, вследствие чего приходилось довольствоваться съедобными кореньями и рыбой. Зато о будущем колонисты хорошо позаботились: все растения, предназначенные для Вест-Индии, были доставлены на берег в неповрежденном состоянии и тотчас же высажены в грунт. Разумеется, прошло довольно много времени, прежде чем начали плодоносить хлебные деревья и кокосовые пальмы. Но батат, ямс, таро и другие подобные растения уже через год сторицей возместили усилия, затраченные на их выращивание.

Казалось, что согласие между колонистами, общепризнанным главой которых был Крисчен, воцарилось навсегда. Каждому был выделен участок земли. Появились хорошенькие хижины, дикую местность украсили старательно обработанные поля.

Через три года у Крисчена родился сын, которого он назвал Пятница Флетчер Октябрь Крисчен. Рождение ребенка сделало Крисчена вдовцом, и, так как он испытывал большое желание жениться вторично, а все женщины были уже замужем, он отбил жену у одного таитянина. Оскорбленный муж пришел в такую ярость, что выбрал момент, когда Крисчен в одиночестве работал на своей плантации, напал на него и убил.

Об этом стало сейчас же известно, и один англичанин, чрезвычайно возмутившись, схватил ружье и застрелил убийцу.

Таитяне давно уже горели жаждой мести, испытывая мучительную ревность в связи с тем решительным предпочтением, которое женщины оказывали англичанам. Убийство соотечественника переполнило чашу их терпения. Ночью они внезапно напали на англичан и убили всех, за исключением матроса по имени Адам [Адамс], которого они сочли мертвым, тогда как он был только тяжело ранен. Ценой величайших усилий Адаму удалось добраться до леса и там спрятаться, так что убийцы не нашли его и днем.

Женщины пришли в отчаяние, увидев ужасную смерть своих возлюбленных, и решили за них отомстить. Уже следующей ночью они напали на спавших таитян и перебили их всех до одного. Утром, как только рассвело, покрытые кровью мегеры поспешили к трупам своих любовников-англичан и, не найдя между ними тела Адама, предположили, что ему удалось спастись и что он где-то скрывается, хотя земляной пол его хижины тоже был залит кровью.

Они обыскали весь лес и наконец нашли Адама; он находился в весьма плачевном состоянии. Перевязав ему раны, женщины перенесли его в хижину. Общий заботливый уход и соки целебных трав скоро поставили на ноги молодого, полного сил мужчину.

Любовь всех женщин сосредоточилась на спасенном. Он стал их общим супругом и главою, которому они охотно подчинялись. По свидетельству Адама, эти женщины никогда не портили ревностью жизнь друг другу.

В течение четырнадцати лет Адам и его потомство были скрыты от всего света. Они были обнаружены лишь в 1803 г., когда английский капитан Фолджер, следовавший из Чили в Кантон [Гуанчжоу], высадился на острове Питкэрн. Он был очень удивлен, найдя здесь обитателей, приветствовавших его по-английски, хорошо знакомых с европейскими обычаями и имевших такой цвет кожи и такие черты лица, которые указывали на их происхождение от европейцев. Адам сам разъяснил ему эту загадку.

Фолджер представил отчет о своем открытии английскому правительству. Однако он настолько неточно определил местоположение этого острова, что решили, будто последний был ранее неизвестен. Данное заблуждение сохранялось до 1814 г., когда английский фрегат «Бретон», идя от Маркизских островов к побережью Чили, также наткнулся на остров Питкэрн.

В соответствии с описанием, оставленным его первооткрывателем Картеретом, этот остров считался необитаемым. Поэтому экипаж фрегата был немало удивлен, увидев здесь красивые хижины и возделанные поля, а также собравшихся на берегу людей, которые знаками приветливо приглашали моряков высадиться на острове. Более того, несколько островитян, весьма искусно преодолев прибой, отправились на своих маленьких челнах навстречу судну. К ним уже собирались обратиться на языке островитян Южного моря, как вдруг они сами на чистом английском языке осведомились о названии корабля и имени его командира. Капитан сам им ответил, а затем продолжил беседу, становившуюся все более интересной. Он пригласил островитян на корабль, и они поднялись на борт с величайшей непосредственностью.

Даже позже, будучи окружены моряками, засыпавшими их вопросами, они не проявили страха, свойственного большинству островитян Южного моря. Молодой человек, вступивший на корабль первым, весьма прилично поклонился капитану, пожелал ему доброго утра и спросил, не знал ли тот в Англии человека по имени Уильям Блай. Этот вопрос сразу же пролил свет на загадочное происхождение населения острова Питкэрн, и потому у гостей, в свою очередь, спросили, не найдется ли у них на острове человека, который звался бы Крисченом. Ответ гласил: «Нет, он умер, но его сын находится в приближающейся лодке». Таким образом, окончательно выяснилось, как возникла эта колония.

Моряки далее узнали, что на острове проживает сорок восемь человек, что мужчинам запрещается жениться до двадцатилетнего возраста, причем они могут иметь только одну жену, что Адам обратил всех островитян в христианскую веру, что местные жители признают себя подданными английского короля и, наконец, что их родной язык английский, но они понимают также по-таитянски. Когда у мужчин спросили, не желают ли они отправиться на фрегате в Англию, эти островитяне ответили: «Нет, мы женаты и имеем детей».

Корабль и его команда не произвели на островитян особого впечатления; они рассказали, что на острове уже побывал капитан Фолджер. Зато их очень напугал внезапно появившийся маленький черный пудель.

— Это, наверно, собака! — вскричали они. — Мы, правда, никогда еще не видели собаку, но знаем, что она кусается.

Впрочем, вскоре они убедились в добродушии этого животного и стали с ним играть.

Островитян провели в каюту, где угостили завтраком. Они вели себя очень скромно, сначала помолились, а потом уже с удовольствием принялись за еду. Во время завтрака состоялась беседа, в ходе которой проявился их большой природный ум.

Капитану стоило большого труда высадиться на берег. Прелестная дорога, обсаженная хлебными деревьями и кокосовыми пальмами, привела его к живописно расположенной деревушке с маленькими, но красивыми и удобными хижинами, поражавшими своей чистотой. На холме гостей встретила одна из дочерей Адама — прелестная молодая девушка в легком одеянии. Она провела их к своему отцу, еще очень бодрому на вид шестидесятилетнему старцу. Разумеется, речь вскоре зашла о заговоре Крисчена. Адам уверял, что не принимал в этом заговоре никакого участия и даже ничего не знал о нем вплоть до начала мятежа. Однако он с отвращением рассказывал о том, как Блай обращался со своими офицерами и матросами.

Капитан предложил Адаму отвезти его в Англию. Как только об этом стало известно, собрались почти все колонисты и начали со слезами на глазах просить не отнимать у них их доброго отца. Эта сцена растрогала даже англичан.

Все жители острова имеют весьма здоровый вид. Они черноволосы и обладают прекрасными зубами. Мужчины очень стройны, рост их достигает 5 футов 10 дюймов. Как мужчины, так и женщины одеваются в плащи, по виду напоминающие чилийские пончо, и носят на головах тростниковые шляпы, украшенные перьями. У них сохранилось еще много старого платья с «Баунти», но они его не надевают. Отсюда видно, что эти островитяне обладают большим вкусом, чем таитяне, их предки с материнской стороны.

Остров Питкэрн выглядит весьма привлекательно и, по-видимому, повсюду плодороден. Во внутренней его части водятся одичавшие свиньи.

Через семь лет после «Бретона» остров Питкэрн посетило американское торговое судно «Орел», с капитаном которого я беседовал в гавани Консепсьон. Ко времени этого визита население острова возросло почти до ста человек. Капитан был восхищен порядком, который он там застал. Адам управлял островом как король и в то же время как добрый отец. Он мирно улаживал все споры и недоразумения, причем никому даже в голову не приходило возражать против его решений.

Капитан рассказывал, что за каждой семьей закреплен земельный участок. Тщательно обработанные поля размежеваны и засажены различными растениями, главным образом бататом и ямсом. По воскресеньям колонисты собираются перед жилищем Адама. Он читает им Библию и наставляет хорошо себя вести и жить в согласии.

Каждый вечер, с заходом солнца, когда обитатели острова после дневной жары наслаждаются вечерней прохладой, молодежь рассаживается полукругом возле любимого батюшки Адама, и он рассказывает ей о своей родине, а также старается укрепить нравственность этих молодых людей. Адам знакомит их, кроме того, с жизнью других стран и народов, говорит об искусстве и изобретениях, описывает быт и нравы европейцев.

Адам вряд ли обладает большими познаниями. Однако он сумел дать колонистам такое образование, благодаря которому они смогут легко достигнуть более высоких ступеней цивилизации.

Его внимательные слушатели удивительно точно все запоминают и потому хорошо знакомы с нравами и обычаями цивилизованных народов.

Ругательства Адам запретил под страхом наказания. Когда несколько островитян во время посещения корабля услышали ругань одного матроса, они с удивлением спросили у капитана, неужели на его родине дозволяется употреблять подобные выражения. Ведь батюшка Адам учил их, что оскорблять ближнего своего нельзя даже словами!

Капитан не мог нахвалиться характером и поведением этого симпатичного маленького народа и приписывал все это примеру и поучениям патриарха острова. Добрый старик испытывал серьезную тревогу за будущее. Он говорил: «Мне уже недолго осталось жить на свете. Кто продолжит начатое мною дело? Мои дети еще не очень твердо стоят на ногах и потому могут сойти с правильного пути. Ими должен руководить нравственный человек, принадлежащий к одной из цивилизованных наций».

Как уже говорилось выше, я встретил на Таити одну из жен Адама, недавно прибывшую туда на европейском корабле. Именно от нее я и узнал многое из того, о чем здесь рассказал. По-английски она говорила довольно бегло, но на каком-то странном диалекте. Эту старую женщину заставила вернуться на Таити тоска по родине — чувство, в равной мере присущее всем народам. Вначале она хотела остаться здесь до конца своих дней, но потом отказалась от этого намерения. Она уверяла, что люди здесь гораздо хуже, чем в ее маленьком раю, куда она опять стремилась. Своего Адама она превозносила до небес и утверждала, что ни один человек в мире с ним не сравнится. Она все еще не могла вспоминать без гнева об убийстве англичан таитянами и хвалилась тем, что отомстила убийцам.

Адам поручил ей попросить миссионеров на Таити выделить для него преемника, ибо сам он совсем состарился и одряхлел. Кроме того, он собирался переселить на Таити несколько семей, потому что население его острова могло вскоре стать слишком большим по сравнению с местными ресурсами.

Миссия на Таити, конечно, не замедлит послать преемника Адаму, так как благодаря этому остров Питкэрн попадает под ее владычество. Остается только пожелать, чтобы отеческое правление Адама не сменилось деспотией, а его практическая философия не была вытеснена пустыми молитвенными формулами ^[244].

В 1791 г. английское правительство послало в Южное море фрегат «Пандору» под командой капитана Эдвардса, который должен был разыскать бунтовщиков с «Баунти». Он нашел тех, которые остались на Таити, и доставил их в Англию, где они были судимы по всей строгости закона и приговорены к смертной казни. Лишь немногие из них были помилованы.

Покинув Таити, я отправился к цепи островов Радак. По пути я решил посетить острова Навигаторов [Самоа]. Это, вероятно, те самые острова, которые Роггевен ^[245] обнаружил еще в 1721 г. и назвал островами Баумана. Однако в 1766 г. Бугенвиль приписал честь их открытия себе и дал им нынешнее название, поскольку местные жители имели хорошие суда, которыми искусно управляли.

Ни Роггевен, ни Бугенвиль не указали точного местоположения островов Навигаторов. Несчастный Лаперуз, который первым после них посетил эту группу, произвел опись лишь северной ее части. С тех пор об этих островах ничего не сообщалось, ибо англичанин Эдвардс, побывавший здесь позже, не опубликовал записок о своем путешествии. Это и побудило меня взять на себя труд по обследованию их южной части, чтобы завершить съемку всего архипелага.

Сперва я направился вдоль островов Общества, лежащих с подветренной стороны от Таити, ибо желал уточнить их долготы, но в дальнейшем тщательно избегал курсов, которыми шли известные мне мореплаватели. На рассвете 25 марта мы увидели на севере остров Гуагейн [Хуахине-Ити], а на северо-западе — остров Улиетеа [Раиатеа]. Когда самая западная оконечность Улиетеа находилась от нас строго на север, мы при помощи хронометров определили ее долготу, которая оказалась равна 151°26′30″ з. Данная долгота почти совпадает с той, которая обозначена на картах. Зато на них довольно неточно указана долгота острова Мауру-ра [Маупити]. По нашим наблюдениям, центральная точка этого острова находится под 152°10′40″ з. д.

Уже к вечеру мы оставили позади все острова Общества и продолжали плыть на запад. На следующее утро ясная погода позволила нам произвести точные астрономические наблюдения. Вскоре мы увидели землю. Это были опять низменные коралловые острова, покрытые густым кустарником и связанные между собой рифами. Как обычно, посреди этой группы находилась лагуна. Что касается деревьев, то на всех этих островах мы видели лишь одну-единственную кокосовую пальму, поднимавшуюся над низким кустарником. Когда мы подошли ближе, нас окружили большие стаи морских птиц, единственные обитатели этой островной группы, протянувшейся с севера на юг на три, а в ширину — лишь на две с половиной мили. Незадолго перед тем проведенные полуденные наблюдения позволили установить, что данная группа расположена под 15°48′7″ ю. ш. Ее долгота равна 154°30′00″ з. Поскольку до нас никто не видел этих островов, мы присвоили им имя нашего заслуженного мореплавателя Беллинсгаузена [Моту-Оне].

Ночью бушевал шторм. К утру погода разгулялась, но на сердце у нас не полегчало, ибо мы потеряли еще одного члена нашей маленькой плавучей колонии: вследствие постоянной жары и влажности воздуха один из матросов заболел дизентерией и умер, несмотря на все усилия нашего искусного доктора. Таитяне в том году тоже очень страдали от подобных болезней и, лишенные медицинской помощи, часто умирали.

Частое появление больших стай морских птиц свидетельствовало о том, что мы неоднократно проходили вблизи от еще неизвестных низменных островов. Но поскольку такие острова можно заметить с верхушки мачты самое большее на расстоянии 15–16 миль, нам не удалось их обнаружить.

Наконец 2 апреля мы снова увидели землю. Это был маленький необитаемый островок, немного более высокий, чем коралловые острова. Он расположен под 168°6′00″ з. д. и 14°32′39″ ю. ш. Считая этот остров новым открытием, я присвоил ему имя Кордюкова, моего старшего офицера. Однако по возвращении на родину я узнал, что сей остров был открыт еще в 1819 г. капитаном Фрейсине, когда тот шел от Сандвичевых [Гавайских] островов к Новой Голландии [Австралии]. Положение острова, указанное данным мореплавателем, полностью совпадает с результатами моих наблюдений. Все дело в том, что ко времени нашего отплытия из Европы описание путешествия Фрейсине еще не было опубликовано.

В ту же ночь мы увидели при лунном свете самый восточный из островов Навигаторов — похожий на высокую круглую гору остров Опоун [Тау]. Западнее, недалеко друг от друга, лежат два маленьких острова — Леонэ [Олосега] и Фан-фуэ [Офу]. Затем следует остров Маоуна [Тутуила], возле северо-восточной оконечности которого расположен еще один небольшой островок.

В 45 милях дальше лежит остров Олаява [Уполу], а в десяти с половиной милях от последнего — Пола [Савайи], самый западный и в то же время самый большой и возвышенный из островов Навигаторов. Между ними находятся еще несколько островов, о которых я при случае упомяну.

Острова Навигаторов в высшей степени плодородны и необычайно густо населены. Олаява своей красотой превосходит все другие острова, какие я когда-либо видел, не исключая даже Таити. Остров Пола имеет величественный вид. Он представляет собой высокую гору с закругленной вершиной, которая удивительно похожа на гору Моу-на-роа [Мау-на-Лоа] на острове Овахи [Гавайи], хотя и несколько уступает последней в высоте. Однако с Пиком острова Теннериффа [Тенерифе] Пола вполне может поспорить ^[246].

Мы не смогли найти надежную гавань. Она, возможно, имеется только на острове Маоуна. Во всяком случае, на его северо-восточной оконечности, как раз напротив уже упоминавшегося выше островка, есть бухта, глубоко врезающаяся в сушу, однако открытая с моря.

Острова Южного моря, как правило, окружены коралловыми рифами, образующими удобные гавани. Поэтому странно, что кораллы, эти трудолюбивые существа, не построили таких рифов вокруг островов Навигаторов.

Жители этих островов, особенно Маоуны, еще находятся на значительно более низкой ступени развития, чем та, которой достигли таитяне ко времени открытия их Уоллисом. Маоунцы, пожалуй, являются самым жестоким и диким народом среди островитян Южного моря. Именно они убили капитана де Лангля, командовавшего вторым кораблем экспедиции Лаперуза, а также физика Ламана и еще четырнадцать участников этой экспедиции, высадившихся на берег, хотя моряки перед тем их щедро одарили. Островитяне забросали гостей камнями. Ослепленные яростью, они не обращали внимания даже на ружейный огонь. К несчастью, моряки поздно открыли стрельбу и не успели перезарядить оружие. Победители ограбили убитых, а потом еще глумились над их трупами ^[247].

Мы подошли к бухте Массакр, названной так в память об этом ужасном событии. Ее берега выглядели очень привлекательно. Здесь росли кокосовые пальмы, да и вдали от побережья земля была покрыта роскошной растительностью. Однако ничто не указывало на присутствие людей: не было видно ни одного дымка, ни одного каноэ. Последнее тем более нас удивило, что корабли Лаперуза, едва успев войти в бухту, были сразу окружены несколькими сотнями лодок, в которых островитяне привезли всевозможную провизию.

Наконец показалась маленькая лодка, в которой было всего три человека. Когда она подошла ближе, мы легли в дрейф и стали знаками приглашать островитян на корабль. Однако они вели себя нерешительно. Лишь один из них отважился подняться по боковому трапу, да и то лишь настолько, чтобы видеть палубу. Он подарил мне два кокосовых ореха — все, что привез с собой из провизии. Получив в качестве ответного дара кусок железа, островитянин в знак благодарности приложил его ко лбу и слегка склонил голову. Он долго молчал и недоверчиво скользил глазами по палубе, а потом вдруг разразился длинной патетической речью. Все более распаляясь и яростно жестикулируя, он показывал то на берег, то на корабль. Его красноречие пропало даром, но, поскольку мы слушали внимательно, он, вероятно, подумал, что мы поняли важность сообщения.

Оратор становился все более самоуверенным и, по-видимому, говорил бы еще долго, если бы его внимание не привлекла большая группа каноэ, подошедшая в это время к кораблю. Скоро мы были окружены потомками убийц гуманного капитана де Лангля, мечтателя Ламана [54] и их несчастных спутников. Кто знает, быть может, среди прибывших находились даже некоторые из убийц!

Эта дикая толпа вначале вела себя довольно робко. Однако, после того как наш оратор обменялся с ней несколькими словами, островитяне сделались бесстыдными и дерзкими. Казалось, будто они собираются взять корабль штурмом.

Чтобы не допустить неприятного нашествия, пришлось разместить по бортам вооруженных матросов, которым был дан, правда, приказ не причинять дикарям никакого вреда. Но удержать непрошеных гостей можно было только штыками и пиками.

Нескольким самым отчаянным храбрецам, не обращавшим внимания на сыпавшиеся на них удары, удалось все-таки забраться на палубу, где они тотчас же крепко ухватились за первые попавшиеся предметы. Только общими усилиями сильнейших наших матросов удалось выбросить непрошеных гостей за борт.

Островитяне не привезли с собой ничего, кроме небольшого количества кокосовых орехов. Они жестами приглашали нас высадиться на берег, стараясь дать понять, что там мы найдем в изобилии все необходимое. Прибывшие не были вооружены, но в их каноэ мы заметили коварно припрятанные дубинки и короткие копья. Весьма вероятно, что они собирались поступить с нами так же, как с несчастными французами.

Лишь нескольким островитянам было разрешено остаться на шлюпе; они вели себя так дерзко, словно являлись владельцами корабля. Я роздал им маленькие подарки. Маоунцы буквально вырывали их из моих рук и сейчас же показывали с палубы своим землякам, остававшимся в лодках. При этом каждый раз внизу поднимался ужасный шум. Многие дикари начинали кривляться, как сумасшедшие, и пытались угрозами добиться разрешения подняться на корабль.

Только один из островитян, находившихся на борту, принимал подарки сравнительно скромно, тогда как остальные, казалось, склонны были рассматривать их как контрибуцию. Этот маоунец, державшийся наиболее благопристойно, поклонился мне почти по-европейски и несколько раз поднес ко лбу полученные вещи. Затем он подошел ближе и очень простодушно, хотя и не слишком нежно, потерся о мой нос кончиком своего носа. Вероятно, это был здешний аристократ, получивший отличное воспитание. Сей молодой дикарь отличался веселым нравом. Он очень подробно осматривал все предметы, находящиеся на палубе, и сообщал свои впечатления землякам, оставшимся в лодках. Эти замечания были, по-видимому, очень остроумны, так как каждый раз возбуждали громкий смех.

Между тем остальные островитяне становились нам все более в тягость. Они, как хищные звери, пытались силой отнять то, что им не давали добровольно. Аппетит одного гостя был настолько возбужден видом случайно обнаженной белой руки одного из наших спутников, что, не будучи в состоянии сдержать себя, он схватил ее и объяснил жестами, что такое мясо — лакомый кусок. Теперь мы были убеждены, что имеем дело с людоедами. Это еще более усилило наше отвращение к «невинным детям природы», как назвал их Ламан, которого они, словно в награду за столь лестный отзыв, возможно, сожрали во время веселого пира.

Жители многих островов Южного моря все еще занимаются людоедством. В большинстве своем они, во всяком случае, хитры и коварны. Вот почему при общении с островитянами приходится соблюдать величайшую осторожность. Их приветливость порождается страхом, который сразу исчезает, как только они начинают считать себя более сильными и потому перестают опасаться мщения. Я не советовал бы полностью доверять даже жителям Радака, хотя их можно считать самыми добродушными из островитян Южного моря. Человек становится человеком лишь тогда, когда в его развившемся сознании выкристаллизовываются понятия добра и зла. Без этого он раб своих инстинктов и, следовательно, подобен животному.

Обитатели Маоуны, пожалуй, самые порочные из островитян Южного моря. Все виденные нами маоунцы отличались высоким ростом (редко меньше пяти с половиной футов), стройным, пропорциональным телосложением и удивительной физической силой. Я назвал бы их красивыми, если бы лица не портило дикое, жестокое выражение. У маоунцев темно-коричневая кожа. Гладкие черные волосы у большинства ничем не украшены и беспорядочно падают на лицо, на затылок и плечи. У других они собраны на макушке или завиты горячим способом и уложены на голове наподобие круглой шапки. Эту шапку островитяне красят в желтый цвет, вследствие чего она сильно отличается от остальных черных волос. Встречаются и такие, которые носят локоны, ниспадающие до плеч. Эти локоны окрашены в красноватый цвет и напоминают алонжевый парик. Очевидно, островитяне тратят на прически очень много времени. Отсюда видно, что щегольство может встречаться даже у каннибалов. На шее и в ушах маоунцы не носят никаких украшений. Однако полученные от нас стеклянные бусы были тотчас же использованы островитянами с этой целью.

В большинстве своем маоунцы явились совершенно обнаженными. Лишь на немногих были передники, изготовленные из листьев пальмы какой-то неизвестной нам породы. Благодаря пестрой окраске и красным остриям эти листья напоминали перья.

Что касается татуировки, то со времени Лаперуза здешние моды очень изменились. При Лаперузе жители островов Навигаторов покрывали все тело самыми разнообразными рисунками, так что даже казались одетыми. Теперь же мы видели татуировку лишь у немногих островитян, причем только на бедрах и не узорчатую, а сплошь синюю. Казалось, будто на них короткие синие штаны.

В каноэ находилось также несколько женщин. Все они были очень безобразны. Эти отталкивающие существа старались дать нам понять, что они отнюдь не злы, но их жеманство лишь усиливало наше отвращение. На женщинах было надето столь же мало, как и на мужчинах. Их кожа имела такой же оттенок. Волосы были коротко обрезаны, за исключением двух длинных прядей, выкрашенных в красный цвет и падающих на лицо по обе стороны от носа.

Почти у всех островитян, которых мы видели, на теле были глубокие рубцы. Особенно привлек наше внимание один дикарь, у которого на животе имелось большое углубление. Нам удалось ему растолковать, что нас интересует происхождение этого страшного рубца; в ответ он указал на свое копье. Отсюда, пожалуй, можно сделать вывод, что эти дикари часто воюют с соседями или между собой и хорошо владеют искусством врачевания ран.

По-видимому, ни один из виденных нами маоунцев не пользовался каким-либо авторитетом среди остальных. Одно из двух: либо среди прибывших к нам островитян не было вождей, либо последние не играют здесь значительной роли.

Привезенные дикарями плоды были обменены на кусочки железа, оставшиеся от старых обручей, а также на стеклянные бусы. Последние имели в глазах островитян особенно высокую ценность. Чтобы получить эти роскошные украшения, они отдали нам даже часть припрятанного в лодках оружия.

Между тем вокруг корабля собиралось все больше и больше каноэ. Чем больше прибывало маоунцев, тем смелее становилось это воинственное сборище. Многие, стоя в лодках, выкрикивали в наш адрес целые речи, дико кривлялись и угрожающе жестикулировали. Такие выступления каждый раз награждались пронзительным смехом остальных дикарей. Наконец все они стали угрожать нам дубинками и кулаками. Островитяне явно готовились к приступу. Чтобы удержать их от нападения, мы были вынуждены вновь взяться за штыки и пики. Пушки были заряжены картечью, а ружья — пулями. Сознаюсь, мне стоило больших усилий преодолеть желание жестоко отомстить за гибель спутников Лаперуза. Ведь достаточно было бы одного моего знака, чтобы посеять смерть и опустошение среди этих звероподобных людей.

Если бы мы задержались здесь на некоторое время, мне, возможно, пришлось бы все же дать островитянам почувствовать мощь наших пушек. Не желая этого, я приказал поставить паруса, и шлюп быстро двинулся вперед, перевернув при этом несколько ближайших каноэ. Столь неожиданно свалившиеся в воду маоунцы удивительно быстро и ловко вернули лодки в прежнее положение и, горя мщением и бурно жестикулируя, погнались за нами. Некоторые, как кошки, цеплялись за борта корабля своими длинными ногтями, не уступавшими по длине ногтям знатнейшего китайского мандарина. Нам пришлось освободиться от них при помощи длинного шеста.

У западного мыса Маоуны мы опять легли в дрейф. Скоро к нам подошло несколько лодок с островитянами. Жители этого мыса ничем не отличались от обитателей бухты Массакр, но вели себя спокойнее, вероятно, из страха, так как их было мало. Мы приобрели у них двух свиней.

К вечеру показался остров Олаява [Уполу]. Когда мы находились в 7 милях от соседнего с ним островка, оттуда, несмотря на большое расстояние и приближение темноты, к нам подошло несколько каноэ с туземцами. Это были, очевидно, рыбаки, ибо в их маленьких, вмещающих по два-три человека лодках мы заметили орудия лова, в том числе большие перламутровые крючки на длинных тонких веревках, а также множество крупной живой рыбы, похожей на макрель. Каноэ рыбаков были построены очень искусно и изящно украшены раковинами.

Лица этих островитян дышали искренностью и доверчивостью. Они передавали свою рыбу на шлюп, спокойно ждали, пока им дадут что-нибудь взамен, и каждый раз оставались очень довольны. Этот меновой торг сопровождался с их стороны веселыми шутками и смехом. Корабль возбудил у островитян сильное любопытство. Они жадно разглядывали его от ватерлинии до верхушек мачт и оживленно обменивались друг с другом замечаниями, в которых сквозило изумление. Когда на мачтах или на реях производились какие-нибудь работы, они указывали туда пальцами и с любопытством ждали, что произойдет дальше. Этих прирожденных моряков чрезвычайно интересовало все относящееся к навигации.

Скромное поведение этих островитян представляло такой контраст с удалой назойливостью маоунцев, что мы были готовы счесть их за людей иной расы. Между тем внешне они ничем не отличались от увиденных нами ранее, разве только еще более затейливыми прическами. В этом отношении их, конечно, не сравнить с нашими европейскими рыбаками, грязными и нечесаными. Однако следует заметить, что у островитян Южного моря рыбная ловля отнюдь не считается тягостным промыслом низших классов, производящимся ради пропитания, а является развлечением аристократии, как у нас охота с загонщиками. Тамеамеа, могущественный король Сандвичевых островов, был очень искусным рыбаком и увлекался рыболовством не меньше, чем какой-нибудь европейский князь охотой на оленей.

Веселые рыбаки покинули нас лишь с наступлением темноты, когда уже не было видно берега. Мы еще долго слышали их удалявшееся ритмичное пение.

Поскольку маленький остров, на котором они обитали, не был обозначен ни на одной карте, можно предположить, что его не видел до нас ни один мореплаватель. Мне не удалось узнать туземного названия этого острова. Чтобы отличить последний от трех других островков, лежащих севернее и замеченных еще Лаперузом, я назвал его островом Рыбачьим [Нуутеле]. Этот маленький островок почти отвесно поднимается из моря на значительную высоту и весь покрыт густым лесом.

На другой день, воспользовавшись свежим ветром, мы подошли к острову Олаява, желая произвести опись его берегов. К нам устремилось множество каноэ. Но они не смогли догнать корабль, ибо мы не ложились в дрейф, чтобы не прерывать нашей работы.

К вечеру мы подошли к небольшому острову, лежащему вблизи от северо-западной оконечности Олаявы. Лаперуз назвал его Плоским [Маноно], приняв за весь остров холм с плоской вершиной, возвышающийся посередине. Находясь от острова на расстоянии 30 миль, он не мог, конечно, увидеть окружающую холм низменность, ибо она находилась за горизонтом. По той же причине Лаперуз не заметил, что восточная часть острова Плоского связана с западным берегом Олаявы посредством двух рифов. Они образуют бассейн, в центре которого находится большой камень. Если это коралловые рифы, а они на них весьма похожи, то других таких мы не обнаружили у островов Навигаторов. Из сказанного ясно, почему остров Плоский занимает на нашей карте более значительную площадь, чем на карте Лаперуза. Этот остров лесист и имеет очень приятный вид.

В незначительном от него отдалении, на северо-западе, отвесно поднимается из морских глубин еще один островок, который, по-видимому, не заметил Лаперуз. На его кривом хребте вытянулись в ряд кокосовые пальмы. Промежутки между деревьями были почти одинаковыми, так что казалось, будто последние посажены людьми. Благодаря этим деревьям островок издалека по форме напоминает петушиный гребень, и, чтобы отличить его от других островов, я именно так его и назвал. В западной части острова поднимается высокая скала, похожая на закругленную сахарную голову. Она покрыта сверху донизу пышной растительностью, что свидетельствует о щедрости здешней природы, одевающей в зеленый наряд даже самые обрывистые утесы.

На северо-запад от этой скалы, на небольшом от нее расстоянии, лежит третий маленький остров, еще более возвышенный. Берега его тоже скалисты и обрывисты, но поверхность ровная; здесь растут большие красивые деревья. Поскольку данный остров имеет всего лишь три с половиной мили в окружности, нельзя допустить, что он тот самый, который Лаперуз назвал Калинассе. Скорее всего Лаперуз его попросту не заметил, а назвал так высокую круглую гору, находящуюся на низменной юго-восточной оконечности острова Пола; эту гору французский мореплаватель, видимо, ошибочно принял за отдельный остров. Следует сказать, что и мы сперва придерживались одинакового с ним мнения и, лишь подойдя ближе, увидели свою ошибку. На этом основании я перенес название Калинассе на упомянутый маленький остров [Аполима].

Когда мы находились в 3 милях от острова Плоского, ветер почти совершенно стих. Жители Олаявы, следовавшие за нами в своих каноэ, сейчас же воспользовались возможностью нас догнать. Они гребли изо всех сил, помогая себе ритмичным пением, и их легкие, хорошо сработанные лодки быстро неслись по зеркальной морской поверхности. Множество лодок устремилось к кораблю и от Плоского острова. Скоро мы были окружены плотным кольцом каноэ, нагруженных плодами и свиньями. Казалось, будто это базар, устроенный на огромном понтонном мосту; люди же были похожи на деловито снующих муравьев. Весело и оживленно расхваливая свои товары, островитяне подняли такой шум, какой не бывает даже на лондонской бирже. Нам на палубе приходилось кричать друг другу в самое ухо, ибо иначе ничего нельзя было расслышать.

Между тем обмен к обоюдному удовлетворению шел успешно. Те островитяне, которым не удалось пробиться к кораблю, старались привлечь наше внимание разными забавными проделками и акробатическими прыжками. При этом некоторые лодки переворачивались, что ничуть не смущало столь искусных пловцов и вызывало лишь громкий смех.

Мы убедились в том, что эти островитяне — прекрасные ныряльщики. Они ныряли вдогонку за бросаемыми нами в море кусками железных обручей, хватали их, да еще порой устраивали под водой основательные потасовки из-за добычи. Островитяне без ропота подчинились запрещению подниматься на палубу. Привязав свой товар к спущенному с борта тросу, они доверчиво ждали платы, причем всегда оставались очень довольны.

Некоторые привезли с собой оружие, но не для нападения, а для обмена. Вообще островитяне вели себя очень скромно, хотя во много раз превосходили нас численностью. Мы не видели на их телах рубцов от ран, столь часто встречающихся у их соседей, маоунцев, от которых они весьма выгодно отличаются, хотя принадлежат, по-видимому, к одному и тому же племени. Было бы очень интересно выяснить, как возникли эти отличия.

Менее чем за час мы выменяли у островитян свыше шестидесяти крупных свиней, а также великое множество кур, съедобных кореньев и разных плодов, которыми была завалена вся палуба. Все это стоило нам нескольких кусков старого железа, дюжины гвоздей и нескольких шнурков стеклянных бус. Дороже всего ценились синие бусы: за пару бусин можно было получить целую свинью, а впоследствии, когда этот товар подходил у нас к концу, островитяне были рады отдать за одну бусину двух свиней.

Некоторые из приобретенных плодов и кореньев оказались нам неизвестны. Впрочем, все они были необыкновенной величины, что свидетельствует о плодородии здешней почвы. Бананов насчитывалось семь или восемь видов, тогда как даже в самых плодородных странах я не встречал более трех. Две их местные разновидности достигают больших размеров и очень приятны на вкус. Островитяне привезли также пунцово-красные плоды, похожие по форме и величине на яйцо. Когда мы на следующий день праздновали пасху и обменивались по русскому обычаю подарками, эти плоды заменили нам пасхальные яйца.

Я должен упомянуть еще об одном товаре, имевшемся на нашем базаре, а именно о прирученных голубях и попугаях. Первые сильно отличаются от европейских как своей формой, так и богатством окраски. Иначе устроены у них и когти, которыми они цеплялись за канаты, как дятлы за деревья. Местные попугаи — величиной с нашего воробья и имеют яркое красно-зеленое оперение. Их красный хвост в четыре раза длиннее туловища. Эти птицы, которых к нам привезли очень много, были совершенно ручными: они спокойно сидели на руке хозяина и пищу принимали только из его рта. Страсть к приручению таких птичек и нежное с ними обращение могут служить еще одним доказательством кроткого характера этих островитян.

На островах Навигаторов, где природа столь расточительна, вероятно, можно было бы увидеть еще много неизвестных нам представителей растительного и животного мира. Тем обиднее, что мы не нашли здесь подходящей якорной стоянки, которая позволила бы, соблюдая необходимую осторожность, съезжать на берег. О плотности здешнего населения свидетельствует тот факт, что с одного лишь маленького Плоского острова к нам менее чем за час подошло около шестидесяти лодок, в каждой из которых находилось по семь-восемь человек. Если бы мы задержались здесь подольше, их число измерялось бы сотнями, ибо от острова отчаливали все новые и новые каноэ. Все пространство между судном и берегом было буквально усеяно лодками.

Наш базар стал еще оживленнее после того, как было завершено пополнение судовых запасов продовольствия. До сих пор ради сохранения порядка весь обмен с островитянами вел только один наш представитель. Теперь же я разрешил всем матросам меняться так, как им заблагорассудится. Один требовал с лодок одно, другой — другое. В обмен шли старые суконки, сломанные пуговицы и кусочки стекла. При этом стоял невообразимый шум. Матросы запасли для себя лично столько продовольствия, что в течение многих недель ели на завтрак жареных поросят, нашпигованных бананами, а также вдоволь наслаждались прекрасными фруктами. Все в один голос утверждали, что такой благодатной земли им еще не приходилось видеть.

Торговля была прервана появлением крупного каноэ, шедшего в окружении более маленьких; это каноэ привлекло к себе внимание всех островитян. Крича: «Эйге-эа-эйге», — они поспешили очистить проход для вновь прибывших, и скоро большая изящная лодка, щедро украшенная раковинами, приблизилась к нашему кораблю. Головы рулевого и десяти гребцов были увиты зелеными ветвями — вероятно, в знак мирных намерений. На носу было устроено просторное возвышение, устланное циновками, на которых восседал, скрестив ноги, пожилой человек. Он держал в руках раскрытый европейский зонтик из зеленого шелка. Мы подумали, что этот зонт, возможно, принадлежал одному из несчастных спутников Лаперуза и попал к старику от маоунцев.

Одежда пожилого островитянина состояла из набедренной повязки, а также травяной циновки тончайшего плетения, накинутой на плечи в виде короткого плаща. Голова его была обмотана куском белой материи наподобие тюрбана. Он прокричал своим землякам или подданным несколько слов, которые сопроводил движениями руки. Островитяне в ответ еще более потеснили свои челны, и его лодка причалила к корабельному борту.

По нашему приглашению прибывший тотчас же поднялся на палубу в сопровождении свиты из трех человек. Он был приблизительно 6 футов ростом, очень худощав, но мускулист и, по-видимому, обладал большой физической силой. Татуировки на нем не было никакой. Лицо островитянина было некрасиво, но приятно и выражало ум и сообразительность. Вел он себя очень вежливо и пристойно. Вступив на палубу, гость прежде всего спросил, кто здесь является эйге. Когда я представился ему в качестве такового, он подошел поближе, наклонил слегка голову и произнес несколько слов, которых я не понял. Потом он взял меня обеими руками за локти и несколько раз встряхнул их, повторяя при этом по-английски: «Very good» [55]. Я ответил на его приветствие по-европейски, после чего островитянин жестами дал мне понять, что он — эйге Плоского острова. Он приказал своим спутникам положить к моим ногам привезенные для меня подарки, состоявшие из фруктов и трех крупных, откормленных свиней, которых он называл «боака».

В ответ я подарил вождю топор, две нитки синих бус и пестрый шелковый платок, который сам повязал вокруг его тюрбана. Став владельцем этих сокровищ, эйге был вне себя от счастья, жестами выражал свою благодарность и повторял все время: «Very good». Синие бусы и для него представляли наибольшую ценность. Вождь не мог поверить, что эти сокровища сделались его собственностью, и спросил жестами, действительно ли он может оставить обе нитки бус у себя. Получив от меня подтверждение, старик забыл о своем достоинстве и принялся, как мальчик, прыгать от радости, восклицая: «Very, good! Very good!» Прибывший с вождем казначей целиком разделял восхищение своего господина, причем выражал его таким же образом, только несколько более неуклюже, ибо был очень толст.

Когда радостное возбуждение немного улеглось, казначей принес изящную плетеную корзиночку, снабженную крышкой. В этой корзиночке хранились драгоценности эйге. Положив туда бусы, вождь вынул испанский талер и со словами «Very good» протянул его мне, спрашивая жестами, не может ли он получить за него еще синих бус. Чтобы выяснить, насколько он знаком с ценностью денег, я предложил ему за этот талер всего одну бусину. Старик не колеблясь пошел на сделку, сунул мне в руку монету и сейчас же схватил бусину. Он был радостно изумлен, когда я не только оставил ему это сокровище, но даже вернул талер.

Я попробовал выяснить, откуда у него эти деньги. Вождь быстро понял, чего я добиваюсь. Он показал на юг и назвал Тонгатабу, один из островов Дружбы, лежащий на расстоянии нескольких дней пути от Плоского острова. Старик объяснил как умел, что предпринял на своем суденышке путешествие на Тонгатабу, где встретил корабль, от эйге которого и получил свой талер, а также зонтик. Нельзя не восхищаться мужеством островитян, совершающих в утлых челнах столь далекие плавания, пользуясь неустойчивыми здесь пассатами и ориентируясь лишь по солнцу и звездам.

Свита эйге тоже получила от меня подарки. Добрые люди были вначале поглощены созерцанием этих роскошных вещей, а затем их внимание привлек сам корабль. Они с любопытством оглядывали его во всех направлениях, причем выражали восхищение и удивление увиденным. Что же касается эйге, то он осматривал корабль сравнительно спокойно и довольно редко обращался за объяснениями. Вероятно, из всех прибывших только он один видел раньше европейское судно. Зато вождя поразило количество наших пушек и ружей, которые он называл «пуа». Несколько раз их пересчитав, он в знак удивления всплеснул руками над головой. Старик показал на одну из пушек, изобразил звук выстрела, а потом закрыл глаза и опустил голову, желая дать нам понять, что знаком с действием огнестрельного оружия. Затем он рассказал о нем своим спутникам. Последние так перепугались, что больше не решались приближаться к пушкам.

Тем временем возобновилась торговля с окружающими корабль лодками. Однако островитяне сами затрудняли обмен: желая как можно скорее сбыть свой товар, каждый старался пробиться вперед, создавая невообразимую сумятицу. Это разгневало эйге, и он стал настоятельно просить, чтобы я успокоил буйный народ залпом моих «пуа». Был ли вождь знаком с грозной силой орудий или слишком мало ценил человеческую жизнь, знал ли он, что можно стрелять холостыми зарядами, — это осталось неизвестным.

Эйге чрезвычайно заинтересовала подзорная труба, которую я держал в руках; он принял ее за одну из разновидностей огнестрельного оружия. Каково же было удивление старика, когда, взглянув в трубу, он увидел свой остров так близко, что мог даже различить людей, находящихся на берегу! Он был очень испуган и больше не решался прикоснуться к волшебному инструменту.

Эйге прилагал все усилия к тому, чтобы уговорить меня высадиться на берег. Он неоднократно обнимал меня и старался дать понять, что возле острова можно бросить якорь и что на берегу мы получим множество свиней. Наконец он взял меня за руку и подвел к самому борту, откуда мы могли видеть торгующих островитян. Вождь указал на находившихся в лодках женщин, называя их «вараки». При этом он покачал головой и сказал: «No very good» [56]. Потом он указал на берег и самым дружественным тоном произнес: «Very good wa-raki» [57]. Однако я легко выдержал даже это испытание, на которое эйге, кажется, возлагал большие надежды.

Мне, конечно, очень хотелось посетить этот красивый остров в сопровождении наших ученых, чтобы ознакомиться с ним поближе. Однако я считал неразумным высаживаться на берег иначе как под защитой пушек, чему ветер не благоприятствовал. Если бы мы рискнули задержаться здесь подольше, наше положение могло стать критическим, ибо стоял штиль и течение относило корабль к берегу. Вот почему мы воспользовались первым же слабым ветерком, чтобы отойти подальше от суши. Это глубоко опечалило островитян, и они затянули песню, которая звучала так грустно, что мы сочли ее прощальной.

Когда эйге окончательно убедился в том, что его приглашение не будет принято, он дружески с нами распрощался. Подержав меня опять за локти, старик опустил голову, повторил несколько раз слово «маруа» и затем удалился. Окружавшие нас каноэ не последовали за ним, а продолжали держаться рядом с судном.

Поскольку с торговлей было теперь покончено, внимание островитян сосредоточилось на корабле и на том, что на нем происходило. Некоторые принялись развлекать нас разными проделками и акробатическими прыжками, выпрашивая за это вознаграждение. Так как им кое-что перепадало, количество актеров все увеличивалось. Вдруг веселье островитян сменилось испугом: подхваченный внезапным шквалом, корабль быстро подвинулся вперед, причем опрокинул множество лодок, не успевших уклониться в сторону. В один миг все каноэ с островитянами остались позади. Однако эти искусные моряки быстро оправились от испуга и вновь устремились за нами, не обращая внимания на призывы своих пострадавших товарищей, которые плавали в море, собирая потерянные весла. Островитянам скоро удалось нас догнать, ибо ветер опять стих. Мы стали указывать им на отставших, но эти легкомысленные люди в ответ только смеялись; ни одна лодка не сочла нужным отойти от корабля, чтобы подобрать потерпевших крушение. Островитяне оставили нас лишь с наступлением темноты. Удаляясь, они восклицали: «Маруа! Маруа!»

Среди этих островитян мы заметили несколько человек, пораженных слоновой болезнью, которая встречается и на Таити. Вообще же обитатели островов Навигаторов показались нам очень здоровыми. Таитянский капитан утверждал, что здешние жители покорены туземцами с островов Дружбы и должны ежегодно доставлять дань на Тонгатабу. Если это правда, то Маоуна, вероятно, составляет исключение, ибо данный остров сам является сильной крепостью, а жители его свирепы и воинственны ^[248].

На другой день мы занялись описью острова Пола. По склонам его высокой горы, казалось, сползали белые облака, тогда как круглая вершина величественно красовалась на фоне ясного неба. И здесь пышнейшая растительность простирается до самой вершины. От берега моря до значительной высоты остров усеян деревнями и плантациями, расположенными амфитеатром. Этот чудесный вид еще более убедил нас в том, что острова Навигаторов — самые красивые в Южном море и, следовательно, во всем мире.

На берегу собралось множество островитян. Некоторые столкнули в воду каноэ, чтобы направиться к нам, другие спокойно рассматривали корабль с берега. Лодкам удалось добраться до нас только тогда, когда наступил штиль. Сразу начался меновой торг, как это было у Плоского острова.

Чтобы не повторяться, скажу только, что здешние обитатели показались нам более робкими, чем наши вчерашние посетители. Один островитянин предложил приобрести у него красную краску. Чтобы показать нам ее назначение, он вымазал себе этой краской лицо. По-видимому, островитяне украшают себя так только в торжественных случаях или во время войны, ибо остальные не были раскрашены.

Другой островитянин нас обманул. Когда все его соотечественники удалились с наступлением темноты, он предложил на обмен свинью. Ему спустили на веревке мешок с причитающейся платой, но когда последний был поднят обратно, там оказалась не свинья, а собака. Мошенник, конечно, сразу пустился наутек. Мы выстрелили ему вслед, что, кажется, немало его испугало.

На другой день, 7 апреля, мы закончили наши наблюдения и, воспользовавшись свежим пассатом, под всеми парусами двинулись на северо-запад, где, по мнению некоторых гидрографов, должны находиться еще не открытые острова.

Остается только добавить, что долготы островов Навигаторов, указанные Лаперузом, отличаются от найденных нами на 20–23' и, следовательно, наблюдавшиеся пункты находятся на такое же количество миль восточнее, чем он считал. Дело в том, что Лаперуз основывался на измерении лунных расстояний, которые всегда дают ошибку, если луну нельзя наблюдать на равных расстояниях слева и справа от солнца. Мы же определяли долготу при помощи хронометров, проверенных и отрегулированных незадолго до того на мысе Венеры.

К полудню 8 апреля мы находились, согласно наблюдениям, под 11°24′ южной широты и 174°24′ западной долготы, то есть удалились от северо-западной части острова Пола на 140 миль. Погода стояла прекрасная, горизонт был чист. Однако, сколько мы ни всматривались в даль с верхушки мачты, земли не было видно. Поэтому я прекратил дальнейшие поиски предполагавшихся здесь островов и взял курс на север, рассчитывая кратчайшим путем пересечь экватор, а затем, воспользовавшись северо-восточным пассатом, направиться к островам Радак. Там я хотел высадиться на берег, чтобы произвести наблюдения над маятником, представлявшие для нас здесь, вблизи от экватора, особую ценность. В качестве места нашей будущей стоянки я избрал относящуюся к этой островной цепи группу Отдиа [Вотье], куда наиболее удобно заходить большим судам.

Из-за штилей мы настолько медленно продвигались вперед, что лишь 19 мая достигли 9° южной широты. Здесь начались шквалы и ливни. Течение ежедневно относило нас на 20–30 миль к западу. Однако, когда мы находились под 3° южной широты и 180° западной долготы, его направление внезапно изменилось, и теперь оно влекло нас почти с такой же скоростью к востоку. Это удивительное явление заслуживает внимания, ибо, как известно, экваториальные течения вдали от земли всегда направлены на запад. Я не берусь объяснить, почему здесь наблюдается нечто противоположное ^[249].

Между 5° южной широты и экватором мы ежедневно замечали признаки близости земли. Когда мы находились под 4°15′ южной широты и 178° западной долготы, налетевший с юго-востока шквал занес на корабль массу бабочек и маленьких птичек, обитающих на суше; некоторых из них удалось поймать. Следовательно, поблизости находилась земля. Но напрасно мы осматривали горизонт; ее нигде не было видно. Итак, открытие расположенных в этом районе островов осталось на долю какого-нибудь будущего мореплавателя ^[250].

22 мая мы пересекли экватор под 179°43′ западной долготы и снова оказались в нашем Северном полушарии. Мы приближались теперь к отечеству, хотя удлиняли этим свой обратный путь домой ^[251]. Опять показалась Большая Медведица — старая знакомая, которой мы обрадовались так, словно она принесла нам весточку с родины.

Для исследования глубинных слоев воды мы опять воспользовались машиной, изобретенной Парротом. Температура воды на глубине 800 саженей была равна всего 6° по Реомюру [7,5 °C], тогда как на поверхности она достигала 23° [28,75 °C].

Несколько дней подряд дул довольно сильный ветер, благодаря которому мы уже утром 28 апреля увидели с верхушки мачты острова Радак. Тем, кто еще ничего не знает о данных островах и не собирается читать описание моего предыдущего путешествия, я позволю себе здесь кое-что о них рассказать.

Эту островную цепь, которую туземцы называют Радак [Ратак], я открыл в 1816 г., во время плавания на «Рюрике». Она состоит из нескольких групп, расположенных недалеко друг от друга. В каждую группу входит множество мелких островов, которые большей частью связаны между собой рифами и окружают со всех сторон обширный водный бассейн. Все эти острова сооружены кораллами, имеют весьма низменный рельеф и частично не успели еще покрыться достаточным слоем плодородной почвы. Поэтому растительность здесь не такая богатая, как на более старых землях этого географического пояса, а население весьма малочисленно. Каждая группа обычно называется так же, как самый значительный из ее островов ^[252].

Радакцы высокого роста, хорошо сложены и имеют темно-коричневую кожу. Их черные волосы изящно связаны в пучок и украшены, особенно у женщин, цветами и нанизанными на шнурки маленькими раковинами. У островитян мягкие, приятные черты лица; многих мужчин и женщин можно даже назвать красивыми. Питаясь исключительно растительной пищей и рыбой, местные жители обладают прекрасным здоровьем и доживают до глубокой старости.

Радакцы несколько уступают другим островитянам Южного моря в физической силе, зато своей кротостью и добродушием они превосходят, пожалуй, даже таитян.

Верховного правителя всех островов Радак зовут Ламари. Ему подчинены вожди островных групп, а тем, в свою очередь, подвластны старейшины отдельных островов. Вождь группы Отдиа, Рарик, описан в книге о моем предыдущем путешествии; его и еще одного обитателя той же группы, по имени Лагедиак, я особенно полюбил.

Уроженец острова Улле [Волеаи] по имени Каду, который был прибит штормом к одному из островов группы Кавен [Малоэлап], совершил с нами на «Рюрике» путешествие до Уналашки, а затем вернулся с тем же судном обратно на Отдиа. Каду завоевал любовь всего экипажа. Мы учились у него радакскому языку, благодаря чему при вторичном посещении этой цепи могли уже довольно сносно объясняться с островитянами; наш учитель же начал немного говорить по-русски.

После восьмилетнего отсутствия я вновь увидел любимый мною Радак, где очень приятно провел несколько недель среди радушных детей природы. Тот, кто читал описание моего предыдущего путешествия, может себе представить, с каким теплым чувством и с каким нетерпением ждал я встречи со своими по-детски восторженными друзьями. Самое небо, казалось, радовалось этой встрече.

Стоял на редкость хороший день. Благодаря умеренному попутному ветру мы приближались к земле под всеми парусами и скоро смогли увидеть с палубы резиденцию Рарика — остров Отдиа, а на нем — веселую пальмовую рощицу. Восемь лет назад я часто отдыхал в тени ее деревьев в кругу добрых островитян.

Во внутренней лагуне группы мы увидели лодки, спешащие от одного острова к другому. Множество людей выбежало на берег, чтобы поглядеть на наш корабль. Я очень хорошо знал моих боязливых друзей и потому догадывался, что у них там происходит.

Когда мы расставались, я обещал островитянам вновь их посетить. Однако с тех пор прошло много времени, и местные жители могли потерять надежду на то, что я сдержу свое слово. К тому же большой трехмачтовый корабль, который они видели теперь, весьма отличался от маленького двухмачтового «Рюрика». Если у островитян вначале и мелькнула радостная мысль о моем возвращении, она должна была уступить место страху перед неизвестными пришельцами. И вот женщины и дети спешили во внутреннюю часть острова. Все челны были заняты перевозкой скудного имущества на более удаленные острова, чтобы спасти его от предполагаемого разграбления. Самые мужественные островитяне, вооружившись копьями, собрались на берегу. Но и они храбрились только до тех пор, пока опасность была еще далека.

Неудивительно, что эти бедные люди столь пугливы и при появлении незнакомого судна начинают испытывать большую тревогу. Дело в том, что их западные соседи, жители цепи островов Ралик, а также обитатели расположенных к югу групп Медиуро [Маджуро] и Арно, где население более многочисленно, время от времени внезапно вторгаются на Отдиа со значительно превосходящими силами. Нападающие грабят здешних жителей и уничтожают их плодовые деревья; тогда несчастные едва не умирают от голода.

Правда, в результате общения с экипажем «Рюрика» у обитателей Отдиа создалось хорошее впечатление о белых людях. Но наш корабль должен был показаться островитянам чудовищно большим по сравнению с «Рюриком», и потому они вполне могли предположить, что на нем прибыли люди иной, еще неизвестной им расы.

Между тем мы шли уже вдоль наружного рифа группы Отдиа, направляясь к проливу Шишмарева, через который я хотел провести корабль в лагуну. На всех островах, мимо которых мы плыли, жители, завидев корабль, в страхе бежали в лес, чтобы спрятаться там от грозных пришельцев.

Когда судно приблизилось к проливу Лагедиака, ветер дул так, что мы рискнули воспользоваться этим проходом; я отказался от намерения плыть через пролив Шишмарева, ибо там пришлось бы идти против ветра. Поставив все паруса, мы вскоре благополучно достигли спокойных вод внутренней лагуны.

Все же я не советую мореплавателям пользоваться без особых на то оснований проливом Лагедиака, ибо этот проход настолько узок, что, находясь в нем, мы могли бы с любого борта забросить камень в прибой. Напротив, пролив Шишмарева достаточно широк, и хороший корабль может там свободно лавировать. Вода в обоих проливах так чиста и прозрачна, что на глубине 14 футов можно разглядеть на дне каждый камень. Это часто вводило в заблуждение офицера, наблюдавшего с марса ^[253] за мелями. Он боялся, что корабль вот-вот заденет дно.

Теперь мы спокойно плыли по красивой лагуне, направляясь к острову Отдиа, давшему название всей группе. Здесь я рассчитывал встретиться с Рариком. Однако мне пришлось оставить надежду увидеть его в тот же день, ибо дул встречный ветер. Поскольку начало темнеть, я вынужден был стать на якорь возле острова Ормед. Глубина достигала здесь 32 саженей, а грунтом служил мелкий коралловый песок.

Пока корабль находился вне лагуны, мужество еще не совсем покинуло островитян, ибо они не подозревали, что чужеземцам известен проход, и возлагали особые надежды на прибой. Когда же мы все-таки проникли в лагуну, паника сделалась всеобщей. На берегах началась страшная суета. Нагруженные лодки под парусами метались по лагуне из стороны в сторону, но ни одна из них не решалась к нам приблизиться.

Остров Ормед сперва казался совсем вымершим. Однако с наступлением ночи здесь появились признаки жизни. На значительном расстоянии друг от друга зажглись два больших костра. Между ними передвигались взад-вперед какие-то огоньки. Одновременно мы услышали пронзительное пение, сопровождавшееся звуками барабана, который здесь весьма распространен. Подобную музыку и пение я уже слышал во время моего предыдущего здесь пребывания: местные жители обращаются так к богам с мольбами о помощи. По-видимому, бедные островитяне были весьма взволнованны, ибо это религиозное действо продолжалось всю ночь. На рассвете мои друзья затихли и попрятались. Снова наступила мертвая тишина.

Утром мы снялись с якоря и направились к Отдиа, лавируя среди живописных зеленых островов. Свежий утренний ветерок доносил до нас упоительные благоухания. Все замеченные хижины были покинуты своими обитателями. Подойдя к Отдиа, мы увидели опять лодки, которые держались у самого берега. У воды суетились люди. Видно было, что они не знают, как поступить в столь затруднительном положении. В это время показалась длинная процессия, направлявшаяся на Отдиа с острова Эгмедио. Воспользовавшись отливом, островитяне перебирались прямо по рифам. Они шли парами и несли на жердях корзины с кокосовыми орехами и другими плодами. В знак мирных намерений участники процессии украсили себя пальмовыми ветвями. Как видно, мои друзья решили подчиниться судьбе, причем хотели расположить к себе пришельцев смиренной покорностью и подарками. Ужас, вызванный нашим появлением, свидетельствовал о том, что Каду, очевидно, отсутствовал, ибо в противном случае он внушил бы островитянам большее к нам доверие.

В полдень мы бросили якоря против острова Отдиа, на том самом месте, где стоял когда-то «Рюрик». Я приказал спустить на воду маленькую двухвесельную шлюпку и, чтобы не спугнуть моих друзей, отправился на берег лишь в сопровождении доктора Эшшольца и двух матросов. Мы направили шлюпку прямо к жилищу Рарика.

На острове не было видно ни одного человека. Только брошенные челны в беспорядке лежали на берегу. Вдруг мы заметили маленькую лодку с тремя мужчинами, шедшую под парусами от соседнего острова. Она пробиралась вдоль самого берега, а когда мы к ней направились, попыталась уйти как можно быстрее. Я помахал белым платком. Этот знак я употреблял здесь раньше и приучил к нему обитателей Отдиа. Однако мой сигнал не возымел желаемого действия. Наоборот, испуганные островитяне приложили еще больше усилий, чтобы уклониться от встречи.

Как правило, местные жители прекрасно управляются с парусами, но у этих дело не ладилось, ибо жестокий страх лишил их обычной ловкости. Островитяне шумно ссорились и сетовали по поводу своей беспомощности. Пока они возились с запутанными снастями, мы подошли к ним еще ближе. Бедняги уже собрались спасаться вплавь, но тут мне удалось двумя словами обратить их страх в не менее сильную радость. Я крикнул им: «Тотабу! Айдара!» Первое — моя фамилия, как ее здесь исковеркали, а второе означает на здешнем языке «друг», а также «хорошо».

Островитяне застыли на месте от изумления и, казалось, ждали повторения, чтобы убедиться в том, что правильно меня расслышали. Я опять воскликнул: «Тотабу! Айдара!» Теперь от страха островитян не осталось и следа. Они стали бурно выражать свою радость, прокричали в сторону острова: «Эй, Тотабу! Тотабу!» — а потом, бросив лодку, поплыли к берегу, не переставая выкрикивать те же слова.

Обитатели Отдиа наблюдали за нами, спрятавшись в кустарнике. Как только до острова донеслось хорошо знакомое имя, они высыпали на берег и принялись выражать свой восторг радостными жестами, пением и танцами. Большая толпа островитян собралась в том месте, где мы должны были высадиться на берег; другие забрались по пояс в воду, желая первыми нас приветствовать.

Все присутствующие меня узнали и стали называть Рари-ком, ибо по принятому здесь обычаю мы в знак дружбы обменялись с последним именами. Доктора Эшшольца, который бывал здесь со мной раньше, местные жители тоже сейчас же опознали и были сердечно рады вновь увидеть своего милого «Твое имя». Это прозвище он получил во время нашего первого посещения Радака. Дело в том, что один островитянин спросил на своем языке у доктора, как его зовут. Доктор не понял вопроса, и тогда кто-то из наших крикнул: «Твое имя!» С тех пор обитатели Отдиа стали так его называть.

Четверо островитян подхватили меня из лодки и под ликующие крики соотечественников перенесли на берег, где нас уже ждал Лагедиак. Он был очень растроган, встретил меня с распростертыми объятиями и прижал к своей груди. Тут из леса донеслись сильные звуки рога, сделанного из раковины. Мои друзья сообщили, что это приближается Тотабу (Рарик). Скоро он появился собственной персоной, подбежал ко мне во всю прыть и несколько раз обнял, всячески стараясь выразить свою радость по поводу моего прибытия.

Друзья, к которым я вернулся после долгой разлуки, были всего лишь бедными дикарями. Тем не менее я был глубоко тронут оказанной мне встречей. Их неискушенные сердца были преисполнены бескорыстной любви ко мне. Сколь редко мне приходилось встречать подобное чувство, находясь среди цивилизованных людей!

На берегу появились женщины и дети, в том числе мать Рарика. Словоохотливая старуха обратилась ко мне с длинной речью. К сожалению, я почти ничего не понял, хотя эта речь сопровождалась энергичной жестикуляцией. Затем Лагедиак и Рарик подхватили меня под руки и повели к дому последнего. За нами последовали все собравшиеся на берегу островитяне.

Перед домом Рарика молодые девушки расстелили для почетных гостей тонкие циновки, и мы с доктором Эшшольцем уселись в тени хлебных деревьев. Рарик и Лагедиак сели напротив, а восьмидесятилетняя мать Рарика поместилась сбоку, в некотором от меня отдалении. Остальные островитяне окружили нас плотным кольцом. Ближайшие опустились на землю, а задние остались стоять, чтобы лучше видеть гостей. Некоторые островитяне даже забрались на деревья. Детям тоже была предоставлена возможность познакомиться с нами: нежные отцы брали их на руки и поднимали высоко над головой. Ребятишки показывали на меня своими маленькими пальчиками и кричали: «Тотабу!»

Женщины принесли корзины с цветами и украсили нас изящнейшими венками. Мать Рарика вынула из своей высохшей ушной мочки красивый белый цветок и прикрепила его травой к моему уху. Этот цветок, похожий на лилию, является здесь самым распространенным украшением, особенно среди женщин. Островитяне его заботливо выращивают.

Окружавшая нас публика выражала свой восторг всем происходящим, непрерывно повторяя: «Айдара! Айдара!» Тем временем несколько юных девушек весьма опрятно выжали в раковины сок из плодов пандануса и поднесли нам этот напиток, а также угостили нас лакомством моган, приготовленным из плодов того же названия. И то и другое оказалось очень приятным на вкус.

После угощения нас со всех сторон засыпали вопросами. Однако мы смогли лишь в незначительной мере удовлетворить любопытство островитян, ибо недостаточно хорошо владели их языком. Рарик и Лагедиак были поражены величиной нашего корабля и спрашивали, где остался «Рюрик», живы ли их друзья Тимаро, Тамисо (Шишмарев, Шамиссо) и другие, как они поживают и почему их нет среди нас.

Когда радость и волнение, вызванные встречей, немного улеглись, я заметил по поведению Рарика, что у него есть что-то на сердце. Казалось, будто он чувствует за собой какую-то вину. Рарик безуспешно пытался скрыть гнетущий его страх, всячески подчеркивая свое дружеское расположение и радость. Лагедиак и мать Рарика тоже были, по-видимому, чем-то удручены. Меня это очень огорчило, и я постарался выяснить, в чем тут дело. Наконец Рарик не выдержал и, как кающийся ребенок, со слезами бросился мне на шею. Однако при этом он не произнес ни слова.

До сих пор я не решался спрашивать о Каду, боясь услышать весть, которая, возможно, омрачила бы радость встречи с островитянами. Теперь мне пришла в голову мысль, что с Каду случилось что-то нехорошее. Может быть, Рарик его убил? Восемь лет назад, покидая этот остров, я поручил Каду присматривать за привезенными нами сюда растениями и животными, причем предупредил островитян, что если Каду будет причинен какой-нибудь вред, то по возвращении я строго накажу виновных.

Глядя Рарику прямо в глаза, я спросил о судьбе нашего друга. Однако Рарик преспокойно ответил, что Каду жив и находится на островной группе Аур, у верховного вождя Ламари. Тут в разговор вмешалась старуха мать, которая весьма подробно поведала о том, как вскоре после нашего отплытия сюда прибыл Ламари со своим флотом. Он отнял у жителей Отдиа и увез к себе на Аур животных, растения, орудия, а также железо — короче говоря, все, что мы им оставили.

Лагедиак подтвердил ее слова, причем рассказал, что Ламари под страхом смерти отбирал у островитян последние кусочки железа. Далее он сообщил, что вскоре после нашего отплытия Каду женился на красивой молодой девушке, дочери или родственнице старого вождя острова Ормед. При расставании я посоветовал Каду отдать добровольно Ламари половину своих сокровищ. Он последовал этому совету, благодаря чему остался владельцем другой половины. Ламари сделал Каду большим вождем, «тамон-эллипом», и в соответствии с его желанием забрал с собой на Аур. Там Каду продолжает присматривать за животными и растениями.

Каду поручил Лагедиаку рассказать мне все это, когда я вернусь на Отдиа, а также просил передать приглашение навестить его на Ауре. К сожалению, я не смог исполнить его желания, ибо большие размеры нашего судна не позволяли подойти к этой островной группе.

Я был очень рад, что Каду жив и находится на Ауре, ибо это позволяло надеяться, что животные и растения, которые я оставил здесь восемь лет назад, получат распространение на островах Радак. Эту мою надежду укрепил Рарик, который недавно посетил на Ауре своего отца. Он рассказал, что мои животные и растения уже сильно размножились, причем тамошние жители стали употреблять в пищу мясо свиней и коз. Сообщение Рарика, участвовавшего в одной такой трапезе, меня очень обрадовало. Возможно, недалеко то время, когда исчезнет ужасный обычай убивать из-за недостатка пищи третьего или четвертого ребенка в каждой семье.

Из всех животных, привезенных нами на Отдиа, здесь остались теперь только кошки. Совершенно одичав, они сильно размножились. Однако на острове незаметно сколько нибудь значительного уменьшения количества крыс, хотя они и составляют здесь для кошек единственное пропитание. Остается надеяться, что, когда кошек станет еще больше, они все-таки истребят этих прожорливых огородных вредителей.

В связи с одичанием, а также под влиянием нового для них климата эти кошки, возможно, претерпят некоторые изменения. Тогда натуралисты, усердно стремящиеся к открытию все новых и новых зоологических видов, чего доброго, объявят их представителями какой-нибудь особой, выродившейся разновидности тигров. Чтобы предотвратить такую ошибку, я считаю нужным заранее заявить, что эти животные являются не чем иным, как обыкновенными европейскими домашними кошками.

Из оставленных здесь нами растений погиб только виноград. Лагедиак показал мне то место, где мы его посадили. Я обнаружил лишь засохшие лозы, но зато получил еще одно доказательство удивительного плодородия здешней почвы: эти лозы достигали верхушек самых высоких деревьев.

Я не был удивлен тем, что Каду вскоре после нашего отплытия женился на обитательнице острова Ормед. В самом деле, девушки там исключительно красивы. Посетив вместе с Шамиссо упомянутый остров, Каду вдруг отказался от своего намерения отправиться с нами в Россию; это заставило нас уже тогда предполагать, что он влюбился. Ну что ж, его счастье, что он предпочел простую жизнь с любимой под прекрасным небом тропиков жизни у нас, где холодный климат мог быстро его погубить. В выигрыше остались и земляки Каду, ибо он, возможно, научит их скотоводству и земледелию.

Поскольку Рарик все еще оставался печальным, я вновь спросил, какой камень лежит у него на сердце. Тогда он, весь дрожа, взял меня под руку и подвел к кокосовой пальме, к которой я восемь лет назад прибил медную пластинку с названием корабля и датой открытия нами острова Отдиа. Я предупредил в тот раз островитян, что строго накажу виновных, если по возвращении не найду пластинку на месте. Теперь ее не было. Рарик и Лагедиак, сопровождавшие нас с толпой не менее удрученных островитян, легко могли бы отделаться ложью, сказав, что пластинку захватил Ламари во время своего грабительского набега. Однако они были слишком для этого честны, а потому сознались, что пластинка недостаточно строго охранялась. Она была украдена, причем вора найти не удалось.

После столь откровенного признания оба воззвали к моему милосердию. Обрадованный тем, что горе моих друзей не имеет более важных причин, я заключил их в свои объятия, и они со слезами приникли к моей груди.

Теперь радость опять стала всеобщей. Мы возвратились к жилищу Рарика, где островитяне устроили эб — мимическое представление с пением. В песнях говорилось обо мне и моих спутниках с «Рюрика». Каждая песня славила одного из нас, а заключительный хор чествовал нас всех. Я очень сожалел, что далеко не все смог разобрать. Чаще всего встречались слова «милль» (железо), «айдара» (друг), «тамон» (вождь), «оа эллип» (большая лодка), а также имя Каду.

Островитяне Радака сохраняют свои легенды и предания в песнях. По вечерам они собираются вместе и развлекаются пением и плясками. Дети, которые присутствуют на этих увеселениях, знакомятся таким образом еще в юные годы с историей своей родины. Так, в песнях, эта история передается из поколения в поколение.

По окончании эба я роздал островитянам маленькие подарки и, взяв с друзей обещание посетить меня еще сегодня, вернулся на корабль. Я приказал теперь спустить на воду все наши шлюпки, чтобы перевезти на берег палатки и маятниковый прибор. Островитяне встретили их с большим радушием, угостили наших людей кокосовыми орехами, а затем, присоединившись к матросам, приняли деятельное участие в выгрузке и установке палаток. Они были, по-видимому, в восторге от нашего намерения обосноваться на берегу.

Первыми посетили нас в послеобеденное время Рарик и Лагедиак. Они прежде всего объехали в своем маленьком челне вокруг корабля и очень внимательно его осмотрели. Во время осмотра они восклицали: «Эрико! Эрико!» Этот возглас выражает удивление и соответствует нашему «ого». Потом Рарик и Лагедиак взобрались на палубу, где я их приветствовал. Однако наши гости были так поражены всем здесь увиденным, что как будто окаменели и забыли ответить на мое приветствие. В течение целой минуты лишь протяжное «о-о!» выражало их состояние.

Я провел обоих по кораблю, показывая все, что могло их интересовать. Каждый новый предмет усиливал их изумление. Лагедиак спросил, действительно ли все это сделано в России, и, когда я ответил утвердительно, он воскликнул: «Тамон руссиа эллип, эллип!» Моим читателям это выражение должно быть теперь понятно без перевода.

Затем Лагедиак стал измерять корабль во всех направлениях шнуром, который он привез с собой специально для этой цели. Покончив с корпусом судна, он стал взбираться на мачты, причем измерил даже все реи. Мои друзья выражали большое удивление по поводу многочисленности команды и несколько раз пересчитывали людей, находящихся на корабле. Дойдя до десяти, они каждый раз завязывали на шнурке узелок и начинали счет опять с единицы. По сравнению с экипажем «Рюрика», состоявшим из двадцати человек, наша нынешняя команда не могла не показаться им удивительно многочисленной.

Тем временем на корабль стали прибывать все новые и новые группы островитян. Никто из гостей не испытывал страха или недоверия. Все они чувствовали себя как дома, держались весело и непринужденно, но вместе с тем достаточно скромно и прилично. Островитяне смешались с матросами; из кубрика почти непрерывно доносился смех.

Матросы и гости пели и плясали попеременно. При этом они подтрунивали друг над другом, но весьма добродушно, так что никто не обижался. Происходил обмен подарками. Объятиям и другим проявлениям дружбы не было конца.

Ни один из гостей не приехал с пустыми руками: островитяне захватили с собой множество плодов и всевозможные мелкие изделия собственной работы. Все это было привезено не на продажу, а в качестве подарков. Каждый посетитель выбрал себе друга и высыпал на него весь свой рог изобилия.

Лагедиак, покончив с измерением корабля, не отставал от меня ни на шаг. Его любознательность не имела границ. Он требовал объяснения каждой мелочи, причем далеко не всегда бывал удовлетворен. Узнав, что я пробуду на Отдиа лишь несколько дней, Лагедиак очень огорчился и стал настоятельно просить меня остаться здесь навсегда. Он старался привлечь на помощь все то, что, как ему казалось, могло меня убедить: любовь, тщеславие, властолюбие. По его словам, мне следовало жениться на самой красивой девушке, убить тирана и узурпатора Ламари, как тот убил своего предшественника, и сделаться тамоном всего Радака. Я слушал болтовню Лагедиака, ничего ему не отвечая. Поэтому ему показалось, что я согласен с этим планом. Обрадованный, он, как дитя, запрыгал по каюте.

С заходом солнца островитяне покинули корабль, обещав вновь посетить нас на следующий день. Лагедиак уезжал в радостной уверенности, что сумел убедить меня поселиться на Радаке. Он просил ничего не говорить об этом плане Рарику.

Рано утром Лагедиак опять появился на корабле. Он привез мне к завтраку печеную рыбу, плоды хлебного дерева и свежие кокосовые орехи. Я, в свою очередь, угостил его кофе; он пил его с явным удовольствием. Лагедиак представил мне своего сына, мальчика 13–14 лет. Этот милый подросток, казалось, унаследовал добрый нрав отца. Скромное и рассудительное поведение мальчика, а также умное выражение его лица свидетельствовали о том, что из него вполне можно было бы воспитать человека нашего, наиболее утонченного круга.

Лагедиак скоро вернулся к своему вчерашнему проекту, имеющему целью сделать меня верховным вождем Радака. Он изложил свой план осуществления этого намерения, а также наметил дальнейшие мероприятия, необходимые для того, чтобы упрочить власть нового правителя и обеспечить ему уважение со стороны народа. Прежде всего мы должны были отправиться на корабле на остров Аур, чтобы свергнуть Ламари. Затем намечалось захватить враждебную группу островов Медиуро и овладеть цепью островов Ралик.

Излагая эти воинственные планы, Лагедиак пришел в сильное возбуждение. Он размахивал кулаками, словно находился уже на поле брани, причем нечаянно смахнул со стола чашку, которая разбилась на мелкие куски. Тут весь его геройский пыл сразу исчез, уступив место природной робости. Лагедиак был уверен, что причинил мне большой ущерб, и боялся моего гнева; мне едва удалось его успокоить. Затем я объяснил островитянину, что не могу остаться на Радаке и что мои обязанности заставляют меня скоро покинуть эти места.

Лагедиак был глубоко опечален. Некоторое время он молчал, погруженный в свои мысли. Потом подвел ко мне сына и попросил, чтобы я взял мальчика с собой в Россию. Я был вынужден сказать Лагедиаку, что никогда больше не вернусь на Радак и что, если его сын отправится со мной, они будут разлучены навеки. Родительское сердце не выдержало. Островитянин обнял своего ребенка и уже более не отпускал его от себя. Моего друга весьма удручала мысль о том, что мы скоро простимся навсегда; он весьма пылко старался дать мне это понять. Правда, под конец к его чувствам примешалась некоторая доля корысти, ибо, указывая на подаренный мною топор, Лагедиак воскликнул: «Мы не получим больше железа!»

Я перевел разговор на отношения с Медиуро, причем выразил желание поподробнее узнать о походе, который Ламари предпринял против жителей данной группы вскоре после моего предыдущего посещения Радака. Лагедиак понял мою просьбу и пустил в ход всю свою мимику, чтобы яснее рассказать о войне, в которой сам участвовал. Вот что я узнал.

Флот Ламари насчитывал сорок парусных судов, и, если судить по вместимости здешних лодок, в его распоряжении было не более 400 воинов, считая и женщин. Последние тоже принимают участие в сражениях, бросая во врагов камни из задних рядов. Они же оказывают помощь раненым. Эти воинские силы были собраны со всех островов цепи Радак.

Война, оказавшаяся весьма кровопролитной, продолжалась целых шесть дней. Было убито пять врагов, и Ламари одержал блестящую победу, потеряв одного человека. Флот победителей с триумфом вернулся домой, нагруженный кокосовыми орехами, а также плодами пандануса и хлебного дерева.

Особенно отличился в этом походе Каду. В своей белой рубахе и широких панталонах, с красной шапкой на голове, вооруженный саблей и копьем, он наводил ужас на врагов. Более ста топоров, подаренных мной радакцам и впоследствии присвоенных Ламари, были прикреплены к длинным шестам и розданы самым отважным воинам. Благодаря этим топорам войско Ламари имело решающее преимущество. Таким образом, именно мои дары обеспечили столь счастливый исход войны.

Лагедиак сообщил мне, что Ламари решил предпринять поход против жителей группы островов Одиа [Аилинглапа-лап]. Последняя принадлежит к цепи Ралик, и ее не следует путать с группой Отдиа, где мы тогда находились. Повод к войне дали сами обитатели Одиа. Дело в том, что до них дошли слухи о сокровищах, полученных от меня радакцами, и это возбудило их зависть. Здесь, по-видимому, не принято заранее объявлять войну. Поэтому войско Одиа под предводительством своего вождя Левадока неожиданно напало на жителей группы Кавен (Малоэлап), относящейся к цепи Радак. Кавенцы держались храбро и даже убили двух врагов, не потеряв сами ни одного человека. Однако одийцы все-таки победили. Они дочиста ограбили жителей Кавена и вернулись домой с добычей.

Это событие произошло приблизительно год назад. Однако Ламари оказался вынужденным отсрочить свою месть еще на один год. Такая медлительность объясняется прежде всего слабой населенностью Радака: чтобы собрать более или менее значительное войско, приходится созывать воинов со всех островных групп, а это занимает много времени из-за сильной растянутости цепи.

Создание необходимых для похода запасов продовольствия, главным образом могана, продолжается довольно долго. Ведь для плавания до цепи Ралик и возвращения на Радак нужен по крайней мере четырехнедельный запас провизии, ибо обратный путь приходится совершать при встречном пассате. Правда, моган — очень питательный продукт, а островитяне исключительно умеренны в пище. Только поэтому они и могут предпринимать на своих суденышках столь далекие путешествия.

Меня удивляла уверенность Лагедиака в успехе похода, и я выразил опасение, что его землякам не устоять против врага. Однако Лагедиак был твердо убежден в благополучном исходе, имея в виду большое количество топоров, которым располагали его соратники, а также саблю Каду и внушающее ужас одеяние последнего.

Пока я беседовал с Лагедиаком в своей каюте, на корабль опять прибыло множество островитян. В трюме веселились так же, как накануне. Рарик, украшенный гирляндами живых цветов, привез мне несколько маленьких подарков, и я, в свою очередь, щедро его одарил. Впервые предстал передо мной тамон острова Эгмедио по имени Лангин, которому, видимо, очень хотелось меня увидеть. Но он был так испуган величиной судна и многочисленностью команды, что, поднявшись на палубу, некоторое время от страха стучал зубами. Наше дружеское обращение его успокоило.

В сопровождении Рарика и Лагедиака я съехал в своей шлюпке на берег, где Прейс и Ленц уже приступили к наблюдениям над маятником. Ученые были очень довольны островитянами, ибо те вели себя вполне прилично и послушно оставались на предписанном расстоянии от палаток. Они подходили ближе, чтобы удовлетворить свое любопытство, лишь поодиночке и притом с особого разрешения.

Усевшись вокруг того места, где астроном производил свои наблюдения, островитяне с удивлением следили за его действиями. Они, возможно, сочли нашего ученого колдуном: уж очень много он возился с солнцем. В часы отдыха обитателям Отдиа разрешалось приближаться к палаткам, чему они каждый раз весьма радовались. Островитяне охотно выполняли всевозможные мелкие поручения, стремясь быть чем-то полезными. При этом они всегда оставались кроткими и приветливыми. Неудивительно, что мои спутники объявили местных жителей самым добродушным народом на земле.

Рарик повел меня к своему жилищу, где в мою честь было дано драматическое представление. Оно изображало войну с Медиуро. Женщины воспевали пронзительными голосами подвиги героев, тогда как мужчины плясали, вооружившись копьями. Яростная жестикуляция и конвульсивные движения должны были изображать отчаянную храбрость воинов.

Я дал понять Рарику, что хотел бы получить более полное представление о том, как ведутся здесь войны. Тогда он и Лагедиак сейчас же собрали два отряда, которые должны были изображать два враждебных лагеря. Войска были построены друг против друга на некотором расстоянии, причем в первых шеренгах стояли мужчины, а во вторых — женщины. Мужчины вместо копий вооружились маленькими палками, женщины же наполнили свои корзины зернами пандануса, заменившими им в данном случае камни.

Одну группу возглавил Рарик, другую — Лагедиак. Оба предводителя протрубили в свои раковинные рожки сигнал к атаке. Войска немного сблизились, но вместо боя начался комический танец. Противники старались превзойти друг друга, изощряясь в закатывании глаз, так что оставался виден только белок, расцарапывали себе лица и устрашающе кривлялись. Женщины тоже не оставались праздными: они затянули военную песню, причем такими визгливыми голосами, что любители гармонии наверняка обратились бы в бегство. Их волосы, обычно столь изящно причесанные, были теперь растрепаны и торчали во все стороны. Эти грозные воительницы тоже страшно кривлялись и были очень похожи на сумасшедших. Только оба предводителя стояли неподвижно. Они трубили в рожки, подбадривая свои войска и призывая их к проявлению еще большей свирепости.

Когда оба войска порядком утомились, звуки рожков смолкли. Несколько храбрейших воинов обеих сторон вышли из рядов и начали приближаться друг к другу, в то время как сами войска оставались на месте.

Герои, жаждущие боя, выбрали себе каждый по противнику и стали вызывать его на поединок, осыпая насмешками и угрозами. Они долго пели и плясали друг перед другом, а время от времени делали движения, словно бросали копья, и тогда противник, в которого они целились, отскакивал в сторону.

Обе армии во главе со своими предводителями распаляли боевой дух героев воинственным пением. Наконец храбрецы стали бросать свои «копья» по-настоящему. Вновь затрубили рожки, и войска с пением и плясками стали медленно сближаться. Застрельщики вернулись в свои ряды, и наконец началось общее сражение, сопровождавшееся страшным криком и шумом.

В воздухе мелькали «копья». Героини через головы мужчин бросали во врагов «камни» своими нежными руками. Вожди, оставаясь все время позади, отдавали распоряжения и изо всех сил трубили в рожки.

Однако до рукопашной дело не дошло: один из воинов Лагедиака нечаянно или намеренно упал, и битва на этом прекратилась. После того как были определены победители, сыграли отбой. Воины обеих армий были настолько измучены, что немедленно повалились на траву. Отдыхая, они перебрасывались веселыми шутками.

В это время к берегу подошла парусная лодка, из которой вынесли седого старца. Он был похож на скелет, обтянутый морщинистой кожей, и к тому же столь слаб, что мог передвигаться на четвереньках. Рарик и Лагедиак пошли старику навстречу, чтобы его приветствовать.

Прибывший оказался моим старым знакомым по имени Лангедиу, вождем острова Ормед. Он рассказал, что не осмелился посетить нас, когда шлюп стоял на якоре возле этого острова, ибо не знал, друзья мы или враги. Но, услышав, что вернулся Тотабу, старик сейчас же собрался в путь, ибо хотел еще раз повидаться со мной перед смертью.

Мы были взаимно рады встрече. Лангедиу подполз ко мне, обнял и заплакал от радости. Потом он много и долго говорил. Упомянув о Каду, старик подтвердил, что тот находится у Ламари на острове Аур.

Признаки глубокой старости Лангедиу бросались в глаза еще во время моего предыдущего пребывания на Радаке. За истекшие восемь лет старец совсем одряхлел. Но, несмотря на свою телесную немощь, заставлявшую его передвигаться только ползком, Лангедиу не утратил своих духовных сил. Он был по-прежнему бодр, находился в хорошем настроении и часто смешил все общество своими шутками.

Вообще, я заметил, что на Радаке старость, как правило, не сопряжена с какими-нибудь особенными страданиями или болезнями. Старики здесь до самой смерти сохраняют ясность мыслей и юношескую бодрость духа. Думаю, что это объясняется прекрасным климатом, отсутствием необходимости заниматься тяжелым физическим трудом и, наконец, тем обстоятельством, что островитяне не едят мяса.

Поскольку Лангедиу выразил желание осмотреть «оа эл-лип», я сейчас же сел в шлюпку, чтобы вернуться на корабль. Старик последовал за мной в своей «оа варро» (военной лодке). Милому старому вождю очень понравился наш фрегат. Он восхищался всем увиденным, а мои подарки сделали его совершенно счастливым.

Однако тут случилось происшествие, очень огорчившее почтенного старца: один из его спутников сумел подружиться с нашим коком и похитил у того кухонный нож, который затем спрятал в каноэ. Когда кок обнаружил пропажу, он сразу заподозрил своего нового друга. Последнего обыскали, но ничего не нашли. Тогда осмотрели каноэ, где нож был скоро обнаружен. Вор сознался в своем преступлении и теперь дрожал от страха. Возможно, он помнил о порке, которой подвергся в подобном случае на «Рюрике» один из его земляков. Однако на сей раз я решил обойтись без наказания, ибо намеревался пробыть здесь весьма недолго. Постаравшись разъяснить преступнику, что воровать нехорошо и что он никогда не должен этого делать, я простил воришку.

Бедный старый Лангедиу был вне себя от гнева. Он ползал в волнении вокруг и выкрикивал: «Кабудери эмо айда-ра!» («Воровать нехорошо!»). Старик бранил преступника и всячески ему угрожал. Он показал последнему все полученные от нас подарки, стремясь объяснить, как мы будем огорчены, если при такой щедрости нас еще будут обворовывать. Потом Лангедиу подвел вора к пушкам, обратил его внимание на большое их число и сказал: «Мани эмих, мани ни, мэ!» («Убить остров, убить кокосовые пальмы и хлебные деревья!»). Вероятно, Каду рассказал старику, какие опустошения могут произвести пушки.

Наконец Лангедиу приказал преступнику убраться в каноэ и не появляться больше на корабле. Вор, не проронивший за все это время ни одного слова, тотчас же выполнил приказ вождя. Однако честный старик уже не мог успокоиться. Он все повторял свое «Кабудери эмо айдара», и пребывание на корабле больше не доставляло бедняге радости. Попросив посетить его на острове Ормед, вождь удалился.

Физиономия вора показалась мне знакомой, и я справился о нем у Лагедиака. Тот рассмеялся и сказал, что наш преступник — родной брат наказанного на «Рюрике». Таким образом, склонность к воровству была у него семейным пороком. Ни один другой островитянин за все время нашего нынешнего пребывания на Отдиа не позволил себе ничего у нас украсть.

После полудня в проливе Лагедиака появилась большая парусная лодка, которая прошла затем в лагуну. Я подумал, что на ней прибыл кто-нибудь из моих аурских знакомых или, может быть, даже сам Каду. Но это оказался веселый Ла-бугар с группы Эрегуб [Эрикуб]. Он видел корабль, когда мы проходили мимо, и прибыл сюда, привлеченный любопытством. Услышав, что я нахожусь на судне, Лабугар немедленно явился на борт. Он неописуемо обрадовался нашей встрече. Однако гость сразу же осведомился о своем друге Тимаро [Шишмарев], с которым поменялся именами, и был очень огорчен, узнав, что его нет среди нас. Лабугар сильно постарел; его волосы совсем поседели. Однако он был так же весел и бодр духом, как восемь лет назад.

3 мая, воспользовавшись прекрасной погодой, я нанес визит Лангедиу на острове Ормед. Старик был настолько обрадован моим посещением, что собрал свои самые ценные вещи, намереваясь мне их преподнести. В доме вождя собрались все его дети, внуки и правнуки, устроившие для моего увеселения эб. Главную роль взял на себя сам Лангедиу, изумивший меня своим пением и живостью игры.

Поскольку мне не пришлось видеть на Радаке более совершенного драматического представления, я позволю себе подробно описать то, которое было устроено на острове Ормед. Надеюсь, что моим читателям будет небезынтересно о нем узнать.

В представлении, происходившем на открытой лужайке, участвовали тринадцать островитян и столько же островитянок. Десять мужчин сели полукругом против десяти таким же образом расположившихся женщин. Оба полукруга образовали бы вместе замкнутую окружность, если бы на стыках не оставалось свободных промежутков протяженностью в несколько саженей. В каждом из этих двух промежутков уселась старуха с барабаном.

Здешний барабан представляет собой полый чурбан и напоминает по форме песочные часы. Оба его конца обтянуты кожей акулы. Длина инструмента равна приблизительно 3 футам, его диаметр по обоим концам достигает 6 дюймов, а посередине — 3 дюймов. Во время игры такой барабан держат под мышкой и заставляют звучать, ударяя ладонью по коже.

В центре круга, спиной друг к другу, уселись старый Лангедиу и красивая молодая женщина. Лица всех участников представления были обращены к этой паре. Все актеры украсили свои головы изящными венками. Женщины же, кроме того, были увешаны цветочными гирляндами.

Вне круга стояли двое мужчин с рожками из раковин. Как только они затрубили в свои инструменты, извлекая из них глухие прерывистые звуки, весь круг запел. Пение сопровождалось бурной жестикуляцией, которая должна была пояснять содержание пьесы. Через некоторое время хор смолк, и тогда под аккомпанемент рожков и барабанов начался дуэт в центре круга, причем старый Лангедиу не уступал в живости своей молодой партнерше. Выступление солистов сменилось хором, а затем опять наступила очередь дуэта. Так повторилось несколько раз. Движения молодой певицы становились все более буйными и порывистыми; наконец она упала как подкошенная. Лангедиу пел теперь нежнее и тише. С глубокой скорбью склонился он над «бездыханным трупом». К его жалобному пению присоединился весь хор.

Как ни слабо владел я языком островитян, мне все же удалось благодаря выразительной мимике актеров понять содержание трагедии. В ней рассказывалось о молодой девушке, которую принуждали выйти замуж за нелюбимого человека. Такому браку она предпочла смерть. Возможно, старик Лангедиу взял на себя роль ненавистного жениха с той целью, чтобы решение девушки выглядело еще более оправданным.

«Покойница», опять бодрая и веселая, присоединилась к собравшимся молодым девушкам. Глядя на них, я вспомнил слова Каду о том, что обитательницы острова Ормед самые красивые на Радаке. В самом деле, среди этих девушек многие оказались весьма хорошенькими. Украшения из живых цветов были им удивительно к лицу. Вообще, этот маленький народ обладает более тонким вкусом, чем другие островитяне Южного моря. Что же касается женских причесок, украшенных цветами, то они способны затмить подобные на любом европейском балу.

Пока участники драматического представления отдыхали, подошло время обеда, который уже давно готовили в особой хижине несколько женщин. Лишь немногие островитяне удостоились чести участвовать в этой трапезе, происходившей в доме Лангедиу; среди приглашенных были и женщины. Мы уселись на циновках вокруг угощения, аккуратно разложенного на кокосовых листьях. Такой же лист был дан каждому из обедающих в качестве тарелки. На листьях, служивших блюдами, лежали деревянные ложки, которыми островитяне накладывали себе на «тарелки» кушанья.

До сих пор мне не приходилось видеть на Радаке ничего подобного: местные жители ели раньше из общего блюда, причем брали пищу руками. Лангедиу, заметив, что мне понравились его новые застольные порядки, сказал: «Мамуан руссиа могай» («Так едят русские»). Я был очень рад увидеть здесь влияние более высокой культуры, к которой успел приобщиться Каду во время плавания на «Рюрике». Это, по-видимому, он ввел на острове более аппетитный способ еды.

Вскоре, однако, я обрадовался еще больше, ибо после первого блюда, состоявшего из печеных фруктов и плодов хлебного дерева, были поданы таким же образом приготовленные коренья ямса. Это растение было привезено мной с Сандвичевых островов и впервые посажено на Радаке восемь лет тому назад. На Отдиа мне сказали, что Ламари забрал с собой на Аур все оставленные мной растения. Поэтому появление блюда с ямсом явилось для меня полнейшей неожиданностью.

Ямс, с успехом заменяющий наш картофель, приятен на вкус и очень полезен. Если прилежно его возделывать, можно не бояться голода. Лангедиу сказал мне, что на острове Ормед эти коренья впервые посадил Каду. После обеда старик показал довольно большое поле, искусно засаженное ямсом.

Чувство удовлетворения, испытанное мной при появлении блюда с ямсом, легко понять, если вспомнить, что бедные островитяне вынуждены из-за недостатка пищи убивать своих детей. Безусловно, они делают это с тяжелым сердцем. Между тем возделывание одного только ямса может избавить радакцев от столь ужасной необходимости.

Если в скором времени нежным матерям, готовящимся к своим третьим или четвертым родам, не придется больше страдать от мысли, что ребенок, которого они носят под сердцем, будет убит немедленно после рождения; если любящие супруги смогут радоваться появлению на свет каждого нового младенца — в этом будет и моя заслуга. Тогда добрые островитяне, наверное, еще долго будут вспоминать своего Тотабу, подарившего им столь благодетельные коренья. Однако прошу простить мне это отступление. Возвращаюсь к описанию нашего обеда.

За ямсом последовало кушанье, приготовленное из подгнившей кокосовой древесины: ее растирают в порошок, добавляют немного воды, чтобы получилось густое тесто, а затем запекают небольшими порциями, обернув в листья. Такое «пирожное» безвкусно и, конечно, не может быть особенно питательным.

В качестве напитка за обедом употреблялось кокосовое молоко, которое пьют прямо из орехов через специально просверленные маленькие отверстия. В заключение был подан десерт, состоявший из могана и сока пандануса.

Во время обеда не прекращались разговоры, которые были весьма оживленными, но нисколько не нарушали порядка. В них принимали участие и женщины, отношение к которым было самое внимательное. Я весьма сожалел, что не все мог понять в этих интересных беседах. По отдельным словам можно было догадаться, что часто говорили о нашем корабле и о драматических представлениях.

После обеда я порадовал любезного хозяина, а также всех собравшихся подарками, состоявшими в основном из топоров, ножей, ножниц и стеклянных бус. Следует заметить, что последние ценятся здесь далеко не так высоко, как на островах Навигаторов. Затем я распрощался с обитателями Ормеда и еще засветло вернулся на корабль.

Наша жизнь на Отдиа была весьма приятной, а потому время летело быстро. Приближался день отплытия, что глубоко огорчало наших друзей.

В воскресенье экипажу было дано разрешение повеселиться на берегу. Среди матросов имелось несколько музыкантов. Захватив с собой инструменты, они дали островитянам на прощание блестящий концерт. Восторг слушателей не поддавался описанию. У наших палаток собрались все обитатели Отдиа и соседних островов, причем музыка действовала на них подобно рогу Гюона ^[254]. Островитяне плясали и совершали диковинные прыжки, увлекая за собой наших матросов. Даже тот, кто за всю свою жизнь ни разу не смеялся, трясся бы от смеха, глядя на эту сцену. Я от всей души радовался искренней дружбе между матросами и местным населением, ибо было очень приятно и на сей раз оставить у жителей Радака добрую память о белых людях.

Женщины не участвовали в этом веселье, а наблюдали его издали: скромность не позволяла им присоединиться к шумной толпе мужчин. По этой же причине представительницы прекрасного пола никогда не посещали корабль.

Трогательную картину представляло множество ребятишек, собравшихся вокруг пожилого матроса. Ласкаясь, они играли со своим другом. В течение всего нашего пребывания на Отдиа он исполнял при палатках обязанности сторожа. Русские вообще любят детей, и наш матрос с удовольствием возился с этими маленькими существами. Ребятишки же привязались к нему всей душой. Одна маленькая девочка, очень веселая и хорошенькая, была, по-видимому, его любимицей. Проказница чувствовала это и поддразнивала своего друга, не боясь наказания. Она не особенно нежно теребила его за волосы; старый матрос только смеялся.

Узнав о дне нашего ухода, островитяне стали еще чаще посещать корабль, причем каждый раз привозили подарки. Они с глубоким огорчением говорили о близкой разлуке и настоятельно упрашивали нас вернуться как можно скорее. Отдийцы выражали опасение, что Ламари, узнав о нашем здесь пребывании, опять отберет у них сделанные мной подарки. Тогда в присутствии многих островитян я поручил Лагедиаку передать Ламари, что, если последний посмеет отнять у обитателей Отдиа хоть одну из подаренных нами вещей, белые люди его строго накажут. Лагедиак понял меня и обещал выполнить это поручение.

Отныне Лагедиак меня почти не покидал. Его горе по поводу нашего близкого отплытия временами бывало поистине трогательным. Утром 6 мая, когда мы уже начали сниматься с якоря, Лагедиак примчался к нам в большой лодке. Он привез с собой множество саженцев кокосовой пальмы и заявил, что я должен взять их с собой в Россию, чтобы посадить там в память о нем. Тут я вспомнил, что Лагедиак как-то раз спросил, есть ли в России кокосовые деревья, и после моего отрицательного ответа сразу переменил тему разговора. Оказывается, добрый островитянин тогда же задумал снабдить мою родину этими прекрасными растениями, но решил вручить их мне на прощание в качестве сюрприза. Я объяснил моему другу, что климат России слишком суров для кокосовых пальм, что они там, безусловно, погибнут, а потому мне не хочется зря лишать его полезных растений. Весьма удрученный неудачей своего доброго намерения, Лагедиак уложил саженцы обратно в лодку и покинул корабль, ибо мы уже ставили паруса. При расставании он вел себя как ребенок, которого насильно разлучают с любимыми родителями. С остальными нашими друзьями мы распрощались еще накануне вечером.

Пройдя через пролив Шишмарева, а затем между группами островов Отдиа и Аур, мы направились прямо к группе Лигиеп [Ликиеп], чтобы обследовать ее восточную часть. Во время плавания на «Рюрике» обстоятельства сложились так, что мне тогда не удалось это сделать.

На другой день мы настолько приблизились к южному краю этой группы, что смогли разглядеть и северную ее часть. Отсюда мы двинулись на запад, оставаясь все время вблизи от берегов, так что отдельные предметы на островах были видны невооруженным глазом. Совершенно определенно выяснилось, что с «Рюрика» я не смог как следует рассмотреть эту часть группы. В результате произведенной нами теперь точной описи она оказалась в полтора раза больше, чем предполагалось раньше.

Жители группы Лигиеп, увидев корабль, тотчас спустили на воду множество парусных каноэ. Выйдя между рифами в открытое море, они последовали за нами, однако не решились подойти ближе чем на ружейный выстрел. Мы легли в дрейф, но островитяне тоже сейчас же убрали паруса, предпочитая разглядывать нас на почтительном расстоянии. Поскольку погода весьма благоприятствовала нашей работе, мы решили здесь не задерживаться и двинулись дальше, не пытаясь больше привлечь к кораблю робких островитян.

В северо-западной части группы Лигиеп мы обнаружили несколько сравнительно больших островов, поросших прекрасными кокосовыми пальмами. Эти острова, по-видимому, имеют значительное население. Здесь же мы заметили два широких пролива, соединяющих лагуну с открытым морем. С небольшого расстояния они показались нам совершенно безопасными. Эти проливы спокойно может преодолеть даже самый большой линейный корабль, ибо они расположены так, что позволяют без поворотов пользоваться пассатом и при входе в лагуну, и при возвращении в открытое море. В лагуне, несомненно, имеются удобные якорные стоянки. Поэтому, если какому-нибудь мореплавателю придется останавливаться на Радаке, я рекомендую группу Лигиеп как самую удобную.

В полдень, когда северо-западная оконечность группы находилась от нас на расстоянии 1 мили строго на восток, мы произвели точную обсервацию. Оказалось, что эта точка расположена под 10°3′40″ северной широты и 169°Г57" восточной долготы.

По окончании наблюдений я тотчас приказал поставить все паруса, чтобы с помощью свежего ветра двинуться на северо-запад. Там я надеялся обнаружить одну из островных групп цепи Ралик. С наступлением темноты мы снова убрали большую часть парусов и стремились в течение ночи удерживать судно на месте. На рассвете мы двинулись дальше, но теперь погода испортилась, и сильный дождь резко ограничил видимость. Поскольку не было надежды на скорое изменение погоды, я вынужден был отказаться от посещения Ралика и взял курс на Камчатку.

Мы часто возвращались в мыслях к маленькому добродушному народу Радака, с которым расстались навсегда. Эти островитяне обитают в стороне от путей, которыми обычно пользуются корабли, плавающие в Южном море. Поэтому их теперь не скоро посетят. Может даже случиться, что о жителях Радака со временем и вовсе забудут. Принесет им такое забвение горе или, наоборот, счастье — об этом знает лишь тот, кто управляет судьбами людей.

На цепи Радак люди, безусловно, появились позже, чем на большинстве других островов Южного моря. Остается неизвестным, когда и откуда они переселились, хотя и можно предположить, что местные жители происходят с Каролинских островов. Сами обитатели Радака не сохранили на этот счет никаких преданий. Их язык совершенно непохож ни на один из полинезийских диалектов и, по-видимому, значительно моложе последних ^[255].

Почему у обитателей Радака выработался превосходный характер, тогда как на других островах Южного моря, где климат не менее прекрасен, а природа щедрее, люди одичали настолько, что стали похожи на хищных зверей? Я думаю, что важную роль сыграло благонравие радакских женщин. Опыт показывает, что нравы всегда тем мягче, чем большим уважением пользуется прекрасный пол. Чтобы завоевать уважение, женщины должны быть сдержанными. Если прелесть женщины соединяется со скромностью, она может без труда господствовать даже над самым грубым и жестоким возлюбленным. Именно в таком направлении и влияли обитательницы Радака на свой народ, чем в немалой степени способствовали развитию у него доброты и любезности.

Возможно, определенную роль сыграли и другие счастливые обстоятельства. Ведь на Таити до введения христианства женщины отнюдь не отличались скромностью, что не мешало тамошним мужчинам быть весьма добродушными. Однако обитателям Радака я отдаю в этом отношении решительное предпочтение перед таитянами.

Вплоть до тропика Рака ветер нам благоприятствовал, но здесь мы попали в полнейший штиль, продолжавшийся двенадцать дней. Все это время стояла невыносимая жара и поверхность океана до самого горизонта оставалась гладкой, как зеркало. Только моряки могут понять, как тяжко было у нас на душе. Деловитое оживление, всегда царящее на судне, сменилось удручающим покоем. Всеобщее нетерпение возрастало с каждым днем. Некоторые матросы уже потеряли надежду на то, что вновь поднимется ветер, и скорее готовы были перенести любой шторм, чем это затишье.

Однажды утром нас позабавило появление на поверхности воды двух больших меч-рыб, гревшихся на солнце. Я приказал спустить шлюпку с гарпунерами, надеясь, что эти могучие животные позволят приблизиться к себе настолько, что удастся поразить их гарпуном. Однако они не стали ждать приближения шлюпки и вновь погрузились в морские глубины, так что мы лишь напрасно помешали их забавам.

Несколько раз мы брали пробы воды, в том числе даже на глубине 100 саженей. Температура воды здесь оказалась равной всего 2° по Реомюру [2,5 °C], тогда как на поверхности она равнялась 24° [30 °C].

Наконец 22 мая, в годовщину спуска нашего шлюпа со стапеля, поднялся свежий ветер, и наше судно сравнительно быстро понеслось вперед по все еще гладкой поверхности моря.

1 июня, когда мы достигли 42° северной широты и 159° восточной долготы и тем самым оказались против берегов Японии, мы обнаружили на море полосу красного цвета шириной примерно в сажень, а длиной около мили. Пересекая эту полосу, мы взяли пробу воды и установили, что ее красный цвет объяснялся присутствием великого множества мелких рачков, едва различимых глазом.

Отныне мы начали все сильнее ощущать суровость северного климата. Безоблачное прежде небо сделалось пасмурным. Его все чаще застилали тучи, угрожавшие штормами, и нередко эти угрозы оправдывались. К тому же нас почти непрерывно окутывал туман, который снижал видимость до нескольких саженей. За короткий срок температура воздуха понизилась с 24 до 3° [3,75 °C].

Подобная резкая перемена обычно тяжело сказывается на здоровье команды. Однако благодаря искусству и стараниям нашего врача Зивальда начавшиеся заболевания были быстро пресечены.

В подобное время года в этих широтах столь суровая погода обычно не наблюдается, но у берегов Японии она преобладает даже в середине лета. Появление большого количества китов и буревестников также свидетельствовало о том, что мы продвигаемся к северу и находимся уже вдали от благодатных островов Южного моря.

Все же ветер нам настолько благоприятствовал, что уже 7 июня мы увидели горы Камчатки, одетые в зимний наряд. Нашим взорам открылось величественное зрелище высоких зубчатых гор, как бы устремившихся к самому небу. Их вершины, покрытые вечными снегами, блистали на солнце, в то время как склоны были опоясаны облаками. На следующий день нам удалось достичь Авачинской бухты, и вечером мы бросили якорь в Петропавловской гавани.

Итак, мы оказались на Камчатке. Этот большой полуостров с севера ограничен рекой Анадырь ^[256], на юге простирается до Курильских островов, на востоке омывается океаном, а на западе — Охотским морем. Подобно некоторым людям, этот полуостров не заслужил своей дурной славы. Его считают суровой и неплодородной страной, чуть ли не краем света, а на самом деле он находится на одной широте с Англией и Шотландией и по размерам почти равен этим двум государствам, вместе взятым. Правда, лето на Камчатке гораздо короче, чем там, но зато оно несравненно прекраснее, а растительность пышнее. Зима длится весьма долго и причиняет большие неудобства из-за обилия снегов, но в южной части полуострова она не очень холодная. Принято было считать, что краткость лета препятствует хлебопашеству, но многократные опыты доказали обратное.

В некоторых долинах, окруженных высокими горами, куда с трудом проникают солнечные лучи, снег иногда не тает до конца мая. Тем не менее даже там прекрасно растут овощи. Картофель обычно дает урожай сам-тридцать, и, если бы жители его прилежно возделывали, он смог бы полностью возместить недостаток хлеба. Однако легкость, с какой обычно бывает возможно на всю зиму запастись рыбой, препятствует распространению картофеля, уход за которым требует значительных усилий. Между тем бывали годы, когда рыбная ловля приносила так мало, что едва не начинался всеобщий голод.

Как я уже указывал, длительная, но сравнительно мягкая зима отличается обилием снега, который наносится дующими с гор ветрами. Это создает большие неудобства для местного населения. Часто дома полностью заносит снегом, так что жителям приходится самим прорывать себе выход, в то время как скот разгуливает по крышам.

Зимний санный путь довольно удобен. Быстро мчатся легкие сани с упряжкой из шести или более собак; нужно только опасаться снежных бурь. Если путника застигнет метель, которую здесь называют пургой, то его спасение лишь в одном: не двигаться, когда его вместе с собаками будет заносить снегом, что произойдет чрезвычайно быстро, а затем, когда метель прекратится, попытаться выбраться из своей снежной могилы. Это, однако, не всегда удается сделать. Если пурга застигнет путника в горном ущелье, то над ним соберется так много снега, что ему уже не удастся прорыть себе выход. Впрочем, такие несчастья случаются редко, ибо камчадалы, вынужденные к тому необходимостью, научились предсказывать погоду на несколько суток вперед и отправляются в путь только тогда, когда она не вызывает у них никаких опасений.

Основная причина, по которой климат Камчатки в целом уступает климату других стран, расположенных в тех же широтах, заключается в особенностях рельефа. В Англии, например, горы имеют умеренную высоту и отделены друг от друга обширными равнинами, тогда как вдоль всей Камчатки простирается единый горный хребет, который покрыт вечными снегами и во многих местах поднимается выше облаков. Весь полуостров составляет его основание, образуя небольшие долины.

Панорама Камчатки представляет собой скопление конусообразных гранитных гор, местами чрезвычайно высоких, местами несколько более низких. Их неровные зубчатые очертания свидетельствуют о том, что они были вытолкнуты из недр земли под действием мощных сил природы. Эта борьба стихий еще не закончена: на Камчатке наблюдаются частые землетрясения и существует много огнедышащих вулканов. Один из них, гора Камчатка, может соперничать с высочайшими вершинами земли; его окрестности часто опустошаются потоками лавы ^[257].

Эта горная цепь с ее ледниками и вулканами, с вырывающимися прямо из-подо льда столбами огня и дыма выглядит чрезвычайно живописно в сочетании с покрытыми зеленью долинами. Но особенно причудливую и полную неизъяснимого очарования картину представляет вид гор на западном берегу. Когда эти скалы освещены солнцем и переливаются всеми цветами радуги, подобно алмазам, а горы из серного колчедана кажутся отлитыми из чистого золота, тогда поистине кажется, будто путешественник перенесся в какое-то сказочное царство.

Для минералогов исследование Камчатки представляет значительный интерес. Многообразие местных горных пород привлекает внимание даже людей несведущих. Нет сомнения, что здесь скрыты многочисленные сокровища, которые будут когда-нибудь найдены и поставлены на службу человеку. На Камчатке множество горячих источников. По всей вероятности, они обладают весьма целебными свойствами.

Ботаники и зоологи также не уедут отсюда с пустыми руками. На Камчатке произрастает много малоизвестных или даже совсем неизвестных растений. Что же касается животного мира, то помимо многих видов медведей, волков и лисиц следует еще упомянуть о знаменитом соболе, мех которого так дорого ценится, и о местном горном баране, обитающем на самых высоких вершинах.

Ростом горный баран с большую козу и имеет такую же голову, как обыкновенный баран, но с мощными, загнутыми книзу рогами. Строением туловища и шкурой он несколько напоминает северного оленя, с которым имеет и то сходство, что питается мхом. Это юркое и проворное животное может, подобно серне, совершать огромные прыжки через пропасти, вследствие чего на него трудно охотиться. При прыжке с одной вершины на другую горный баран соединяет все четыре ноги вместе и несется головой вперед. Приземляясь, он вначале касается точки опоры головой и лишь затем становится на ноги, причем удивительно точно рассчитывает силу прыжка. Нередко тот скалистый уступ, на который он прыгает, бывает настолько мал, что едва умещаются все его четыре копыта. И все же горный баран никогда не срывается при прыжке, а сразу же как бы застывает в положении строгого равновесия. Наши балетные танцовщики вполне могли бы позавидовать уверенности и изяществу его движений.

Мамонт, этот гигант прошедших времен, также был распространен на Камчатке, ибо здесь часто находят его кости.

Леса Камчатки не оглашаются пением певчих птиц, и вообще пернатых на суше водится мало. Зато здесь встречается бесчисленное множество водоплавающих птиц различных пород, стаи которых покрывают озера, реки, болота и даже море. Рыба также имеется в изобилии, особенно в июне и июле. Нам было достаточно один раз закинуть сеть, чтобы наловить столько рыбы, сколько требовалось для двухдневного питания всей команды. Лососей, треску и сельдь обычно запасают на зиму. Вяленая сельдь идет также на корм собакам.

Камчатка была открыта в 1696 г. якутским казаком Лукой Семеновым. Он отправился туда с шестнадцатью товарищами, поверив слухам о существовании этой страны, распространявшимся в течение многих лет в Якутске. Такие же походы устраивались и в последующие годы, но уже гораздо более многочисленными отрядами. Наконец Камчатка была присоединена к Российской империи, а ее население обложено данью.

Завоевание Камчатки стоило жизни многим русским, а вследствие тогдашних варварских нравов и трудностей, с которыми было связано поддержание дисциплины в столь далеко расположенных войсках, привело к почти полному истреблению коренных жителей. Впоследствии строгими мерами удалось остановить беззакония, чинимые грубыми казаками, но тем не менее и по сей день численность населения остается крайне незначительной. Можно надеяться, что при мудром и заботливом управлении оно вновь увеличится.

Русские назвали этот полуостров Камчаткой в честь самой большой местной реки, в туземном произношении Кон-чатки. Согласно преданию, название этой реки происходит от имени древнего героя Кончота, чье укрепленное городище стояло на ее берегу. Достойно удивления, что у камчадалов не было особого обозначения ни для своей страны, ни для своего народа. Они называли себя «кроша», что означает «люди», словно они являлись единственными обитателями земли, а может быть, они ставили себя настолько выше всех прочих народов, что только себя и считали за людей. Правда, полагают, что на южной оконечности полуострова жители называли себя ительменами. Однако остается невыясненным, что же они понимали под этим названием ^[258].

До того как на Камчатке появились русские, ее обитателям были известны лишь соседние народности — коряки и чукчи. Они знали также кое-что о Японии, ибо возле их берегов потерпело крушение японское судно.

У камчадалов не было никакого правителя. Они жили в условиях полной независимости и считали это наивысшим благом.

Камчадалы верили во всемогущего создателя мира, которого они называли Куткой. По их представлениям, он жил на небесах, но провел некоторое время среди людей и стал родоначальником камчадалов. У них также встречается предание о Всемирном потопе, причем они до сих пор показывают вершину горы, к которой пристал на лодке Кутка, чтобы заселить землю людьми. Желая подчеркнуть, что речь идет о далеком прошлом, на Камчатке и теперь говорят: «Это было во времена Кутки».

Помимо верховного божества Кутки у камчадалов было еще множество низших богов. Им казалось, что последние населяют горы и леса, воды и воздух. Камчадалы поклонялись этим богам, пока те выполняли их желания, и ругали их, когда терпели неудачи, подобно итальянскому простолюдину, который при какой-нибудь неприятности в раздражении снимает шапку, произносит в нее столько имен святых, сколько ему придет на ум, а затем топчет шапку ногами.

Особенно почитались камчадалами вырезанные из дерева изображения двух домашних богов — Ашушока и Хонтая.

Первый из них имел человеческий облик, а его обязанности состояли в том, чтобы отгонять от дома лесных духов. За это его ежедневно кормили, иначе говоря, обмазывали ему голову рыбной похлебкой. Хонтай, по их представлениям, был наполовину человеком, наполовину рыбой. Ежегодно в день очищения от грехов они изготовляли новую статую Хонтая, которую устанавливали рядом со старой, так что по числу его изображений можно было узнать, сколько лет жители прожили в этом доме.

Камчадалы верили в свое бессмертие, а также в бессмертие всех животных, но полагали, что и в будущей жизни им придется работать для поддержания своего существования. Они лишь надеялись, что работа эта будет менее тяжелой, а добыча — настолько обильной, что им не придется страдать от голода. Последнее доказывает, что уже тогда рыбная ловля не всегда обеспечивала достаточное пропитание.

Различные племена часто вели друг с другом войны, которые вспыхивали либо из-за похищения женщин, либо из-за недостаточности угощения при взаимных визитах. Подобное пренебрежение со стороны хозяина рассматривалось как величайшее оскорбление и влекло за собой кровную месть. Открытая война велась лишь изредка. Обычно против врага применялась хитрость, и победители расправлялись с побежденными с ужасающей жестокостью.

Этот маленький, невзрачный народ обладал геройским духом. Осажденные, потеряв надежду на спасение, не складывали оружия. Они сначала убивали женщин и детей, а затем бросались на врага, чтобы как можно дороже продать свою жизнь, или, как они выражались, «постелить себе ложе». Впрочем, в случае сдачи в плен камчадалы не могли рассчитывать на милосердие врага. Оружие их состояло из копий, луков и стрел, причем последние обычно бывали отравлены.

Чтобы обойтись с гостем возможно учтивее и не подать повода для войны, хозяин прежде всего так натапливал свое подземное жилище, что жара в нем становилась почти невыносимой. Затем как хозяин, так и гость раздевались донага и последнему предлагалось огромное количество кушаний, причем в очаге непрерывно поддерживался огонь. Наконец гость сознавался, что сыт по горло и не может больше выносить жару. Это означало, что все правила хорошего тона соблюдены, и теперь хозяин мог потребовать от гостя подарков за свое гостеприимство.

На подобных пиршествах в качестве опьяняющего средства обычно применялся мухомор. В небольших количествах он, по-видимому, возбуждает веселость, но в более значительных дозах может вызвать приступ помешательства, продолжающийся несколько дней. Придя в веселое расположение духа, хозяева и гости развлекали друг друга талантливым подражанием людям и животным.

Взрослые камчадалы выказывали мало любви к своим родителям и совершенно не заботились о них, когда те впадали в дряхлость. Иногда они даже убивали родителей, если последние сами напоминали о своем существовании и начинали становиться им в тягость. Поступая так, они отнюдь не считали, что нарушают свой сыновний долг. Камчадалы убивали также болезненных и хилых детей, ибо считали, что жизнь для них будет мучением. Когда кто-нибудь из членов семьи умирал, то труп не хоронили, а привязывали ему на шею ремень и выволакивали из дому, чтобы бросить на съедение собакам. Камчадалы верили, что тот, чьим трупом не пренебрегут эти животные, в будущей жизни сможет ездить на лучших собаках.

Обряд заключения брака был очень сложным и обременительным для жениха. Молодой человек, желавший жениться на девушке, приходил в дом ее родителей и без всяких объяснений начинал участвовать в домашней работе. Он становился как бы слугой этой семьи и должен был выполнять все, что ему прикажут, пока не сумеет завоевать склонность девушки и ее родителей. Это часто продолжалось несколько лет, а если жениху вообще не удавалось добиться поставленной цели, то он уходил без всякого вознаграждения за потраченные усилия.

Если же родители любимой девушки были им довольны, то они давали ему разрешение ее поймать. Это означало, что он должен ее схватить, преодолеть ее сопротивление и дотронуться рукой до такого места, которое скромность запрещает назвать. С того момента, как возлюбленный получал подобное разрешение, девушка старалась не оставаться с ним наедине, да еще защищала свою особу рыбачьей сетью и множеством ремней, которые он при нападении должен был перерезать каменным ножом. Кроме того, ее охраняла вся семья, которая, как только возлюбленный начинал ее преследовать, сбегалась на ее крики, била его и оттаскивала за волосы. В результате поимка возлюбленной становилась затруднительным предприятием, а пока она не совершалась надлежащим образом, бедный юноша продолжал служить семье девушки. Если же наконец поимка совершалась, то девушка сама объявляла об этом, и брак считался заключенным.

Современные камчадалы — чрезвычайно добродушный, гостеприимный и мирный народ. По чертам лица и по цвету кожи они близки к китайцам и японцам. В настоящее время все они исповедуют христианскую религию, однако втайне еще сохраняют многие языческие обряды, например продолжают убивать увечных детей.

Главный город полуострова, похожий скорее на деревню, расположился в Петропавловской гавани, от которой и получил свое название. Здесь находится резиденция начальника Камчатки капитана 1-го ранга Станицкого. В городе имеется всего два-три дома с некоторыми удобствами. Остальные дома, числом около пятидесяти, представляют собой лишь хижины, беспорядочно разбросанные по склону горы.

Все жители города — русские. Это государственные служащие, солдаты в отставке, матросы и мелкие торговцы. Камчадалы живут в небольших селениях по берегам рек во внутренней части страны.

С тех пор как Крузенштерн двадцать пять лет назад описал Камчатку, она мало изменилась. Единственные перемены к лучшему, пожалуй, состоят в том, что жители Петропавловска начали возделывать картофель, а цены на различные товары и жизненно необходимые припасы уже не так несоразмерно высоки, как прежде, когда их пересылали сушей до Охотска и только оттуда отправляли морем. Теперь они перевозятся от начала до конца морским путем.

Северную часть полуострова и прилегающую к нему область материка вплоть до самого Ледовитого океана населяют чукчи — воинственный народ, который кочует со стадами оленей и платит русской короне лишь незначительную дань мехами. Чукчей было не так легко покорить, как камчадалов, и еще тридцать пять лет назад они беспрепятственно нападали на русских. Но затем против них были приняты строгие меры, и сила пушек способствовала воцарению прочного мира. Правда, позднее власти вновь стали опасаться нападения со стороны чукчей и для выяснения их намерений послали к ним своего представителя. Когда последний обратился с соответствующим вопросом к их тойону, то есть предводителю, тот вытащил длинный нож, какие чукчи обычно носят в ножнах за поясом, показал русскому на сломанное острие и сказал: «Когда мой отец почувствовал приближение смерти, он вручил мне этот нож со словами: «Сын мой, я получил этот нож от своего дяди, от которого унаследовал звание тойона. Я обещал ему никогда не заострять сей нож против русских, ибо это может принести нам только несчастье. Приказываю тебе не враждовать с русскими до тех пор, пока сломанный клинок не заострится сам собой». Ты видишь, что клинок по-прежнему сломан, а последняя воля моего отца для меня священна».

Согласно точной переписи, проведенной в 1822 г., на Камчатке проживало 2457 мужчин и 1941 женщина, не считая чукчей, численность которых не поддается учету. Камчадалов из них было 1428 мужчин и 1330 женщин; все прочее население составляли коряки и русские. Всего во владении у населения находилось: лошадей — 91, рогатого скота — 718, собак — 3841 и оленей — 12000. Последние принадлежали исключительно корякам.

Городок, в котором мы остановились, был весьма невелик. Однако отдых на суше после длительного морского путешествия всегда очень приятен, а радушный и дружественный прием, который мы встретили как со стороны начальника, так и со стороны жителей, сделал его еще приятнее.

Большое развлечение доставила нам медвежья охота, во время которой нам посчастливилось убить огромного зверя. Медведей здесь водится такое множество, что их можно встретить даже вблизи от гавани.

В охоте на медведей обычно столь робкий камчадал проявляет большую храбрость. Часто он выходит на медведя один на один, вооруженный лишь копьем и ножом, и старается прежде всего раздразнить зверя. Когда же медведь встает на задние лапы, что он обычно делает, защищаясь от нападения, охотник ударяет его в грудь копьем, старается упереть другой конец копья в землю, а затем приканчивает зверя ножом. Все же медведь иногда одолевает охотника, и тогда последний расплачивается жизнью за свою отвагу.

О дерзости местных медведей свидетельствует следующий анекдот. Год назад ощущалась нехватка рыбы, которая составляет главную летнюю пищу медведей и добывается ими самими из рек. В результате среди медведей начался голод. Они всю зиму не ложились в берлоги, а бродили вокруг города и даже появлялись на улицах. Один медведь расхрабрился настолько, что зашел в дом, дверь которого была случайно открыта, а затем за ним захлопнулась. Хозяйка дома только что поставила в сенях большой кипящий самовар. Медведь стал его обнюхивать и обжег нос. Рассвирепев, он схватил самовар передними лапами и прижал к груди, чтобы уничтожить, но обжегся еще больше. Услышав его яростный рев, сбежалась вся семья, а также соседи. Медведя убили ружейными выстрелами через окно. Но он обессмертил себя, войдя в пословицу: того, кто причиняет себе вред собственной горячностью, отныне называют здесь «медведем с самоваром».

14 июля Прейс наблюдал солнечное затмение. На основании этих наблюдений он рассчитал, что долгота Петропавловского порта составляет 158°49′29″ в. В тот же день Ленц, Гофман и Зивальд предприняли смелое восхождение на Авачинскую сопку, расположенную неподалеку от гавани. Восхождение прошло удачно. Высота сопки, согласно показаниям барометра, оказалась равной 7200 футам над уровнем моря ^[259]. Кратер сопки время от времени дымился. Шапка, опущенная туда на глубину нескольких футов, была вытащена обратно обгоревшей. В доказательство того, что они исследовали сам кратер, ученые принесли на корабль несколько кусков кристаллической серы.

Утром 20 июля, закончив выгрузку товаров, предназначенных для Камчатки, мы со свежим попутным ветром вышли из Петропавловской гавани и направились к русскому поселению Ново-Архангельску, расположенному на северо-западном берегу Америки. При заходе солнца нашим взорам в последний раз представились возвышавшиеся в отдалении величественные горы Камчатки.

Этот пустынный край, на который до сих пор обращают так мало внимания, сможет когда-нибудь стать для России тем, чем является Мексика для Америки. Мы не увезли с собой оттуда никаких сокровищ, если не считать ласточкина гнезда. Я упоминаю о нем потому, что это гнездо долгое время развлекало весь экипаж.

Прибрежные глубины в Петропавловской гавани настолько велики, что суда могут останавливаться у самого берега и сообщаться с ним при помощи сходней. По этой причине пара ласточек приняла наш шлюп за здание, расположенное на суше, и, к великой радости матросов, которые сочли это счастливым предзнаменованием, свила себе гнездо вблизи от моей каюты. Не смущаясь шумом судовых работ, ласточки вывели здесь птенцов, заботливо выкармливали их и распевали свои веселые песенки. Внезапно их мирное жилище начало удаляться от берега. Это повергло ласточек в крайнее удивление. Они тревожно кружились над отплывающим судном, но продолжали приносить с берега пищу для птенцов. Когда же расстояние между судном и берегом слишком возросло, началась борьба между чувством самосохранения и родительской любовью. Долго еще кружились ласточки над судном, то исчезая, то появляясь вновь. Иногда они усаживались возле своих голодных птенцов, и те с жалобным писком протягивали им навстречу широко раскрытые клювы. Наконец ласточки окончательно скрылись из виду, и матросы приняли на себя заботу об осиротевших птенцах. Их осторожно вынули из гнезда и переложили в другое, сделанное из ваты. Последнее поставили в теплое место и начали кормить птенчиков мухами, которые, видимо, пришлись им по вкусу. Было решено выкормить птенцов и высадить их на берег в Америке. Казалось, что этот план увенчается успехом, но случилось иначе. Несмотря на заботливый уход, птенчики начали хиреть, и через восемь дней, ко всеобщему горю, ни одного из наших воспитанников уже не было в живых. Этот случай лишний раз свидетельствует о том, что простой русский человек всегда готов прийти на помощь любому беззащитному существу.

Ласточки не принесли нам удачи. На следующий день после отплытия от берегов Камчатки один из наших лучших матросов упал с вершины мачты на марс и тотчас же испустил дух. При самых сильных штормах он уверенно взбирался на ванты и выполнял наиболее сложную работу. И вот теперь судьба настигла его при хорошей погоде, когда на море было спокойно. Подобные несчастья обычно как раз и случаются с самыми ловкими и расторопными матросами. Они слишком полагаются на свое проворство и потому бывают недостаточно осторожны. Не помогают даже многократные предупреждения.

Мрачное состояние духа, вызванное постигшим нас несчастьем, еще более усилилось вследствие наступления туманной, сырой и холодной погоды, которая сопровождала нас вплоть до берегов Америки. К счастью, все время дул сильный западный ветер. С его помощью мы прошли с юга вдоль Алеутских островов и уже 7 августа приблизились к американскому побережью. Это был первый день, когда вновь показалось солнце. В дальнейшем небо оставалось безоблачным, и, чем ближе мы подходили к берегу, тем мягче и приятнее становилась погода.

Согласно проведенным в полдень наблюдениям, мы находились на широте 55°36′ с. и долготе 140°56′ з. Некоторые мореплаватели сообщали о том, что здесь обнаружено постоянное северное течение. Однако наши наблюдения не подтвердили этого. Мы нашли здесь течение, идущее со скоростью 20–30 миль в сутки то на север, то на юг, всецело в зависимости от направления ветра. Только вблизи от берега имеется постоянное северное течение, что подтверждают также местные жители.

Мы направились прямо к бухте, которую англичане называют заливом Норфолк, а русские — бухтой Ситха, по острову, расположенному в ее глубине. Коренные жители называют этот остров Ситхаханом, откуда и произошло его русское наименование. Здесь расположен Ново-Архангельск — главное поселение Российско-американской компании.

Утром 9 августа, по моим расчетам, мы должны были находиться в непосредственной близости от земли, но густой туман скрывал все предметы, лежащие на расстоянии более 50 саженей.

Наконец в полдень выглянуло солнце, туман быстро рассеялся, и нашим взорам внезапно открылась панорама американского берега. Мы находились у самого входа в бухту, неподалеку от гористого мыса Эджкомб. Его плоская вершина настолько высока, что при ясной погоде ее можно увидеть уже на расстоянии 50 миль; она служит хорошим ориентиром.

Штиль помешал нам в тот же день войти в бухту, и мы принуждены были довольствоваться видом высокого, скалистого и пустынного берега, поросшего густым еловым лесом. Мы находились теперь на значительно большей широте, чем были на Камчатке, но не увидели снега даже на самых высоких горных вершинах, которые там были бы, безусловно, покрыты вечными льдами. Последнее свидетельствует о том, что климат американского побережья гораздо мягче, чем климат азиатского.

На следующий день поднялся слабый ветер, дувший по направлению к бухте, и мы тотчас же им воспользовались. Зато погода настолько испортилась, что берег едва можно было различить. Никто из команды раньше не бывал в этой бухте. Она простирается в длину от входа до Ново-Архангельска на 25 миль и изобилует небольшими островами и отмелями.

О лоцмане здесь нечего было и думать, но нам удалось самостоятельно преодолеть все трудности. При все ухудшавшейся видимости и сильном дожде мы прошли все извилины фарватера и бросили якорь перед крепостью.

Здесь мы встретились с фрегатом «Крейсер», которым командовал капитан 2-го ранга Лазарев. Этот фрегат был прислан сюда правительством для защиты наших торговых интересов, и мы должны были его сменить.

Естественно, что появление судна из родной страны всегда вызывает большую радость у обитателей столь отдаленного и пустынного уголка земного шара. Я незамедлительно посетил Лазарева, а затем нанес визит главному правителю колонии капитан-лейтенанту Муравьеву, моему старому другу, с которым я не виделся уже много лет. Вдали от отечества даже незнакомые друг другу люди становятся друзьями. Насколько же задушевнее становится дружба, возникшая еще на родине! Общение с капитаном Муравьевым, человеком высокообразованным и замечательным благородством своего характера, чрезвычайно помогло нам скрасить долговременное пребывание в этих пустынных краях.

На мой письменный запрос, должно ли состоящее под моей командой судно уже теперь находиться в колонии, капитан Муравьев ответил, что оно не понадобится здесь до 1 марта будущего, 1825 г. и что я могу использовать оставшееся время по своему усмотрению. Воспользовавшись этим разрешением, я отплыл в Калифорнию, посетил Сандвичевы острова, а 23 февраля 1825 г. уже вновь подходил к Ново-Архангельску.

По мере приближения к берегам Америки погода становилась все мягче. Мы были удивлены, увидев в такое время года в местности, расположенной столь далеко к северу, горы, лишенные снега до значительной высоты. Это объяснялось тем, что зима в текущем году была особенно мягкой и снег не лежал в долинах долее нескольких часов. Данная местность, находящаяся на 57° северной широты, вообще отличается более мягким климатом, чем те же широты Европы, тогда как северо-восточный берег Азии значительно холоднее соответствующих ему по широте европейских стран.

Утром 24 февраля нам удалось войти в гавань, предварительно проведя штормовую ночь возле этих опасных берегов. Едва мы успели стать перед крепостью на якорь, как шторм возобновился с новой силой.

Нас встретили с большой радостью. На следующий день наш шлюп отошел на некоторое расстояние от крепости и занял такую позицию, которая в наибольшей степени соответствовала целям нашего здесь пребывания. Чтобы пояснить эти цели, необходимо привести некоторые данные о русских поселениях в Америке, а также дать описание туземных жителей.

С седой древности и до наших дней люди нередко выходили в океан на небольших и ненадежных суденышках. Они совершали удивительные плавания, не имея тех инструментов и приспособлений, которыми ныне располагаем мы благодаря усовершенствованию нашего мастерства и развитию наук. Сыны Солнца в Перу, а также создатели упорядоченного государственного строя, который застали испанцы в Мексике, равно как и первые насельники островов Южных морей, по-видимому, переплывали на небольших челнах необозримые пространства Мирового океана. Хорошо известны плавания финикиян и римлян, а также путешествия норманнских витязей, которые открыли Гренландию и Исландию, а затем даже Северную Америку.

На таких же утлых суденышках, без каких бы то ни было приборов для прокладывания правильного курса, иногда даже без компаса, отплывали из Охотска русские искатели приключений. Они обогнули Камчатку, открыли Алеутские острова и достигли северо-западных берегов Америки. Из года в год эти походы повторялись; в них участвовало все больше людей, привлекаемых прекрасной пушниной, которую можно было добывать во вновь открытых землях. Многие суденышки терпели крушения, многих смельчаков убивали дикари. Однако находились все новые и новые, ибо продажа добытых шкур, особенно бобровых, приносила хорошую прибыль. Составлялись все новые торговые компании, которые прочно обосновывались на Алеутских островах и даже в самых северных частях западного побережья Америки. Они вели регулярную торговлю с Сибирью, а между собой чрезвычайно враждовали. При помощи огнестрельного оружия эти компании захватывали все более обширные пространства и жестоко обращались с робкими алеутами. Они, возможно, и вовсе истребили бы данный народ, если бы не вмешался император Павел. По его приказу в 1797 г. была создана Российско-американская акционерная торговая компания, ответственная перед правительством и находящаяся под его защитой. Она заменила все купеческие компании, которым было дано право в нее войти, и получила исключительную привилегию вести торговлю и основывать поселения в этих краях. Правление Компании, которому подчинены начальники поселений, находится в Петербурге.

Вначале морские бобры ^[260] встречались в изобилии на берегах Камчатки, но неограниченная охота настолько истребила этих животных, что Компания вынуждена была искать их все дальше и дальше. В связи с этим она распространила свою деятельность на Алеутские острова вплоть до острова Кадьяк, расположенного у берегов Америки, и перенесла сюда свое главное поселение. Отсюда охота распространилась до бухты Чугач и реки Кука. Несчастным животным пришлось расплачиваться за то, что природа одарила их красивым мехом. Их упорно преследовали и ежегодно убивали в великом множестве, а потому они и здесь стали редкостью. Всего за несколько лет морские бобры были почти полностью истреблены на Камчатке и Алеутских островах.

По этой причине Компания решила распространить свои поселения далее к югу. В 1804 г. возник поселок на острове Ситха, коренные жители которого называют себя по имени острова, тогда как русские называют их колошами.

Остров Ситха отделен от материка узким проливом и простирается на 3,5° широты. Он состоит, собственно, из трех островов, в чем я имел возможность убедиться лично, обогнув эти острова на шлюпке. Однако проливы, их разделяющие, настолько узки, что Ситху вполне можно рассматривать как единое целое. Берега Ситхийского залива изрезаны многочисленными бухточками и окаймлены небольшими скалистыми островками, поросшими лесом.

Под защитой этих островов, как в шхерах на берегу Финляндии, суда могут найти укрытие от бурь и от морских волн. Гавань Ново-Архангельска защищена подобным же образом и не нуждается в искусственных защитных сооружениях.

В течение длительного времени должность главного правителя поселений Российско-американской компании занимал Баранов — предприимчивый и отважный человек. Он был словно создан для того, чтобы усмирять дикие народы, и даже находил в этом своеобразное удовольствие. Покорение ситхов, иначе говоря колошей, было не таким легким делом, как приведение к покорности куда более кротких и безропотных алеутов и кадьяков. Однако Баранов справился и с этой задачей.

Колоши — храбрый, воинственный и свирепый народ. Корабли Северо-Американских Соединенных Штатов, приобретающие здесь бобровые шкуры для китайского рынка, снабжают колошей огнестрельным оружием, которым те прекрасно владеют. Тем не менее Баранов сумел внушить им уважение. Отчасти с помощью щедрых подарков, отчасти силой оружия он преодолел их сопротивление и основал поселение на острове Ситха. Проведя здесь некоторое время, построив дома, заложив укрепления и, как ему казалось, успокоив колошей щедрыми дарами, Баранов доверил вновь покоренную местность охране, состоящей из незначительного числа русских и алеутов, и вернулся на остров Кадьяк.

Года два все было спокойно, но однажды ночью оставленный Барановым гарнизон, считавший себя в совершенной безопасности, подвергся внезапному нападению большого числа колошей. Они проникли в крепость, не встретив никакого сопротивления, и с безмерной жестокостью умертвили всех ее обитателей. Лишь нескольким алеутам, находившимся в это время на охоте, удалось спастись. Проплыв на своих байдарах [58] по открытому океану до острова Кадьяк, они принесли известие об уничтожении поселения на Ситхе.

Это событие произошло в 1804 г. ^[261], то есть как раз тогда, когда адмирал Крузенштерн совершал свое путешествие вокруг света и его второе судно, «Нева», было прислано в эту колонию. Баранов незамедлительно воспользовался прекрасной возможностью в полной мере отомстить колошам. Он сам снарядил три судна и в сопровождении «Невы» направился в Ситху. Когда колоши узнали, что вернулся «богатырь Нонок», как они прозвали Баранова, ими овладел такой страх, что они, даже не попытавшись помешать высадке русских на берег, тотчас отступили в свое укрепление. Последнее представляло собой обширный четырехугольник, окруженный частоколом из толстых высоких бревен, и имело небольшие укрепленные ворота, а также амбразуры для ружей и фальконетов, которыми осажденные были снабжены в избытке.

Эта деревянная крепость, в которой находилось около 300 воинов со своими семьями, оборонялась в течение нескольких дней. Однако, после того как русские тяжелые орудия пробили брешь в частоколе и осажденные поняли, что он уже не может служить им защитой, они вступили в переговоры и в знак повиновения выдали в качестве заложников сыновей нескольких вождей. Несмотря на то что мир был уже заключен и колошам была предоставлена возможность свободно удалиться, они все же не доверяли русским, а потому незаметно ушли ночью, предварительно убив всех стариков и детей, которые могли бы задержать их бегство. Лишь утром было обнаружено это ужасное преступление, совершенное извергами, которые настолько не доверяли русским, что судили о них по себе.

Теперь Баранов окончательно вступил во владение островом. Но фактически он овладел лишь холмом, на котором прежде жил предводитель колошей по имени Кателан; этот холм представляет собой как бы естественную крепость. Несмотря на заключенные договоры, колоши жаждали мести и непрестанно искали возможности осуществить ее с помощью какой-нибудь хитрости. Поэтому русские отваживались выходить из крепости только значительными группами и в полном вооружении.

Поселение было отстроено вновь. Оно надежно защищено теперь от любого нападения, будучи расположено на высоком холме с крутыми склонами, ставшем еще более неприступным после возведения крепостных сооружений. В настоящее время это поселение носит название Ново-Архангельска и является главным городом русских владений в Америке, простирающихся от 52° северной широты до Северного Ледовитого океана. Помимо него существует еще два других, расположенных южнее; о них речь пойдет ниже.

Баранов перенес свою резиденцию в Ново-Архангельск. Охота на морских бобров, которая развернулась в этих местах, вначале доставляла Компании большой доход. Однако и здесь бобры стали встречаться все реже и реже. В настоящее время доход от этого промысла даже не покрывает расходов на содержание силы, необходимой для того, чтобы давать отпор диким и воинственным колошам. Поэтому у Компании уже возникла мысль совершенно оставить Ново-Архангельск и перенести главную резиденцию обратно на остров Кадьяк. Будет, однако, крайне прискорбно, если подобное намерение осуществится, ибо другая нация легко сможет этим воспользоваться, прочно обоснуется в данном крае и начнет мешать деятельности Компании. Между тем капиталов Компании, пожалуй, недостаточно для содержания поселения в Ново-Архангельске, и, если правительство не вмешается, колония, видимо, престанет существовать.

Климат Ситхи не так суров, как следовало бы ожидать на этой широте. В середине зимы температура опускается всего на несколько градусов ниже нуля, и морозы никогда не бывают продолжительными. Тем не менее земледелие здесь не развито. Нет, пожалуй, ни одной местности на земном шаре, где бы дождь шел так часто, как здесь. День без дождя считается крайней редкостью. Уже по этой причине злаки тут не вызревают. Рельеф местности также препятствует земледелию: на острове нет сколько-нибудь значительных равнин, а встречающиеся повсюду узкие долины окружены высокими и крутыми гранитными скалами, поросшими густыми лесами, и потому почти весь день остаются в тени. Однако некоторые овощи, как, например, капуста, репа и картофель, дают хорошие урожаи. Картофель возделывают даже колоши, научившиеся этому от русских. Они считают его большим лакомством. На самом материке на той же широте климат, по-видимому, несравненно лучше, хотя и несколько холоднее. Поскольку в этих местах имеются обширные равнины, надо полагать, что там вполне возможно земледелие.

Густые и высокие леса Ситхи состоят главным образом из елей и лиственниц. Встречаются деревья высотой 160 футов и с диаметром ствола 6–7 футов. Из таких стволов колоши делают большие лодки, в каждой из которых может разместиться до 25–30 человек. Изготовление таких лодок — весьма сложное дело и требует большого искусства. Только за это и можно похвалить сей дурной народ.

Несмотря на то что местность кажется пустынной и бесплодной, почва здесь весьма плодородна, и все растения достигают больших размеров. Однако растительный мир Ситхи не очень разнообразен. Леса изобилуют ягодами, главным образом малиной и черной смородиной. Эти ягоды замечательны своими размерами, но отличаются водянистым вкусом.

Море у берегов и в бухтах богато рыбой. Здесь водится также много китов, кашалотов, дельфинов, тюленей, морских львов и других морских животных. Рыба составляет главную пищу как туземцев, так и русских. В изобилии встречаются сельдь, треска и различные виды лососевых рыб. Из многочисленных пород птиц, водящихся на этом берегу, следует особо отметить красивого белоголового орла и несколько видов очаровательных колибри, которые прилетают в Ситху из теплых стран и вьют здесь гнезда. Достойно удивления, что эта нежная птичка, живущая в жарком климате, залетает так далеко на север.

Из млекопитающих, обитателей здешних лесов, заслуживает быть отмеченным черный медведь, шкура которого столь дорого ценится в России. Высоко в горах водится особая порода диких баранов, известная нам только по рассказам колошей и, видимо, еще не описанная учеными. Эта порода весьма отличается от той, которая обитает на Камчатке, и имеет шерсть мягкую и тонкую, как шелк. Но самым примечательным из здешних животных все же является морской бобр. Именно он привлек сюда людей из самых отдаленных краев, и эти люди, возможно, когда-нибудь станут благодетелями местных жителей, если будут распространять среди них дух разума и просвещения.

Морские бобры во множестве обитают только на северо-западном берегу Америки, между 60 и 30° северной широты. В незначительном количестве они встречаются также на берегах Алеутских островов, а раньше водились еще на побережье Камчатки и на Курильских островах. Из бобровых шкур выделывается самый красивый в мире мех, который высоко ценится как европейцами, так и китайцами. Стоимость этого меха возрастает из года в год в связи с быстрой убылью морских бобров. Возможно, что эти животные вскоре совершенно исчезнут с лица земли, так что их можно будет увидеть лишь на картинках в сочинениях по зоологии.

Некоторые полагают, будто нет никакой разницы между морским и речным бобром, поскольку они очень похожи друг на друга по внешнему виду ^[262]. Между тем мех первого несравненно красивее, чем мех второго, обитающего лишь в реках и озерах, где морского бобра никогда не встречали.

Нередко в нескольких милях от берега можно наблюдать такую картину: самка морского бобра спокойно спит на спине на поверхности воды, в то время как ее детеныши, числом не более двух, сосут материнскую грудь. Детеныши начинают плавать лишь через несколько месяцев после рождения. Поэтому мать, будучи вынуждена отправиться в море на поиски корма, несет их на своей спине, за которую те крепко держатся. Утолив голод, она возвращается с ними в свою нору, расположенную среди скал. Если охотник заметит самку во время подобного плавания, она становится его легкой добычей. Дело в том, что мать никогда не бросает своих детенышей, хотя они и препятствуют ее бегству, а вместе с самцом яростно защищает их от нападения. Оба зубами вырывают из тел бобрят вонзившиеся в них стрелы и даже нападают на преследующих их людей, расплачиваясь жизнью за свою отвагу.

Легкие бобров устроены таким образом, что эти животные не могут долго оставаться под водой; раз в две-три минуты им приходится всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть свежий воздух. Этим и пользуются охотники, которым иначе вряд ли удался бы их промысел, ибо морские бобры с большой скоростью плавают под водой. Тем не менее данный промысел очень труден и к тому же опасен. Вот как производится эта охота.

Охотники, вооруженные короткими дротиками, а также луками и стрелами, выходят в море на маленьких алеутских байдарах, отдаляясь на несколько миль от берега. Заметив морского бобра, они мечут в него дротики или стреляют из лука. Чрезвычайно редко удается поразить животное с первого раза. Оно быстро ныряет, но, как я уже указывал, не может долго оставаться под водой. Искусство охотника заключается прежде всего в том, чтобы угадать, в каком направлении поплыл нырнувший под воду бобр, и отправиться за ним в погоню, тогда как другая байдара стремится зайти ему наперерез. Когда животное вновь показывается на поверхности, чтобы набрать свежего воздуха, в него сразу стреляют. Преследование продолжается до тех пор, пока бобр не устанет настолько, что в него легко можно будет попасть. Нередко раненое животное, особенно если при нем находятся его детеныши, отчаянно защищается с помощью зубов и когтей. Чем больше байдар принимает участие в охоте, тем больше уверенности в ее удачном исходе. Но при надлежащем искусстве охотников достаточно иметь хотя бы две байдары. Впрочем, несмотря на все усилия, иногда не удается добыть ни одного бобра. А ведь охотники рискуют жизнью, ибо буря часто застигает их в открытом море.

Теперь мне остается только описать туземцев Ситхи, так называемых колошей, к чему я перехожу с большой неохотой. Как я уже говорил выше, это самый порочный народ на свете. Они настолько отвратительны, что я должен просить брезгливых читателей и читательниц пропустить следующие несколько страниц. Только в интересах полноты изложения я счел возможным изобразить здесь, до какой ужасающей степени испорченности могут дойти человеческие существа ^[263].

Обитатели острова Ситха и прилегающей к нему части материка отличаются высоким ростом и крепким, но чрезвычайно уродливым и непропорциональным телосложением. Гладкие черные волосы беспорядочно свисают на их широкие и мясистые лица. У них резко выступающие вперед скулы, широкий и плоский нос, большой рот с толстыми губами, маленькие черные глаза, горящие диким огнем, и удивительно белые зубы. Их кожа сама по себе не так уж смугла, но они ежедневно мажут лицо и все тело охрой и черноземом, вследствие чего кажутся темнокожими.

Тотчас же после рождения детям сжимают череп, чтобы придать ему, как они полагают, красивую форму. В результате брови у них поднимаются кверху, а ноздри расширяются. Подобно многим другим народам, колоши выщипывают себе бороду по мере ее появления. Это выщипывание поручается женщинам.

Одежда колошей состоит чаще всего лишь из небольшого передника. Более зажиточные носят шерстяные одеяла, полученные от русских или доставленные на кораблях Северо-Американских Штатов. Они накидывают эти одеяла на спину, завязав два конца узлом на шее. Некоторые носят подобным же образом медвежьи шкуры. Самые богатые колоши владеют европейским платьем, которое надевают лишь в торжественных случаях. Они выглядели бы в нем презабавно, если бы не были столь безобразны; их внешность такова, что не может вызвать даже смеха.

Обычно колоши ходят с непокрытой головой, но при сильном дожде надевают искусно сплетенные из травы конусообразные шапки, которые не пропускают ни капли влаги. Колоши одеваются одинаково как в самую сильную жару, так и в зимнюю стужу. Мне кажется, что ни один народ в мире не закален так, как этот. Зимой здесь случаются десятиградусные морозы, но и тогда колоши разгуливают нагишом.

Если им становится холодно, они опускаются по шею в воду, утверждая, что это хороший способ согреться. Колоши ночуют под открытым небом. Они ничем не укрываются, но ложатся так близко к пылающему костру, что спят на горячей золе, время от времени поворачиваясь то на один, то на другой бок, чтобы не обгореть. Те женщины, которых я видел, ходили либо в холщовых рубашках до пят, либо в подобной же одежде из циновок, сплетенных ими самими.

Колоши выглядят еще более дико и непривлекательно вследствие распространенного как среди мужчин, так и среди женщин обычая раскрашивать лицо широкими черными, белыми и красными полосами, пересекающимися во всех направлениях. Хотя эта раскраска кажется совершенно беспорядочной, они, по-видимому, умеют отличать по ней различные племена. Чтобы придать раскрашенному лицу еще более бешеный вид, они втыкают в свои длинные, спутанные, висящие клоками волосы небольшие шейные и грудные перья белоголового орла.

Колошские женщины, и без того весьма безобразные, будучи разукрашены подобным образом, выглядят совершенно ужасно. Но, видимо, и этого им недостаточно. Как только они достигают половой зрелости, им делают разрез в нижней губе и втыкают туда кость, которую для расширения отверстия время от времени заменяют все более толстой. Наконец в это отверстие вставляют колюжку — кусок дерева с утолщениями на обоих концах, овальный в сечении. У самых знатных женщин колюжка часто имеет 4 дюйма в длину и 3 в ширину. Вследствие этого нижняя губа настолько выпячивается вперед, что всегда видны нижние зубы. Наружный край губы, окаймляющий этот кусок дерева, становится тонким, как веревка, и имеет темно-синий цвет. При быстрой ходьбе губа раскачивается вверх и вниз, касаясь то носа, то подбородка. Как сообщают, у колошей, живущих на материке, колюжка отличается еще большими размерами, а женщина, которая может прикрыть нижней губой все лицо, считается совершенной красавицей. Мужчины и женщины протыкают себе ноздри и вставляют в них перья, железные кольца и другие украшения. В ушах они проделывают много отверстий, в которых носят кости, раковины и бусы. Нельзя описать, сколь отвратительным кажется этот народ. Но самое неприятное впечатление оставляет эта женская деревянная губа, имеющая корытообразную форму. При жевании табака, который местные женщины очень любят, с нее постоянно течет слюна.

Колоши не имеют постоянных поселений, а кочуют вдоль берегов. Они передвигаются в больших лодках, которые называют «женскими с острова Кадьяк лодками».

В этих суденышках помещается все их имущество. Пожелав где-нибудь остановиться, колоши тотчас же сооружают хижину, весь материал для которой возят с собой. Они втыкают в землю множество жердей, образующих четырехугольник, заполняют промежутки между ними тонкими дощечками, а крышу покрывают древесной корой. Таким жилищем колоши довольствуются даже в самые суровые зимы.

В холодное время года в центре хижины поддерживается огонь, вокруг которого сидит вся семья, причем каждый занимается своим делом. Внутренность подобного жилища соответствует неопрятности его обитателей, которые, кажется, соперничают в этом отношении с самыми грязными животными. Дым, запах тухлой рыбы, ворвани и всяких отбросов, безобразные человеческие фигуры, уродливые женщины, которые ищут насекомых в звериных шкурах или в головах мужчин, причем немедленно с аппетитом пожирают свою добычу, большой общий ночной горшок, жидкостью из которого моется вся семья, — все это сразу же прогоняет любопытного европейца из столь ужасного места.

Кушанья колошей, достаточно невкусные сами по себе, кажутся еще более отвратительными, когда видишь, как неопрятно здесь едят или, точнее, пожирают пищу. Питаются колоши почти исключительно рыбой. Их любимым блюдом является китовое мясо, а главным лакомством — ворвань. Обычно они едят всю пищу в сыром виде, но иногда варят рыбу в плетеных водонепроницаемых корзинах, бросая туда раскаленные камни.

Их главное богатство составляют шкуры морских бобров, которые заменяют здесь деньги. В обмен на эти шкуры колоши получают от судов, ведущих с ними торговлю в ущерб интересам русского поселения, ружья, порох и пули. Эти предметы здесь весьма ценятся. Нет ни одного колоша, который не имел бы по крайней мере двух ружей. Все они очень искусные стрелки.

Чем богаче колош, тем он могущественнее. Он имеет множество жен, что способствует увеличению численности его семьи, а также покупает рабов и рабынь, которые называются калга. Рабы ловят для него рыбу и занимаются другими работами, а на войне входят в войско хозяина вместе с членами его семьи. Эти рабы состоят из военнопленных и их потомства. Хозяин обладает неограниченной властью над ними и даже имеет право убить, чем нередко пользуется.

Когда же хозяин умирает, на его могиле умерщвляют двух рабов, чтобы у него были слуги и на том свете. Последних заранее отбирают для этой цели, но они не кажутся опечаленными своей судьбой.

Слабая населенность этого края, по-видимому, объясняется многочисленными межплеменными войнами, которые ведутся с редкой даже для диких народов яростью и ожесточенностью. Эти войны стали гораздо более частыми и кровопролитными после появления у колошей огнестрельного оружия, которым их на их же погибель снабжают приходящие, главным образом из Северо-Американских Штатов, суда. Раньше колоши были вооружены только луками и стрелами, а теперь у них имеются ружья, длинные ножи и кинжалы.

Колоши никогда не нападают открыто, а стремятся применить хитрость, причем им часто удается застигнуть врага врасплох. Достаточным основанием для неожиданного нападения является возможность грабежа или захвата нескольких рабов. При таких нападениях с врагом обращаются с крайней жестокостью. Поэтому колоши даже в мирное время всегда готовы к защите. Они строят свои жилища в таких местах, которые представляют собой естественные укрепления и откуда можно издали увидеть приближение врага.

Ночью стражу несут женщины. Они собираются у жилищ, вокруг костра и, чтобы не уснуть, развлекают друг друга рассказами о подвигах своих мужей и сыновей. Все домашние работы, даже самые тяжелые, также возложены на женщин. Мужчины занимаются только охотой и постройкой лодок. Женщинам помогают одни лишь рабы, с которыми обращаются крайне жестоко. Кблошские женщины принимают также деятельное участие в войнах. Они не только воодушевляют мужчин, но и сражаются рядом с ними.

Помимо грабежа, причиной нападений обычно является кровная месть. Смерть можно искупить только смертью. При этом не имеет значения, будет ли умерщвлен сам убийца или кто-нибудь из его родственников. Обычай требует только, чтобы за убитого мужчину был убит мужчина, за убитую женщину — женщина. Как ни странно, из-за этих безобразных представительниц слабого пола здесь ведутся сражения, подобно тому, как у стен Трои некогда сражались из-за прекрасной Елены; зачастую выгодный мир достигается уступкой противнику одной из женщин.

Колоши, по всей вероятности, остались бы равнодушными к самым красивым европейским женщинам. Однако своих соотечественниц с корытообразными губами они находят очаровательными и способны пылать к ним сильнейшей страстью. Об этом свидетельствует следующее событие, которое произошло во время нашего пребывания в Ситхе.

У одной девушки из племени колошей, расположившегося лагерем вблизи крепости, было четверо возлюбленных. Соперники вступили в борьбу, долго избивали друг друга, но ни один из них не хотел уступить. Наконец они решили убить свою возлюбленную и пронзили ее копьями. Несчастная тотчас же истекла кровью. Вокруг костра, на котором был сожжен труп, собралось все племя.

Наши соотечественники, местные старожилы, перевели нам слова песни, сопровождавшей эту церемонию. Песня имела следующее содержание: «Ты была слишком прекрасна. Ты должна была умереть. Достаточно было взглянуть на тебя, чтобы обезуметь от любви».

Как ни жесток этот поступок, он не может идти в сравнение с другим случаем, когда отец, рассердившись на своего ребенка, кричавшего в колыбели, бросил его в кипящую ворвань.

Приведенные примеры достаточно характеризуют этот отвратительный народ, принадлежащий во всех отношениях к самым омерзительным отбросам человечества.

Свадьба у колошей представляет собой пиршество, которое устраивается для родных невесты. Что же касается похорон, то трупы умерших сжигают, а пепел собирают в небольшие деревянные ящички, хранящиеся в особом строении. У колошей, по-видимому, существует смутное представление о бессмертии души, но не наблюдается никаких других признаков религии. У них нет ни жрецов, ни какого-либо культа и поэтому отсутствуют также изображения богов. Зато они верят в колдовство. Колдуны, которые заменяют им также врачей, пользуются большим почетом. Их скорее боятся, нежели любят. Эти колдуны лечат болезни, заклиная злого духа. Впрочем, многие из них умеют также приготовлять из трав целебные средства. Они тщательно охраняют тайны своего искусства, которое их кормит.

Вожди колошей часто посещали наше судно. Обычно они приходили со всей семьей и слугами, чтобы осмотреть корабль, принять подарки и наесться досыта. В благодарность они исполняли свой неуклюжий национальный танец.

Прежде чем подняться на борт, гости несколько раз объезжали вокруг судна. При этом они пели песню, напоминавшую собачий вой. В песне говорилось: «Мы пришли к вам как друзья и не питаем никаких других намерений. Наши предки враждовали друг с другом, но пусть между нами царит мир. Примите нас гостеприимно, и мы отплатим вам тем же».

Пение сопровождалось глухими ударами бубна, но не становилось от этого более благозвучным. Только после наших неоднократных приглашений они наконец вступали на корабль, ибо откликаться на первое же приглашение здесь не принято. Вероятно, этот обычай порожден присущей им подозрительностью.

При подобных посещениях колоши всегда стараются быть особенно нарядными. Они настолько обильно раскрашивают свои лица красной, белой и черной краской, что нигде даже не проглядывает естественный цвет; напротив, тела их бывают украшены лишь черными полосами. В свои волосы колоши втыкают множество белых перьев, разлетающихся по воздуху при каждом движении, а также привязывают к ним горностаевые шкурки. На спину колоши накидывают завязанную у шеи волчью или медвежью шкуру или же шерстяное одеяло, а в руке держат крыло или хвост орла, употребляя его как опахало. Обуви они никогда не надевают.

Вначале посетители обычно удовлетворяли свое любопытство, осматривая судно. При этом они распространяли на палубе (в каюты их не пускали) ужасную вонь от прогорклого масла и ворвани, которыми они пользуются как благовонными притираниями. Затем на палубе начинались танцы. Женщины не танцевали, а сопровождали танцы пением и ударами в бубны. Пение состояло из отдельных глухих тонов с паузами между ними, а такт отбивался ногами. Под эту музыку мужчины проделывали руками и всем телом самые невероятные движения и время от времени совершали огромные прыжки, так что воздух был полон перьев, вылетавших из их причесок. При этом танцующие не сходили с места, а только поворачивались, давая возможность зрителям любоваться ими со всех сторон. Неистовые танцоры образовывали беспорядочную толпу. Только один человек находился от них на некотором отдалении. Он был особенно разукрашен множеством перьев и горностаевых шкурок и отбивал такт жезлом, украшенным зубами морского бобра. По-видимому, это был распорядитель танцев.

По моему распоряжению во время каждого перерыва в танцах как мужчинам, так и женщинам подносили в качестве угощения листья табака, которые они сразу же с жадностью засовывали в рот. После такого угощения музыка и пение возобновлялись с новой силой, пока наконец спектакль не заканчивался вследствие полного изнеможения танцоров. Тогда колошам подносили в деревянных чашах их любимое кушанье — рисовую кашу с сиропом. Они уплетали ее крайне неаппетитно, хватая грязными руками. Женщинам особенно мешали их корытообразные губы. Они отгибались к самому подбородку под тяжестью пищи, часть которой при этом вываливалась обратно. Один раз во время подобного угощения колошей очень напугал медвежонок, привезенный нами с Камчатки. Он сорвался с привязи, перепрыгнул через сидевших на палубе гостей и отогнал их от блюда с кашей.

На прощание посетители всегда получали глоток водки. Последнюю они очень любят и могут употреблять в большом количестве.

В дополнение к их прочим порокам колоши являются страстными игроками. Обычно они пользуются для игры небольшими деревянными палочками, окрашенными в разные цвета и имеющими особые названия: «рак», «утка», «морской бобр», «кит» и т. п. Палочки перемешивают, разделяют на отдельные кучки и покрывают эти кучки мхом. Требуется отгадать, в какой кучке лежит «рак», «кит» и т. п. Некоторые игроки проигрывают при этом все свое имущество и даже жен и детей, которые становятся рабами выигравшего.

В течение всего нашего пребывания в Ситхе мы поддерживали с колошами мирные отношения. Впрочем, однажды кровавое столкновение было предотвращено, вероятно, только благодаря отваге и хладнокровию наших матросов. На берегу против нашего шлюпа была устроена в палатке бондарная мастерская, так как почти все наши бочки нуждались в ремонте. Для помощи бондарю и для защиты его от колошей я распорядился выделить трех вооруженных матросов. И вот однажды к палатке подошли десять индейцев, имевших при себе длинные ножи. Вначале они держались спокойно и внимательно следили за работой, однако вскоре стали назойливы и захотели перешагнуть указанные им границы. Когда же им это запретили, они вытащили ножи и, вероятно, тяжело ранили бы бондаря, если бы ему не удалось ловко отпарировать удар рукой. Тут к ним подскочили три других матроса с заряженными ружьями в руках. Они имели строгий приказ проливать кровь лишь в случае крайней необходимости и потому ограничились тем, что выстроились против колошей, направив на них штыки. Те также продолжали некоторое время стоять с ножами наготове, но, увидев решимость матросов, не отважились на нападение и отступили в лес. Если бы дело дошло до вооруженной стычки, она могла бы иметь очень серьезные последствия: все колоши восстали бы против нас, и при высадке на берег в любом месте за пределами крепости мы бы стали подвергаться нападениям из засады. Поэтому правитель колонии капитан Муравьев стремится предотвратить какие бы то ни было столкновения между русскими и колошами.

Благодаря своим разумным распоряжениям он пользуется большим уважением среди коренных жителей, вследствие чего в настоящее время отношения с ними хороши как никогда. Вообще, управление этого достойного человека весьма способствует подъему благосостояния колоний. В случае выполнения намеченных им планов для этих колоний откроются новые источники доходов и производимая здесь торговля будет приносить Компании большую прибыль.

Как я уже упоминал, граждане Северо-Американских Штатов на поприще торговых спекуляций превосходят все другие нации смелостью, предприимчивостью и выдержкой. Здесь мы получили новое тому доказательство. 16 апреля 1825 г. в гавань Ново-Архангельска вошел двухмачтовый корабль, который прибыл прямо из Бостона, не сделав по дороге ни одной остановки. Он обогнул мыс Горн, совершив все плавание за 166 дней. Капитан этого судна по фамилии Бланшар одновременно являлся его владельцем, а также хозяином груза. На основании одних только слухов о том, что в колонии ощущается недостаток в некоторых товарах, он вложил в них все свое состояние и привез сюда на продажу. Здесь он с ужасом узнал, что Ново-Архангельск в избытке снабжен всем необходимым и что помимо того ожидается прибытие судна из Петербурга с различными припасами. Поскольку, однако, Бланшар готов был все дешево распродать, у него купили судно и груз за двадцать одну тысячу шкур морских котиков (не бобров!). При этом Бланшар поставил условие, чтобы его вместе со всей командой и мехами перевезли на Сандвичевы острова. Оттуда он рассчитывал добраться до Кантона [Гуанчжоу], где надеялся произвести выгодную спекуляцию. Такие шкуры действительно весьма ценятся в Китае: за каждую обычно дают по два испанских талера.

Когда судно входило в гавань, весь его экипаж, не исключая и капитана Бланшара, был пьян, так что только благодаря счастливой случайности оно смогло избежать многочисленных скал и отмелей. Впрочем, североамериканцы такие искусные моряки, что даже в пьяном виде успешно справляются с трудностями. Вероятно, в пути они вели более умеренный образ жизни и, только увидев цель своего путешествия, стали на радостях слишком часто прикладываться к бутылке. Посетив это судно, я, к своему удивлению, обнаружил, что оно обставлено весьма скудно. Например, на нем не оказалось ни одного зеркала, за исключением того, которое находилось на секстанте и служило для измерения углов. Следовательно, при бритье всей команде приходилось пользоваться этим крошечным зеркальцем.

30 июля в Ново-Архангельск благополучно прибыло из Петербурга принадлежащее Компании судно «Елена». Оно доставило богатый груз, состоящий из всевозможных припасов. Таким образом, колония оказалась на длительный срок обеспеченной всем необходимым. Мы особенно обрадовались прибытию этого судна, ибо оно привезло нам разрешение покинуть свой пост и возвратиться в Россию.

Мы тотчас же принялись за работу, чтобы приготовить фрегат к плаванию. И вот 11 августа настал долгожданный день, когда, воспользовавшись свежим северным ветром, наше судно вышло из Ново-Архангельска. Мы провели пять с половиной месяцев среди народа, к которому могли испытывать лишь отвращение. Только общение с капитаном Муравьевым и несколькими обитателями крепости скрашивало наше здесь пребывание.

Я решил вернуться в Кронштадт через Китайское море и далее вокруг мыса Доброй Надежды. В отличие от капитана Бланшара мне не хотелось утомлять своих людей длительным плаванием. Поэтому я решил дать им отдых в удобном порту Манила на острове Лусон, который относится к Филиппинским островам. Предварительно я намеревался предпринять попытку найти цепь островов Ралик.

Согласно результатам астрономических наблюдений, производившихся в течение пяти месяцев, долгота Ново-Архангельска равна 135°33′18″ з., а его широта — 57°2′57″ с. Склонение магнитной стрелки составит 27°30′ в. Следовательно, мыс Эджкомб расположен под 136°49′ западной долготы, то есть примерно на 20' западнее, чем показано на карте Ванкувера. Такую же разницу мы обнаружили при определении долготы Сан-Франциско. Я полагаю, что Ванкувер нанес на карту весь описанный им американский берег на 20' восточнее его фактического положения. Полученные нами данные более точны, ибо они представляют результаты многократных наблюдений, тогда как Ванкувер производил свои наблюдения на борту находящегося в движении судна.

Прикладной час ^[264] порта Ново-Архангельск в полнолуние и новолуние, выведенный как среднее из многократных наблюдений, составляет 0 часов 30 минут, а наибольшая высота прилива здесь равна 16 футам.

Как я уже упоминал в предыдущей главе, мне было разрешено провести зиму 1824/25 г. в Калифорнии и на Сандвичевых островах. Капитан Лазарев, которого я сменил, также предполагал на обратном пути зайти в залив Сан-Франциско, врезающийся в побережье Калифорнии, чтобы запастись там свежей провизией перед плаванием вокруг мыса Горн. Однако ему пришлось дожидаться почты из Петербурга, которая прибывает в столь отдаленные пункты нашей огромной империи лишь один раз год. По непроезжим сибирским дорогам ее доставляют весной в Охотск, а отсюда осенью переправляют морем в Ново-Архангельск.

Обеспечив все необходимое для предстоящего нам пребывания в Ново-Архангельске, а также подготовив судно к плаванию, мы 10 сентября 1824 г. вышли в море. Попутный северный ветер быстро понес нас к югу, к берегам плодородной Калифорнии. Плавание протекало благополучно. Оно не было отмечено никакими любопытными происшествиями, если не считать того, что под 40° северной широты мне впервые довелось наблюдать редкое зрелище — борьбу двух противоположных ветров.

В течение нескольких дней дул довольно сильный южный ветер. Вдруг на севере появились облака, и по движению воды стало заметно, что приближается не менее свежий ветер с севера. Катившиеся навстречу друг другу волны неистово бунтовали и пенились, но между ними пролегла нейтральная полоса шириной около 50 саженей, тянувшаяся с запада на восток до самого горизонта. Здесь наблюдался полнейший штиль, и даже самый слабый ветерок не бороздил гладкой, как зеркало, поверхности океана. Через некоторое время победа осталась за северным ветром, и он погнал перед собой нейтральную полосу по направлению к нашему судну.

До сих пор мы находились в зоне действия южного ветра, а теперь попали в полосу штиля; наш корабль не мог продолжать свой путь, хотя и спереди и сзади бушевали сильнейшие ветры. Это редкостное явление продолжалось примерно четверть часа. Наконец нас подхватил северный ветер, и мы быстро понеслись к цели.

25 сентября мы находились уже весьма близко от мыса, названного испанскими моряками мысом Королей [мыс Рейес]. Недалеко от него расположен залив Сан-Франциско. Однако густой туман, господствовавший в это время года у калифорнийских берегов, скрывал от нас берег. Только утром 27 сентября туман рассеялся, и мы увидели желанный мыс. Он представляет собой довольно высокий, лишенный всякой растительности холм, обрывающийся к морю черной скалистой стеной. По внешнему виду данный холм отнюдь не оправдывает своего названия. В 10 часов утра мы обогнули этот Королевский утес на расстоянии 3 миль. Здесь мы заметили чрезвычайно сильный прибой, порожденный быстрой сменой двух стремительных морских течений. Волны со слепой яростью бились о подножие равнодушного к их неистовству монарха.

Ширина пролива, ведущего в большой и прекрасный залив Сан-Франциско, составляет всего половину дальности полета пушечного ядра. Над проливом господствует крепость Св. Иоахима, расположенная на высокой скале на его левом берегу. Мы увидели, что над крепостью развевается республиканский флаг. Последнее означало, что и эта, самая северная, колония Испании уже не признает власти метрополии. Мы заметили также несколько кавалеристов и толпу народа; все они, казалось, с напряженным вниманием следили за быстрым приближением нашего судна.

Когда мы подошли на расстояние ружейного выстрела, часовой схватил обеими руками длинный рупор и запросил нас, какой мы нации и откуда прибыли. Его грубый окрик, пушки, направленные на фарватер, маленькое войско, стоящее под ружьем, в том числе находящаяся в боевой готовности кавалерия, наконец, переданное нам требование салютовать крепости — все это могло создать впечатление, будто комендант властен помешать входу в гавань даже военного судна.

Однако мы были до некоторой степени осведомлены об истинном положении. Дело в том, что покоящаяся на скале крепость Св. Иоахима — самая миролюбивая на свете. Ни одна из ее пушек не годится для точной стрельбы, а ее гарнизон может вести лишь словесные сражения. Все же я из учтивости приказал салютовать крепости, надеясь таким путем обеспечить нам более радушный прием. Каково же было мое удивление, когда на наш салют не последовало никакого ответа! Представитель коменданта, вскоре прибывший из крепости, разъяснил мне эту загадку: он попросил дать им немного пороху, чтобы они могли надлежащим образом ответить на мое приветствие.

Как только мы бросили якорь, весь гарнизон вышел из крепости, как обычно оставив ее без всякой защиты, и расположился на берегу вместе с другими любопытными. В эту гавань суда заходят чрезвычайно редко, и поэтому наш корабль вызвал здесь почти такое же удивление и восхищение, как на островах Южного моря. Я послал на берег лейтенанта Пфейфера, поручив ему официально доложить коменданту о нашем прибытии и одновременно обратиться к нему с просьбой помочь нам пополнить запасы свежей провизии.

Сам комендант дон Мартинес Игнасио, имеющий чин лейтенанта кавалерии, был вызван на конгресс в столицу Калифорнии Монтеррей. Его заместитель, секунд-лейтенант дон Хосе Санчес, принял моего посланца с большой сердечностью. Он сохранил обо мне самые дружеские воспоминания с той поры, как я посетил эту гавань на бриге «Рюрик». Дон Санчес был тогда честным и бравым унтер-офицером, а в настоящее время, при республиканском правительстве, достиг офицерского чина. Он доказал мне свое расположение, обещав оказать нам всемерную помощь, в том числе позаботиться о незамедлительной присылке фруктов, овощей и свежего мяса.

Здесь я прерву рассказ о нашем пребывании в Калифорнии. В этой прекрасной стране сама природа создала все условия для того, чтобы трудолюбивое и деятельное население могло спокойно наслаждаться жизнью. Однако еще совсем недавно Калифорния была самой заброшенной из испанских колоний. О ней имеются лишь незначительные и скудные сведения. Поэтому я надеюсь, что краткий обзор истории и государственного устройства Калифорнии не покажется излишним читателям. Быть может, он побудит их с большим интересом отнестись к рассказу о нашем пребывании в этой малоизвестной стране.

Вначале Калифорнией называли лишь узкий полуостров на западном берегу Северной Америки, который простирается от бухты Сан-Диего (32° сев. широты) до мыса Сан-Лукас (22° сев. широты) и имеет в длину 150 немецких миль ^[265]. Однако впоследствии, когда испанцы открыли берег материка, расположенный далее к северу, они распространили на него то же название. С тех пор полуостров стали называть Старой Калифорнией, а побережье вплоть до залива Сан-Франциско, лежащего под 37° сев. широты, — Новой Калифорнией. Еще дальше к северу расположен так называемый Новый Альбион.

Кортес, этот неутомимый завоеватель, не удовлетворился захватом Мексики. Он приказал построить на берегу Великого океана суда, чтобы и дальше распространять владычество Испании. В результате в 1534 г. испанские мореплаватели впервые увидели берег Калифорнии ^[266], а в 1537 г. ее посетил Франсиско де Ульоа. Когда весть об этом открытии дошла до испанского правительства, оно сочло целесообразным на сей раз отказаться от методов, применявшихся при завоевании Мексики и Перу. Было решено овладеть этой страной мирными средствами, путем обращения ее населения в христианскую веру. Эта богоугодная цель была объявлена единственной причиной присоединения Калифорнии. И действительно, туда были посланы иезуиты, которых прикрывал лишь небольшой военный отряд. Иезуитам было приказано основать в новом краю поселение и приступить к распространению христианства. Цель данной экспедиции, сопряженной со значительными расходами, казалась вполне бескорыстной. Однако на самом деле это предприятие было продиктовано тайным страхом: в Мадриде опасались, что новыми землями, расположенными по соседству с Мексикой, овладеет другая держава, которая тогда будет иметь возможность угрожать испанским золотым приискам.

Иезуиты прибыли в Калифорнию и тотчас взялись за дело. За ними последовали доминиканцы и, наконец, францисканцы. В настоящее время поселения доминиканцев, называемые здесь миссиями, находятся в Старой Калифорнии, а поселения францисканцев расположены в Новой ^[267]. Все эти монахи усиленно обращали и продолжают обращать в христианство местное население. Как это делается, мы увидим в дальнейшем.

Первые миссии возникли на побережье Старой Калифорнии и могли сообщаться с Мексикой морем. Они были основаны в таких местностях, которые казались наиболее удобными для земледелия. Военные же отряды, сопровождавшие монахов, выбирали для своих поселений такие пункты, откуда можно было обеспечивать безопасность сразу нескольких миссий. Благодаря такому расположению они всегда готовы были выступить на их защиту и оказать миссионерам поддержку в их деятельности. Подобный военный пост носит здесь название «президио».

Монахи не умели объясняться с местными, чрезвычайно робкими и простодушными, жителями, которые недалеко ушли от животного состояния и, вероятно, вообще не имели никакого понятия о религии. В этих условиях нечего было и думать о распространении христианского вероучения, и святым отцам пришлось насаждать католическую религию, а точнее, свою собственную власть силой оружия. Подобное «обращение» удавалось им настолько хорошо, что число миссий, которые строили новообращенные католики, быстро увеличивалось. В Новой Калифорнии, где мы находились, первая миссия Сан-Диего была основана в 1769 г. а теперь там насчитывается уже двадцать одно миссионерское поселение.

Этим миссиям подчинено 25 тысяч крещеных индейцев. Маленькое войско, состоящее из 500 драгун, удерживает их в повиновении, а также следит за тем, чтобы они не убежали. Иногда некоторым из этих индейцев все же удается ускользнуть от своих сторожей и вернуться в родное племя. Но драгуны их там находят и силой возвращают обратно в миссию, причем заодно саблей вербуют новых христиан среди соплеменников беглецов.

Судьба этих индейцев, так называемых индейцев-христиан, заслуживает всяческого сожаления. Даже положение негров-рабов не может быть хуже. Индейцы полностью зависят от неограниченного произвола и тирании монахов. Страдая, они не имеют даже возможности найти утешение в религии, ибо их духовные пастыри выступают в роли привратников царствия небесного и не допускают в него тех, кто им не угоден. Индейцы не имеют никакой собственности и проводят всю свою жизнь в молитве и работе на монахов. Три раза в день их гоняют в церковь, где они слушают мессу на латинском языке. Остальное время они трудятся на полях и в садах, применяя лишь самые грубые и примитивные орудия, или же выполняют какие-нибудь иные работы. На ночь их запирают в переполненные казармы с земляным полом. Эти казармы не имеют окон и скорее напоминают хлева для скота, чем человеческие жилища. В них нет никаких постелей и к тому же так тесно, что едва можно разместиться на ночлег. Вся одежда индейцев состоит из грубой шерстяной рубахи. Они сами изготовляют такие рубахи, а затем получают их в виде подарка от миссии.

Вот то счастье, которое приносит бедным индейцам католическая религия, вот те радости, которые ждут их в миссии! А того, кто осмелится покинуть этой «рай», чтобы попытаться вернуться к прежней жизни среди своих свободных соплеменников, ловят и в наказание заковывают в кандалы.

Благочестивые пастыри захватили большие участки пахотной земли. Эта земля обрабатывается их паствой и засевается главным образом пшеницей и бобовыми растениями. Урожай хранят в особых складах. Та часть его, которая превышает местные потребности, при случае отсылается морем в Мексику, где обменивается на такие изделия, которые не производятся в миссиях. Остающийся при этом значительный излишек превращается в наличные деньги, поступающие в кассы миссий.

Монахи и сильно зависящая от них местная военщина продолжали спокойно хозяйничать в Калифорнии, в то время как другие испанские колонии объявили себя независимыми.

Они остались верны королю даже тогда, когда восстание охватило Мексику и новые правительства предложили им на выгодных условиях присоединиться к общему делу; остались верны, несмотря на то что испанцы уже много лет не заботились о Калифорнии и не присылали ни духовным лицам, ни военным причитающегося им жалованья. По-прежнему строго соблюдался приказ короля держать гавани закрытыми для всех иностранных судов. Но из Испании корабли больше не прибывали, а суда новых республик также были причислены к чужеземным. В результате как в миссиях, так и в президио начал ощущаться острый недостаток в тех многочисленных товарах, которые не производились на месте. Все военные, вплоть до главнокомандующего, расхаживали в лохмотьях и к тому же, не получая жалованья, вынуждены были выпрашивать пропитание у монахов. Последние также испытывали значительные затруднения в связи с недостатком земледельческих и иных орудий, ибо со свойственной испанцам беспечностью не принимали раньше никаких мер для изготовления их в самой Калифорнии.

Таким образом, источник доходов миссий угрожал иссякнуть. Однако монахи продолжали соблюдать верность королю, что сделало бы им честь, если бы подобная политика не диктовалась их собственными интересами. В самом деле, любая другая форма правления могла привести лишь к ограничению их власти. Между тем среди военных уже зрело недовольство, которое ставило под угрозу владычество монахов. Событие, происшедшее за два года до нашего прибытия, внезапно превратило эту искру недовольства в настоящее пламя.

В качестве своего единственного утешения индейцы время от времени получали от монахов различные безделушки, подобные тем, которые моряки привозят обитателям островов Южных морей. Поступление этих безделушек, разумеется, тоже прекратилось, и тогда индейцы-христиане почувствовали себя по-настоящему несчастными. Их отчаяние переросло в возмущение. Они в ярости вырвались из своих тюрем и атаковали жилища монахов, но вскоре вынуждены были отступить перед силой огнестрельного оружия. Гарнизон нанес восставшим решительное поражение, понеся лишь незначительные потери, и несчастным пришлось вернуться в прежнюю неволю. Но тут драгуны сообразили, что монахам пришлось бы плохо без их смелого вмешательства. Опьяненные победой, они стали отныне смотреть на святых отцов как на своих подопечных, нуждающихся в защите. Несмотря на протесты монахов, военные объявили себя первым сословием в стране и отделились от Испании, которая, казалось, сама уже много лет назад от них отказалась. Такие же события произошли в Старой Калифорнии. Обе эти страны, которые и раньше считались двумя различными провинциями, в настоящее время представляют собой отдельные республики ^[268].

Испания вполне могла удержать за собой эти плодородные земли. Если бы она оказала им хоть малейшую поддержку, они, по всей вероятности, не отделились бы от метрополии. А ведь как удобно было бы отсюда вести борьбу за возвращение в состав империи восставших колоний, особенно прилегающей к Калифорнии Мексики, которая в прошлом была важным центром добычи золота! Богатые Филиппинские острова, оставшиеся верными Испании, могли бы доставить средства для выполнения этой задачи. Однако само провидение, должно быть, позаботилось о том, чтобы Испания забыла о принадлежащей ей Калифорнии и здесь могли возникнуть и процветать новые государства.

Когда Калифорния стала независимой, ее гавани открылись для судов всех наций, и начала развиваться торговля. Раньше всех воспользовались этой переменой корабли Северо-Американских Штатов. В настоящее время из Калифорнии вывозятся хлеб, бычьи шкуры, сало и драгоценные меха морских бобров. Была сделана даже попытка начать на собственный страх и риск торговлю с Китаем, однако она потерпела неудачу. Дело в том, что корабль с богатым грузом был доверен одному североамериканскому капитану. Последний продал груз в Китае, но счел более выгодным присвоить как судно, так и все вырученные деньги, а потому не вернулся.

Во время нашего пребывания в Новой Калифорнии ее правителем был дон Луис Аргуэльо, тот самый молодой человек, с которым я познакомился во время моего плавания на «Рюрике». Он занимал тогда должность коменданта президио Сан-Франциско. Теперь же его резиденция находилась в Монтеррее. Здесь Аргуэльо обдумывал новые законы, которые могли бы способствовать установлению порядка в этом государстве, состоящем из таких разнородных элементов, как драгуны, монахи и индейцы. Хотелось бы верить, что участь последних будет облегчена. Во время нашего визита страна еще не имела конституции, причем сам Аргуэльо, должно быть, не обладал ни силой, ни способностями, необходимыми для того, чтобы добиться утверждения разработанного им проекта. В обеих частях Калифорнии, по-видимому, произойдет еще немало перемен, прежде чем они превратятся в процветающие и счастливые государства, для чего природа предоставила им все возможности.

На следующее утро после нашего прибытия я посетил старого Санчеса в президио. Он принял меня с искренней радостью и подробно рассказал о тех событиях, которые произошли здесь за восемь лет, прошедших со времени моего посещения этой гавани на «Рюрике». Между прочим, Санчес сообщил мне, что дон Луис стал теперь очень важным человеком, а сам он получил повышение и носит звание лейтенанта, которое ценится здесь очень высоко. Тем не менее он осуждал нынешние порядки и предсказывал, что они не доведут до добра. По его словам, он скорее предпочел бы быть скромным подданным испанского короля, чем республиканским офицером.

Президио находилось в том же состоянии, что и восемь лет назад. Ничто не указывало здесь на важные изменения, происшедшие в управлении страной, если не считать появления республиканского флага. Мне показалось, что жизнь в президио текла по-прежнему беззаботно и лениво.

Санчес обещал ежедневно снабжать наше судно свежим мясом. Кроме того, он дал нам совет послать шлюпку за овощами в миссию Санта-Клара, где они имеются в изобилии. В самом же президио вследствие лишь здесь понятной беспечности выращивают меньше овощей, чем требуется для прокормления гарнизона.

Во время моего первого посещения Калифорнии я не имел возможности побывать в миссии Санта-Клара и потому решил отправиться туда следующим утром на нашей большой шлюпке. Санчес был настолько любезен, что снабдил нас хорошим лоцманом, а также немедленно послал в миссию верхового, чтобы предупредить о моем посещении.

Залив Сан-Франциско имеет в окружности не менее 90 миль. Острова разделяют его на две почти одинаковые части — южную и северную. На берегах южной части, которая вдается в берег в восточном направлении, расположены три миссии: Сан-Франциско, Санта-Клара и Сан-Хосе. О северной половине залива я расскажу ниже.

Утром 28 сентября баркас был снабжен всем необходимым для небольшого путешествия и подготовлен к отплытию. Мы воспользовались приливом и попутным ветром и направились к востоку, вдоль восхитительных берегов, мысов и островов. Цель путешествия — миссия Санта-Клара — находилась по прямой линии примерно в 25 милях от нашего судна. Повсюду, куда бы мы ни бросили взгляд, местность казалась живописной и плодородной. Здесь нигде не видно голых скал: невысокие берега покрыты сочной зеленью, подальше от побережья амфитеатром возвышаются волнистые холмы, а на горизонте виднеются поросшие лесом горы. По холмам разбросаны небольшие дубовые рощи, отделенные друг от друга красивыми лугами. Эти рощи образуют прелестнейшие группы, каких не в состоянии создать даже самый искусный садовод.

В такой местности можно без больших усилий собирать обильные урожаи. Но напрасно стали бы вы искать здесь людей, использующих все эти дары природы. На прекрасных лугах повсюду царит мертвая тишина, прерываемая лишь криками диких зверей. До самого горизонта не видно ни одной хижины и вообще не заметно следов человека. Ни один челн не бороздит поверхность этих вод, хотя здесь могли бы плавать большие суда, для которых имеется несколько хороших гаваней. Только большие белые пеликаны с огромными мешками под клювами используют местные рыбные богатства, так как испанцы за два века своего пребывания в Калифорнии не смогли приобрести даже сетей для ловли рыбы.

Здесь могли бы жить беззаботно и счастливо тысячи семейств. Поэтому насколько благоразумнее поступили бы европейцы, отправившиеся в качестве колонистов в Бразилию, если бы они предпочли поселиться в Калифорнии! Ведь в Бразилии они сталкиваются с большими трудностями, далеко не всегда встречают понимание и поддержку со стороны правительства и в конце концов погибают, не вынося непривычной для них жары. В Калифорнии же колонисты нашли бы климат, сходный с климатом Южной Германии, а природа щедро вознаградила бы их за малейшие усилия.

Проплыв под парусами около 2 часов, мы заметили справа от нас глубоко вдающуюся в сушу бухту, на берегу которой, среди поросших лесом холмов, раскинулась миссия Сан-Франциско. Тем временем наступил отлив, ветер ослаб, и нам пришлось медленно продвигаться вперед на веслах. Ввиду этого, пройдя около 15 миль, мы решили сделать привал на небольшом уютном островке. Пора уже было подкрепиться. Мы развели большой костер, и, поскольку каждый матрос немного разбирается в поварском искусстве, вскоре был готов обед. Воспользовавшись прекрасной погодой, мы расположились на свежем воздухе, под тенистым дубом. Вероятно, поэтому обед показался нам очень вкусным.

Пока матросы отдыхали, мы осмотрели остров. Его северный, высокий берег почти отвесно спускается к морю. Здесь, как и повсюду в районе залива Сан-Франциско, под слоем чернозема залегает разноцветный сланец. Мы не заметили на острове никаких признаков того, что он когда-либо посещался людьми. Да, здесь, вероятно, никогда не ступала нога человека, ибо еще недавно в этих местах не существовало никаких лодок, да и теперь каждая миссия имеет лишь по одной барке. На этих плоскодонных судах благочестивые монахи совершают плавания по рекам, впадающим в северную половину залива. Они предпринимают подобные плавания с целью обращения в христианство индейцев, кочующих по берегам этих рек, то есть для вербовки новых работников. Сами индейцы также не имеют никаких судов, если не считать челнов, изготовленных из связок тростника. Они сидят в этих челнах почти по пояс в воде. В местности, изобилующей строительным лесом, никто не умеет сделать даже самую простую деревянную лодку! Это ясно свидетельствует как о косности испанцев, так и о глупости индейцев.

Вокруг нашего острова плавали дикие утки и другие водоплавающие птицы. Над вершинами дубов парили белоголовые орлы. Они охотились на маленьких зайцев, а также на грациозных куропаток, которые здесь часто встречаются. Около 2 часов наслаждались мы отдыхом на суше, столь приятным для моряков, а затем вновь пустились в путь, воспользовавшись поднявшимся свежим ветром.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы приблизились к восточному берегу залива. Глубина здесь достаточна только для больших шлюпок, да и местность имеет иной вид. Горы отступают на задний план. Перед ними простирается обширная равнина, которая становится все более низменной, а у побережья превращается в болото. Это болото пересекают извилистые, но достаточно глубокие протоки, через которые можно на лодках добраться до твердой земли. Уже темнело, когда мы вступили в эти протоки. Без хорошего лоцмана здесь даже днем можно легко заблудиться, ибо по обе стороны от протоков болото густо поросло высоким камышом, над которым виднеется только небо. Наши матросы гребли с большим трудом, постепенно проходы сузились, а местность сделалась более сухой. Вскоре за стеной камыша послышались человеческие голоса, и в полночь мы наконец достигли пристани. Здесь был зажжен большой костер. Около него стояли два драгуна с предназначенными для нас верховыми лошадьми, а также несколько полунагих индейцев, посланных нам навстречу из миссии.

Я решил переночевать, ибо до миссии оставался еще час пути, а ночь выдалась очень темной; к тому же мне не хотелось нарушать ночной покой монахов. Тотчас же были раскинуты наши небольшие палатки, вспыхнуло несколько новых костров, и повара вновь принялись за работу. Мы проплыли за день не менее 40 миль, ибо нам приходилось часто менять курс. После столь продолжительного путешествия в лодке ночлег в палатке в эту чудную ночь показался нам очень приятным. Хотя здесь стоял уже конец сентября, обдувавший нас ветерок был таким же теплым, как в самые жаркие летние ночи у нас на родине.

Вокруг нашего лагеря непрерывно раздавался какой-то лай, словно нас окружало множество молодых собак. Это лаяли небольшие, величиной с лисицу, волки местной породы, которые встречаются в изобилии по всей Калифорнии ^[269]. Данные звери чрезвычайно дерзки и хитры. Они часто подкрадываются по ночам к человеческому жилью, пытаясь что-либо украсть, причем их с трудом удается отогнать. Нам пришлось в этом убедиться на собственном опыте: оставив без достаточной охраны наши мясные запасы, мы наутро нашли лишь пустой прогрызенный мешок.

Восходящее солнце возвестило о наступлении прекрасного утра и дало нам возможность осмотреть окрестности лагеря. Вокруг нас простирались необозримые равнины, на которых монахи выращивают пшеницу. Урожай был уже собран, и по жнивью паслись большие стада крупного рогатого скота, отары овец и табуны лошадей. Миссия Санта-Клара владеет большими богатствами. Она имеет больше 14 тысяч голов крупного рогатого скота, тысячу лошадей и 10 тысяч овец. Большая часть скота пасется без присмотра в лесах и, одичав, быстро размножается.

Я приказал оседлать лошадей, и мы поскакали в миссию, видневшуюся на горизонте за обширными полями. Сжатые поля, по которым мы проезжали, были буквально усеяны стаями диких гусей, уток и бекасов. Они подпускали нас к себе настолько близко, что при некоторой сноровке можно было, бросая палку, убить много дичи. Эти перелетные птицы зимуют в Калифорнии, а лето проводят на севере, где выводят птенцов. Мы сделали несколько выстрелов и убили дюжину гусей. Некоторые из них были совершенно белыми и по размерам не отличались от наших домашних гусей.

Проведя в седле около полутора часов, мы прибыли в миссию Санта-Клара. Монахи приняли нас весьма гостеприимно и приложили все усилия к тому, чтобы сделать приятным наше здесь пребывание. Миссия Санта-Клара была основана в 1777 г. Она расположена на берегу небольшого ручья с чудесной водой, посреди обширной и чрезвычайно плодородной равнины. Здания миссии окружены тенистыми дубами. К ним примыкают сады и огороды, которые обрабатываются крайне небрежно и все же в изобилии снабжают монахов всевозможными фруктами и овощами, в том числе прекрасным виноградом.

В миссии Санта-Клара те же постройки, что и во всех остальных миссионерских поселениях: большая каменная церковь, просторный жилой дом для монахов, вместительные склады для зерна и различных орудий и, наконец, казармы для индейцев, так называемые «ранчерио», о которых я уже упоминал. Эти казармы состоят из длинных рядов приземистых и узких бараков, скорее похожих на стойла, с отделениями для каждой семьи, где с трудом можно разместиться на ночлег.

Нам бросилось также в глаза большое здание, построенное в виде замкнутого четырехугольника и не имеющее окон наружу. В это здание можно войти лишь через маленькую, тщательно запираемую дверь, вследствие чего оно весьма напоминает тюрьму для государственных преступников. Здесь миссионеры, эти строгие блюстители целомудрия, держат под особым присмотром молодых, еще не вступивших в брак индианок. Заключенные занимаются прядением, ткачеством и другими подобными работами. Дверь этой тюрьмы отворяется лишь тогда, когда юные затворницы направляются в церковь, что бывает два или три раза в день. Несколько раз мне случалось наблюдать, как распахивалась дверь, бедные девушки буквально вырывались наружу и, опьяненные радостью, вдыхали свежий воздух. Однако старый оборванный испанец с тростью в руке сразу же загонял их в церковь, обращаясь с ними как со стадом овец, а по окончании мессы юные индианки должны были тотчас же возвращаться в свое жилище. Девушки находятся под самым строгим надзором святых отцов. И все же им иногда удается обмануть бдительность своих стражей, о чем свидетельствуют, как мне сказали, кандалы, которые я видел на ногах у некоторых из этих малопривлекательных местных красоток. Только после замужества эти юные послушницы вновь переходят в общие бараки к своим соотечественникам.

Три раза в день колокол созывает индейцев на трапезу. Пища для них приготовляется в больших котлах, а затем распределяется порциями между отдельными семьями. Мясо индейцам дается редко. Обычно их кормят похлебкой из пшеничной муки, маиса, гороха и бобов, сваренной на воде. Это отнюдь нельзя назвать самой здоровой пищей.

В миссии Санта-Клара живет 1500 индейцев мужского пола, из них примерно половина женатых. Эта человеческая масса управляется тремя монахами; ее сторожат четыре солдата во главе с унтер-офицером. Поскольку столь незначительной охраны вполне достаточно, приходится предположить, что индейцам в миссии живется лучше, чем на воле, или они настолько ограниченны, что, подобно животным, привязаны к тому месту, где их кормят.

Первое из этих предположений, по-видимому, не соответствует действительности. Тяжкие работы каждый день, за исключением воскресений, проводимых почти исключительно за молитвой, телесные наказания, тюремное заключение и ножные кандалы за недостаточно точное исполнение требований монахов, дурная пища, убогие жилища, лишение всякой собственности и почти всех радостей жизни — все это, разумеется, ни в коей мере не может удовлетворить даже самые нетребовательные человеческие существа. Поэтому многие индейцы пытаются спастись бегством. Однако солдаты быстро узнают, где находятся беглецы, и, как я уже указывал, принуждают их вернуться обратно, если даже последние успели укрыться среди своих диких соплеменников. В миссии беглецов ожидает суровое наказание.

Только крайней отсталостью можно объяснить тот факт, что индейцы терпеливо переносят жестокое обращение в миссиях. Этот глупый и некрасивый народ, как мне кажется, стоит по своему развитию еще ниже, чем обитатели Огненной и Вандименовой [Тасмания] Земель. В сущности, эти создания имеют лишь отдаленное сходство с человеком ^[270]. Христианская религия или, вернее, то, что монахи называют религией, отнюдь не способствовала развитию их культуры. Да и как могли идеи христианства проникнуть в столь ограниченные головы, если святые отцы не знают местных языков и потому почти не имеют возможности объясняться со своею паствой! Наоборот, общение с миссионерами еще более принизило этих пасынков природы.

Позднее мне случалось наблюдать свободных индейцев. Они кажутся не столь глупыми и, по-видимому, более развиты, чем те, которые находятся под опекой «разумных людей» (gente rational), как называют себя здесь испанцы.

Если бы из индейцев хотели сделать не мнимых христиан, а настоящих людей, то тогда следовало бы обучить их строительству домов, земледелию и скотоводству на землях, оставленных в их собственности, а также разрешить им свободно распоряжаться продуктами своего труда. В этом случае между ними сама собой распространилась бы человеческая культура, и тогда, быть может, «варвары» (los barbaros) сравнялись бы с «разумными людьми».

В Калифорнии обитает очень много индейских племен, которые говорят на различных языках, зачастую совершенно не похожих друг на друга. Например, в одной только миссии Санта-Клара индейцы объясняются более чем на двадцати языках. Представители всех этих племен одинаково глупы, грязны и безобразны. Они, как правило, среднего роста и очень слабого телосложения, а их кожа имеет очень темный оттенок. Лица у калифорнийских индейцев плоские, губы толстые и вывороченные, носы широкие, негритянского типа, лбы очень низкие, волосы густые и черные. Их духовное развитие находится еще в зачаточном состоянии. Лаперуз, вероятно, не так уж преувеличивал, когда утверждал, что тот из них, кто в состоянии сообразить, что дважды четыре — восемь, считается среди соотечественников Декартом или Ньютоном. Для большинства местных индейцев это слишком сложное умозаключение.

Все дикие индейцы ведут здесь кочевой образ жизни. Охота — их единственное занятие; только она и дает им средства к существованию. Поэтому стрельба из лука — единственное искусство, в котором они преуспевают. Это искусство стоило жизни многим испанцам. Индейцы бродят нагими по лесам и горам, подстерегая добычу. Если они хотят остановиться где-нибудь на короткий срок, то строят себе жалкие соломенные хижины, которые сжигают, покидая данную местность.

Как я уже упоминал, земледелие является источником больших доходов для местного духовенства, причем возделываются весьма обширные пространства. В одной лишь миссии Санта-Клара ежегодный урожай пшеницы превышает 3000 фанег ^[271], то есть достигает примерно 620 английских четвертей, или 3400 берлинских четвериков. Благодаря необычайному плодородию почвы средний урожай в этих местах составляет сам-сорок, хотя европейский сельский хозяин нашел бы, что земля обрабатывается здесь неудовлетворительно. Поле взрыхляют весьма примитивным плугом, затем засевают и вспахивают вновь. На этом вся работа заканчивается, и значительная часть семян погибает под твердыми глыбами земли. При хорошей обработке эти поля давали бы неслыханный в Европе урожай. Монахи сами признают, что мало понимают в земледелии, но их вполне удовлетворяют нынешние богатые урожаи. Что, однако, совершенно непростительно, так это их беспечность в отношении приготовления муки. До сих пор в Калифорнии не существует ни одной мельницы, и несчастным индейцам приходится с огромным трудом перетирать зерна пшеницы между двумя плоскими камнями.

Мы совершили прогулку в пуэбло, находящееся на расстоянии получаса ходьбы от миссии. Так называют в Калифорнии селения, в которых живут семейные инвалиды и отставные солдаты из президио, а также их потомки. Данное пуэбло расположено в очень живописной местности. Уютные каменные дома окружены фруктовыми садами, с оград которых заманчиво свисают грозди винограда. Жители гостеприимно вышли нам навстречу и с обычной для испанцев учтивостью и церемонностью пригласили нас зайти в свои простые, но чистые жилища. Все обитатели пуэбло имели здоровый и довольный вид. Да они и в самом деле счастливы. Свободные от всяких налогов, эти люди владеют всеми теми землями, которые им было угодно занять, и беззаботно живут на богатые доходы от земледелия и скотоводства.

В Калифорнии имеется много подобных пуэбло, причем их население ежегодно значительно возрастает. В то же время численность индейцев, живущих в миссиях, быстро уменьшается вследствие высокой смертности, часто смерть уносит за год до одной трети индейцев-христиан. Поэтому святые отцы вообще не могли бы здесь существовать, если бы не беспрестанная вербовка силой или хитростью новых рекрутов из числа диких индейцев. В Старой Калифорнии уже закрылось несколько миссий, ибо индейцы, обитавшие в тех местах, были полностью истреблены. В северной части Новой Калифорнии еще имеются богатые людские резервы, но если с ними и впредь будут обращаться столь же расточительно, то наступит время, когда и этот источник иссякнет. Между тем число обитателей пуэбло будет неуклонно возрастать; они-то и составят новое население Калифорнии.

Мы провели три дня в миссии Санта-Клара, монахам которой, во всяком случае, нельзя отказать в одной добродетели — в гостеприимстве. В обратный путь мы отправились с грузом фруктов и овощей, закупленных по довольно дешевым ценам. Их отвезли к берегу на очень неуклюжих и тяжелых двухколесных повозках, запряженных быками. Колеса этих повозок представляли собой сплошные диски, сколоченные из толстых досок. Эти диски имели не вполне правильную форму и к тому же были просверлены не строго по центру, вследствие чего они с трудом вращались, а оси все время подскакивали вверх и вниз. От этого очень пострадали наши прекрасные дыни, арбузы, персики, абрикосы, фиги и виноград, а также замечательные яблоки, подобных которым нет в Европе. На баркасе все уже было готово к приему груза. Матросы рассказали нам, что по ночам их беспокоили большие белые волки.

Воспользовавшись отливом, мы отплыли от берега и вскоре увидели простиравшийся к востоку узкий морской залив, похожий на реку. У его оконечности, в весьма плодородной местности, расположена миссия Сан-Хосе, основанная в 1797 г. В настоящее время она является одной из самых богатых в Калифорнии. Вблизи нее тоже возникло пуэбло. Данное пуэбло, а также то, которое находится около миссии Санта-Клара, по сей день остаются единственными на берегах залива Сан-Франциско. Между миссиями Сан-Хосе и Санта-Клара недавно была проложена дорога. По ней можно проехать верхом за 2 часа.

Вскоре после того, как мы вернулись на судно, на берегу показался монах, подъехавший верхом в сопровождении одного драгуна. Размахивая своей большой шляпой, он дал нам понять, что хочет явиться на борт. За ним тотчас же послали шлюпку, и перед нами предстал худощавый, небольшого роста испанец, чрезвычайно оживленный и разговорчивый. Он назвался падре Томасом из миссии Сан-Франциско и предложил за хорошую плату ежедневно снабжать нас свежей провизией, в том числе даже двумя бутылками молока. Падре владел бесчисленным множеством коров и весьма хвалился тем, что был единственным человеком в районе Сан-Франциско, которому удалось наконец после долгих усилий получить от них немного молока. Так как из президио нас снабжать не могли, а миссия Санта-Клара находилась слишком далеко, мне пришлось принять сделанное им предложение. Уезжая, падре Томас пригласил меня к себе отобедать.

На следующий день я отправился верхом в миссию Сан-Франциско в сопровождении нескольких офицеров. Мне уже приходилось описывать ее в отчете о моем предыдущем плавании. С тех пор миссия почти не изменилась. Веселый и жизнерадостный Томас был теперь здесь единственным монахом и потому являлся единоличным правителем. Нас приняли весьма гостеприимно и роскошно угостили. Во время обеда было подано бесчисленное множество блюд, густо приправленных перцем и чесноком. Нам усердно подливали также неплохое местное вино, которое падре хранит в своих погребах. При этом нас увеселяли музыкой. Маленькие голые индейские мальчики пиликали на дрянных скрипках, а сам достопочтенный падре вертел стоявшую возле него шарманку. Поданные на десерт фрукты были присланы из миссии Санта-Клара, ибо в здешней местности они плохо произрастают из-за морских туманов, нередко доходящих до самой миссии.

Однажды утром мы услышали пушечные выстрелы. Они были произведены с помощью того пороха, который остался после салюта, данного в честь нашего судна. Этими выстрелами в крепости приветствовали прибытие ее коменданта дона Игнасио Мартинеса, вернувшегося к исполнению своих обязанностей по окончании конгресса в Монтеррее. С ним вместе приехал по делам комендант президио Сан-Диего дон Хосе Мария Эстудильо, с которым я познакомился еще во время моего предыдущего пребывания в этих краях. Оба коменданта посетили меня в сопровождении Санчеса и отобедали на судне. Им так здесь понравилось, что они вернулись на берег только ночью.

Неотложные служебные дела призывали меня в поселение Российско-американской компании, называемое Россом и расположенное примерно в 80 милях к северу от Сан-Франциско. Уже в течение некоторого времени я подумывал о том, чтобы проехать туда по суше. Однако подобное путешествие было сопряжено с большими трудностями, которые можно было преодолеть лишь с помощью коменданта. Поэтому я решил воспользоваться его дружеским расположением, и он охотно пошел мне навстречу. Нам требовались верховые лошади, а также военный эскорт, который должен был указывать дорогу и одновременно защищать нас в случае нападения дикарей. Комендант предоставил нам и то и другое. Дон Эстудильо решил принять участие в этом приключении и взял на себя командование выделенным для нас эскортом.

Вместе со мной должны были отправиться доктор Эшшольц, Гофман, два моих офицера, двое матросов, дон Эстудильо и четверо драгунов. Таким образом, весь наш отряд состоял из двенадцати человек. Был назначен день отъезда. Накануне вечером дон Эстудильо прибыл на судно со своими четырьмя драгунами. Они были хорошо вооружены и затянуты в кожаные доспехи. Сам Эстудильо, в старинном испанском костюме с огромным мечом и еще более внушительными шпорами, с пистолетами и кинжалом за поясом и штуцером в руках имел еще более живописный вид и был похож на авантюриста прошедших времен. Он уверял, что необходимо соблюдать величайшую осторожность, ибо нам придется проезжать через местность, где хозяйничают «немирные индейцы» (los indianos bravos). Поэтому и мы в избытке запаслись оружием.

Рано утром, когда первые солнечные лучи еще только начинали золотить вершины гор, наш небольшой, но хорошо вооруженный отряд разместился в баркасе. Мы направились на северо-восток по заливу Сан-Франциско, ибо наше сухопутное путешествие должно было начаться лишь от миссии Сан-Габриэль, расположенной на северном берегу этого залива. Стояла прекрасная погода, воздух был необычайно приятен. Мы гребли при полном штиле. Нашим лоцманом был индеец Марко, которого взял с собой Эстудильо. Местные испанцы либо не в состоянии запомнить путь по морю даже в том случае, если они проделали одно и то же плавание несколько раз, либо считают обязанности лоцмана слишком обременительными. Поэтому они всегда берут с собой опытного индейца в качестве рулевого.

Несмотря на свой солидный возраст, Эстудильо был очень веселым собеседником. Он оказался самым образованным среди испанцев, встреченных мной в Калифорнии. Эстудильо несколько кичился своими литературными познаниями и назвал мне три книги, которые прочитал, не считая «Дон Кихота» и «Жиль Блаза». Как он сообщил мне по секрету, все остальные местные испанцы вряд ли видели когда-нибудь какую-либо другую книгу, кроме Библии.

Марко состарился в миссии. Он был для монахов очень ценным человеком, и потому с ним обращались значительно лучше, чем с другими индейцами. Марко довольно бегло говорил по-испански. Эстудильо пытался сделать его мишенью для своих острот, но нашел в старом индейце достойного соперника. Ответы Марко иногда ставили его в тупик. Пример Марко доказывает, что при благоприятных условиях умственные способности калифорнийских индейцев могут вполне развиться. Однако в миссиях это случается, конечно, чрезвычайно редко.

Дон Эстудильо весьма откровенно говорил о положении в Калифорнии, где он прожил уже тридцать лет. Подобно большинству военных, он недружелюбно относился к миссионерам и называл их эгоистами, пекущимися только о собственной выгоде. Эстудильо указывал, что святые отцы обогащаются за счет жестокой эксплуатации обращенных в христианство индейцев, а затем уезжают с нажитыми богатствами в Испанию. Он описывал также, как происходит это обращение. По словам Эстудильо, монахи нередко посылают в горы драгун для поимки свободных язычников, имея в виду превратить последних в христианских рабов. Такой охотник берет с собой аркан — крепкий кожаный ремень, оканчивающийся петлей; другой конец ремня прикрепляется к седлу. Драгун ловко бросает этот аркан на расстояние 7–8 саженей, причем почти всегда без промаха. Подкравшись к группе индейцев, он мгновенно набрасывает одному из них петлю на голову, пришпоривает коня и скачет со своей добычей в миссию. Иногда он доставляет туда лишь труп. Должен сказать, что мне никогда не приходилось встречать более искусных и смелых всадников, чем местные драгуны. Неудивительно, что несколько таких кавалеристов, действуя сообща, успешно ловят арканами даже медведей и диких быков. Для поимки индейца достаточно всего лишь одного драгуна.

Эстудильо утверждал также, что ни один индеец, вопреки уверениям монахов, не приходит в миссию по доброй воле. Всех их либо ловят вышеописанным способом, либо заманивают хитростью. Для этой цели в каждой миссии содержится несколько индейцев вроде нашего лоцмана Марко, с которыми обращаются очень хорошо. Их посылают странствовать по отдаленным местностям, где они должны употребить все свое красноречие на то, чтобы убедить своих диких соплеменников посетить миссию. Над тем индейцем, который побывает здесь хотя бы один раз, сразу же совершают обряд крещения, и он, таким образом, навсегда остается во власти монахов. При попытке к бегству индейца преследует всадник с арканом. Беглеца ждут плети и ножные кандалы.

Я высказал предположение, что теперь, вероятно, многое изменится, так как владычество духовенства прекратилось и военные больше не находятся от него в столь тяжкой зависимости. Эстудильо ответил на это следующее: «Калифорния могла бы стать могущественным государством, ибо природа в избытке наделила ее всем, что для этого необходимо. Однако нами должен руководить сильный человек. Дон Луис Аргуэльо не способен упорядочить наши совершенно расстроенные финансы и ввести субординацию, без которой не может существовать ни одно государство. Он не в состоянии дать нам конституцию, которая могла бы обеспечить спокойствие и всеобщее удовлетворение. Все военные придерживаются такого мнения: тот, кто выплатит нам жалованье, которое осталась должна Испания, сможет нами располагать! Подобные заявления часто повторялись во всеуслышание. Основываясь на этом, Мексика начала с нами переговоры, которые находились в центре внимания на конгрессе в Монтеррее. Поэтому еще неизвестно, останется ли Калифорния самостоятельным государством или подпадет под власть другой державы».

Сознаюсь, я не мог не подумать о том, как счастлива была бы данная страна под защитой нашей великой империи и какие выгоды получила бы от этого сама Россия. Калифорния явилась бы житницей для Камчатки, Охотска и всех поселений Российско-Американской компании. Ее присоединение вдохнуло бы новую жизнь в эти районы, нередко испытывающие нужду в самом необходимом.

К тому времени, когда солнце показалось во всем своем великолепии над вершинами гор, мы уже шли на веслах между островами, отделявшими южную часть залива от северной. Вскоре перед нами открылась широкая водная гладь. За нею находилась ближайшая цель нашего путешествия — миссия Сан-Габриэль, которую можно было опознать лишь по горам, возвышавшимся в отдалении от берега, ибо расстилавшаяся равнина была настолько низменной, что не вырисовывалась над горизонтом. На северо-западе мы увидели еще одну недавно основанную миссию — Сан-Франциско Солона. Эти две миссии до сего дня остаются единственными на берегах северной части залива.

В этих местах такие же прелестные ландшафты, как и на берегах южной части залива. Всюду виднеются отлогие холмы, высота которых постепенно увеличивается по мере удаления от берега, леса, напоминающие парки, и прелестные луга. На этот раз северо-западный берег остался слева от нас, но позднее я его неоднократно посещал. Здесь имеется несколько небольших, но надежных естественных гаваней. Глубина в них у самого берега настолько велика, что позволяет становиться на якорь самым большим судам. Именно здесь наш корабль запасся очень вкусной питьевой водой, так как вода в районе президио плохого качества.

Весь залив Сан-Франциско представляет прекрасную гавань, в которой могут стоять на якоре тысячи судов. Но для ремонта последних наиболее удобны небольшие бухточки, расположенные вдоль северо-западного побережья, так как здесь суда могут подходить почти вплотную к берегу, а поблизости имеется превосходный строительный лес, в том числе большие мачтовые деревья.

Весь северный берег залива, строго говоря, уже не относится к Калифорнии, а рассматривается географами как часть Нового Альбиона. Этот берег еще не исследован ни одним мореплавателем и малоизвестен даже местным испанцам. В северную часть залива впадают две большие судоходные реки: одна — с севера, а другая — с востока. Позднее я имел возможность их осмотреть. Местность здесь повсюду кажется весьма плодородной, а климат ее можно, пожалуй, назвать самым прекрасным и здоровым на земле. Однако удел этого края подобен уделу безмолвных добродетелей и скромных заслуг: как и они, он остается незамеченным. Наши потомки будут более справедливыми и потому признают когда-нибудь ценность Калифорнии. В этой пустынной местности вырастут города и села, в здешние воды, которые ныне лишь изредка бороздит одинокий челн, станут заходить суда всех наций, а зажиточное и счастливое население данного края будет с благодарностью пользоваться щедрыми дарами природы и рассылать местные сокровища во все части света.

Свежий попутный ветер помог нам преодолеть встречное течение, вызванное отливом. Крутые берега общего устья обеих упомянутых рек остались справа от нас. А когда солнце уже готово было зайти за синевшие на западе горные вершины, мы прошли по узкому протоку, пересекавшему болотистую прибрежную равнину, и достигли места высадки.

Отсюда нам оставалась еще добрая морская миля до миссии Сан-Габриэль, видневшейся в отдалении среди старых дубов. На берегу моря простирался прекрасный луг, на котором паслось множество лошадей, принадлежавших миссии. Рядом с ними мирно щипало траву стадо небольших оленей, которые в изобилии водятся в этих местах. Наши драгуны, не желая идти в миссию пешком, взялись за свои арканы и быстро поймали столько лошадей, сколько нам требовалось.

Седла у нас были с собой, и потому вскоре мы уже неслись галопом по равнине мимо растущих здесь одиночных дубов.

Миссией Сан-Габриэль управлял тогда единственный монах, встретивший нас весьма гостеприимно. Эта миссия, основанная в 1816 г., расположена, по-видимому, еще удачнее, чем знаменитая миссия Санта-Клара. Высокий горный хребет защищает ее от холодных северных ветров. Однако, по словам монаха, за этой естественной преградой обитают «немирные индейцы». Один раз им даже удалось напасть на миссию и сжечь ее строения, вследствие чего приходится постоянно быть настороже. И действительно, миссия Сан-Габриэль кажется как бы форпостом, защищающим все остальные миссии. Ее гарнизон, состоящий из шести драгунов, готов к бою при малейшей тревоге.

Ночью мне помешали уснуть насекомые, и я пошел прогуляться в сторону гор. Здесь я увидел двух часовых в полном вооружении. Они развели костры и каждые десять минут звонили в колокол, висевший между двумя столбами, видимо, для того, чтобы доказать свою бдительность. Всякий раз на звон колокола отвечал вой волков, бродивших вокруг миссии. Эти небольшие звери несколько похожи по внешнему виду на лисиц. Вряд ли в миссии сколько-нибудь серьезно опасаются других врагов. Об этом свидетельствуют как ничтожная численность гарнизона, так и отсутствие оборонительных сооружений, хотя миссия расположена посреди открытого поля. Храбрость «немирных индейцев», по-видимому, заключается в том, что они не хотят добровольно подчиниться и скрываются от преследований, а иногда, может быть, еще прокрадываются к миссии, чтобы ее поджечь. Мы видели здесь несколько подобных «героев». Они терпеливо работали с кандалами на ногах и ничем не отличались от индейцев, живущих в миссиях Сан-Франциско и Санта-Клара.

С первыми лучами восходящего солнца мы были уже на конях. Когда долина, в которой расположена миссия, осталась позади и мы перевалили через окаймляющую ее возвышенность, наш проводник повернул на северо-запад. Мы все больше отдалялись от берега. Наши кони ступали по девственной земле, лишенной каких бы то ни было неровностей. Деревья с густой и тенистой листвой росли на ней отдельными живописными группами. Казалось, будто они посажены искуснейшими садоводами, продолжающими и поныне заботливо за ними ухаживать. Как легко было бы обработать эти поля, на которых нет никаких камней! Сколь плодородной должна быть эта земля, если судить по растущей здесь роскошной траве!

Мы все время натыкались на бесчисленные стада небольших оленей. Эти олени были настолько смелы, что подпускали нас к себе почти вплотную и только тогда стрелой уносились вдаль. Реже замечали мы оленей другого вида, размером с лошадь, с красивыми ветвистыми рогами. Они паслись, как правило, на таких возвышенностях, откуда удобно было обозревать окрестности, и казались гораздо осторожнее маленьких. Тем не менее индейцы успешно охотятся и на этих оленей. Они привязывают к своим головам рога убитых животных, покрываются оленьими шкурами и, став на четвереньки, подкрадываются по высокой траве к стаду, точно подражая тем движениям, которые делает олень, поедая траву. Олень до тех пор продолжает принимать охотников за себе подобных, пока не начнут свистеть стрелы и не появятся первые жертвы.

К полудню жара стала настолько невыносимой, что нам пришлось сделать привал. Мы расположились на холме в тени дубов и, отпустив наших лошадей пастись, принялись за еду. В это время вдалеке, за кустарником, показалась толпа индейцев, вследствие чего наши драгуны тотчас же схватились за оружие. Но дикие индейцы вскоре исчезли, так и не посмев к нам приблизиться. Отдохнув часа два, мы снова пустились в путь. Меня немало удивляла способность нашего проводника свободно ориентироваться на местности, где он был до того лишь один раз и где нет особо примечательных предметов, по которым можно было бы находить дорогу.

Мы были свидетелями того, как два больших мохнатых белых волка преследовали стадо маленьких оленей. На сей раз эти изящные животные были спасены, так как, увидев нас, волки убежали. Во многих местах мы замечали небольшие цилиндрические хижины, сооруженные из ветвей. Они были, вероятно, совсем недавно покинуты индейцами, а два раза мы даже натыкались на только что потушенные костры с еще тлевшими угольками. По-видимому, мы часто приближались к индейцам. Однако благодаря своему острому зрению последние замечали нас раньше, чем мы их, и настолько быстро скрывались от страшных военных с арканами, что мы не успевали их увидеть.

Вечером мы подъехали к небольшой реке, которая вытекает из горного ущелья и впадает в море у порта Румянцева, или Бодега. Море было уже недалеко, но до колонии Росс оставалось еще добрых 10 миль. Уже стемнело, и потому мы решили здесь заночевать. Ночь была туманной и прохладной; мы провели ее довольно плохо.

Утром мы перебрались через эту неглубокую речку вброд. Теперь мы двигались по местности, весьма отличной от той, по которой пролегал наш путь накануне. Разница становилась тем заметнее, чем ближе подъезжали мы к берегу. Пологие холмы и радующие взор долины сменились более суровым ландшафтом. Высокие острые скалы, поросшие густыми лиственничными лесами, чередовались здесь с отвесными пропастями. Мы делали много объездов, и все же нельзя было избежать многочисленных крутых подъемов, на которые нам приходилось взбираться с большим трудом. К полудню мы достигли значительной возвышенности, с которой открывался восхитительный вид. На западе виднелся океан, чей берег образует здесь порт Румянцева. В него могут заходить лишь небольшие суда. Ввиду этого расположенное здесь незначительное русское поселение, вероятно, никогда не станет таким процветающим, каким оно могло бы быть, если бы обстоятельства позволили основать его в заливе Сан-Франциско. На востоке, далеко в глубь материка, протянулась долина, которую, как мне сообщил Эстудильо, индейцы называют долиной Белых людей.

У индейцев существует древнее предание, согласно которому у здешних берегов однажды потерпело крушение судно. Спасшиеся с него белые люди поселились в этой долине и жили в дружбе с индейцами. О том, что стало с ними в дальнейшем, нет никаких сведений.

На северо-востоке возвышается большая гора, поросшая густым еловым лесом. Она имеет неприступный вид, вследствие чего на ней главным образом и обитают индейцы. Об их пребывании там свидетельствовали столбы дыма. Наши солдаты рассказывали, что на этой горе живет индейский вождь, которого уважают за храбрость как испанцы, так и его соплеменники. По словам солдат, это племя вообще принадлежит к совершенно иной расе. Все его представители отличаются мужеством и предпочитают смерть подчинению миссионерам. Поэтому ни один из них не находится под властью попов. Более высокий уровень развития этих индейцев, возможно, объясняется тем, что они произошли от смешанных браков с потерпевшими крушение белыми.

Теперь мы местами ехали по песчаному берегу океана, так что волны прибоя хлестали по ногам наших лошадей, местами же пробирались по лугам и возвышенностям. Вскоре после того, как порт Румянцева остался позади, мы переправились вброд через мелководную реку, которую русские назвали Славянкой. По мере удаления от океана ее глубина увеличивается и она даже становится судоходной. Русские поднимались на 100 верст вверх по ее течению. Славянка течет с северо-востока. Ее берега, по-видимому, очень плодородны, но их населяют многочисленные воинственные племена.

Местность, через которую мы проезжали, выглядела очень романтично, хотя и продолжала оставаться весьма суровой. Повсюду росли роскошные травы, что свидетельствовало о плодородии почвы. Очутившись снова на вершине высокой горы, мы с радостью увидели внизу крепость Росс. По склону шла довольно удобная дорога. Мы пришпорили усталых лошадей и, к немалому удивлению обитателей крепости, галопом въехали в ее ворота. Правитель селения Шмидт принял нас чрезвычайно дружественно и приказал произвести несколько пушечных выстрелов в честь нашего прибытия на российско-американскую землю. Затем он весьма гостеприимно пригласил нас в свой удобный и чистый дом, выстроенный из толстых бревен на европейский манер.

Крепость Росс расположена на возвышенном морском берегу, возле устья небольшой речки, под 38°33′ северной широты. Она была основана в 1812 г. с согласия коренных жителей, которые с готовностью помогали подвозить строительные материалы и даже участвовали в возведении построек. Русские поселились здесь для того, чтобы развернуть у побережья Калифорнии охоту на морских бобров, ибо возле более северных наших поселений эти животные были теперь полностью истреблены. Испанцы, не занимаясь сами подобными промыслами, охотно разрешили русским за определенное возмещение поселиться на здешнем берегу, где тогда еще в изобилии водились морские бобры.

В настоящее время эти животные даже тут стали редкостью. Все же у побережья Калифорнии, где охота производится из колонии Росс, по-прежнему добывается больше бобров, чем в любом другом месте земного шара.

Крепость представляет собой четырехугольник, окруженный частоколом из высоких и толстых бревен. Она имеет две башни, снабженные 15 пушками. Во время моего пребывания в крепости ее гарнизон состоял из 130 человек, из которых лишь немногие были русскими, а остальные — алеутами.

Вначале испанцы не возражали против пребывания здесь русских поселенцев и снабжали их быками, коровами, лошадьми и овцами. Однако, заметив, что колония Росс, несмотря на менее плодородную почву и худший климат, становится более цветущей, чем их собственные поселения, они начали завидовать колонистам и опасаться за свое будущее, а потому потребовали, чтобы русские удалились. Испанцы утверждали, что их владения на западном берегу Америки простираются до Северного Ледовитого океана, и угрожали подкрепить свои требования силой оружия. Кусков, основатель и тогдашний командир крепости Росс, благоразумный и неустрашимый человек, дал им весьма решительный ответ. Он сказал, что основал колонию по приказу своих начальников и притом в такой местности, которая ранее не была занята никакой другой державой. Он подчеркнул, что на данную землю могли бы претендовать разве только коренные жители, но они добровольно уступили ее русским. На этом основании Кусков отклонил столь необоснованное требование и предупредил, что на насилие ответит насилием.

Испанцы поняли, что не смогут справиться с русскими, а потому отказались от своих смехотворных притязаний и вновь завязали с поселенцами дружеские отношения. В настоящее время эти две нации живут здесь в полнейшем согласии.

Между прочим, селение Росс приносит испанцам большую пользу. Во всей Калифорнии не сыщется ни одного слесаря и ни одного кузнеца. Поэтому все железные орудия испанцев изготовляются или чинятся за хорошую плату в русской колонии. Сопровождавшие нас драгуны также привезли с собой для починки множество испорченных ружейных замков.

Чтобы русские не смогли распространить границы своей колонии до северного берега залива Сан-Франциско, испанцы спешно построили там миссии Сан-Габриэль и Сан-Франциско Солона. Очень жаль, что мы их не опередили. Ведь поселение на берегу этого прекрасного залива могло бы принести нам поистине неисчислимые выгоды, особенно если учесть, что мы владеем в этом краю лишь плохой гаванью Бодега.

Обитатели селения Росс живут в мире и согласии с местным населением. Многие индейцы приходят в крепость и работают там за поденную оплату. Ночи они обычно проводят вне крепости. Индейцы охотно выдают своих дочерей замуж за русских и алеутов. В результате возникают многочисленные родственные связи, которые способствуют дальнейшему укреплению уз дружбы и взаимопонимания. Обитатели Росса, в одиночку охотясь на оленей и другую дичь, удаляются от крепости на большие расстояния. Они часто проводят ночи среди индейцев различных племен, причем с ними еще не случалось ничего плохого. Испанцы никогда бы на это не решились. Чем разительнее контраст между угнетением индейцев в миссиях и обращением с ними в нашем селении, тем больше должен радоваться всякий гуманный человек, вступая на русскую территорию. Православная церковь не распространяет свое учение силой. Она свободна от фанатизма и проповедует любовь и терпимость. Эта церковь не стремится во что бы то ни стало привлечь людей иной веры, а позволяет им принимать православие лишь по искреннему внутреннему убеждению. Для тех же, кого она допускает в свое лоно, она навсегда остается любящей матерью. Сколь отлично это от образа действий католических священников и протестантских миссионеров! ^[272]

Местность, где расположено селение Росс, отличается мягким климатом. Лишь изредка ртуть в термометре опускается здесь ниже нуля. К сожалению, частые туманы препятствуют развитию на этом побережье садоводства и огородничества. Однако на расстоянии нескольких верст от берега, в тех местах, куда не проникают туманы, очень хорошо произрастают почти все южные растения. Овощи достигают здесь необычайных размеров. Встречаются редьки весом до 50 фунтов, тыквы весом 65 фунтов; соответственно велики и другие овощи. Картофель приносит здесь урожай сам-сто или сам-двести, причем его собирают два раза в год. Поэтому голод в селении Росс едва ли возможен. Крепость окружена полями пшеницы и ячменя, принадлежащими отдельным жителям селения. Из-за туманов злаки произрастают здесь не так хорошо, как в миссии Санта-Клара, но все же колонисты имеют возможность ежедневно есть белый хлеб и кашу. Алеуты обычно очень неохотно покидают родину, но этот край им так нравится, что они с удовольствием здесь остаются и не скучают по своим островам.

Испанцам следовало бы поучиться земледелию в селении Росс у Шмидта. Он ведет здесь хозяйство с достойным удивления совершенством. Все земледельческие орудия изготовляются на месте под его руководством и не уступают лучшим европейским образцам. Наши испанские спутники тоже были всем этим поражены. Но что их больше всего изумило, так это ветряная мельница: они никогда не видели столь совершенной и полезной машины.

Вокруг селения Росс имеется много строительного леса, который используется Компанией. Здесь было уже спущено со стапелей два судна. Море изобилует очень вкусной рыбой, а на суше водится в неистощимом количестве самая лучшая дичь. Обладая всеми этими достоинствами, селение страдает лишь из-за отсутствия хорошей гавани. Однако при умелом ведении хозяйства все же можно будет со временем снабжать отсюда всеми необходимыми припасами более северные поселения.

Местные индейцы очень похожи на тех, которые живут в миссиях. Можно утверждать, что все они принадлежат к одной расе, хотя и говорят на разных языках. Однако здесь индейцы не столь глупы и выглядят более веселыми и довольными, тогда как в миссиях с их лиц не сходит печать глубочайшей серьезности, а глаза всегда устремлены в землю. Эти различия объясняются их неодинаковой судьбой.

Здешние индейцы тоже ходят нагими и ведут кочевой образ жизни. Помимо поденной работы у русских их единственным занятием является охота. Эти индейцы весьма неприхотливы в выборе пищи. Они с аппетитом поедают всякую дрянь, в том числе различных насекомых и червей, делая исключение лишь для ядовитых змей. На зиму они запасаются желудями и зернами дикой ржи, растущей здесь в изобилии. Когда эта рожь созревает, индейцы ее поджигают. Солома сгорает, а обжаренные зерна остаются на земле. Их собирают в кучу и смешивают с желудями. В таком виде это кушанье употребляется в пищу. Местные индейцы придумали несколько азартных игр, которые они обожают. Они предаются игре со страстью и нередко проигрывают все, что имеют.

Если когда-нибудь среди отсталых обитателей данного края распространятся блага цивилизации, то это будет заслугой отнюдь не испанских миссий, а русских поселений. Приобщившись к культуре, местные народы станут благодарить русских за свое пробуждение к разумной жизни. Такое пробуждение уже началось у алеутов.

Проведя в селении два дня, мы простились с почтенным Шмидтом и отправились назад той же дорогой. На обратном пути с нами не произошло ничего примечательного. Профессор Эшшольц остался в селении, чтобы произвести некоторые изыскания в области естественной истории. Он намеревался вернуться морем на алеутской байдаре, воспользовавшись тем, что многие из них должны были в ближайшее время отправиться на промысел морского бобра в залив Сан-Франциско.

Так как испанцы сами не занимаются охотой на морских бобров, они охотно разрешают русским промышлять возле своих берегов, за что получают определенную часть добычи. Я был очень рад, что байдары из колоний Росс прибудут в залив еще во время нашего здесь пребывания. Дело в том, что я намеревался посвятить некоторое время исследованию еще совершенно неизученных рек, впадающих в залив Сан-Франциско, для чего эти небольшие суденышки могли бы весьма пригодиться. Вот почему я ждал только их прихода, чтобы вновь отправиться в путь.

В течение всего лета здесь господствует северо-западный ветер, при котором никогда не бывает дождя. Но теперь стоял уже конец октября, когда часто дуют южные ветры, приносящие с собой плохую погоду и сильные ливни. Именно из-за них нам пришлось в течение некоторого времени ожидать возвращения профессора Эшшольца и прибытия байдар.

Однажды, к большому нашему изумлению, в залив из открытого моря вошла шестивесельная шлюпка, которая вскоре подошла к нашему кораблю. Она была спущена с английского китобойного судна, которое уже в течение нескольких дней лавировало перед входом в залив, не имея возможности войти в него из-за неблагоприятного направления ветра. Большая часть команды страдала от цинги, и капитан решил послать на берег шлюпку, чтобы достать для больных свежего мяса. Я тотчас же приказал в изобилии снабдить их мясом и овощами, после чего шлюпка отправилась обратно. На следующий день в залив вошло само судно и стало возле нас на якорь. По тому, как они убирали паруса, было видно, что у них осталось очень мало людей, сохранивших работоспособность. Капитан, вскоре меня посетивший, также был совсем изнурен, а его помощники лежали в постели. Семь месяцев это судно провело у берегов Японии, ни разу не вставая на якорь и не поддерживая никакой связи с сушей. Несмотря на столь большие лишения, команде не удалось добыть ни одного кита, хотя последние в изобилии водятся у японских берегов.

Заболевание команды цингой я могу объяснить лишь плохим питанием вследствие непростительной экономии, а также нечистоплотностью. Последнее качество вообще нехарактерно для англичан, но при таком длительном и непрерывном плавании, конечно, трудно избежать грязи на судне. На нашем корабле в течение всего путешествия не наблюдалось ни малейших следов цинги, этой страшной болезни, от которой в прежние годы погибало так много моряков.

Капитан рассказал мне, что у берегов Японии промышляло большое число китобойных судов, причем многие из них через короткое время уходили оттуда с богатой добычей. Все эти суда очень страдали от частых штормов. Другим большим неудобством было строгое запрещение высаживаться на японскую землю.

Как известно, японцы не желают иметь никакого дела с другими нациями, за исключением китайцев и голландцев, и обращаются с чужеземцами как с прокаженными: под страхом смертной казни там запрещено снабжать иностранцев пищей. Японцы видят в этом верное средство сохранить в чистоте свои древние обычаи, при которых они чувствуют себя счастливыми. Проведя семь месяцев в Японии во время моего первого путешествия с адмиралом Крузенштерном, я могу засвидетельствовать, что всякий, кто имел возможность поближе познакомиться с этим народом, не может его не уважать. Ведь японцы собственными силами, без какого бы то ни было иностранного влияния, достигли высокой ступени просвещения. Возможно также, что подобная изоляция — результат политики их весьма деспотического правительства, которое опасается распространения неблагоприятных для него идей.

На одном китобойном судне, которое слишком долго задержалось у берегов Японии, кончились все запасы провизии и пресной воды. Находясь в столь тяжелом положении, капитан принял смелое решение нанести японцам визит в самой императорской резиденции, хотя и знал о строгом запрещении высаживаться на берег. Без всякого предупреждения он вошел в залив Иеддо и стал там на якорь на расстоянии пушечного выстрела от города. Можно себе представить, в какое смятение пришли жители Иеддо, ранее никогда не видевшие ни одного европейского судна. На берегу тотчас же появилось множество солдат, а сам корабль был окружен лодками, в которых сидели вооруженные люди. Эти воинственные приготовления заставляли предполагать, что на судно готовится нападение и что команде придется поплатиться за свою смелость жизнью. Однако события развернулись иначе. После того как японцы приняли все необходимые меры, чтобы судно оставалось на месте и с него не могли спустить ни одну шлюпку, к нему подошла изящная лодка. На борт поднялись двое вельмож в шелковой одежде, каждый с двумя мечами за поясом. Их сопровождал переводчик, который немного говорил на ломаном голландском языке. Дружелюбно и вежливо поздоровавшись с капитаном, они сказали, что император прислал их узнать, по какой причине прибыли чужеземцы и известно ли им, что приставать к берегам Японии запрещено под угрозой смертной казни. Капитан признался, что слышал об этом строгом запрещении, но добавил, что решился на столь отчаянный поступок, ибо на корабле не осталось никаких припасов. Вельможи тщательно осмотрели судно и, убедившись в том, что на нем действительно нет ни продовольствия, ни воды, так же вежливо попрощались с капитаном. Тем временем из города прибыло множество лодок с любопытными обоего пола. Им не разрешили войти в круг, образованный сторожевыми лодками, и потому жителям города пришлось издали любоваться новым для них зрелищем.

В тот же день переводчик вновь прибыл на судно и привез питьевую воду и различные припасы, которых должно было хватить на несколько недель. Переводчик объявил, что император предоставляет все это безвозмездно, ибо долг предписывает помогать ближним и правительству было бы стыдно брать плату с людей, терпящих бедствие. Но теперь, когда капитан снабжен всем необходимым, он должен немедленно выйти в море и сообщить своим соотечественникам, что без крайней необходимости ни один иностранец не должен под страхом смерти приближаться к японским берегам. Переводчик добавил, что очень несправедливо поступают также и те, которые промышляют у данных берегов без разрешения императора.

С переводчиком прибыло много людей, которые быстро погрузили на судно воду и продовольствие. Затем был немедленно поднят якорь, и корабль вышел в море, буксируемый японскими лодками; он провел в заливе менее 12 часов. На прощание капитан хотел сделать переводчику подарок, но последний ужаснулся этому намерению и немедленно покинул судно, сказав, что любая принятая безделица стоила бы ему головы. В Европе нравы далеко не так суровы.

Вскоре после этого с другого китобойного судна, не осведомленного о вышеописанном происшествии и находившегося в 100 милях к югу от Иеддо, была послана на берег шлюпка. Ее команде поручили приобрести свежую провизию в небольшой прибрежной деревушке. Высадившихся на берег матросов тотчас же схватили и посадили в тюрьму, а их лодку спрятали. Корабль долго ждал возвращения шлюпки, пока наконец не был отогнан сильным штормом от берега. С попавшими в плен моряками хорошо обращались, держали в удобной тюрьме и превосходно кормили. Через четырнадцать дней им сообщили приговор, который был, очевидно, вынесен в Иеддо. Он отнюдь не отличался той гуманностью, которая вообще характерна для японцев: моряков посадили в их собственную лодку и, не снабдив никакими припасами, заставили выйти в море, невзирая на непогоду. Сорок восемь часов проплутали моряки в открытом море, а затем им посчастливилось встретить китобойное судно, взявшее их на борт. Эти случаи должны служить предупреждением для всех моряков, которые захотели бы высадиться в Японии.

В последний период нашего пребывания в Калифорнии там началась настоящая зима. Очень часто наблюдались штормы, сопровождавшиеся дождями. А дувший 9 декабря юго-западный ветер мог сравниться по силе с ост-индскими и вест-индскими ураганами. Он срывал крыши с домов, выворачивал с корнем деревья и вообще причинил большие разрушения. Один из наших самых толстых якорных канатов лопнул, и, если бы не выдержал другой, еще более прочный, нас отнесло бы к скалистым берегам пролива, соединяющего залив с открытым морем. В этом проливе стремительное течение боролось со штормовым ветром, вследствие чего здесь образовался необычайно мощный прибой. К счастью, уже через несколько часов шторм начал ослабевать, но и за столь короткое время он успел причинить окружающей местности весьма значительный ущерб. Произошло даже наводнение. Вода с такой быстротой затопила все низменные участки, что наши люди едва успели перенести в безопасное место палатку с астрономическими приборами.

Тщательно сравнив санкт-петербургское и сан-францисское время с учетом разницы долгот, мы установили, что большое наводнение в Санкт-Петербурге, причинившее так много бедствий, произошло не только в тот же день, но и началось в тот же час, что и наводнение в Калифорнии. Западнее, на Сандвичевых островах, в то же самое время свирепствовал не менее сильный шторм. А еще на сотни миль дальше, на Филиппинских островах, буря сопровождалась землетрясением, причем было разрушено множество домов. В Манильской бухте, этой обычно столь надежной гавани, сила ветра была так ужасна, что на находившемся здесь французском корвете, которым командовал капитан Бугенвиль (сын знаменитого мореплавателя), были сломаны все мачты. Об этих происшествиях нам рассказывали сами обитатели Манилы и Сандвичевых островов. Таким образом, данный ураган одновременно охватил значительную часть Северного полушария. Можно поэтому предположить, что причина его возникновения находилась за пределами земной атмосферы.

Наша якорная стоянка в зимнее время при подобных штормах не была достаточно надежной. Поэтому мы на следующий же день воспользовались наступившей хорошей погодой и отошли на несколько миль далее к востоку. Здесь мы бросили якорь в небольшой бухте с живописными берегами, вполне безопасной в любое время года. В этой бухте останавливался также Ванкувер. Испанцы назвали ее Эрба-Буэна — в честь ароматной травы, растущей на здешних берегах.

Поскольку байдары с доктором Эшшольцем все еще не прибыли из колонии Росс, я уже начал опасаться, что с ними произошло несчастье во время бури. Тем большей была моя радость, когда 12 октября пришло двадцать байдар. Они были совершенно невредимы, а наш друг был жив и здоров. Эта небольшая флотилия и в самом деле покинула колонию еще до начала урагана. Но раньше, чем он разразился, путешественникам посчастливилось достигнуть берега у мыса Рейес. Там они спокойно переждали бурю. Им пришлось провести это время на высоком голом утесе, где невозможно было укрыться от непогоды; сильно страдали они и из-за недостатка пищи. Но перенесенные трудности не лишили доктора Эшшольца бодрости, и он готов был тотчас же предпринять со мной путешествие для исследования упомянутых выше рек.

Теперь все было готово к отплытию. С нами вновь должен был отправиться лоцман Марко, а также один солдат из президио, который сам вызвался нас сопровождать. И вот 18 ноября, воспользовавшись благоприятной погодой, мы разместились на шлюпке и баркасе и тронулись в путь в сопровождении флотилии алеутов. Наш отряд был хорошо вооружен и снабжен достаточным запасом продовольствия.

Вначале мы отправились уже известным нам путем к миссии Сан-Габриэль. Наши суда пересекли южную часть залива, прошли среди островов и попали в северную его часть. Здесь мы повернули на восток, оставив миссию Сан-Габриэль значительно левее, на северо-востоке. К полудню мы достигли общего устья обеих рек, удалившись от судна на 30 миль. Это устье достигает полутора миль в ширину. Оба его берега, высокие и крутые, лишь кое-где покрыты лесами. Устье пересекается отмелью глубиной не более 2–3 футов. Однако через ее восточную часть пролегает фарватер, достаточно глубокий для полностью нагруженных судов средней величины. Встречное течение здесь было настолько стремительным, что нашим гребцам пришлось напрячь все свои силы, чтобы пройти это мелкое место.

Мы высадились на левом берегу устья, желая определить его географическое положение. Согласно нашим измерениям, его широта равна 38°2′4″ с., а долгота — 122°4′ з. Закончив эту работу, я взобрался на один из самых высоких прибрежных утесов, сложенных из перемежающихся пластов сланцев и кварца. Передо мной открылся чудесный вид: к югу простирался необозримый залив Сан-Франциско с его многочисленными бухточками и островами, на севере извивалась широкая красивая река, образовавшаяся в результате слияния двух упомянутых выше рек. Местами она течет здесь среди высоких отвесных скал, местами — среди живописных лугов, на которых лишь кое-где разбросаны деревья и пасутся большие стада оленей различных пород. Повсюду, куда ни кинешь взор, видны прелестные пейзажи, оживляемые роскошной растительностью.

Наши алеуты разъехались во все стороны на своих маленьких байдарах и занялись охотой на дичь, которой было здесь великое множество как на воде, так и на суше. Такого изобилия дичи эти страстные охотники нигде еще не встречали. Непрестанно раздавались выстрелы, а иногда удавалось убивать птиц даже дротиками. Алеуты управляют своими небольшими кожаными челнами так же ловко, как наши казаки лошадьми. Они с большой быстротой преследуют дичь, легко поворачивая байдары во всех направлениях, так что добыче редко удается ускользнуть.

Здесь в большом количестве встречаются белые и серые пеликаны размером вдвое больше наших гусей. Один алеут на своей байдаре заехал в самую гущу пеликаньей стаи и убил одну из птиц дротиком. Это настолько рассердило остальных, что они набросились на охотника и пребольно избили его крыльями, прежде чем к нему на помощь подоспели другие байдары. Изобилие пеликанов на реке свидетельствует о том, что здесь водится много рыбы. Последнее подтвердил также наш лоцман. Впрочем, мы сами замечали, как крупные рыбы выскакивают на поверхность.

Дав матросам отдохнуть в течение нескольких часов, мы продолжили наш путь вверх по течению. Но наступило время отлива, и отливное течение в сочетании с речным весьма затруднило наше дальнейшее продвижение. Поэтому, пройдя всего несколько миль, мы уже в 6 часов вечера пристали к берегу и расположились на ночлег на живописном лугу. Река текла здесь по-прежнему с севера, ее ширина равнялась примерно миле, а глубина была достаточной для самых больших судов.

На следующее утро мы покинули лагерь, едва только рассвело, и, воспользовавшись приливом и попутным ветром, быстро направились почти прямо на север. Река теперь часто меняла свой облик, а ее ширина колебалась от одной до двух и даже до трех миль. На нашем пути иногда попадались большие круглые озера с живописными берегами, имевшие много миль в окружности. Мы проплывали также мимо прелестных островков, поросших высокими деревьями с пышной листвой. Глубины повсюду были достаточны для больших судов. Обрывистые берега чередовались с очаровательными равнинами, на которых в тени дубов паслись оленьи стада. Даже в подобное время года это было очень приятное путешествие.

Удалившись на 18 миль от нашего ночного лагеря и на 23 мили от устья, мы достигли места слияния обеих рек. Одна из них течет с востока, а другая — с севера. Первую из этих рек испанцы называют Пескадорес. Выше по течению в нее впадают еще две реки, которые, по словам нашего лоцмана, столь же широки и глубоки, как и она сама. Миссионеры назвали их в честь св. Иоахима [Сан-Хоакин] и Иисус-Марии [Хесус-Мария]. Берега этих рек чрезвычайно плодородны и прежде были густо населены. Святые отцы совершали путешествия вплоть до указанных рек, обращая на свой лад индейцев в христианскую веру для снабжения миссии рабочими руками. Теперь часть индейцев уже крещена, а остальные, спасаясь от обращения, бежали еще дальше в глубь страны, в результате чего берега этих рек опустели. В местности, в которой мы находились, раньше обитало многочисленное племя корекинов. В настоящее время по той же причине от него не сохранилось здесь никаких следов.

Поскольку река Пескадорес была уже исследована ранее, мы направились по другой реке, которая течет с севера и носит название Сакраменто. Мы проплыли по ней всего несколько миль, так как около полудня сильный встречный ветер вынудил нас высадиться на берег. В это время мы находились на 38°22′ с. ш.

Ветер все крепчал, и потому в этот день нечего было и думать о продолжении плавания. Пришлось остаться здесь на ночлег, и мы расположились лагерем на живописном лугу, протянувшемся по западному берегу реки. Я снова взобрался на возвышенность, чтобы оглядеть окрестности. На западе виднелись невысокие холмы, на которых кое-где росли одинокие деревья. На востоке и юго-востоке над горизонтом поднимались снеговые вершины хребта Сьерра-Невада, пересекающего с севера на юг всю Америку. Эти горы находились от нас на расстоянии не менее 40 миль и казались наполовину покрытыми снегом и льдами. Между рекой и горами раскинулась весьма низменная равнина, поросшая густым лесом. Ее прорезает бесчисленное множество больших и малых рек, делящих ее на отдельные острова. До сих пор нам не повстречался ни один индеец, но над этими болотистыми островами в направлении Сьерра-Невады поднимались многочисленные столбы дыма. Они свидетельствовали о том, что индейцы, спасаясь от обращения в христианство, бежали туда, где их не могут настичь драгуны с арканами.

Пожалуй, можно с уверенностью сказать, что истоки реки Пескадорес, равно как и истоки впадающих в нее рек Св. Иоахима и Иисус-Марии, находятся в снеговых горах, ибо эти реки берут свое начало на востоке и протекают по низменности, по пути вбирая в себя множество небольших речек. Что же касается Сакраменто, то она течет из совсем другой местности, расположенной на севере. По словам некоторых индейцев, живущих в миссиях, эта река вытекает из большого озера. Я предполагаю, что Славянка, впадающая в море вблизи от колонии Росс, представляет собой ее рукав ^[273].

Многочисленные малые и большие реки, орошающие этот плодородный край, принесут большую пользу будущим поселенцам. Низменности вполне пригодны для выращивания риса, а более возвышенные земли, которые повсеместно плодородны, могут давать богатейшие урожаи самой лучшей пшеницы. В этих местах прекрасно произрастал бы также виноград, ибо сама природа уже позаботилась о том, чтобы здесь его распространить. Повсюду по берегам рек он встречается в диком состоянии и размножается наподобие сорняка. Грозди его достигают большой величины, а самые ягоды, размером с горошину, очень сладки и приятны на вкус. Мы лакомились им в большом количестве без ущерба для своего здоровья. Индейцы также с удовольствием едят дикий виноград.

Чтобы убить время, мы занялись охотой. Повсюду паслись стада больших и маленьких оленей, а на берегу реки водились гуси, утки и журавли. Дичи было так много, что даже те из нас, которые прежде не увлекались этим спортом, брали ружья и превращались в азартных охотников. Матросам, развлекавшимся главным образом охотой на оленей, удалось убить несколько подобных животных.

Когда начало темнеть, мы развели большой костер, чтобы облегчить возвращение в лагерь нашим заблудившимся охотникам. Ночью нас побеспокоил медведь, который охотился на оленей совсем рядом с нашими палатками. Луна ярко светила, и мы видели, как олень прыгнул в воду и пустился вплавь к противоположному берегу. Медведь бросился за ним и тоже поплыл, но затем мы потеряли обоих из виду.

С восходом солнца мы двинулись дальше, так как ветер немного стих. На берегу мы заметили маленькую гремучую змею, которая легко могла причинить нам серьезные неприятности. Змею убили, и она пополнила коллекцию профессора Эшшольца. Теперь река текла с северо-запада. Ее ширина составляла здесь от 250 до 300 саженей, но с востока к ней присоединялись более узкие протоки, образуя множество островов. Западный берег реки оставался холмистым, а восточный — низменным. Течение в этих местах было таким сильным, что мы очень медленно подвигались вперед, несмотря на все усилия гребцов. А когда солнце поднялось над горизонтом, вновь усилился северный ветер, еще более затруднивший наше продвижение. Поэтому уже в полдень нам пришлось высадиться на западном берегу, пройдя за день всего 10 миль. Мы достигли точки, находящейся на 38°27′ с. ш. и 122°10′ з. д.

Это был кульминационный пункт нашего небольшого путешествия. Неблагоприятная погода заставила нас отказаться от дальнейших попыток плыть вверх по течению. Впрочем, наш лоцман утверждал, что в данное время года вообще невозможно проникнуть намного дальше, так как из-за обильных дождей вода в реке прибывает настолько, что течение становится непреодолимым. Пусть же продолжат наши исследования те путешественники, которые попадут сюда летом, когда подобных препятствий не существует.

Вблизи от места нашей высадки, по-видимому, недавно останавливались индейцы. Мы обнаружили здесь торчащий из земли шест с флюгером из перьев, два индейских челна, изготовленных из тростника, а также остатки нескольких костров; угли еще покрывал тонкий слой неразвеявшегося пепла. Лоцман назвал мне два племени — чупуканов и хульпунов, которые раньше здесь обитали и, возможно, иногда еще заходят в эти места. Теперь столбы дыма от их костров поднимаются над болотистыми островами, на наиболее возвышенных участках которых они строят свои жилища.

Величественная горная цепь Сьерра-Невада была видна во всем своем великолепии. Вдоль всего восточного края горизонта тянулся этот высокий, покрытый льдами массив, а перед ним, словно зеленое море, простиралась низменная равнина. Находясь в заливе Сан-Франциско, невозможно увидеть Сьерра-Неваду. Но как только путник минует место слияния рек Пескадорес и Сакраменто, перед ним открывается часть этого горного хребта.

Оставшуюся часть дня мы снова посвятили охоте, причем подстрелили несколько оленей. Мясо их показалось нам очень вкусным. Ночью нам мешали спать небольшие волки, которые и здесь встречаются в изобилии. Они украли у нас несколько кусков оленьего мяса.

Ранним утром мы отправились в обратный путь и вскоре покинули эту плодородную местность, где могли бы в довольстве жить многие тысячи семейств. Как пышна и великолепна тут растительность! Но из-за полного отсутствия жителей этот край производит гнетущее впечатление, которое еще более усиливается при воспоминании о печальной судьбе местных индейцев.

На обратном пути мы производили тщательные промеры и установили, что посередине реки глубина везде составляет 15, 17 или 20 саженей, тогда как в устье она не превышает 4–5 саженей.

23 ноября мы вернулись на судно с запасом оленины для всей команды. Во время нашего отсутствия сюда прибыл капитан Лазарев со своим фрегатом. Почти на всем пути из Ново-Архангельска в Сан-Франциско ему приходилось бороться со штормами.

Я не хотел до его прибытия покидать Калифорнию, так как мы могли с этим фрегатом отправить письма на родину. Теперь нас ничто больше не задерживало, и поэтому наше судно было немедленно подготовлено к отплытию; лагерь на берегу свернули и все его оборудование, включая астрономические приборы, перевезли на шлюп. В последнюю ночь, проведенную на берегу, наши люди убили скунса ^[274], который пробрался в одну из палаток, чтобы что-нибудь украсть. Это животное, своей величиной и телосложением напоминающее кошку, распространяет столь ужасное зловоние, что его буквально невозможно перенести. Собаки, которые иногда нападают на скунса, не в состоянии избавиться от этого запаха и в ярости трутся о землю носом, пока из него не пойдет кровь. Скунсы в животном мире занимают такое же место, какое колоши занимают среди людей.

Утром 25 ноября, когда наступил отлив, мы воспользовались северо-западным ветром, обычно приносящим здесь хорошую погоду, чтобы выйти из залива Сан-Франциско. Море еще не успокоилось после недавних частых юго-западных штормовых ветров, и потому в проход, соединяющий залив с морем, заходили высокие волны. Наше судно под действием сильного течения, идущего в этом проходе навстречу волнам, плохо слушалось руля, так что нас чуть не снесло к утесу. Поэтому я советую всем морякам выходить из залива, только когда в проливе спокойно. Последнее обычно бывает, если в течение нескольких дней непрерывно дует северо-западный ветер.

По данным наших многократных наблюдений, президио Сан-Франциско расположено под 37°48′33″ с. ш. и 122°22′30″ з. д. Склонение магнитной стрелки составляло 16° к востоку.

Прикладной час в заливе, выведенный как среднее из наших наблюдений, оказался равен в новолуние и полнолуние 11 часам 20 минутам. Наибольшая разность уровней воды достигала 7 футов. Реки, впадающие в залив, оказывают большое влияние на продолжительность прилива и отлива, вследствие чего последний длится 8 часов, а первый — только 4 часа.

Когда берега Калифорнии исчезли из виду, мы взяли курс на юг, чтобы возможно скорее попасть в полосу пассата, а затем двинуться прямо к Сандвичевым островам. Благодаря непрерывно дувшему сильному норд-весту мы уже 3 декабря пересекли тропик Рака на 133°58′ з. д. и, настигнув пассат, повернули на запад. Оказавшись в тропической зоне, мы вообразили, что никакие штормы нам больше не угрожают. Но на сей раз мы жестоко ошиблись: уже 5 декабря сильный ветер, задувший с юго-востока, заставил нас убрать все паруса. На следующий день шторм, нисколько не ослабевая, переместился на запад, а 7-го — на север. Отсюда на нас обрушились наиболее сильные шквалы. Затем небо прояснилось, буря утихла, и к вечеру 8 декабря вновь задул обычно господствующий здесь пассат.

Штормы, особенно идущие с запада, крайне редко случаются между тропиками в столь значительном отдалении от суши. Вот почему я об этом упомянул. Правда, данный год [1824] был вообще из ряда вон выходящим. Он принес множество стихийных бедствий, жалобы на которые раздавались повсюду, куда бы мы ни заходили.

После шторма установилась прекрасная погода, и в дальнейшем мы быстро и спокойно двигались вперед под чудесным тропическим небом. Недаром все мореплаватели столь превозносят плавание в тропических водах: оно таит в себе неизъяснимое очарование. Один старый английский капитан, с которым я познакомился во время настоящего путешествия, утверждал, что почел бы за величайшее счастье владеть на склоне лет быстроходным судном, иметь к своим услугам изысканную кухню и скитаться по океану между тропиками, нигде не высаживаясь на берег.

Должен признаться, что сам я имею несколько иные склонности. Находясь в открытом море, я всегда радовался появлению земли. Правда, и мне было небезынтересно водить корабль в далекие моря и бороться с изменчивой стихией. Но по-настоящему увлекало меня лишь знакомство с новыми странами и их обитателями. Именно тут обретал я награду за трудности пути. Я не родился, по-видимому, моряком и к тому же не получил в детстве соответствующей подготовки. На это поприще я вступил случайно, когда мне было пятнадцать лет.

Миновав ночью Оваи [Гавайи], главный остров Сандвичевой группы [Гавайские острова], с его всемирно известной исполинской горой Моу-на-роа [Мауна-Лоа], мы на рассвете 13 декабря увидели к западу от Оваи остров Муве [Мауи]. Вдоль северных берегов Муве и расположенного по соседству с ним Моротай [Молокаи] мы двинулись к острову Ваху [Оаху], где собирались высадиться на берег.

Вид тропической земли всегда приятен, даже если, как здесь, ее северные берега состоят из высоких вулканических гор и хаотических нагромождений большей частью голых скал. Глядя на них, мореплаватели уже начинают сомневаться в плодородии страны. Тем приятнее они бывают поражены, увидев на южных берегах всех островов этой группы восхитительные пейзажи и роскошную растительность.

Посреди пролива, отделяющего Муве от Моротай, расположены два необитаемых островка, которые почему-то не указаны на карте Ванкувера. Мы постарались с максимально возможной точностью определить их местоположение.

В 4 часа пополудни на горизонте четко обозначились желтые скалы восточной оконечности острова Ваху. На его южном берегу расположена безопасная гавань Ганаруро [Гонолулу]. Не успев достичь ее до наступления темноты, мы вынуждены были провести ночь между островами Моротай и Ваху. Утром мы двинулись вдоль южного побережья Ваху. Обогнув мыс, на котором возвышается похожая на сахарную голову гора Алмазная [мыс Леахи], мы внезапно увидели гавань, а в ней — множество судов различных наций. Окрестности гавани поистине восхитительны.

Я считаю своим долгом сделать здесь несколько замечаний, которые могут пригодиться мореплавателям, не вполне знакомым с местными водами. При вынужденном плавании ночью или в туман между островами Ваху и Моротаи необходимо принимать в расчет сильное течение, идущее круглый год на северо-запад. Огибая по пути в Ганаруро восточную оконечность Ваху, не следует отходить дальше чем на 3 мили от берега, ибо на большем расстоянии обычно безветренно, тогда как вблизи от земли по утрам всегда дует свежий береговой ветер, а с полудня и до вечера — такой же ветер с моря.

Позади гавани, надежно защищенной от морских волн коралловыми рифами, мореплаватель увидит город Ганаруро, растянувшийся по равнине неправильными рядами жилых строений. Среди хижин различной формы там и сям возвышаются каменные дома, построенные на европейский манер. Первые скромно прячутся в прохладной тени пальм, вторые, напротив, гордо красуются под палящими лучами солнца, ослепительно сверкая своими белыми оштукатуренными стенами.

У самого берега высится крепость — четырехугольное сооружение с массивными стенами, снабженное множеством пушек. Над крепостью развевается расцвеченный яркими полосами национальный флаг Сандвичевых островов. Позади города необычайно красивым амфитеатром располагаются плантации таро, сахарного тростника и бананов. Еще выше уходят к облакам крутые дикие горы, густо поросшие большими деревьями. Эта восхитительная панорама не оставляет больше сомнений в исключительном плодородии острова Ваху, не случайно прозванного «садом Сандвичевых островов».

Приблизившись к гавани, я затребовал обычным сигналом лоцмана. Вскоре мы увидели приближающуюся к нам лодку европейского типа. На веслах сидели голые канаки, как называют здесь низшие слои народа, а у руля — лоцман, одетый вполне по-европейски. Когда он поднялся на борт, я узнал в нем англичанина Александра Адамса. Во время моего захода сюда на «Рюрике» он командовал принадлежащим королю Тамеамеа судном «Кахуманна», а теперь исполнял обязанности лоцмана.

Ветер помешал нам тотчас достичь гавани. Однако через несколько часов направление ветра изменилось, и с помощью искусного лоцмана мы вошли в нее через узкий извилистый проход. Этот проход непреодолим для очень больших судов. Наш корабль был самым крупным из тех, которые когда-либо его форсировали.

В гавани мы застали английские и американские китобойные суда, зашедшие сюда, чтобы запастись свежей провизией, а также корабли, которые направлялись за мехами к северо-западному побережью Америки или остановились здесь на обратном пути от этих берегов. Некоторые суда доставили китайские изделия, приобретенные в Кантоне [Гуанчжоу] специально для Сандвичевых островов, где эти товары находят хороший сбыт. Тут же стоял французский корабль. С грузом скобяных изделий он проделал путь от Бордо до портов Чили, Перу и Мексики, а затем пришел для распродажи остатков в Ганаруро.

Все капитаны нанесли мне визиты в надежде услышать европейские новости. Однако оказалось, что многие из них покинули Европу позже, чем мы. Эти капитаны поделились с нами своими лондонскими газетами.

Подумать только, что не прошло и пятидесяти лет, как Кук открыл Сандвичевы острова! Тогда местные жители были, с точки зрения европейцев, дикарями, то есть понятия не имели о наших нравах, обычаях и учреждениях, изобретениях, науках и искусствах, а также придерживались образа жизни, в корне отличного от нашего. Тем поразительнее, что по истечении столь короткого периода времени Ганаруро стал похож на европейский порт, где разве лишь скудное одеяние аборигенов напоминает о том, что последние недавно познакомились с представителями цивилизованных наций.

Моим читателям будет, безусловно, интересно ознакомиться с кратко изложенной историей здешнего народа, что позволит им проследить его быстрые успехи в усвоении европейской культуры. Если бы не злополучные обстоятельства, задержавшие их дальнейшее развитие, местные жители, возможно, уже сравнялись бы с европейцами. Для преодоления этих препятствий необходимо, чтобы во главе сандвичан ^[275] встал правитель, подобный Тамеамеа.

Одиннадцать островов, названных Куком Сандвичевыми в честь его покровителя, адмирала Сандвича, и сохранивших до сих пор это наименование, ибо туземного названия для всей группы не существует, расположены, как известно, между 19 и 22° с. ш. Все они гористы и имеют вулканическое происхождение. Самый восточный, Оваи, значительно превосходит по величине все остальные острова. Он достигает в длину 87, а в ширину 75 миль; его три громадные возвышенности относятся к числу высочайших гор мира.

Острова имеют прекрасный климат, весьма полезный для здоровья. По подсчетам Кинга, здесь обитало до 400 тысяч человек.

Наружность, цвет кожи, язык и обычаи сандвичан указывают на их родство с другими островитянами Великого океана, о которых им теперь, однако, ничего не известно.

О ранней истории островов рассказывают мифы и предания, восходящие к их первым обитателям. Эти легенды не записал до сих пор ни один мореплаватель. Я тщательно собирал их, слушая рассказы моего друга Каремоку, самого уважаемого и умного человека в Ганаруро. Нашим переводчиком был поселившийся здесь давно испанец Марини.

Согласно мифу, в который еще совсем недавно верили все сандвичане, на этих островах в незапамятные времена обитал могущественный дух Этуа-Роно. Ему очень хотелось, чтобы здесь поселились люди, но сам он создать их не мог. Отсутствие на островах людей сильно печалило Этуа-Роно, и он проливал потоки слез на горе Моу-на-роа. Даже его нежная супруга, прекрасная богиня Опуна, не была в состоянии его утешить.

Наконец Роно был услышан судьбой: у юго-восточной оконечности острова Оваи потерпели крушение две лодки, в которых находилось несколько семейств, везших с собой свиней, кур, собак и различные съедобные коренья. Еще сейчас показывают на скале следы ступни первого человека.

В это время Роно ловил у северных островов рыбу для своей супруги.

Подчиненный ему бог огня, который не любил людей, решил воспользоваться отсутствием своего повелителя, чтобы прогнать прибывших с острова. Яростно размахивая руками, бог подошел к ним и спросил, откуда они явились. Ответ гласил: «Мы прибыли из страны, изобилующей свиньями, собаками, кокосовыми орехами и плодами хлебного дерева. Сильный шторм отбросил нас далеко в сторону, когда мы плыли к нашим соседям. Пока мы сюда добрались, месяц сменился пять раз».

Люди попросили разрешения остаться на острове, но бог огня со злобой им отказал. Он остался неумолим, хотя они обещали принести ему в жертву свинью.

Между тем Роно, почуяв необычный запах, доносившийся с Оваи, внезапно вернулся на этот остров и был немало изумлен при виде людей. Его приветливый вид внушил прибывшим доверие. Люди обратились к нему со своей просьбой, причем рассказали, как жестоко обошелся с ними бог огня. Сильно разгневавшись, Роно бросил злого бога в находящийся неподалеку от горы Моуна-роа кратер Каируо [Килауэа], где тот бушует до сего дня. Люди же спокойно поселились на острове и начали быстро размножаться. Чтобы доказать свою любовь и благодарность покровительствующему им Этуа-Роно, они приносили ему многочисленные жертвы. Вскоре в честь Роно стали ежегодно устраиваться торжественные игры, называемые макахики. Они состояли из различных физических и боевых упражнений, а также кулачных боев. Победителя украшали венком и провозглашали королем праздника.

С Оваи были постепенно заселены другие острова. Увеличилось также число богов, причем все они находились в подчинении у Этуа-Роно. Много лет люди жили в мире и согласии под его благодатным покровительством. Казалось, ничто не может нарушить их счастья, как вдруг произошло печальное событие.

Богиня Опуна, прекрасная супруга Роно, снизошла до простого смертного с Оваи, осчастливив его своею милостью. Распаленный бешеной ревностью, супруг столкнул неверную с высокой скалы, и она разбилась насмерть. Но немедленно после ее убийства Роно начал горько раскаиваться в содеянном. Как безумный метался он по острову, награждая попадавшихся ему на пути людей пинками и оплеухами. Народ, пораженный внезапной переменой, происшедшей с богом, спросил у него, чем он так разгневан. С горечью бог воскликнул: «Я убил ту, которая была мне дороже всего». Роно отнес труп Опуны в марай ^[276] у бухты Карекакуа [Кеалаке-куа] и долго оставался там, погруженный в глубочайшую скорбь. В конце концов бог решил покинуть эти острова, где все напоминало ему о счастливой совместной жизни с супругой. Люди, которых он оповестил о своем намерении, были охвачены величайшей печалью. Стремясь их утешить, Роно обещал со временем вернуться на плавучем острове, в изобилии снабженном всем, что только может пожелать человек, и осчастливить своих любимцев привезенными дарами. Затем он сел на удивительного вида судно и уплыл в далекие, неизвестные края.

С исчезновением Роно закончился золотой век этих островов. Стали возникать споры, ведущие к войнам. Число богов еще более возросло. Однако их влияние уже не было столь благотворным, как в те времена, когда они подчинялись всеми почитаемому верховному богу. Тогда же начали приносить в жертву людей, появились и другие обычаи, которые не были известны в более счастливом прошлом. Но в преданиях не найти и намека на то, что обитатели Сандвичевых островов были когда-либо людоедами.

Каремаку не смог ничего рассказать о следующем значительном периоде в истории островов и перешел прямо к другому примечательному событию.

Однажды в бухту Карекакуа вошла лодка с пятью белыми мужчинами, высадившимися на берег возле марай, где покоилась Опуна. Островитяне приняли этих людей за высшие существа и потому не помешали им овладеть марай и там поселиться. В этом священном месте чужеземцы чувствовали себя весьма привольно. Они не только не подвергались здесь опасности, но даже не испытывали недостатка в провизии, ибо местные жители ежедневно приносили съестные припасы в жертву находящимся здесь идолам.

Поскольку белые, высадившись на берег, сразу же отправились в марай, а история Опуны, увековеченная в песне, была всем известна, островитяне вскоре начали принимать их за посланцев Роно, которым тот поручил охранять могилу своей возлюбленной супруги. В результате пришельцев стали почитать больше, чем самих идолов. Только одни жрецы имели право доставлять обитателям марай все необходимое, причем они весьма тщательно исполняли свой священный долг.

Народ же не осмеливался даже приближаться к святилищу.

Между тем белым людям вскоре наскучила их обособленная жизнь. Завязав более тесное знакомство с жрецами, они стали совершать вместе с ними священные обряды в марай. Спустя некоторое время пришельцы начали появляться повсюду. Теперь народ убедился в том, что они — простые люди, отличающиеся от здешних только цветом кожи. Тем не менее островитяне продолжали высоко почитать чужеземцев за их ум и за добрый нрав. Им стали отдавать в жены самых благородных девушек; каждый белый сделался властителем того или иного острова. По словам Каремаку, потомство этих людей, к которому принадлежит большинство ери (благородных), выделяется и по сей день более светлым цветом кожи.

Действительно, здесь, как и на Таити, ери отличаются от людей низшего класса высоким ростом, более пропорциональным телосложением, а зачастую и более светлой кожей. Именно белые пришельцы ввели в употребление на Сандвичевых островах шлемы и короткие плащи, описанные Куком и Кингом. Сначала в этом одеянии появлялись только короли, но во времена Кука оно было уже распространено и среди ери. Теперь, когда европейские моды совершенно вытеснили туземные, эти предметы туалета показывают иностранцам в качестве памятников старины. Деревянный шлем, напоминающий по форме шлемы рыцарских времен, покрыт небольшими красными и желтыми перышками и имеет подвижное забрало, а также высокий султан из перьев. Короткий плащ, также точная копия рыцарского, из-за отсутствия тканых материй весьма искусно изготовлялся из перьев.

Все сказанное выше, пожалуй, может служить достаточным доказательством того, что высадившиеся на Оваи белые были действительно европейцами и что по крайней мере большая часть знатных сандвичан нам более сродни, чем прочие островитяне Южного моря ^[277].

С появлением белых людей зародилось летосчисление. На Оваи насчитывают семь властителей, следовавших один за другим — от белого короля до Тамеамеа. Говорят, что в этот период, еще задолго до Кука, у северо-западного берега Оваи потерпели крушение два судна. О судьбе людей, находившихся на этих судах, существуют различные предания. В одном из них сообщается, что путешественники погибли во время кораблекрушения, в другом утверждается, что их убили островитяне. Каремаку упомянул лишь об одном судне, замеченном на значительном расстоянии от островов. Хотя у берегов Овахи и Муве были найдены железные якоря, явно свидетельствующие о том, что здесь останавливались или гибли корабли, Каремаку не смог ничего о них рассказать. Весьма вероятно, что испанцы, которые часто сохраняли в секрете свои открытия, сделанные в Южном море, еще до Кука знали о существовании Сандвичевых островов.

С 1778 г., когда Кук открыл эти острова и, как было уже указано, присвоил им имя тогдашнего первого лорда адмиралтейства, начинается их настоящая история. К этому времени острова еще не были объединены под властью одного короля, а имели каждый своего властителя, который назывался ери-раи. Последний распоряжался жизнью и смертью своих подданных, причем те из них, которые владели поместьями, должны были платить ему дань. На Оваи, где Кук был убит, тогда правил Тераиопу, которого Кук называл Тер-реобу.

Один из спутников Кука, капитан Кинг, так описывает обитателей Сандвичевых островов: «Все эти островитяне, как правило, среднего роста [59] и хорошо сложены. У них красивая походка и грациозные движения, все они прекрасно бегают и весьма выносливы. Правда, по силе и ловкости мужчины немного уступают обитателям островов Общества, а женщины не столь нежного телосложения, как таитянки. Местные жители отличаются несколько более темным цветом кожи и не так красивы, как обитатели Таити. Однако как мужчины, так и женщины имеют большей частью открытые, симпатичные лица. Женщин делают особенно привлекательными их прекрасные глаза и зубы, а также томный взгляд. Темно-каштановые волосы обитателей этих островов, не столь гладкие, как у дикарей Америки, но и не столь курчавые, как у негров Африки, варьируют в этих пределах, напоминая волосы европейцев.

Как и на других островах Южного моря, местные ери выгодно выделяются своим телосложением. Все представители знати, которых мы здесь видели, были прекрасно сложены. На коже ери весьма редко можно заметить опухоли и нарывы, которые сплошь и рядом встречаются у людей низших классов. Мы приписали данное явление тому, что простолюдины кладут в рыбные и мясные блюда очень много соли. Зато знатным островитянам весьма вредит неумеренное употребление напитка ава, о котором читатели уже знают из главы о Таити. У тех, которые особенно от него пострадали, тела чрезвычайно исхудали и покрылись белой сыпью, а глаза воспалились и покраснели. Этих несчастных постоянно трясет; они с трудом могут поднять голову.

Ава не всегда укорачивает жизнь (Тераиопу, Кау и некоторые другие вожди дожили до глубокой старости), но обязательно вызывает преждевременное одряхление организма. К счастью, употребление этого напитка является привилегией вождей. Двенадцатилетний сын Тераиопу частенько хвастался тем, что получил право пить аву, и с большим удовлетворением показывал место на ляжке, где уже начала выступать сыпь.

Хотя мы понесли огромную и ничем не восполнимую утрату [смерть Кука] в результате внезапно вспыхнувшей у сандвичан обидчивости и применения ими насилия, я должен все же, чтобы быть справедливым при оценке их поведения в целом, сказать, что они кротки, доброжелательны, не столь легкомысленны и изменчивы, как таитяне, и не так суровы и замкнуты, как обитатели островов Дружбы. Между собой сандвичане живут, по-видимому, в полнейшем согласии. Мы восхищались той нежностью и заботливостью, с какими островитянки обращаются с детьми. Мужчины часто помогают женщинам по дому с предупредительной услужливостью, делающей честь их сердцам.

Если судить о степени цивилизованности сандвичан по тому, насколько уважают здесь женщин (что всегда является самым верным мерилом), то придется признать, что данные островитяне недалеко ушли в своем культурном развитии.

Женщинам не только не разрешается питаться вместе с мужчинами, но и запрещено употреблять в пищу лучшую провизию, как то: свинину, черепашье мясо, многие сорта рыбы и некоторые виды бананов. Нам рассказывали, что одна бедная девочка была жестоко избита за то, что отведала у нас на корабле одно из запретных кушаний. Женщины обычно живут обособленно и, хотя мы никогда не замечали, чтобы с ними дурно обращались, безусловно, не пользуются сколько-нибудь значительным уважением.

Всякий раз, когда мы съезжали на берег, нас встречали весьма дружелюбно и гостеприимно. Жители почти всегда бывали по отношению к нам чрезвычайно предупредительны. Едва мы успевали причалить к берегу, как островитяне наперебой спешили преподнести нам подарки, приготовить угощение и дать нам другие доказательства своего уважения. Старики проливали слезы радости и выражали свое особенное удовольствие, когда получали разрешение нас пощупать. При этом они обычно сравнивали нас с собой, выказывая большую скромность и смирение.

По своим умственным способностям обитатели Сандвичевых островов, по-видимому, нисколько не уступают другим народам. Успехи сандвичан в земледелии, а также совершенство их ремесленных поделок свидетельствуют о том, что они умело приспособились к окружающей их среде и берут от природы все, что она может дать. Напряженное внимание, с которым эти островитяне следили за нашими кузнечными работами, и всевозможные приспособления, которые они успели изобрести еще до нашего отплытия, чтобы придать полученному от нас железу форму, соответствующую их потребностям, неопровержимо доказывают их понятливость и трудолюбие. Наш бедный друг Кансена [60] отличался столь большой любознательностью, а также столь удивительной природной рассудительностью, живостью ума, какие редко можно встретить у народов, находящихся на аналогичной ступени развития. Кансена задавал бесконечные вопросы о наших обычаях и нравах, короле и форме правления, интересовался численностью нашего населения и тем, что наша страна производит, спрашивал, как мы строим корабли и дома. Он хотел знать, ведем ли мы войны, с кем и по какому поводу, как происходят у нас сражения, какого бога мы почитаем и еще многое другое. Все эти вопросы показывали, что он обладает всеобъемлющим умом».

Высказывания Кинга о добродушии сандвичан звучат особенно убедительно, если вспомнить, что англичане, как это видно из их собственных сообщений, обращались с местными жителями весьма сурово, причем Кук был сам виноват в своей гибели. Андерсон и некоторые другие спутники Кука заподозрили островитян в людоедстве, но Кинг снял с них это несправедливое обвинение.

У местных жителей, вернее, у низших слоев народа, наблюдалась склонность к воровству, присущая всем островитянам Южного моря. Именно эта черта характера сандвичан побуждала Кука прибегать к неразумной строгости. Творя над жителями суд и расправу, он часто разрешал себе самое грубое насилие. Будь этот великий мореплаватель не менее великим человеколюбцем, он не лишился бы жизни во время пребывания на Оваи. Как мы увидим ниже, Кук своим поведением вынудил островитян взяться за оружие, в результате чего сам же погиб.

Обычай татуировки был распространен и на Сандвичевых островах. Даже на лицах можно было увидеть полосы, пересекавшиеся под прямым углом, а некоторые островитяне доходили до того, что татуировали себе языки. На руках у женщин встречались очень красивые рисунки.

Обычное одеяние обоих полов заключалось в куске материи, обмотанном вокруг бедер. Женщины украшали себя, кроме того, ожерельями из раковин или небольших твердых и блестящих красных горошин; некоторые же надевали шейные украшения, искусно изготовленные из красивых перьев. Такими же перьями, а также цветочными венками островитянки украшали свои волосы. Их наряд завершали изящные браслеты разнообразной формы.

Сандвичане жили в деревнях или небольших поселках, в которых насчитывалось от ста до двухсот хижин. Последние беспорядочно располагались вблизи одна от другой и соединялись извилистой дорогой. Некоторые хижины имели при себе дворики, обнесенные заборами.

Рядовые островитяне питались в основном рыбой, мясом, бататом, кореньями таро, бананами, сахарным тростником и плодами хлебного дерева. Более знатные люди употребляли, кроме того, в пищу свиное и собачье мясо, приготовленное так же, как на островах Общества. У сандвичан имелось небольшое количество домашней птицы, которую они не слишком ценили. Мясо и рыба особенно нравились им в густо посоленном виде. Островитяне отличались большой чистоплотностью, причем чрезвычайно строго соблюдали ее во время еды. Англичанам весьма понравились местные способы приготовления пищи, которые показались им более совершенными, чем их собственные.

Ери занимались постройкой морских судов и плетением циновок. Женщины изготовляли тапу, которая окрашивалась и набивалась так, что становилась по виду похожей на наш ситец. Таутоу, то есть слуги, иначе называемые канаками, трудились на полях и в садах, а также нанимались ловлей рыбы.

Свой досуг островитяне заполняли всевозможными развлечениями, преимущественно танцами, которые были весьма любимы молодежью. Кроме барабанов различной формы, у них не было никаких других музыкальных инструментов, зато пели они очень хорошо. Сандвичане часто играли белыми и черными камешками на специальной доске, что во многом напоминало нашу игру в шашки, но требовало еще более напряженного внимания вследствие большего, чем у нас, числа клеток. Другая игра состояла в том, что под большим куском материи прятали камень; требовалось угадать, в каком месте он находится.

Островитяне устраивали для развлечения соревнования в беге, в которых принимали участие даже девочки, а также любили упражняться в весьма опасном, по-видимому, плавании на волнах прибоя. В кулачных боях и в борьбе сандвичане не проявляли такой ловкости, как обитатели островов Общества. Дети часто забавлялись игрой с несколькими мячами, которые они один за другим подбрасывали в воздух, а затем ловко ловили в том же порядке.

Островитяне очень хорошо строили свои суда, из которых самое большое принадлежало Тераиопу. Это была двойная лодка, достигавшая 70 футов в длину, 60 — в ширину и 3,5 — в высоту.

Среди их утвари особенно выделялись чаши для питья авы, употреблявшиеся знатью.

Совершенно круглые, эти чаши обычно имели от 8 до 10 дюймов в диаметре и отличались превосходной полировкой. Подставки к ним состояли из трех или четырех фигурок, которые изображали людей, находящихся в различных позах. Иногда человечки держали чашу на головах, иногда на плечах, иногда же на руках, поднятых над головами. Эти фигурки изготовлялись весьма искусно, с точным соблюдением пропорций и даже правильно передавали напряжение мускулов.

Сандвичане владели также искусством добычи соли. Англичане получали ее у них в большом количестве, и притом отличного качества.

Оружие сандвичан состояло из дубинок, копий и кинжалов, изготовлявшихся из твердых древесных пород. Жители различных островов часто вели между собой войны. Сражения большей частью происходили на море, где противники сходились на абордаж. Эти сражения бывали весьма кровопролитными.

Отправляясь на войну, ери надевали уже описанный выше шлем, украшенный перьями, а также плащ из черных, красных и желтых перьев. Короли же (ери-раи) облачались в плащи, изготовленные сплошь из желтых перьев. Каждый король имел изображение бога войны — вырезанную из дерева страшную карикатуру на человека, представленного в воинственной позе и с раскрытым ртом, из которого торчали вставленные туда собачьи зубы. Без этого идола не ходили в бой. Во время сражения важнее всего было овладеть идолом, принадлежавшим врагу, ибо на этом война обычно заканчивалась.

Часть воинов, захваченных в плен, приносили в жертву богам. Так как во время жертвоприношения запрещалось проливать кровь, этих несчастных заранее удушали, а затем клали в марай лицом к земле перед изображениями богов.

Похороны умерших считались на этих островах одним из наиболее священных обрядов и сопровождались многочисленными церемониями. Тело относили в пещеру и ждали, пока мясо истлеет, а затем очищали кости. Часть последних оставляли на сохранение в священных местах, остальные же раздавали родным и друзьям покойного, которые носили их при себе как реликвию. Нередко островитяне давали перед смертью наказ бросить их кости в находящийся на Оваи огнедышащий кратер, где, по местным преданиям, обитала высокочтимая богиня Пелаи.

Мы уже упоминали о том, что женщинам запрещалось употреблять в пищу некоторые кушанья. Они не смели также под страхом смерти заходить в дом, в котором питаются мужчины, равно как и посещать марай. В остальном же женщины пользовались большой свободой и даже имели право голоса на собраниях, где решались вопросы войны и мира.

На Сандвичевых островах, как и на многих других островах Южного моря, важную роль играли религиозные запреты, так называемые табу. Лица, объявленные табу, считались неприкосновенными. Если табу накладывалось на участок земли, на него никто не имел права ступить, если на животных — их нельзя было убивать или преследовать, пока запрет не будет снят ^[278]. Тамеамеа сравнительно недавно наложил табу на Алмазную гору, о которой я уже упоминал. Дело в том, что один англичанин, приняв найденные там кристаллы кварца за алмазы, рассказал королю, какую большую ценность имеют последние. Тамеамеа решил, что гора таит в себе несметные сокровища. Когда же выяснилось, что произошла ошибка, это табу было отменено.

До прибытия Кука сандвичане, очевидно, видели только очень небольшие суда, ибо приняли корабли этого мореплавателя за плавучие острова.

Местные жители вообразили, что к ним наконец возвратился, как обещал, Этуа-Роно, которого они все еще продолжали любить и почитать. Вскоре радость сделалась всеобщей. Было решено принять столь долго отсутствовавшего благодетельного бога со всеми подобающими ему почестями. Сандвичане надеялись, что Роно вернет на острова золотой век.

Ни Кук, ни его спутники, очевидно, не поняли того, что ему поклонялись как богу. Все устраивавшиеся в его честь церемонии они сочли лишь за знаки уважения, которыми принято встречать здесь всех важных особ. То, что островитяне называли Кука Роно, ничего не объяснило англичанам. Никогда не слыхав о таком существе, они решили, что «Роно» просто почетный титул начальника или жреца. Если бы Кук повел себя иначе, добрые сандвичане так и остались бы при своем заблуждении, и тогда мир и согласие между ними и англичанами не были бы нарушены. Однако Кук сам вынудил местных жителей отказаться от мысли о том, что в его лице они вновь обрели своего благодетеля.

Некоторые канаки сочли возможным потихоньку присвоить кое-что из подарков, которые Роно привез им в соответствии с данным ранее обещанием. Кук приказал их тотчас же за это жестоко наказать. Пойманного с поличным англичане высекли плетьми, а по убегавшим открыли огонь, причем убили многих, в том числе и невиновных. Роно ни за что бы так не поступил! Значит, Туту (так островитяне исказили имя Кука) вовсе не Роно. Отныне Кук стал в глазах сандвичан обыкновенным человеком. Они продолжали его бояться как могущественного начальника, но перестали почитать.

Это ясно проявилось тогда, когда Кук вернулся сюда после плавания к северу. На сей раз сандвичане вели себя совсем иначе. Привозя на корабли свиней и плоды, островитяне сами указывали, что хотят получить взамен, тогда как раньше они доставляли съестные припасы в подарок или как жертву, а вознаграждение принимали за ответный дар. К тому же сандвичане, считая, что сбывают свою провизию по слишком высоким ценам, начали смотреть на англичан, как на людей, прибывших из голодной страны, чтобы здесь насытиться. Потеряв уважение к чужеземцам, местные жители утратили свое прежнее раболепие. Простолюдины стали совершать у англичан более дерзкие кражи.

В то же время король, жрецы и многие знатнейшие ери сохраняли еще свое прежнее расположение к англичанам. Об этом свидетельствует случай, происшедший с одним из вождей по имени Пареа. О его безграничном добродушии рассказывает сам капитан Кинг. Я приведу здесь этот рассказ.

Несколько канаков снова совершили кражу. Преследуя их, англичане открыли стрельбу из ружей. Хотя украденные вещи были возвращены, английский офицер все-таки счел нужным забрать находившуюся на берегу лодку, которая принадлежала Пареа. Последний потребовал возврата своего имущества, ибо был совершенно непричастен к краже. Офицер отказался удовлетворить это требование, в результате чего возник спор. В раздражении офицер настолько сильно ударил Пареа веслом по голове, что тот упал, потеряв сознание.

На шум сбежалась толпа островитян. Сначала они совершенно спокойно стояли в стороне, но, увидев, какое оскорбление нанесено их предводителю, возмутились и начали забрасывать англичан камнями. Последние бросили свою шлюпку на произвол судьбы и пустились вплавь к ближайшей скале, ища там спасения. Тогда островитяне накинулись на шлюпку и наверняка разнесли бы ее в щепки, если бы не вмешался Пареа, к которому в этот момент вернулось сознание. Рассеяв толпу, он знаками предложил англичанам вернуться. Те уселись в свою шлюпку и уплыли на корабль.

Пареа вскоре последовал за ними, причем привез шляпу мичмана и еще кое-какие похищенные ранее вещи. Выразив сожаление по поводу случившегося, он спросил, не убьет ли его Роно, а также разрешат ли ему завтра снова посетить корабль. Как видно, Пареа не потерял еще веры в то, что Кук — бог Роно, или, по крайней мере, делал вид, что этому верит, желая скорее умилостивить англичан. Получив заверение, что ему нечего опасаться и его визиту всегда будут рады, вождь в знак примирения и дружбы коснулся своим носом носов всех офицеров и затем удалился.

Поскольку Пареа помешал своим соотечественникам отомстить англичанам, островитяне похитили ночью другую шлюпку, перерезав веревку, которой она была привязана к кораблю. Узнав об этом, Кук пришел в бешенство и решил доставить на борт самого короля, чтобы задержать его в качестве заложника до тех пор, пока не будет возвращена шлюпка. На других островах он в подобных случаях с успехом применял указанную меру.

Взяв оружие, Кук сам отправился на берег в сопровождении хорошо вооруженных солдат. Предварительно он приказал не выпускать из бухты ни одно каноэ, намереваясь, если не подействуют другие методы, уничтожить все суда островитян. Все шлюпки с обоих кораблей, наполненные вооруженными матросами, были расставлены так, чтобы обеспечить выполнение этого приказа.

Как видно из отчета Кинга, Кук был встречен на берегу с большими почестями. Островитяне при его появлении пали ниц. Кук отправился прямо к старому королю, который в это время отдыхал, и пригласил его последовать за собой на корабль, на что старец сразу же согласился. Однако многие ери принялись уговаривать короля отказаться от визита, на котором все более настаивал английский капитан. Увидев, что старика пытаются задержать, Кук взял его за руку и хотел увести силой, чем весьма возмутил собравшихся толпой островитян. Тут прибежал окровавленный ери, который был ранен ружейным выстрелом с английской шлюпки, когда пересекал бухту. Он упал на колени перед королем, громко умоляя его никуда не ходить, чтобы избежать столь же печальной участи. При виде раненого ери толпа, дотоле сдерживавшая свое возмущение, пришла в неукротимое бешенство. Произошло вооруженное столкновение, в результате которого Кук и несколько солдат были убиты, а остальные англичане обратились в бегство.

Так рассказывал об этом событии Каремаку, который сам явился его очевидцем, находясь еще в юношеских летах. С его рассказом в общем и целом согласуются отчеты спутников Кука. Правда, некоторые обстоятельства дела англичане освещают несколько по-иному. Но на острове Ваху каждый житель совершенно убежден в том, что все произошло именно так, как уверял Каремаку. Даже если считать английскую версию более правильной, все равно придется признать, что англичане были нападающей стороной, что они вынудили островитян прибегнуть к самозащите и что Кук понес заслуженное наказание за свое поведение.

Иоганн Рейнгольд Форстер в предисловии к изданному им «Дневнику путешествия в Южное море, совершенного с 1776 по 1780 г. под начальством капитанов Кука, Клерка, Гора и Кинга» (Берлин, 1781) ^[279] приводит следующую выдержку из письма одного высокопоставленного англичанина: «The Captain's character is not the same now as formerly. His head seems to have been turned» [61]. Сам Форстер в том же предисловии говорит об изменившемся характере Кука следующее: «В первом плавании Кука сопровождали господа Бэнкс ^[280] и Соландер ^[281], люди науки и искусства. Во втором путешествии его спутниками были я и мой сын; мы питались вместе с ним и составляли его повседневное окружение. В нашем присутствии он вынужден был сдерживаться из уважения к самому себе. К тому же при столь длительном и постоянном общении на него не могли не повлиять наш образ мыслей, наши принципы и нравы, которые не позволяли жестоко обходиться с бедными, простодушными островитянами Южного моря. Кук как командир ни разу не проявил тогда жестокости, если не считать одного случая, когда он приказал стрелять из пушек по виновному в мелкой краже, удиравшему в лодке. К счастью, никто при этом не пострадал.

Однако во время третьего плавания на корабле Кука не было других свидетелей, кроме лиц, ему непосредственно подчиненных, или таких, которые, не получив хорошего воспитания и не имея солидной репутации, не могли внушать к себе уважения (говоря это, я не делаю исключения ни для астронома господина Бейли, ни для ботаника господина Нельсона). Поэтому неудивительно, что Кук забыл, к чему обязывает его положение, и совершил ряд весьма жестоких и бесчеловечных поступков. Я убежден, что, если бы капитана Кука и на сей раз сопровождали господа Бэнкс и Соландер или я с сыном, а также доктор Спаррман ^[282], он, безусловно, не погиб бы таким образом».

После Кука первыми посетили Сандвичевы острова корабли Мирса, Диксона, Портлока и Кокса, побывавшие здесь в 1786–1789 гг. Упомянутые капитаны производили пушной торг между северо-западным побережьем Америки и Китаем, а потому эти острова были для них весьма удобной базой. Здесь морякам был обеспечен хороший прием. Отдельные островитяне иногда отправлялись на кораблях чужеземцев к американскому побережью, а Тианна, один из самых знатных ери острова Отуаи [Кауаи], совершил вместе с Мирсом плавание в Китай. Подобные путешествия и постоянное общение с европейцами сильно расширили умственный кругозор этих детей природы. К тому же у сандвичан не было скверной привычки, свойственной в равной мере как высокоцивилизованным европейцам, так и обитателям Гренландии, считать себя самым умным народом на земном шаре, что помогло им быстро усвоить иностранные нравы и обычаи. Последнему способствовала также неуклонно развивавшаяся пушная торговля, благодаря которой на острова с каждым годом заходило все больше кораблей. Вот почему Ванкувер в 1792 г. обнаружил, что после Кука здесь произошли разительные перемены.

Король Тераиопу ненамного пережил Кука. Его сын Кава-рао вступил во владение большей частью острова Оваи, тогда как меньшая часть последнего досталась его близкому родственнику Тамеамеа. Каварао, будучи тираном, совершал неслыханные дотоле жестокости.

Во время определенных фаз луны персона Каварао была особенно табу, то есть священной. В такие периоды только одним жрецам разрешалось лицезреть его при дневном свете. Всякого другого, кто имел несчастье случайно взглянуть на властителя, немедленно предавали самой мучительной смерти.

Обуреваемый страстью к завоеваниям, жестокий повелитель пошел войной на Тамеамеа, желая овладеть всем островом. Тамеамеа был молод и преисполнен кипучей энергии. Он настолько выделялся превосходством своего ума и ловкостью в военных упражнениях, что эти его качества вошли в пословицу. Хотя армия противника намного превосходила по численности войска Тамеамеа, последний все же не был побежден.

Поскольку в то время еще не применялось огнестрельное оружие, война затянулась, не принося победы ни одной из сторон. Тогда противники согласились разрешить свой спор в поединке, условившись, что победивший станет повелителем всего острова. Оба короля вооружились и, установив на месте поединка своих военных идолов, которых окружили жрецы, начали метать друг в друга копья. Каварао, считавший себя весьма искусным метальщиком, нашел в Тамеамеа достойного противника. Последний умел уклоняться сразу от нескольких копий, брошенных разными лицами, причем сам почти всегда попадал в цель. Поэтому кровожадный Каварао не ушел от приговора судьбы. После нескольких бесплодных бросков, произведенных обоими противниками, тиран пал замертво, пронзенный копьем Тамеамеа.

Этот поединок, сделавший Тамеамеа королем острова Оваи и Муве (последний ранее тоже принадлежал Каварао), произошел в 1781 г. Чтобы упрочить свое владычество, Тамеамеа взял в жены дочь побежденного им короля, а благоразумным правлением и снисходительностью заслужил вскоре величайшую любовь всех своих подданных.

Сам одаренный выдающимися умственными способностями, Тамеамеа доверял важные должности в своем маленьком государстве лишь тем, кто был достоин их занимать. Например, он сделал весьма удачный выбор, возвысив Каре-маку. Этот тогда еще совсем молодой человек оказался способным вникать во всеобъемлющие идеи и планы своего повелителя. Став первым после Тамеамеа лицом в государстве, Каремаку всегда поддерживал короля и словом и делом. Он оставался верен Тамеамеа вплоть до смерти последнего. Англичане прозвали Каремаку Питтом ^[283] Сандвичевых островов.

В это время на Оваи начали селиться европейцы. Среди них были Дэвис и Джон Юнг, которые оказали весьма благотворное влияние на молодое, расцветающее государство. Под их руководством сандвичане начали строить дома и суда по европейскому образцу. Эти два поселенца распространили на острове полезные чужеземные растения, первыми начав их выращивать, и даже были хорошими советниками в государственных делах.

С появлением Ванкувера над этими островами взошла счастливая звезда. Он сделал много хорошего для сандвичан. В частности, именно ему местные жители обязаны изобилием крупного рогатого скота и овец. Тамеамеа наложил на этих животных десятилетнее табу, благодаря которому они настолько размножились, что ныне, одичав, в великом множестве бродят по здешним лесам. Если бы на месте Кука оказался Ванкувер, сандвичане не перестали бы верить в то, что к ним вернулся Роно ^[284].

Во время пребывания Ванкувера на островах власть Тамеамеа по-прежнему распространялась только на Оваи и Муве, но он вел уже войну за овладение всем архипелагом. В этой войне воины Тамеамеа применяли ружья и даже пушки, которые их повелитель приобретал на кораблях, посещавших Оваи. Тамеамеа сам командовал своим войском во всех сражениях, происходивших как на суше, так и на море, причем Каремаку, первый по рангу после короля, всегда его сопровождал. По-видимому, обитатели Оваи еще плохо владели огнестрельным оружием, ибо после отплытия Ванкувера война продолжалась целых десять лет, пока Тамеамеа не захватил все острова, за исключением Отуаи, расположенного дальше всех на северо-запад. Наконец после многих неудачных попыток он в 1817 г. овладел и Отуаи, став, таким образом, властителем всего архипелага.

Покончив с войнами, Тамеамеа направил свои главные усилия на просвещение народа, а также на развитие торговли. Местными предметами вывоза были соль и сандаловое дерево. Последнее отправлялось за границу почти исключительно на судах Северо-Американских Штатов. Приобретая сандал по довольно высокой цене, американцы все же получали огромные барыши, сбывая его в Кантоне [Гуанчжоу]. Мне рассказывали, что они ежегодно выручают теперь от продажи этого дерева в Китае примерно 300 тысяч испанских талеров.

Тамеамеа начал также сам отправлять товары на больших судах, частично полученных у американцев в обмен на сандал, а частично построенных здесь же, на островах. Команды этих судов состояли как из европейцев, так и из сандвичан. Король сумел даже стать владельцем небольшого военного флота. Его каменные склады на Оваи всегда были наполнены необходимыми европейскими и американскими товарами. Тамеамеа обладал также значительной казной, состоявшей из серебряных монет и серебряной посуды. В его крепостях имелось множество пушек крупного калибра. Король содержал армию численностью 15 тысяч человек, причем все его воины были вооружены ружьями и являлись отличными стрелками.

С помощью испанца Марини Тамеамеа старался распространить на островах хлопчатник, который здесь прекрасно растет и дает высококачественное волокно. Он добивался также широкого разведения местного льна, превосходящего по качеству новозеландский, намереваясь сделать его предметом вывоза. Да и вообще светлый ум короля не упускал из виду ничего, что могло бы принести пользу его стране. Тамеамеа всеми силами стремился к тому, чтобы его родина сравнялась с наиболее процветающими государствами, о которых ему приходилось слышать.

Всякий корабль, войдя в принадлежащую Тамеамеа гавань, оказывался в большей безопасности, чем в иных европейских портах. Едва появлялось иностранное судно, как глашатаи разносили повсюду весть о том, что прибыли друзья, которым следует оказывать гостеприимство, а также предупреждали, что всякий, кто нанесет им обиду, будет строго наказан.

Когда Тамеамеа узнал, что первое же его судно, посланное с грузом сандалового дерева в Кантон, вынуждено было там уплатить значительную пошлину за право стать на якорь, он сказал: «Я могу с чистой совестью требовать у других деньги за то, за что плачу сам». Отныне каждый корабль стал вносить ему 40 испанских талеров за стоянку на рейде и 80 — за использование внутренней гавани.

На Ваху, самом плодородном острове этого архипелага, и притом единственном, где имеется безопасная гавань, цивилизация сделала наибольшие успехи. В Ганаруро поселилось несколько американских и английских купцов, появились лавки со всевозможными товарами, было выстроено на европейский манер много каменных и деревянных домов. Некоторые из последних были вывезены в разобранном виде из Америки, здесь их только сколачивали.

Благодаря усилиям Марини на Ваху получили распространение европейские овощи, отлично произрастающий здесь виноград, а также многие фрукты. Марини завел у себя стадо коров. Козы, овцы и европейская домашняя птица стали водиться здесь повсеместно.

Совершая многочисленные путешествия как на кораблях, принадлежащих Тамеамеа, так и на иностранных судах, на которые они нанимались матросами, местные жители все более усваивали обычаи цивилизованных народов.

Считая полный костюм излишней роскошью, сандвичане приобретали отдельные принадлежности европейского туалета, в которых щеголяли примерно так же, как таитяне. Сам Тамеамеа обычно ходил без сюртука, в рубашке, панталонах и красном жилете. Король имел несколько богато вышитых мундиров, но облачался в них только в торжественных случаях. Сандвичане сделали значительные успехи в изучении английского языка, причем многие из них научились на нем довольно прилично изъясняться. Тамеамеа тоже понимал по-английски, но говорить на этом языке не мог.

Кто желает побольше узнать об этом выдающемся правителе, пусть ознакомится с сочинением Ванкувера и с описанием моего предыдущего путешествия. Для тех же, кто не захочет читать последнее, я процитирую лишь два содержащихся там высказывания Тамеамеа. Вручая мне весьма искусно выделанный из перьев разноцветный воротник, который он надевал в торжественных случаях и во время сражений, король сказал: «Я слышал, что ваш монарх — великий герой; поэтому я люблю его, будучи сам таким. В доказательство моей любви посылаю ему этот воротник». Обняв однажды одну из статуй, стоящих в его марай, Тамеамеа произнес: «Вот боги наши, которым я поклоняюсь. Заблуждаюсь ли я или нет, того не знаю, но исполняю правила веры своей, которая не может быть дурна, поскольку запрещает мне быть несправедливым».

В 1819 г., 8 мая по новому стилю, Тамеамеа окончил свой славный жизненный путь, к величайшей скорби как островитян, так и иностранных поселенцев. Его прах был погребен с соблюдением всех обрядов, предписываемых здешней религией, приверженцем которой он оставался до самой смерти. После того как тело пролежало некоторое время в марай, очищенные кости были розданы родственникам покойного и самым знатным его сподвижникам. Местный обычай требовал, чтобы вместе с королем были похоронены два заранее намеченных островитянина. Но, умирая, Тамеамеа распорядился, чтобы этих людей оставили в живых.

Его старший сын и законный наследник, Лио-Лио, или Рио-Рио, как произносят англичане, ибо у сандвичан трудно отличить «л» от «р», вступил на престол под именем Тамеамеа Второго. К сожалению, он не унаследовал ни ума, ни способностей своего отца. А сильное пристрастие к спиртным напиткам сделало его и вовсе не способным управлять молодым государством, которое, совершив огромный скачок в сторону цивилизации, нуждалось в опытном кормчем, чтобы не сбиться с правильного пути.

Видя слабость и неспособность королевского наследника, вожди некоторых островов, особенно правитель Отуаи, еще при жизни Тамеамеа затаили надежду вернуть себе былую независимость, когда умрет их грозный повелитель.

После его кончины они тотчас приступили к осуществлению своих намерений, но на их пути встал Каремаку.

Этот верный друг и советник покойного короля обладал светлым умом и пользовался любовью всего народа. Он сразу понял, к каким несчастным последствиям привела бы ликвидация единой государственной власти на островах, и из патриотических побуждений стал служить сыну своего друга столь же ревностно, как служил его отцу. С помощью своего красноречия, а в необходимых случаях и силой оружия Каремаку усмирил мятежников и восстановил повсюду порядок. Однако он не в силах был внушить народу любовь к новому королю, а потому возможность нового возмущения продолжала существовать.

Опасаясь мятежа, король избрал в качестве своей резиденции остров Ваху, где удобнее всего было обороняться от неприятеля. Здесь, забыв обо всем, он предался пороку, все более теряя уважение своих подданных. Каремаку как добрый гений стоял на страже интересов страны, тогда как ее властелин проводил время в оргиях, опорожняя нередко залпом целую бутылку рому.

При таком беспутном образе жизни и без того ограниченный ум монарха не мог подсказать ему никаких мер, способных принести пользу островитянам. Однако Рио-Рио, по-видимому, все же хотелось сделать хоть что-нибудь для просвещения своих подданных или, по крайней мере, для освобождения их от некоторых суеверий. Он был вольнодумцем в худшем смысле этого слова. Возненавидев стеснявшую его местную религию, король решил ее уничтожить, не собираясь, однако, принять иную, лучшую веру. Дело в том, что его вялый ум не был в состоянии подняться к возвышенному. Рио-Рио хотел просто-напросто освободить себя и своих подданных от каких бы то ни было ограничений, считая ненужными даже предписания морали, ради которых его отец до самой смерти исповедовал религию предков.

Уже на пятом месяце своего правления король самым грубым способом осуществил свое намерение, несмотря на возражения Каремаку. Заранее сговорившись с некоторыми вождями, участвовавшими в его попойках, он пригласил на большой пир самых знатных островитян. Когда вино и ром начали оказывать свое действие, привели женщин и насильно заставили их принять участие в пиршестве. Бедные создания, не разгадав намерений Рио-Рио, были в ужасе от того, что их вынуждают совершить святотатство, караемое смертью. Однако сопротивление женщин не помогло: их заставили не только усесться вместо с мужчинами, но и отведать свиного мяса. Таким образом, по приказу короля табу было дважды нарушено, к великому удивлению тех, кто не был посвящен в его тайные намерения. Среди гостей поднялся ропот, но большинство из них уже находилось в состоянии опьянения. Вдруг король во всеуслышание объявил о своем замысле. Смертельный страх объял большую часть присутствующих. Они стали вопрошать, что плохого сделали боги и за что король хочет их низвергнуть.

Островитяне всячески пытались остановить своего властелина, умоляя не возбуждать гнев богов, грозящий гибелью как ему самому, так и всей стране. Тогда король вскочил со своего места и закричал, яростно размахивая руками: «Вы видите, мы только что нарушили строжайшие табу, а боги нас все же не покарали. Значит, они бессильны; они не могут ни навредить нам, ни сделать добро. Наша вера была всего лишь никчемным заблуждением. Пойдемте разрушим марай! Пусть отныне у нас не будет никакой религии!»

Приверженцы короля тотчас последовали за ним, и, поскольку жители Ганаруро были весьма развращены в результате постоянного общения с иностранными матросами, к небольшой вначале кучке обезумевших людей присоединилось множество других, для которых не осталось ничего святого. Правда, явившись в королевский марай, некоторые безбожники ощутили страх при виде стоявших там идолов. Но когда король со своими ближайшими сподвижниками принялся издеваться над этими изображениями богов, причем опять не понес небесной кары за свое святотатство, к толпе вернулось ее прежнее мужество. Вскоре все марай были полностью разрушены.

Если бы Рио-Рио отменил только вредные обряды, присущие его религии, и сохранил то достойное, что имеется в каждой вере, его правление могло бы стать весьма благодетельным для островитян. Но когда король грубо занес руку на то, что свято чтил весь народ, он вызвал лишь замешательство и дал повод к кровопролитию. Безумное поведение Рио-Рио могло погубить его самого и принести тягчайшие бедствия всей стране, если бы Каремаку снова не выступил в роли его спасителя.

Многие ери, не разделявшие взглядов короля, незаметно ушли с пиршества и вместе с жрецами стали призывать народ защитить своих богов силой оружия. Образовалась целая партия, которая, имея при себе статую бога войны, начала военные действия против сторонников Рио-Рио. Когда весть об оскорблении богов дошла до других островов, там тоже начались возмущения. Каремаку не принимал участия в разрушении святилищ и отнюдь не одобрял содеянного. Но он понимал, что случившееся непоправимо, и, предвидя, к чему могут привести подобные мятежи, решил положить им конец. Будучи все еще любимцем народа, Каремаку встал во главе быстро собранного им войска и начал повсюду водворять порядок и спокойствие.

Каремаку встретил серьезное сопротивление лишь на большом острове Оваи. Наконец после нескольких кровопролитных боев ему удалось завладеть статуей бога войны. Мятежники в той же битве лишились своего предводителя и разбежались в разные стороны, ибо сочли, что боги их покинули. Восстановив порядок на этом острове, Каремаку возвратился на Ваху.

Весьма удивительно, что народ, который так глубоко чтил своих богов и жрецов, чему я раньше сам не раз был свидетелем, столь быстро примирился с уничтожением своих святынь и объявлением своей веры заблуждением. Не менее примечательно и то, что население жило спокойно без соблюдения религиозных обрядов. Однако Каремаку понимал, что такое положение долго сохраняться не может и что народу необходима новая вера.

Поэтому он решил, как только представится случай, подать своим соотечественникам хороший пример: приняв крещение, открыто объявить себя сторонником христианской религии, к которой он давно уже чувствовал склонность. В том же самом, 1819 г. остров Ваху посетил капитан Фрейсине, совершавший кругосветное плавание. На его корабле имелся священник, который окрестил Каремаку и его брата Боки по католическому обряду.

В это самое время в Северо-Американских Штатах организовалось общество миссионеров, пожелавших отправиться на Сандвичевы острова для распространения христианства. Они еще ничего не знали о происшедшем там ниспровержении идолов — обстоятельстве, которое должно было намного облегчить исполнение их намерения. Эта группа состояла из шести семейств. Ее сопровождали два сандвичанина, получившие подготовку в миссионерской школе.

В апреле 1820 г. корабль с миссионерами подошел к острову Ваху. Однако Рио-Рио, узнав о замысле чужеземцев, не разрешил им высадиться на берег и потребовал, чтобы они удалились. И на сей раз вмешался Каремаку. Он стал доказывать королю, что христианская вера явится величайшим благодеянием для его подданных, которым так или иначе придется принять какую-нибудь религию. Тогда Рио-Рио созвал самых знатных ери и после четырнадцатидневного обсуждения приказал предоставить миссионерам участок земли с правом построить на нем церковь и проповедовать христианское вероучение. Однако пришельцев предупредили: если их проповедь окажет дурное влияние на народ, им придется тотчас покинуть остров. Миссионеры приняли это условие и обосновались на Ваху, а оттуда вскоре расселились по другим островам.

Свои главные усилия прибывшие направили прежде всего на то, чтобы обратить в христианство короля, его семью и знатнейших ери. Когда это в скором времени удалось, миссионеры почувствовали под ногами твердую почву и смогли с большей уверенностью приступить к осуществлению своих планов. Изучив быстро и основательно местный язык, они стали обучать сандвичан чтению и письму. Островитяне легко овладели грамотой. Уже в 1822 г. на Ваху была напечатана книга на языке, который по названию здешнего главного острова принято именовать овайским [гавайским]. Эта книга состояла из песен духовного содержания.

Вместе с грамотностью на островах все более распространялось христианство, обещая самые счастливые результаты. В отличие от Отаити здесь не прибегали для утверждения новой веры к насилию и кровопролитию. Миссионеры были протестантами. Но католик Каремаку, не задумываясь, стал исповедовать их религию, очевидно, имея весьма слабое представление о догматах, разделяющих обе церкви.

В то же время Каремаку, несмотря на все его усилия, не удалось полностью умиротворить народ. Все еще находились тайные приверженцы старой веры; король так и не смог приобрести ни уважения, ни любви своих подданных. Поэтому постоянно приходилось опасаться новой вспышки мятежа. Даже под защитой укреплений, воздвигнутых на Ваху, Рио-Рио не чувствовал себя в полной безопасности.

Следуя совету некоторых европейцев, король решил совершить путешествие в Англию в надежде, что за время его отсутствия волнения улягутся.

Перед отплытием он поручил своему верному Каремаку и любимой супруге отца по имени Кахуманна совместно управлять страной. В 1824 г. Рио-Рио отправился в Англию на североамериканском судне. Его сопровождали жена, брат Каремаку по имени Боки и еще несколько знатных подданных. Король взял с собой 25 тысяч испанских пиастров из казны, оставленной его отцом.

Вскоре после отплытия короля на острове Отуаи вспыхнул настоящий мятеж. Дело в том, что умер Тамари, бывший местный правитель, и его сын, молодой человек, воспитанный в Северо-Американских Штатах, где он вращался отнюдь не в лучшем обществе, вознамерился вернуть себе власть над островом. Узнав о мятеже, Каремаку и Кахуманна тотчас отправились с войском на Отуаи.

Когда мы вошли в гавань Ганаруро, война на Отуаи еще продолжалась, но местные жители полагали, что она вскоре благополучно закончится. Во время отсутствия регентов островом Ваху управляла другая супруга Тамеамеа, Номаханна, в помощь которой был выделен ери по имени Хинау.

На следующее утро после нашего прибытия я съехал с несколькими офицерами на берег, чтобы засвидетельствовать свое почтение королеве Номаханне. На пристани мы были встречены испанцем Марини, который в качестве переводчика проводил нас к ее величеству. По дороге мне попадались навстречу многие из тех, с кем я познакомился во время предыдущего здесь пребывания. Они приветствовали меня дружеским «ароа». Я не заметил, чтобы местные жители стали лучше одеваться. Весь их наряд по-прежнему состоял из весьма немногих разрозненных принадлежностей европейского костюма. Впрочем, довольствуясь малым, они разгуливали в таком туалете с весьма довольным видом.

Резиденция Номаханны расположена на берегу, неподалеку от крепости. Это прелестный двухэтажный домик с балконом, сколоченный из досок на европейский манер. Он выкрашен масляной краской и имеет большие красивые окна.

На ступеньках дома меня встретил Хинау, губернатор Ваху, представший перед нами в полнейшем неглиже. На нем был лишь незастегнутый красный суконный жилет, который отнюдь не предназначался для столь необъятной фигуры; тяжелые сапоги, какие обыкновенно носят наши рыбаки, весьма стесняли его движения. Губернатор весьма благосклонно протянул мне руку, повторяя: «Ароа! Ароа!» Затем он повел меня на второй этаж, где все имело очень изящный и опрятный вид.

По всей лестнице вплоть до двери, ведущей в комнату королевы, располагались дети, взрослые и даже старые люди обоего пола. Под руководством самой Номаханны они усердно упражнялись здесь в чтении по букварю, также учились писать на аспидных досках. Такого рода филантропия делает королеве честь. Губернатор тоже держал в руке букварь, в котором лежала изящная костяная указка. Некоторые старцы пришли сюда, очевидно, не столько ради учения, сколько ради того, чтобы показать хороший пример. Они держали книги вверх ногами, но делали при этом вид, будто погружены в чтение.

Потешное зрелище, которое представляли собой эти едва одетые ученики и ученицы, отнюдь не привело меня в торжественное настроение, в котором мне надлежало бы явиться к королеве. Но вот двери распахнулись, я вошел, и Хинау представил меня ее величеству как капитана недавно прибывшего русского фрегата.

Комната была меблирована на европейский лад стульями, столами и зеркалами. В углу стояла громадная кровать, украшенная шелковыми занавесками. Пол был покрыт прекрасными тонкими циновками. На такой подстилке посреди комнаты, вытянувшись во всю длину, лежала на животе Нома-ханна. Повернув голову к двери, она опиралась руками на шелковую подушку. Две молодые девушки в легких одеяниях сидели, поджав ноги, по обе стороны от королевы и отгоняли мух большими пучками перьев, прикрепленных к длинным тростниковым рукояткам.

Номаханне было не больше сорока лет. При росте в 6 футов и 2 дюйма она имела в обхвате более 2 аршин. На королеве было голубое шелковое платье немного устаревшего европейского покроя. Ее черные как смоль волосы были заплетены в косу и уложены вокруг круглой, как шар, головы. Плоский нос и толстые губы Номаханны, конечно, не отличались особой красотой, но в выражении ее лица было нечто приятное и располагающее.

Когда королева меня увидела, она отложила в сторону книгу духовных песен, которую читала до моего прихода. Переменив с помощью нескольких слуг свое лежачее положение на сидячее, Номаханна протянула мне руку, дружески произнесла «ароа» и предложила сесть возле нее на стул.

Память у Номаханны оказалась лучше, чем у меня: она тотчас же узнала во мне того русского офицера, который посетил на острове Оваи покойного короля Тамеамеа. Действительно, я был тогда представлен королевам. Однако Номаханна с тех пор настолько округлилась, что я ее не узнал. Королева помнила, как высоко я ценил ее покойного супруга. Поэтому мое появление пробудило в ней воспоминания об усопшем. Когда она заговорила о смерти Тамеамеа, слезы хлынули из ее глаз.

«Народ потерял в нем отца и защитника, — произнесла Номаханна. — Что станет теперь с этими островами, известно одному христианскому богу».

Королева сообщила мне с явным самодовольством, что стала христианкой и посещает несколько раз в день молельню. Чтобы узнать, в какой мере ей знакомо христианское вероучение, я спросил через Марини, почему она предпочла нашу религию прежней. Номаханна ответила, что причина ей, собственно говоря, не ясна, но что миссионер Бингхем, который так чудесно умеет пала-пала (читать и писать), заверил ее в том, что христианская вера — самая лучшая. Кроме того, королева сказала, что европейцы и американцы, посещающие острова, своими познаниями далеко превосходят ее соотечественников; поскольку все эти более образованные люди исповедуют христианскую религию, приходится заключить, что последняя — наиболее разумная. «Однако, — добавила Номаханна, — если мы увидим, что данная вера не годится для нашего народа, мы заменим ее другой».

Отсюда видно, что и здешние миссионеры не смогли как следует разъяснить островитянам сущность христианства, ибо это святое учение в своем чистом виде вызывает глубочайшее преклонение даже у самых невежественных людей. В заключение королева с торжеством упомянула еще об одном преимуществе новой веры: раньше женщины вынуждены были довольствоваться собачьим мясом, а теперь могут лакомиться свининой.

Вдруг внезапно мелькнувшая мысль изменила ее голос и выражение лица. Глубоко вздохнув, Номаханна воскликнула: «Что сказал бы Тамеамеа, увидев происшедшие здесь перемены! Нет у нас больше ни богов, ни марай — все разрушено! При Тамеамеа все же было гораздо лучше. Нет, никогда у нас больше не будет такого короля!»

И опять слезы хлынули из ее глаз.

Обнажив свою правую руку, Номаханна показала вытатуированную на ней латинскими буквами надпись на овайском языке: «Наш добрый король Тамеамеа скончался 8 мая 1819 года». Этот знак траура, который мы видели у многих местных жителей, нельзя снять так, как мы снимаем кусок черного крепа. Сандвичане, оплакивающие своего любимого монарха, носят подобный траур до самой смерти, что свидетельствует о том, как глубоко они чтут его память. Чтобы еще убедительнее доказать всю глубину своей скорби, они в день его смерти выбили себе по переднему зубу. Вот почему все сандвичане говорят с присвистом. Среди них имеются и такие, у которых траурные слова вытатуированы на языке. В этом заставил меня убедиться Хинау: высунув язык свой, он показал мне вышеприведенную надпись. Удивительно, что эта болезненная операция, вызывающая обычно серьезную опухоль, не имела никаких вредных последствий.

Королева, овладев искусством письма, страстно им увлекалась. Она очень ценила в нем то, что получила возможность не только разговаривать с людьми, находящимися рядом, но и нашептывать свои мысли пребывающим в отдалении. Номаханна обещала написать мне письмо, с тем чтобы, как она сказала, я мог доказать всем в России, что она знакома с этой премудростью.

Наш разговор был прерван стуком колес и громкими голосами. Я выглянул в окно и увидел небольшие дрожки, в которые впряглось множество юношей крепкого телосложения, находящихся в отличном настроении. Я спросил у Марини, что это означает, и услышал в ответ, что королева поедет в церковь. Вскоре вошел слуга и доложил, что экипаж подан. Номаханна любезно предложила мне поехать вместе с ней. Я с благодарностью принял это приглашение, опасаясь, что мой отказ может ее обидеть, хотя предвидел, сколь комично мы будем выглядеть с нею в дрожках.

Номаханна надела белую коленкоровую шляпу, украшенную искусственными китайскими цветами, взяла в руки большой китайский веер и натянула на ноги пару грубых матросских сапог. Затем мы отправились в путь. Когда мы спускались по лестнице, королева знаком дала понять, что занятия окончены. Мне показалось, что ученики, в особенности пожилые, весьма обрадовались этому известию.

Внизу у двери толпились любопытные, которые желали насладиться созерцанием того, как королева поедет вместе с русским офицером. Молодые люди, стоявшие перед экипажем, гоготали от удовольствия и ждали только приказания, чтобы тронуться с места. Однако прошло некоторое время, прежде чем мы разместились в дрожках. Дело в том, что последние оказались слишком узкими, а моя спутница — слишком широкой, так что мне пришлось усесться на самом краю сиденья. Находясь в таком положении, я легко мог потерять во время езды равновесие. Чтобы избежать подобной беды, королева крепко обхватила меня своею могучей толстой рукой. Эта поза, равно как и разительный контраст между нашими фигурами, являла, несомненно, весьма забавное зрелище.

Когда мы наконец устроились в дрожках, губернатор Хи-нау, присоединивший к своему описанному выше наряду лишь круглую шляпу, взгромоздился на тощую неоседланную лошадь и подал знак к отправлению. Молодые люди пустились сразу в галоп, ввиду чего королеве действительно пришлось приложить усилия, чтобы не потерять меня по дороге. Наш торжественный поезд возглавлял Хинау. Со всех сторон сбегался народ, радостно крича: «Ароа маитаи!» Количество людей в нашей упряжке все увеличивалось. Много островитян бежало также позади экипажа, оспаривая друг у друга право его подталкивать. Проследовав таким манером через весь Ганаруро, мы примерно через четверть часа благополучно подъехали к церкви, расположенной на унылой равнине и напоминающей как по своему внешнему виду, так и по внутреннему устройству описанную выше таитянскую церковь.

В церкви собралось весьма мало народу. Представительницами прекрасного пола были Номаханна и еще одна старая женщина. Кроме женщин присутствовали Хинау, я и еще несколько мужчин. В церковь не вошли даже те, кто нас сюда доставил. Было очевидно, что влияние миссионеров на Ваху отнюдь не так велико, как на Отаити, и что здешний народ пока еще не загоняют палками в молельню.

Вряд ли миссионеры сумеют поработить умы местных жителей в той же мере, как это удалось им на Отаити, куда редко попадают иностранцы. Присутствие последних отнюдь не способствует миссионерской деятельности. Между тем сандвичане находятся в постоянном общении с чужеземцами, которых приводит на острова либо необходимость пополнить запасы продовольствия, либо просто страсть к наживе. При совершении торговых сделок иностранцы обычно позволяют себе всякого рода надувательства, а потому вовсе не заинтересованы в распространении среди островитян христианских идей. Более того, они оказывают на местных жителей развращающее влияние. Чужеземные матросы, за редкими исключениями, весьма грубы и невежественны, причем передают свои пороки сандвичанам. Провинившиеся моряки, опасаясь наказания, дезертируют со своих судов и обосновываются на островах. При Тамеамеа это было строго запрещено, но теперь допускается из чувства христианского милосердия. Для беглых матросов нет ничего святого, ибо они все равно уже нарушили заповеди Всевышнего. Поэтому они позволяют себе издеваться над учением миссионеров, которые и сами достаточно компрометируют себя различными нелепыми правилами и предписаниями.

Господин Бингхем произнес на овайском языке проповедь, которая, возможно, отличалась большими достоинствами, но была, по существу, обращена к пустым скамьям: умы немногих присутствующих в церкви были явно заняты другими вещами, а я ничего не понял.

По окончании проповеди мы отправились в дрожках в обратный путь. Проводив королеву, я вскоре откланялся, причем получил от нее заверение, что нас в изобилии снабдят свежей провизией. По моей просьбе королева приказала отвести для наших астрономических наблюдений домик, расположенный вблизи от ее резиденции. Наш астроном Прейс перебрался туда уже на следующий день.

Наше появление произвело большую сенсацию, ибо иностранные военные суда весьма редко посещают этот остров. Прибытие же русского корабля вызвало кроме любопытства значительные опасения. Дело в том, что сумасшедший доктор Шеффер в 1816 г. без ведома нашего правительства подбил обитателей Отуаи к мятежу против Тамеамеа, намереваясь присоединить этот остров к России. Хотя его безрассудный поступок был весьма строго осужден императором Александром, сандвичане до сих пор опасаются повторения подобных происков. А тут еще англичане стали распространять даже в печати вздорные слухи о том, будто Россия намеревается захватить Сандвичевы острова и что Рио-Рио отправился в Англию просить защиты против русских.

Судя по покровительственному тону, уже давно усвоенному Англией в отношении этих островов, можно предположить обратное: что она сама вынашивает такие тайные планы и, возможно, ждет только удобного случая, чтобы их осуществить. Впрочем, англичане делают вид, будто признают суверенитет правителей Сандвичевых островов, а английский король в своем послании назвал Тамеамеа «вашим величеством». Высказывая свои подозрения, я далек от того, чтобы выдавать их за достоверные факты.

Страх перед русскими возрос еще потому, что полученная здесь незадолго до нашего прибытия мексиканская газета повторила старые английские бредни. Однако это недоверие быстро исчезло. Сделанные мной дружественные заверения, а также отменное поведение всего экипажа, столь выгодно отличавшееся от повадок моряков других находившихся здесь судов, вскоре обеспечили нам любовь и доверие островитян. К чести членов моего экипажа, я должен заметить, что в течение всего нашего здесь пребывания они ни разу не дали мне повода быть недовольным их поступками, хотя матросы торговых судов и иностранные поселенцы показывали пример распущенности, который мог оказаться весьма заразительным.

По воскресеньям большая часть команды увольнялась на берег, что было широко известно в Ганаруро. Поэтому в воскресные дни на берегу собиралось множество вахуанцев, дожидавшихся прибытия шлюпки с нашего корабля, чтобы встретить своих друзей. Было приятно видеть, как наши матросы, едва высадившись на берег, уходили рука об руку с островитянами.

В трудах и развлечениях время проходило весьма приятно, чему во многом способствовал прекрасный климат. Ежедневные посещения Ганаруро, к сожалению, убедили меня в том, что вахуанцы теперь отнюдь не те добродушные и невинные создания, какими мы знали их прежде. Поселившиеся среди них подонки различных наций, а также грубая матросня, которая посещает Ганаруро, оказали дурное влияние на нравы островитян. Мошенничества, кражи, ночное ограбление домов, считавшиеся при Тамеамеа неслыханными преступлениями, теперь происходят довольно часто. Развратителям этих добрых островитян до сих пор еще не удавалось толкнуть их на убийства. Однако происшествие, случившееся здесь незадолго до нашего прибытия, может явиться для вахуанцев печальным примером.

Перепившаяся команда английского китобойного судна взбунтовалась против своего капитана. Один из матросов ударил капитана по голове, настолько сильно повредив череп, что несчастный лишился рассудка. Несмотря на все принятые меры, нашим врачам не удалось полностью восстановить его здоровье. Правда, со временем капитан немного пришел в себя. У больного случались минуты просветления, во время которых он помирился с командой. Матросы снова признали его своим капитаном и отплыли якобы в Англию. Однако у меня есть основания полагать, что этот корабль так и не достиг английских берегов.

В Ганаруро я обнаружил на домах вывески, зазывающие прохожих выпить. Меня неприятно поразило, что европейская культура дала здесь такие плоды. Содержателями этих кабаков являются беглые матросы. Разумеется, в погоне за наживой они не брезгают никакими средствами, чтобы приохотить народ к вину. Обычно все эти шинки переполнены.

В более роскошных питейных заведениях, куда матросов и канаков не пускают, собираются обычно ери и капитаны кораблей. Здесь также пьют, но, кроме того, еще играют на бильярде и в вист. Последний сделался излюбленной игрой вахуанцев, достигших в нем большого совершенства. В вист играют повсюду, даже на улицах, прямо на голой земле, причем всегда на деньги или на вещи. Обычно стоящие вокруг зрители дают свою оценку каждой сыгранной партии. Островитяне сражаются в вист весьма азартно, а потому часто происходят ссоры. Наряду с вистом процветают и другие игры. Приходится глубоко сожалеть, что привычка попусту тратить свое время широко распространилась среди островитян. Прежде этот народ нельзя было обвинить в безделье, а теперь большая часть искусно обрабатывавшихся полей таро, окружавших ранее Ганаруро, пересохла и представляет собой картину запустения.

На большой базарной площади этого селения островитяне целыми днями состязаются в беге. Здесь же устраиваются скачки, в ходе которых народ проигрывает и выигрывает много денег. Вахуанцы питают такую же страсть к скачкам, как малайцы к петушиным боям. Не задумываясь игроки зачастую рискуют всем своим имуществом, которое подчас состоит из одной-единственной лошади. Так как здесь по-настоящему еще не занимаются коневодством, то лошадей привозят из Калифорнии и продают за 200, 300, а порой даже за 500 пиастров. Иной вахуанец годами копит деньги, чтобы купить лошадь в надежде выиграть на бегах большую сумму. Однако бывает, что на первых же бегах он теряет все свое состояние. Всадники гарцуют здесь часто нагишом и без седла, причем вместо удил используют кусок веревки. Будучи весьма искусными наездниками, местные объезжают самых диких лошадей. Однако ухаживать за ними они не умеют и потому быстро губят.

В Ганаруро можно также часто наблюдать игру в «кораблики». В этой игре, во время которой заключаются пари на большие суммы, островитяне проявляют свои склонности к морскому делу. Ее обычными участниками являются опытные судостроители. По всем правилам искусства они изготовляют небольшие красивые кораблики, причем даже умеют придавать их подводной части такую форму, которая обеспечивает быстроходность. Эти суденышки снабжаются полным такелажем и всеми парусами, а также украшаются флагами и вымпелами. Собственники корабликов собираются на берегу большого пруда и в присутствии многочисленных зрителей спускают свой крошечный флот с распущенными парусами и закрепленными в надлежащем направлении рулями на воду. Кораблик, построенный с наибольшей тщательностью и с использованием всех преимуществ, обгоняет другие и первым приходит к противоположному берегу. Его хозяин получает выигрыш. Многочисленные зрители приветствуют победителя радостными криками. Дети, подражая своим отцам, также делают, как умеют, кораблики и пользуются любой лужей, оставшейся после дождя, чтобы начать подобную игру.

Склонность жителей Сандвичевых островов к морскому делу позволяет предполагать, что со временем они будут иметь сильный флот, как того требует их географическое положение. Тамеамеа оставил своим наследникам дюжину хороших судов с командами, состоящими из островитян. Американцы, которые как моряки ни в чем не уступают англичанам, охотно нанимают для своих рейсов между Кантоном и Америкой местных матросов, причем дают о них наилучшие отзывы.

На Ваху сильно возросло тяготение к роскоши. Редко можно встретить островитянина, даже принадлежащего к низшему сословию, на котором бы не было надето какого-нибудь предмета европейского туалета. Женщины в особенности падки на наряды. Все, что носит королева, считается самым модным; все островитянки стремятся ей подражать. Мужчинам нелегко удовлетворять женскую любовь к нарядам. Не располагая для этой цели достаточными средствами, они часто пытаются добыть деньги различными окольными путями. Именно страсть к заграничным товарам, особенно предметам одежды и украшениям, порождает здесь большинство преступлений.

Владельцы лавок всячески стараются расхвалить свой дрянной товар. Иногда они отпускают его в кредит и тогда взимают двойную цену, хотя и без того получают громадные прибыли. Я сам видел, как молодые девушки платили по 2 испанских талера за нитку простых стеклянных бус, которую едва можно было обвязать вокруг шеи. Мало того, здешние купцы еще разрешают себе всячески обманывать своих покупателей, что всегда сходит им с рук, ибо на Сандвичевых островах пока не существует никаких законов. Обманутые ими люди, в свою очередь, нередко пытаются возместить свои убытки тем, что надувают других.

Старая домашняя утварь совершенно исчезла из обихода. Даже в хижинах самых бедных канаков китайские фарфоровые тарелки вытеснили кокосовые и тыквенные чаши, из которых никто не желает больше есть.

По воскресеньям жители Ваху, подобно таитянам, отправляются в церковь, нарядившись в лучшее платье, чтобы щегольнуть своими туалетами. Они не имеют, правда, при этом такого смешного вида, как таитяне, но все же выглядят достаточно забавно.

Через четырнадцать дней после нашего прибытия я получил с Отуаи известие от Каремаку. Он просил мне передать, что чрезвычайно рад моему посещению и уже дал Хинау приказ в изобилии снабдить наш корабль всем необходимым. Кроме того, Каремаку сообщал, что его экспедиция благополучно закончилась и что он скоро сам прибудет в Ганаруро.

Однако нам и так не приходилось жаловаться на недостаток продовольствия: за деньги здесь все можно получить, а кроме того, Номаханна еще задаривала нас жирными свиньями и прекрасной рыбой. Она отбирала всю рыбу у островитян, чтобы иметь возможность щедро снабжать ею наш стол. Вообще мы имели все основания быть благодарными за ее внимание и доброжелательность, а потому охотно готовы утверждать, что считаем ее не только самой ученой и умной, но также самой доброй женщиной на Ваху. Все островитяне и даже иностранные поселенцы придерживаются такого же мнения.

Вскоре мне пришлось воочию убедиться в том, что Номаханна еще и обладательница самого большого аппетита.

Я часто посещал королеву, обычно по утрам, причем каждый раз заставал ее за одним и тем же занятием: вытянувшись во весь рост на полу, Номаханна писала мне письмо, которое, по-видимому, давалось ей с большим трудом. Но однажды мне довелось прийти с визитом во время ее обеда. Когда я вошел в столовую, королева лежала животом вниз на красивой тонкой циновке против большого зеркала. Возле самого королевского рта было расставлено полукругом множество различных кушаний в закрытых фарфоровых мисках. Заботливые слуги пододвигали ей то одно, то другое кушанье, и ее величество, энергично действуя пальцами, проглатывало все подряд с поистине волчьим аппетитом. Двое мальчиков, сидевших на корточках по обе стороны от королевы, отгоняли большими опахалами мух.

Мое появление отнюдь не помешало Номаханне усердно заниматься своим делом. Произнеся полным ртом дружеское «ароа», она милостиво предложила мне знаком усесться на стул. Таким образом, я стал свидетелем самой удивительной трапезы, какую мне когда-либо приходилось видеть. Не знаю, сколько пищи успел поглотить королевский рот до моего прихода, но то, что было уничтожено на моих глазах, вполне могло бы насытить шесть человек. Однако, как ни велико было мое изумление при виде подобного обжорства, я был еще больше поражен тем, что произошло в дальнейшем.

Аппетит королевы начал постепенно стихать и был наконец полностью утолен. Тогда, несколько раз тяжело вздохнув, она произнесла: «Я славно поела». Это были первые слова, которые Номаханна смогла произнести после того, как столь усердно потрудилась. Затем она с помощью слуг перевернулась на спину и знаком руки подозвала высокого и сильного слугу. Последний, хорошо зная свои обязанности, мгновенно вскочил королеве на живот и начал без церемоний немилосердно разминать его коленями и кулаками, словно имел дело с квашней. Во время этой весьма суровой обработки, которая имела целью ускорить пищеварение, ее величество немного стонало. Затем, слегка отдохнув, она приказала снова повернуть себя на живот и начала обед с самого начала.

Хотя этот рассказ и может показаться сильно преувеличенным, на самом деле он совершенно правдив. Все происходило именно так, как здесь описано, что могут подтвердить сопровождавшие меня ученые и офицеры.

Наш астроном Прейс, живший неподалеку от королевы и потому частенько наблюдавший подобные трапезы, утверждал, что к самым большим достопримечательностям Ваху относятся Номаханна и ее черная свинья. Эту необычайно большую и толстую свинью, любимицу королевы, откармливали так, что она почти не могла передвигаться без помощи двух специально приставленных к ней канаков.

Номаханна обычно находит людей слишком худощавыми и советует им поменьше двигаться, чтобы пополнеть. Сколь различны бывают представления о красоте! Здесь считают очаровательной женскую фигуру в сажень ростом и необъятной толщины, тогда как европейские дамы изо всех сил стягивают свои тела корсетами, а иногда даже пьют уксус, чтобы пленять сердца неестественной худобой и томным видом.

Вскоре нам пришлось убедиться в том, что Номаханна при всем ее ужасном обжорстве придерживается непомерно высокого мнения о своей красоте. Это случилось при следующих обстоятельствах.

Один из наших офицеров получил у королевы разрешение нарисовать ее портрет. Поскольку это искусство пока здесь диковинка, на сеанс поспешили явиться многие знатнейшие особы. Они умоляли разрешить им присутствовать при том, как их королеву будут изображать на бумаге. Их просьба была уважена. Едва на бумаге появились очертания лица, зрители принялись с огромным вниманием следить за каждым движением карандаша художника, громко выражая свое удивление. Когда на портрете обозначился нос, раздались возгласы: «Ну вот, Номаханна может нюхать!» При появлении глаз островитяне закричали: «Теперь она также и видит!» Когда же художник изобразил на портрете рот, зрители настолько обрадовались тому, что королева может отныне кушать, словно ей угрожала опасность умереть с голоду. Сама Номаханна получила от этого известия столь большое удовольствие, что потребовала тотчас показать ей рисунок. Она нашла, что рот слишком мал, и изъявила желание, чтобы художник сделал его более крупным. Портрет в законченном виде королеву не удовлетворил, и она с досадой произнесла: «Нет, в жизни я, несомненно, гораздо красивее».

Успешно завершив войну на Отуаи, Каремаку 17 января 1825 г. подошел к гавани Ганаруро с эскадрой, состоящей из нескольких двух — и трехмачтовых судов, на которых находились многочисленные войска. Поскольку ветер не позволил эскадре войти в гавань, она стала на якорь возле ее входа. Я тотчас же послал в моей шлюпке офицера, чтобы поздравить регента с благополучным прибытием. Шлюпка возвратилась, имея на борту Каремаку и его молодую супругу (та, о которой говорилось в описании моего предыдущего путешествия, умерла). Я встретил гостей несколькими пушечными выстрелами, чем весьма обрадовал славного старика. Каремаку сказал мне, что эти почести, оказанные русским военным кораблем, помогут поскорее рассеять опасения, которые питают его соотечественники в отношении намерений России.

Каремаку был, по-видимому, очень рад тому, что снова меня увидел. После сердечных объятий он представил мне свою молодую, весьма миловидную супругу. Попросив показать ему корабль, Каремаку осмотрел его с величайшим вниманием, причем всякий раз выражал удовлетворение при виде новых для него предметов. Наконец он воскликнул: «Как велика разница между этим кораблем и нашими! Как хотел бы я видеть их в столь же хорошем состоянии! О Тамеамеа, зачем ты так рано умер!»

Сидя у меня в каюте, Каремаку еще много говорил о смерти своего друга-короля. Марини отказался перевести мне его слова, заявив, что нельзя передать на другом языке столь глубокий смысл и такую силу чувств. Мне же кажется более вероятным, что Марини, как человек не слишком образованный, вообще не владел в совершенстве ни одним языком и именно по этой причине не смог перевести образные выражения Каремаку. Впрочем, миссионеры тоже утверждали, что овайский язык весьма поэтичен, а потому чрезвычайно труден для перевода.

Каремаку заговорил также о происшедшей здесь смене религии. «Наша нынешняя вера, — сказал он, — лучше старой, но обитающие в горах канаки не так скоро это поймут. Приходится прибегать к строгим мерам, чтобы удержать их от восстания. Королю не следовало бы столь внезапно уничтожать все старые святыни. В результате он вынужден был отправиться на чужбину, ибо у себя на родине больше не чувствовал себя в безопасности. Один бог знает, чем все это еще кончится; я же опасаюсь дурного исхода. Народ меня любит и многое делает ради меня, но я очень болен. Государство, с трудом удерживаемое мною от гибели, может распасться после моей смерти. Тогда вновь польется кровь и каждый станет стремиться захватить для себя возможно больше. Ведь даже при моей жизни произошел мятеж на острове Отуаи!»

Опасения Каремаку, по-видимому, вполне обоснованны, ибо их разделяют как островитяне, так и иностранцы. Многие ери считают, что раздел государства после смерти Каремаку совершенно неизбежен; некоторые вожди уже наметили области, которые собираются захватить, причем не скрывают своих намерений.

Тем не менее старый и больной Каремаку успешно поддерживает в стране порядок, ибо каждый знает, что ни один мятежник не останется безнаказанным.

Во время моего предыдущего здесь пребывания художник Хорис, который меня тогда сопровождал, а впоследствии был убит в Мексике, написал удачный портрет Тамеамеа. Я подарил ныне почтенному Каремаку гравюру с этого портрета. Радость старика была поистине трогательной. С неописуемым восхищением рассматривал он гравюру, покрывая ее поцелуями. По щекам старика катились крупные слезы.

Прощаясь, Каремаку попросил направить к нему врача, пожаловавшись на плохое самочувствие. «Я тоже христианин и умею читать и писать», — сказал он, пожимая мне руку. Весьма характерно, что герой и государственный деятель упомянул именно об этих своих достоинствах, умолчав о других. Жители Сандвичевых островов смотрят на христианское вероисповедание и грамотность как на узы, связывающие их с цивилизованными нациями. Вот почему они этим более всего гордятся.

Каремаку и его супруга, несмотря на жару, были одеты вполне по-европейски. На Каремаку был темный сюртук, черный жилет и такого же цвета панталоны из тонкого сукна. Его круглая шляпа была обвита черным крепом в знак траура, который он продолжал носить по любимому монарху. Супруга Каремаку была в черном шелковом платье.

На берегу собралась толпа островитян обоего пола с нетерпением ожидавшая появления своего правителя. Не успел он ступить на берег, как все встречающие, коснувшись друг друга носами, по сигналу начали громко плакать. Таков местный обычай приветствовать высоких начальников. Несколько пожилых женщин знатного происхождения, возглавляемых Хинау, окружили Каремаку и, потершись друг о друга носами, затянули жалобными голосами песню, содержание которой я попросил мне перевести. Вот что в ней говорилось: «Где ты был так долго, любимый господин? Ежедневно мы лили о тебе слезы. Благодарение небу, что ты вернулся. Чувствуешь, как радуется земля под твоими ногами? Слышишь, как радостно хрюкают свиньи, тебя почуяв? Ощущаешь ли запах жареной рыбы, которая тебя ожидает? Пойдем, мы станем тебя лелеять, чтобы тебе понравилось быть с нами».

Возможно, овайский язык действительно весьма поэтичен, но прослушанная мной песня не позволяет прийти к такому заключению. Каремаку, порадовавшись оказанному ему приему, отправился вместе со всей огромной процессией к Номаханне, которая не изволила выйти ему навстречу.

Целый день в Ганаруро царило большое оживление; все разговоры вертелись вокруг возвращения Каремаку. Жители обсуждали его героические дела, говорили о мятежнике, сыне Тамари, взятом в плен и сюда доставленном. Последнего называли здесь принцем Джорджем. Мне довелось несколько раз его видеть и с ним беседовать. Этому молодому человеку не слишком приятной наружности было тогда 25 лет. Одевался он вполне по-европейски. Хотя сей «принц» воспитывался в Северо-Американских Штатах, у него оказалось не больше знаний, чем у простого матроса. Зато, как говорят, он в совершенстве усвоил многие пороки. Каремаку учредил за Джорджем постоянный надзор, поручив двум ери следить за каждым его шагом. Кроме того, пленника предупредили, что при первой же попытке к бегству он будет задушен.

Кахуманна все еще оставалась на острове Отуаи, чтобы упрочить восстановленный там порядок. Эта женщина, игравшая значительную роль во время посещений Ванкувера, будучи весьма смышленой и обладая мужским складом ума, рождена, чтобы повелевать.

Каремаку, вернувшись на остров, оказал нам большую услугу. Дело в том, что, как обнаружилось, большая часть медной обшивки на нашем корабле отстала у киля. Оголенные участки днища могли быть изъедены червями. Чтобы устранить повреждение, необходимо было предварительно разгрузить судно и подвергнуть его килеванию. Однако наш друг избавил нас от столь трудоемкой работы, прислав трех весьма искусных ныряльщиков. Эти островитяне, удивительно легко работавшие под водой, сумели приколотить новые медные листы к корабельному днищу. Двое из них, снабженные молотками, заколачивали гвозди, третий подавал им материал. Следя по часам, мы установили, что эти труженики могли оставаться под водой до сорока восьми секунд. Каждый раз они всплывали на поверхность с сильно покрасневшими и выпученными глазами. Это болезненное состояние было вызвано чрезмерным напряжением зрительных нервов, ибо островитяне трудились под водой с открытыми глазами. Среди наших матросов имелось несколько искусных ныряльщиков. Они сами не смогли бы выполнить подобную работу, но были в состоянии проверить сделанное другими. Эти матросы убедились в том, что вахуанцы успешно справились с порученным им делом.

Через несколько дней после прибытия Каремаку на корабль явился посланец от Номаханны, пожелавший со мной говорить. Я велел провести его в мою каюту. Все одеяние островитянина состояло из рубашки и широкополой, соломенной шляпы. Сбоку на шнурке, обвязанном вокруг шеи, висела сплетенная из тростника сумка. Парень имел весьма лукавый вид, словно собирался совершить что-то таинственное. Поскольку он знал только свой родной язык, разговаривать нам не пришлось. Дав понять при помощи жестов, что в его сумке находится нечто, предназначенное для меня, посланец вытащил оттуда пакет. Он долго освобождал последний от обертки — многочисленных кусков материи местного изготовления [тапы]. Наконец показалось письмо, которое он мне вручил со словами: «Ароа Номаханна!» («Привет от Номаханны!») Островитянин постарался растолковать, что королева желает меня в тот же день посетить и потому просит прислать за ней шлюпку. Затем, произнеся длинную речь про «пала-пала», он удалился. Я послал за Марини, который следующим образом перевел полученное мной письмо: «Привет тебе, русский! Я люблю тебя всем сердцем больше, чем самое себя. Поэтому, видя тебя снова у нас, я испытываю такую радость, которую не может выразить наш бедный язык. Ты увидишь, как все здесь изменилось. Когда Тамеамеа был жив, страна процветала; теперь же все пошло прахом. Молодой король находится в Лондоне, Каремаку и Кахуманна в настоящее время тоже отсутствуют, а заменяющий их Хинау не имеет достаточной власти над народом, чтобы принять тебя так, как этого требует твое высокое положение. Он не может посылать тебе в потребном количестве свиней, таро и батат. Как ужасно терзаюсь я при мысли о том, что мои обширные владения на острове Муве расположены столь далеко за морем! Если бы они находились ближе, ты был бы ежедневно окружен свиньями. Как только вернутся Каремаку и Кахуманна, тебя снабдят всем необходимым. С ними прибудет также брат короля. Но он еще мальчик, весьма неопытен и потому не умеет отличить хорошее от дурного. Я прошу тебя обнять от моего имени твоего царя. Скажи ему, что я охотно сделала бы это сама, если бы между нами не лежало огромное море. Не забудь сердечно поклониться от меня всему твоему народу. Мы с тобой христиане. Поэтому ты снисходительно отнесешься к моему неважному почерку. Голод заставляет меня закончить письмо. Желаю тебе с аппетитом и удовольствием отведать свиную голову. С королевским постоянством будет тебя бесконечно любить Номаханна».

Это оригинальное письмо было написано уверенной рукой, без помарок, большими, красивыми и четкими буквами. Адрес состоял лишь из тех слов, которыми начиналось послание: «Ароа руккини!» Номаханна трудилась над этим письмом почти ежедневно в течение нескольких недель. Написанное она ни разу не изменяла. Полученный мною листок был тот самый, на котором королева начинала писать письмо, и, следовательно, содержал разрозненные мысли, которые в разное время пришли ей в голову.

Вскоре всем в Ганаруро стало известно о том, что королева мне написала. Здесь подражают всему, что она делает, а потому большая часть знати также решила почтить меня своими посланиями. Но так как им требовалось по меньшей мере столько же времени, сколько королеве, чтобы изложить свои мысли на бумаге, мне пришлось бы слишком долго ждать этих писем.

Выполняя пожелание Номаханны, я послал за ней свою шлюпку с офицером. Однако она прибыла лишь через несколько часов: столько времени потребовал, по словам офицера, ее туалет. Завершив его, королева попросила офицера взять ее под руку и проводить к шлюпке. Вот еще одно подражание европейским обычаям, влияние которых здесь уже довольно ощутительно.

Для обитательницы Сандвичевых островов Номаханна была на сей раз чрезвычайно элегантна. На королеве было шелковое платье абрикосового цвета, отделанное снизу широкими черными кружевами. Пестрая лента шириной в ладонь, завязанная спереди пышным бантом, делила пополам ее необъятную фигуру. На королевской шее красовалось изящное боа из желтых и красных перьев местного изготовления. Голову покрывала очень элегантная итальянская шляпа, украшенная китайскими искусственными цветами и свисающими с полей черными кружевами. Целая клумба цветов украшала ее высокую грудь, скрывая подбородок. На фоне этого великолепия резко выделялись ноги ее величества, на которых не было ничего, кроме мужских галош.

На Сандвичевых островах еще нет сапожников, и потому все ботинки и туфли ввозятся из Европы или Америки. Поскольку, однако, ни в одной из этих частей света не предполагали, что бывают ноги столь огромных размеров, королева оказалась без обуви, и ей не оставалось ничего иного, как ходить в галошах, ибо показываться босиком она считала неприличным.

С большим основанием можно было бы упрекнуть Нома-ханну в том, что она не надела чулок и явилась в слишком коротком платье, которое высоко обнажало ее коричневые, похожие на столбы ноги. Однако, считая себя одетой с королевской роскошью, она нисколько не была смущена столь ничтожным обстоятельством и имела чрезвычайно самодовольный вид.

В своем роскошном наряде и с зонтиком в руках королева с большими усилиями поднялась по трапу, у которого я встречал ее вместе с офицерами. Достигнув последней ступеньки, гостья захотела сделать по всем правилам танцевального искусства реверанс, чтобы доказать свое знакомство с нашими обычаями. Однако реверанс не удался. Плохо владея своими ногами, королева потеряла равновесие и наверняка упала бы в воду, если бы ее не подхватили два здоровенных матроса.

Все, что Номаханна увидела на корабле, вызвало ее одобрение, но больше всего ей понравилась моя каюта. Усевшись на стоявшую тут софу, она тотчас ее продавила. Особое внимание Номаханны привлек портрет императора Александра. Расположившись перед портретом на полу, чтобы не причинить новых повреждений, королева с интересом его рассмотрела, а потом сказала: «Маитаи ери нуи руккини» («Великий повелитель русских очень красив»). Номаханна сообщила, что прекрасно осведомлена о жизни в России. О Петербурге и особенно о самом царе ей много рассказывал сандвичанин Лаури, который совершил туда в 1819 г. путешествие с капитаном Головниным на русском судне «Камчатка», а потом вернулся в родные места ^[285]. Королева уверяла, что сама охотно побывала бы в России, если бы ее не пугали тамошние морозы, которые, по словам Лаури, поистине ужасны.

От Лаури Номаханна узнала, что люди в этой стране закутываются с ног до головы в меха и все же подвергаются опасности лишиться ушей и носа. Он рассказывал также, что мороз превращает воду в стекло, по которому ездят в больших ящиках, запряженных лошадьми, причем стекло не разламывается. По словам Лаури, дома в России высоки, как горы, и необычайно обширны, и он бродил по одному из них в течение трех дней, но так и не смог добраться до конца. Отсюда видно, что Лаури несколько преувеличивал, но Номаханна полностью доверяла его рассказам.

Похвалив нас за замечательное изобретение, позволяющее сохранять в домах тепло при помощи огня, королева заявила, что, если бы ей пришлось очутиться в Петербурге во время морозов, она вовсе бы не выходила на улицу, а ездила гулять по дому. Затем Номаханна пожелала узнать, отчего у нас бывают холодные и теплые времена года. Я постарался объяснить ей причину этого явления в форме, доступной ее пониманию, причем вполне ее удовлетворил. «Лаури был прав, — заметила королева дружески. — В России есть очень толковые люди».

Вслед за признанием моей учености посыпался град вопросов, которые не слишком меня радовали. Некоторые из них были совершенно бессмысленны; потребовалось немало времени, чтобы внушить королеве более правильные представления об интересовавших ее вещах. Вот некоторые из заданных вопросов: «Сколько дров ежегодно приходится сжигать на солнце, чтобы обогреть все страны на земле?», «Не могут ли все огни на солнце в один прекрасный день погаснуть от страшного дождя и не станет ли тогда на Ваху столь же холодно, как в России?» и т. д.

Мне хотелось возможно скорее отделаться от подобных вопросов, и, чтобы отвлечь внимание королевы, я предложил ей выпить вина. Оно имело успех, я преподнес ей еще бутылку, но не достиг своей цели, ибо любознательность не покидала королеву в течение всего ее двухчасового визита. Поэтому я был немало обрадован, когда Номаханна поднялась, чтобы уйти. Покидая каюту, она заявила: «Раз у меня теперь есть вино, то нужны и рюмки, чтобы его пить». С этими словами она взяла одной рукой подаренную мной бутылку, другой бесцеремонно схватила стоявшие на столе рюмки и лишь затем вышла на палубу. Там Номаханна сделала всем глубокий реверанс, после чего спустилась в шлюпку. Таким образом, высочайший визит закончился конфискацией моих рюмок. Впрочем, будучи сама весьма щедрой, Номаханна, вероятно, думала, что я их охотно отдал.

После возвращения Каремаку на Ваху его здоровье сильно пошатнулось. Появились все признаки водянки. Нашим врачам удалось несколько облегчить его страдания. Когда я зашел его проведать, Каремаку сердечно поблагодарил за оказанную помощь и был так весело настроен, что все время шутил. Я в столь же шутливом тоне стал заверять больного, что мы смогли бы полностью восстановить его здоровье; для этого потребовалось бы только разрезать ему живот, вынуть внутренности, очистить их и снова положить на прежнее место. Каремаку, смеясь, ответил, что ради полного исцеления готов согласиться даже на такую операцию.

Несколько старых женщин, присутствовавших при данном разговоре, приняв все сказанное мною всерьез, быстро распространили в народе молву о том, как ужасно я собираюсь обойтись с обожаемым ими Каремаку, в результате в Ганаруро началось большое волнение. Островитяне решили, что я намерен убить их вождя, и потому сразу меня люто возненавидели. Каремаку сам известил меня о случившемся через Марини, причем попросил, чтобы я в течение нескольких дней не съезжал на берег, пока ему не удастся рассеять все подозрения. Сколь благородны чувства, проявленные в данном случае как народом, так и его правителем!

На Сандвичевых островах господствовала в этот год эпидемия. Очень многие умирали, проболев лишь по нескольку дней. В Ганаруро я наблюдал, как каждый день убирали трупы.

Больному здесь поправиться труднее, чем где бы то ни было. Стоит островитянину слечь в постель, как вокруг него собираются его ближайшие родственники, главным образом женщины. Они, плача, поют жалобными голосами похоронные песни, ибо считается, что такое пение должно исцелить страждущего или, по крайней мере, принести ему облегчение. Чем хуже чувствует себя больной, тем больше людей собирается вокруг него и тем громче все они завывают. Узнав о серьезности положения, в его хижину стекаются также друзья и знакомые; те, кому не досталось места внутри, толпятся снаружи. Собравшиеся причитают, плачут и воют, пока пациент не умирает. Безусловно, весь этот шум и постоянные напоминания о смерти, равно как и духота вследствие присутствия в хижине множества людей, приносят больному огромный вред. Многие умирают не столько от самой болезни, сколько от проявленного к ним участия.

Закончив свои дела на Отуаи, Кахуманна вернулась в Ганаруро вместе с красивым тринадцатилетним мальчиком, братом короля. Я нанес ей визит и был весьма милостиво принят. Довольно высокая и полная, но не столь необъятной толщины, как Номаханна, Кахуманна гораздо старше последней. На ее лице видны следы былой красоты. Кахуманна была одета вполне по-европейски и значительно лучше, чем другая королева, усвоила наши обычаи.

Ее наполовину каменный, наполовину деревянный дом просторнее, чем жилище Номаханны, но обставлен не более роскошно. Он также имеет два этажа и снабжен балконом. Вблизи от ее резиденции находится дом миссионера Бингхема. На руке у Кахуманны, как и у Номаханны, вытатуирована дата смерти Тамеамеа. Других татуировок у королев нет, да и вообще следы существования этого обычая теперь можно увидеть здесь весьма редко, и притом только у пожилых людей. Кахуманна несколько раз почтила меня на корабле своими посещениями, а также милостиво соизволила прислать письмо. Однако Марини уверял, что в нем не содержалось ничего, кроме высокопарных фраз, которые он не в состоянии понять и тем более перевести.

Приближалось время нашего отплытия в Ново-Архангельск. Мы самым тщательным образом подготовили корабль к предстоящим крепким и продолжительным схваткам с зимними северными штормами. Я ожидал теперь лишь возвращения нашего минералога Гофмана, который отправился на местном судне на остров Оваи. Наш ученый намеревался совершить восхождение на вершину Моуна-роа, но, к сожалению, потерпел неудачу. Дело в том, что по распоряжению Кахуманны ему были выделены в помощь два островитянина. И вот, когда путешественники, проделав половину пути, поднялись на высоту 7000 футов над уровнем моря, где не только нет никаких поселений, но куда редко забираются даже самые отважные овайцы, его проводники наотрез отказались продолжать восхождение. Их останавливал отчасти страх перед духами, которые якобы обитают на вершине горы, а отчасти и, по-видимому, главным образом холод, уже ощутимый на этой высоте. Как известно, жители тропиков, избалованные теплом, совершенно не переносят холодов.

Канаки легли плашмя на землю, решительно заявив, что не сделают дальше ни шагу, хотя и знали, что будут наказаны за непослушание. Гофман сначала предлагал им значительные подарки, затем стал угрожать заряженным пистолетом, но ничто не помогло, и ему пришлось двигаться в обратный путь. Все же эта экспедиция не была совершенно бесплодна: наш ученый сделал некоторые минералогические наблюдения и, кроме того, обнаружил чрезвычайно интересную пещеру.

Эта пещера врезается в гору под острым углом. Углубившись в нее на несколько сот футов, Гофман увидел водную поверхность. При скудном свете факелов не удалось установить, сколь велико это подземное озеро. Поэтому было бы весьма интересно объехать его на лодке. Самое удивительное заключается в том, что в данном водоеме оказалась морская вода и что приливы здесь чередуются с отливами столь же регулярно, как на берегу океана. Надо полагать, что Гофман расскажет об этом своем открытии подробнее.

Мы покинули гавань Ганаруро 31 января 1825 г. Перед отплытием на корабль прибыл наш друг Каремаку, чему мы были очень рады. Благодаря помощи наших врачей он чувствовал себя настолько окрепшим, что решился сопровождать нас за пределы гавани. Каремаку захватил с собой несколько двойных каноэ, которые буксировали наш корабль.

Когда мы вышли из гавани и оказались так далеко от берега, что могли больше не опасаться попасть в прибой в случае отсутствия ветра, Каремаку с нами дружески простился. Пожелав нам счастливого пути, он заверил меня в том, что будет сердечно рад нашему скорому возвращению. По его знаку крепость произвела пять пушечных выстрелов, на которые мы ответили таким же салютом. Каремаку из лодки махал нам шляпой и кричал: «Ароа» — пока не исчез за рифами, окаймляющими гавань. В это время поднялся свежий ветер. Вскоре мы потеряли из виду прекрасную землю, где так весело провели время. Впереди нас ожидала суровая борьба с зимними северными штормами.

Я решил идти проливом, отделяющим Ваху от Отуаи, как самым удобным для судов, следующих из Ганаруро на север. Уже на следующий день мы миновали этот пролив и взяли курс прямо на Ново-Архангельск. Я избавлю читателя от необходимости читать подробное описание этого тяжелого плавания. Скажу только, что 14 февраля, пройдя через точку, лежащую под 35° с. ш. и 155° з. д., мы при совершенно ясной погоде не обнаружили никаких признаков земли, хотя некоторые китобои на Ваху утверждали, что здесь расположен остров. Наше плавание прошло вполне благополучно, и притом быстрее, чем можно было ожидать в такое время года.

Привожу результаты наших астрономических наблюдений.

Широта Ганаруро 12°17′57″ северная

Долгота 158°00′30″ западная

Долгота восточной оконечности 156°13′10'' западная

острова Муве

Долгота его западной оконечности 156°48′11″ западная

Широта одного из небольших островов, 21 ° 13'ЗО" северная расположенных восточнее Моротай и не указанных на карте Ванкувера

Его долгота 156°49′12″ западная

О нашем пребывании в Ново-Архангельске рассказано в десятой главе.

Когда мы возвращались на Ваху, все время стояла прекрасная погода, но из-за слабости ветра наш корабль лишь 29 августа достиг широты 34° с. Здесь чудесной звездной ночью мы впервые увидели вблизи от Альдебарана ^[286] наблюдавшуюся в тот период комету; она имела хвост шириной 4,5°. 4 сентября мы прошли через точку, где, согласно карте Эрроусмита, должен находиться остров Лаксара, но не обнаружили даже малейших признаков земли. Поэтому существование данного острова, якобы замеченного в прошлом испанскими мореплавателями, остается весьма сомнительным.

Достигнув тропиков, мы смогли воспользоваться свежим пассатом, благодаря которому быстро приблизились к Сандвичевым островам. Уже 12 сентября мы увидели расположенную на острове Оваи громадную гору Моу-на-роа, которая на расстоянии 124 миль отчетливо вырисовывалась на горизонте. Снова пройдя между островами Ваху и Муве, наш корабль на следующее утро бросил якорь у входа в гавань Ганаруро. Переход сюда из Ново-Архангельска занял на сей раз тридцать пять дней.

Намереваясь запастись в Ганаруро свежей провизией и питьевой водой, а затем сразу продолжить наше путешествие, я счел ненужным заходить в гавань и оставил корабль на рейде. Разумеется, я учитывал, что последний не защищен от южных ветров, представляющих здесь значительную опасность. Но такие ветры дуют весьма редко, и притом лишь в определенные времена года. К тому же увеличивающаяся облачность заранее предупреждает об их приближении, оставляя достаточно времени на отход от берега.

На следующее утро после нашего прибытия мы стали свидетелями удивительного явления природы, которое смогли наблюдать от начала до конца. При совершенно ясном небе над островом образовалась плотная черная туча, которая задевала своим нижним краем некоторые из высоких горных вершин. Самая темная часть этой удивительной тучи нависла над селением Ганаруро. Полнейший штиль вдруг сменился штормовым ветром, задувшим с северо-востока. Одновременно из тучи донесся сильнейший грохот, словно начали стрелять из пушек множество кораблей. Раскаты грома следовали один за другим; казалось, что противники обмениваются залпами. Этот грохот прекратился через несколько минут, когда на улицы Ганаруро упали два камня, которые при ударе о землю раскололись на несколько кусков. Жители подобрали эти куски, которые были еще очень теплыми. Судя по ним, каждый из упавших камней весил примерно 15 фунтов. Внутри, как удалось установить по обломкам, камни были серого цвета, а снаружи имели черную обгоревшую корку.

Химический анализ показал их сходство с метеоритами, падавшими в различных странах.

За время нашего непродолжительного отсутствия здесь произошли весьма важные перемены. Да будет известно моим читателям, что король и королева Сандвичевых островов, остановившись по пути в Рио-Жанейро, благополучно прибыли в Лондон, где были исключительно внимательно приняты английским правительством. Однако здесь они оба вскоре скончались, причем перед смертью выразили желание быть похороненными у себя на родине ^[287]. Английское правительство исполнило это их пожелание. Тела короля и королевы были набальзамированы, уложены в роскошные, богато украшенные золотом гробы и отправлены вместе с королевской свитой на Ваху. Эта траурная миссия была возложена на лорда Байрона, командира фрегата «Блонд»^[288].

Как только «Блонд» прибыл на Сандвичевы острова, весть о смерти королевской четы распространилась среди местных обитателей и произвела подлинную сенсацию. В большинстве своем островитяне радовались тому, что освободились от короля, к которому не питали никакого доверия, но нашлись и такие, которые были опечалены этой утратой. Особенно болезненно воспринял ее Каремаку, что объяснялось как его старой привязанностью к королевской семье, так и, возможно, патриотическими побуждениями: старик надеялся, что Рио-Рио вернется из Англии обогащенный новыми качествами, необходимыми для монарха, и не видел ныне никого, кто был бы достоин взять в свои руки бразды правления.

Спустя несколько дней после прибытия лорда Байрона, 11 мая [1825], оба гроба под гром артиллерийского салюта, раздававшегося с английского фрегата и из крепости, были доставлены со множеством церемоний на берег. Отсюда огромная процессия отправилась в церковь. Островитяне кричали и завывали, как того требуют местные обычаи, и одновременно восхищались великолепием гробов. Некоторые даже полагали, что умереть в Англии — большое удовольствие, ибо там тела кладут в столь красивые ящики. На показанных мне гробах имелись следующие надписи, сделанные на овайском и английском языках:

Траурный кортеж растянулся в следующем порядке. Впереди шли двенадцать ери в национальных одеждах воинов, то есть в красивых разноцветных плащах из перьев и в шлемах. За ними следовал отряд солдат с фрегата «Блонд» и присланный оттуда же оркестр, который играл траурный марш. Далее шествовал священник с фрегата, сопровождаемый миссионерами. Затем двигалось два катафалка, каждый из которых везли сорок ери. Непосредственно за гробами шел наследник — брат усопшего короля, тринадцатилетний мальчик, одетый в европейский мундир. Его сопровождали остальные члены королевской семьи, а также лорд Байрон и его офицеры. Процессию замыкала огромная толпа, привлеченная столь торжественным и притом новым для всех, зрелищем. У всех собравшихся имелись траурные повязки из крепа или из черной тапы.

В церкви, задрапированной черной материей, священник с английского фрегата совершил погребальный обряд. Затем вся процессия в прежнем порядке направилась к небольшой каменной часовне, где были установлены оба гроба.

Вскоре Каремаку провозгласил наследника королем Сандвичевых островов под именем Тамеамеа III. До наступления совершеннолетия последнего страной по-прежнему должны управлять Каремаку и королева Кахуманна.

Таким образом, регентами остались те же лица. Но на самом деле Каремаку ввиду плохого состояния здоровья почти лишен возможности заниматься государственными делами, а честолюбивая Кахуманна полностью подпала под влияние миссионера Бингхема. Действуя через ее посредство, этот священнослужитель приобрел такую огромную власть над народом, что через семь месяцев вахуанцы стали неузнаваемы.

Бингхем по собственной инициативе сделался наставником молодого короля, которого держит под строгим наблюдением. Он вмешивается во все государственные дела, от него исходят все новые предписания, которые объявляются через Кахуманну, а иногда даже через Каремаку. Особое внимание Бингхема привлекают торговые дела, в которых он весьма заинтересован. Этот миссионер совершенно забыл о своем священническом сане и о цели, с которой он прибыл на остров, и находит более приятным властвовать, нежели проповедовать христианство. Однако и это было бы простительно, если бы он, обладая необходимыми способностями, сумел просветить народ и сделать его более счастливым, если бы он подошел к неискушенным обитателям Сандвичевых островов как искусный мастер, который, шлифуя алмаз, умножает его ценность и придает ему внешний блеск. Увы, ничего подобного про Бингхема сказать нельзя. Он не умеет как следует взяться за дело и к тому же преследует тайные цели, которые еще более отклоняют его от правильного пути. Приходится глубоко сожалеть, что духовное и телесное благополучие этого добродушного народа оказалось в неумелых руках столь бездарного сумасброда ^[289].

Второй миссионер, Стюарт, прибывший сюда позднее Бингхема, — очень толковый и широко образованный человек. Он мог бы сделать много полезного для островитян, если бы его деятельности не препятствовал Бингхем, который верховодит также в религиозных делах и не терпит ничьей самостоятельности. Несмотря на все свое рвение и светлый ум, Стюарт не в состоянии ничего сделать для просвещения вахуанцев и потому не хочет здесь оставаться ^[290].

Чтобы тайные намерения Бингхема нельзя было легко обнаружить, религия во всем используется в качестве прикрытия. Вот почему сей миссионер неустанно печется о ее распространении и заставляет жителей подчиняться строжайшей церковной дисциплине. Во всех домах и хижинах Ганаруро молятся по многу раз в день в соответствии с высочайшим предписанием. Даже поселившиеся здесь чужеземцы вынуждены подчиняться этом приказу, чтобы под покровом благочестия иметь возможность беспрепятственно заниматься зачастую весьма темными делами. Улицы, раньше полные жизни, теперь пустынны; все игры, даже самые невинные, строго запрещены; пение является сурово наказуемым преступлением, а кто посмеет танцевать, тот и подавно не может рассчитывать на снисхождение со стороны своих жестоких судей. По воскресным дням нельзя ни готовить, ни вообще зажигать огня. Весь день только и делают, что молятся (с каким благочестием, можно себе представить).

Некоторые знатные особы, сопровождавшие короля в Лондон, сначала не хотели подчиняться этим строгим предписаниям. Они указывали, что англичане, будучи добрыми христианами, отнюдь не придерживаются подобных ограничений. Однако Кахуманна, околдованная своим советником, не желает слушать никаких возражений. А так как в ее власти умертвить ослушников, все склоняются перед железным скипетром этой старой властолюбивой женщины.

Незадолго до нашего отплытия был издан приказ, согласно которому сельским жителям со всеми детьми, достигшими восьмилетнего возраста, надлежало явиться в Ганаруро для обучения чтению и письму. Несчастные земледельцы были весьма недовольны, но не осмелились ослушаться: покорно прекратив полевые работы, они поспешно отправились в Ганаруро. Мы видели на улицах целые семьи, которые сидели с букварями в руках в маленьких шалашах, наскоро сооруженных из ветвей. Тех, кто уже умел читать, заставляли без конца заучивать на память отрывки из Библии.

На любой улице Ганаруро имеется несколько школьных строений. Это длинные тростниковые хижины, лишенные каких бы то ни было внутренних перегородок. В каждой из них учительсандвичанин обучает примерно сто учеников и учениц. Стоя на возвышении, он громко произносит отдельные буквы; собравшиеся вторят ему, крича изо всех сил. Гул человеческих голосов, раздающийся в таком заведении, слышен уже на значительном расстоянии. В остальном же на улицах царит полная тишина. Людей почти не видать, если не считать групп школьников, идущих во главе со своими учителями в церковь. Всякое веселье запрещено, любое проявление жизнерадостности преследуется.

Желая доставить островитянам удовольствие, лорд Байрон привез из Англии всевозможные игрушки: куклы, театр теней и т. д. Когда он распорядился произвести на берегу соответствующие приготовления, Бингхем, узнав о намеченном представлении, запретил это народное зрелище. По его словам, богобоязненным христианам не пристало находить удовольствие в столь мирских зрелищах. Не желая входить в пререкания, лорд отказался от своего доброго намерения.

Если веселый и жизнерадостный от природы народ столь безропотно переносит навязанное ему ханжество, значит, эти добродушные люди вообще привыкли послушно исполнять любые желания своих властителей. Поэтому мудрому правительству было бы легко насадить здесь настоящую цивилизацию. Хочется вместе с Каремаку воскликнуть: «Тамеамеа, ты умер слишком рано!» Если бы этот монарх прожил вдвое дольше и Стюарт развернул свою деятельность под его покровительством, сандвичане могли бы уже пользоваться заслуженным уважением других народов. Теперь же эти островитяне все более деградируют в культурном отношении и принуждаются к ханжеству и лицемерию.

Совершая однажды прогулку с поселившимся здесь американским купцом, я встретил нагого старца, шествующего с книгой в руке. Последнее сильно удивило моего спутника, знавшего старика как решительного противника новых порядков. Не скрывая своего удивления, купец спросил у островитянина, с каких это пор он стал изучать азбуку. Удостоверившись, что никто другой его не услышит, старик ответил с лукавой, но в то же время горькой усмешкой: «Не думай, что я действительно хочу научиться читать. Я купил книгу только для того, чтобы в нее смотреть: пусть Кахуманна думает, что и я следую примеру остальных. Не поступив так, я лишился бы доступа к королеве, и тогда мне, бедному, хилому старцу, пришлось бы плохо. И зачем нам только это проклятое «ба-ба»! Разве благодаря ему ямс и таро станут лучше расти. Наоборот, жители вынуждены теперь оставлять поля невозделанными, успевая с трудом обрабатывать лишь половину своей земли. Чем все это кончится? Если наступит голод, «пала-пала» нас не накормит».

Конечно, похвально, когда государство заботится о просвещении народа. Но описанные выше безрассудные действия, безусловно, принесли островитянам огромный вред. В этом смысле старик был прав.

Вот еще один пример поразительной строгости, с которой Кахуманна осуществляет свои намерения в области просвещения. На одном из принадлежащих ей земельных участков, расположенном на расстоянии нескольких часов пути от Ганаруро, проживал в качестве арендатора семидесятилетний старик. Он всегда исправно вносил арендную плату, но из-за своего преклонного возраста и дальности расстояния не считал себя обязанным посещать школу и церковь. Узнав об этом, Кахуманна прогнала его со своей земли. Несчастный явился к королеве в качестве просителя. Он пытался вызвать у нее сочувствие к своему беспомощному положению и доказывал, что ему все равно уже не осилить грамоту на старости лет. Однако все доводы старика ни к чему не привели. Кахуманна закричала ему в ответ со злобной гримасой: «Если ты не желаешь учиться читать, иди и утопись».

На такое тиранство толкнул королеву Бингхем, который, вероятно, уже мнит себя неограниченным властителем всех этих островов. Но он плохо рассчитал свои силы. Если слишком туго натягивать тетиву, лук неминуемо сломается. Я предсказываю Бингхему, что в один прекрасный день его звезда померкнет и он сразу потеряет свой авторитет. Уже теперь есть много недовольных.

Созыв сельских жителей в Ганаруро привел к сильному вздорожанию съестных припасов. Цены на них будут и в дальнейшем расти как вследствие увеличения числа потребителей, так и потому, что учение и бесконечные молитвы мешают земледельческим работам. Таким образом, к духовному гнету присоединяются материальные лишения. Это побудит островитян поскорее освободиться от тягостных оков. Я сам слышал, как многие ери высказывали недовольство. А земледельцы, усматривая в религии Бингхема источник всех своих страданий, подожгли однажды ночью церковь. Пожар был быстро потушен и потому не причинил большого ущерба, но виновников не нашли.

Каремаку страдал сильнейшей водянкой. Врач лорда Байрона выпустил ему жидкость. Однако мы нашли больного в столь плохом состоянии, что нашим врачам пришлось повторить эту операцию. После хирургического вмешательства Каремаку почувствовал себя значительно лучше. И все же дни его сочтены. Смерть Каремаку явится сигналом к всеобщему восстанию, которое вспыхнет главным образом из-за безрассудных действий Бингхема.

Наше повторное пребывание в Ганаруро оказалось далеко не столь приятным, как первое. Даже лучшие друзья, в том числе и добрая Номаханна, совершенно изменились. Они встретили нас холодно и были неразговорчивы. Вот почему, закончив погрузку свежей провизии и пресной воды, мы были рады возможности покинуть этот остров.

В гавани стояло на якоре несколько китобойных судов. Среди них оказалось и то, с которым мы повстречались в заливе Сан-Франциско и которому тогда так не повезло. На сей раз этому судну посчастливилось. Оно прибыло сюда от японских берегов с богатым грузом спермацета, который капитан оценивал в 25 тысяч фунтов стерлингов, чтобы запастись провиантом на обратный путь в Англию.

Другой капитан рассказал мне о случае, приключившемся с его коллегой. Этот рассказ дает представление о тех страшных опасностях, которым подвергаются китобои, а также может служить примером чудесного спасения, происшедшего тогда, когда всякая надежда на него была уже потеряна. Вот этот рассказ.

Североамериканский капитан Смит отправился в 1820 г. на трехмачтовом судне «Альбатрос» в Южное море на промысел кашалотов. Восточнее островов Вашингтона [Маркизские острова] ему попался кашалот исполинских размеров. Чтобы не упустить столь ценную добычу, на воду были немедленно спущены все лодки, в которые уселась вся команда. Только юнга-кок остался у штурвала на судне, положенном в дрейф под немногими парусами.

Моряки начали энергично преследовать кашалота, медленно и спокойно плывущего по поверхности вод, и в конце концов вонзили в него гарпун. Почувствовав боль от раны, чудовище с такой силой взмахнуло своим могучим хвостом, что ближайшие к нему лодки наверняка разлетелись бы в щепы, если бы им не удалось быстро отойти в сторону. Теперь кит избрал объектом своей мести судно. Приблизившись к нему с шумом и фырканьем, он описал несколько кругов, а затем нанес по носовой части корабля страшный удар, который был, по словам юнги-кока, равен по силе землетрясению. Кит исчез, а судно дало сильную течь и через пять минут затонуло со всем, что на нем находилось. Спасти удалось только юнгу.

Вся команда оказалась на четырех небольших лодках во власти морской стихии. Предстояло плыть много недель, чтобы достигнуть ближайшей земли. Между тем весь запас продовольствия состоял из нескольких сухарей. Моряки начали совещаться, в каком направлении плыть, но не пришли к единому мнению. Две лодки направились к островам Вашингтона, а остальные во главе с капитаном повернули на юг, держа курс на остров Хуан-Фернандес.

Первые лодки пропали без вести, а две другие через полмесяца были подобраны проходившим мимо судном. Только капитан и четыре матроса были еще живы. Остальные десять моряков погибли от голода, причем оставшиеся в живых питались их трупами.

19 сентября, когда первые лучи солнца позолотили живописные горы Ваху, мы поставили паруса и простились с Сандвичевыми островами, пожелав их обитателям то, в чем они так нуждались: чтобы ими управлял человек, не просто носящий имя Тамеамеа, а равный ему по уму и деяниям.

Покинув Сандвичевы острова, мы взяли курс на юго-запад, ибо я намеревался плыть через еще не исследованные места к цепи островов Радак. Некоторые капитаны говорили мне в Ганаруро, что на 17°32′ с. ш. и 163°52′ з. д. находится остров. Мы прошли через вышеозначенную точку 23 сентября. Здесь и в самом деле показались такие птицы, которые обычно не удаляются далеко от суши. Но самой земли нам не удалось обнаружить даже с верхушки мачты, хотя горизонт был чист. Этот случай показывает, сколь мало можно полагаться на сведения, сообщаемые капитанами торговых судов.

26 сентября, согласно полуденным наблюдениям, мы находились под 14°32′ с. ш. и 169°38′ з. д. В течение всего этого дня над нами пролетали большие стаи морских птиц таких видов, которые обычно держатся вблизи берегов; мы заметили даже несколько птиц, живущих на суше. Поэтому было совершенно очевидно, что наш корабль прошел недалеко от еще неизвестного острова, который будет открыт будущими мореплавателями. В течение этого плавания мы вообще часто замечали признаки близости земли, но их ни разу не было так много, как в указанный день ^[291].

Один капитан, совершивший несколько рейсов между Сандвичевыми островами и Кантоном, утверждал, что обнаружил мель под 14°42′ с. ш. 170°30′ з. д. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть данное сообщение и привожу его лишь для того, чтобы на всякий случай предостеречь мореплавателей, которые проходят через эти места.

5 октября мы достигли группы Удирик [Утирик], самой северной в цепи островов Радак. Я решил проверить правильность показаний наших хронометров по какому-нибудь ранее точно определенному пункту данной цепи, чтобы иметь возможность безошибочно высчитать разницу в долготе между Радаком и Раликом в случае, если удастся обнаружить последнюю из этих двух гряд. Мне удалось осуществить свое намерение, пройдя в 3 милях от южной оконечности Удирика. Затем мы направились прямо на запад, туда, где должны находиться острова Пескадорес, чтобы проверить своими глазами, существуют ли они в действительности. Дело в том, что некоторые лица до сих пор утверждают, будто острова Пескадорес — не что иное, как группа Удирик; высказывается предположение, что мореплаватель, открывший эти таинственные острова, просто неправильно указал их географическую долготу.

Воспользовавшись чудеснейшей погодой, мы целый день шли под всеми парусами, строго придерживаясь избранного курса на запад. На верхушке мачты непрерывно находился вахтенный. Ночью светила полная луна. Мы убавили паруса, но на рассвете 6 октября снова поставили все марсели ^[292], и корабль быстро понесся по волнам. В полдень вахтенный закричал с мачты, что видит прямо по нашему курсу землю. Вскоре мы к ней приблизились. Земля оказалась группой низменных коралловых островов, расположившихся, как обычно, цепочкой вокруг лагуны. В час пополудни мы находились всего лишь в 3 милях от этой группы, сплошь поросшей кокосовыми пальмами. С верхушки мачты можно было отчетливо рассмотреть ее вдоль и поперек.

Нанося эту группу на карту, мы обогнули ее южную оконечность на расстоянии полумили от рифов. Оказалось, что группа имеет наибольшую протяженность с запада на восток, простираясь в этом направлении на 10 миль. Утопающие в зелени острова выглядят весьма приятно. Не слишком многочисленное население было бы, по всей вероятности, обеспечено здесь всем необходимым. Но хотя мы прошли весьма близко от всех этих островов и осматривали их в подзорные трубы, нам нигде не удалось обнаружить следов человека.

Согласно точным астрономическим наблюдениям, центр этой группы расположен под 11°19′21″ с. ш. и 167°34′57″ в. д. Если сравнить полученные нами результаты с данными, сообщаемыми Уоллисом об открытых им Пескадорах, вряд ли можно будет допустить, что речь идет об одной и той же группе. Все же я оставил за этими островами название, данное Уоллисом, ибо наши и его наблюдения ненамного отличаются друг от друга.

Обойдя вокруг этой группы, мы в 4 часа пополудни находились на столь незначительном расстоянии от ее северозападной оконечности, что смогли бы невооруженным глазом заметить любое передвижение человека. Но опять нам не удалось обнаружить даже малейших признаков наличия здесь населения. Между тем Уоллис общался с обитателями открытых им островов. Следовательно, если перед нами все же были острова Пескадорес, то люди здесь давно вымерли, ибо не сохранилось даже следов их былого существования.

Закончив опись, мы двинулись дальше на запад. Уже через полчаса вахтенный снова закричал с мачты, что видит прямо по курсу землю. Поздний час не позволил нам начать ее обследование в тот же день. Поэтому судно было тотчас же положено в дрейф, чтобы ночью не подойти слишком близко к опасным коралловым рифам, а на следующее утро иметь возможность приступить к описи найденной земли. Однако на рассвете мы увидели в 6 милях к востоку от нас острова, которые решили считать Пескадорами; те же, которые были обнаружены вечером, совершенно исчезли из виду. Значит, мы отошли от них за ночь. Воспользовавшись свежим пассатом, мы настолько быстро двинулись вперед, что уже через час снова смогли их ясно различить.

В 8 часов утра мы подошли к этим островам на расстояние 3 миль и начали их съемку, следуя вдоль берегов. Перед нами опять была группа коралловых островов, окружающих лагуну и связанных между собой рифами. И здесь наблюдалась та же картина: пышный зеленый ковер, над которым гордо возвышаются кокосовые пальмы, но нигде никаких следов человека. Мы настолько близко подошли к земле, что могли разглядеть все предметы невооруженным глазом и потому наверняка заметили бы людей, если бы они там имелись. Приходится заключить, что эта группа островов необитаема.

Благодаря свежему попутному ветру мы до наступления темноты двигались вдоль берегов на запад, так и не сумев достигнуть конца этой обширной группы. Ночью нам стоило больших усилий удержаться на месте. Приходилось прибегать ко всевозможным маневрам, ибо поднявшийся сильный ветер позволял пользоваться лишь зарифленными марселями. Наше положение в незнакомых водах, изобилующих рифами, могло бы стать поистине печальным, если бы не одно счастливое обстоятельство: острова несколько защищали корабль от неистовства ветра. Тем большей была наша радость, когда утром мы снова увидели перед собой вчерашние ориентиры и благодаря улучшившейся погоде смогли продолжить прерванную работу.

Эта островная группа, названная мной в честь Римского-Корсакова, нашего второго лейтенанта, имеет наибольшую протяженность с востока-северо-востока на запад-юго-запад, в каковом направлении она простирается на 54 мили. Ее наибольшая ширина не превышает 10 миль. Двигаясь вдоль островов, лежащих с наветренной стороны, мы все время могли ясно различать с мачты противоположную, подветренную сторону группы.

Завершив съемку, мы направились на юго-запад, полные надежды сделать новые открытия. Однако, идя целый день с большой скоростью, мы не увидели никакой земли. Ночью судно было положено в дрейф. На следующее утро, 9 октября, едва мы успели поставить все паруса, как вахтенный закричал с мачты, что видит на севере несколько низменных островов. Корабль уже прошел мимо них, так что они теперь находились у нас на ветре. Все же я немедленно приказал изменить курс. Лавируя против ветра, мы попытались приблизиться к этим островам. Сильное течение, идущее с востока, почти сводило на нет наши усилия; чем ближе подходил корабль к суше, тем медленнее становилось его движение. Все же нам удалось приблизиться на расстояние 11,5 миль к западной оконечности этой островной группы.

Данная группа выделяется среди прочих круглым холмом, возвышающимся на одном из ее маленьких островов. В полдень, когда она располагалась от нас строго к востоку, мы произвели астрономические наблюдения. Оказалось, что наше судно находится под 11°30′32″ с. ш. и 165°26′ в. д. Отсюда ясно можно было различить острова этой группы, простирающиеся на юго-восток и на северо-восток вплоть до самого горизонта. Мы предприняли еще несколько попыток подойти к ним на более близкое расстояние, но не достигли успеха. Поэтому пришлось ограничиться определением местоположения западной оконечности группы. Согласно нашим наблюдениям, указанная точка расположена под 11°40′11″ с. ш. и 165°22′25″ в. д. Отсюда эта группа уходит далеко на восток, по-видимому также образуя замкнутую лагуну. Мы не заметили на этих островах никаких признаков населения, хотя здесь вполне мог бы обитать человек. Я назвал их в честь нашего почтенного доктора и профессора Эшшольца [Бикини], совершающего со мной уже второе кругосветное путешествие. Определив местоположение западной оконечности этой группы, мы отправились дальше на запад.

Я не стану больше ничего говорить о положении трех упомянутых групп. Замечу лишь, что ни одна из них не имеет ни малейшего сходства с островами Пескадорес, описанными Уоллисом. Этот мореплаватель был лишен возможности правильно определить долготы, так как в его время еще не существовало тех средств, которыми ныне располагаем мы. Вот почему его острова Пескадорес, возможно, расположены где-нибудь в другом месте. Во всяком случае, если даже допустить, что Уоллис обнаружил одну из этих групп, мы имеем полное право считать себя первооткрывателями двух остальных. Наше открытие представляет некоторую ценность, ибо эти группы, безусловно, самые северные в цепи островов Ралик. Теперь, когда точно установлено их географическое положение, а также определено расстояние, отделяющее их от Радака, нетрудно будет отыскать остальные группы, принадлежащие к цепи Ралик.

От островов Эшшольца мы отправились к островам Бронус [Эниветок], ибо я имел в виду проверить, насколько точно определено местоположение последних, а также желал выяснить, нет ли между этими двумя группами еще каких-нибудь островов. В полдень 11 октября, находясь под 11°21′39″ с. ш. и 163°25′ в. д., мы увидели с верхушки мачты острова Бронус; в этот момент нас отделяло от них 20 миль. Через несколько часов мы подошли на расстояние полутора миль к южной оконечности этой группы и смогли обозреть большую ее часть. Оказалось, что, подобно другим коралловым группам, она состоит из нескольких островов, расположенных по окружности и связанных между собой рифами. Однако острова Бронус, очевидно, древнее им подобных, которые нам приходилось до сих пор видеть. Они несколько более возвышенны и поросли более высокими и могучими деревьями. И здесь тоже, кажется, нет никакого населения ^[293].

Из-за внезапно наступившего штиля мы оказались в опасном положении, ибо довольно значительное восточное течение влекло корабль прямо на рифы. К счастью, когда мы находились уже недалеко от полосы прибоя, направление течения изменилось, и нас стало сносить вдоль берегов к югу. В результате мы обогнули южную оконечность группы. Тут легкий ветерок помог нам отойти на безопасное расстояние от суши. Согласно нашим наблюдениям, эта оконечность группы расположена под 11°20′50″ с. ш. и 162°31′30″ в. д.

Я намеревался произвести тщательную съемку всей группы, ввиду чего мы старались ночью держаться вблизи берегов. Но когда рассвело, выяснилось, что течение столь далеко отнесло судно под ветер, что землю едва можно было увидеть с верхушки мачты. Чтобы вновь приблизиться к этим островам, пришлось бы двигаться как против течения, так и против пассатного ветра. Поскольку это невозможно, мне пришлось отказаться от своего намерения и взять курс прямо на Ладронские, или Марианские, острова, где я собирался запастись свежим продовольствием.

От цепи Радак до островов Бронус по 11° с. ш. наблюдается течение, идущее со скоростью полутора миль в час. Это удивительное явление нелегко объяснить ^[294].

Поскольку об этих островах подробно говорится в описании моего предыдущего путешествия, здесь остается добавить немногое.

Благодаря свежему ветру и прекрасной погоде наше плавание протекало быстро и приятно. Утром 9 октября мы уже находились в 25 милях от относящегося к Ладронам острова Сарпан [Рота]. Согласно нашим наблюдениям, долгота его восточной оконечности равна 145°22′00″в. Вскоре показался и главный остров этой группы — Гуахам [Гуам], куда мы держали путь.

Восточное побережье Гуахама подвергается постоянному воздействию пассата. Поэтому, если мореплаватель приблизится к Гуахаму с востока, остров кажется ему малоплодородным. Тем приятнее он будет поражен, обогнув северную оконечность Гуахама, ибо западная, подветренная сторона его щедро одарена природой. Достойно сожаления, что испанцы при захвате этого архипелага и насильственном насаждении здесь католичества истребили все коренное население.

Интересно, что на Гуахаме под слоем чернозема залегают коралловые массивы, лишь частично выветрившиеся. Это обстоятельство позволяет предполагать, что здесь некогда находилась группа низменных коралловых островов, которая под действием вулканических сил была поднята вверх вместе с ее лагуной, образовав нынешний остров Гуахам. Гофман обнаружил на острове кратер, в жерле которого до сих пор не погас огонь, что, по-видимому, подтверждает нашу гипотезу.

Расположенная на Чертовом мысу крепость, призванная защищать город Агадну [Аганья], оказалась настолько миролюбивой, что не имела ни одной пригодной для стрельбы пушки.

В гавани Кальдера-де-Апра [бухта Апра] стояло на якоре несколько английских и североамериканских кораблей. Их пребывание здесь немало удивило меня, ибо испанцы обычно не пускают в свои владения иностранные суда. От капитанов этих караблей я узнал, что китобои, промышляющие у берегов Японии, теперь часто посещают Гуахам, чтобы отдохнуть на берегу и пополнить запасы провизии.

Эти же капитаны сообщили мне, что во время пребывания у японского побережья они пользуются исключительно картой, составленной нашим адмиралом Крузенштерном. По их словам, на ней весьма точно обозначены даже самые незначительные предметы. Этот отзыв доставил мне большую радость. Да, у моряков достаточно причин благословлять составителя этой карты! Ведь их жизнь зачастую зависит от степени ее достоверности. Можно смело утверждать, что лучше обходиться совсем без карты, чем пользоваться вводящей в заблуждение.

Собираясь пробыть здесь лишь несколько дней, а также зная, что гавань Кальдера-де-Апра отнюдь не является безопасной, я решил туда не входить, а остаться в море, вблизи города, держа корабль под парусами. Я послал к губернатору офицера с просьбой оказать нам содействие в приобретении свежей провизии, причем снабдил посланного соответствующим списком.

На следующее утро я отправился на берег в сопровождении нескольких офицеров и был принят губернатором этих островов доном Ганго Эрреро. Оказалось, что он уже принял необходимые меры для того, чтобы нас быстро снабдили продовольствием. Губернатор принял меня дружественно, хотя и с обычной испанской важностью.

Деятельность этого вельможи подтверждает давно известную истину, которая гласит, что достаточно нескольких лет дурного управления, чтобы уничтожить все полезное, созданное ценой долгих усилий хорошего правительства. Восемь лет назад, когда губернатором архипелага был Меденилья, население острова жило в относительном достатке и было довольно своим положением. Теперь же положение в корне изменилось, и виноват в этом был только один человек. Вот как много зависит от того, кому доверено управление в отдаленных местностях, откуда жалобы угнетенных лишь в редких случаях доходят до верховных властей.

На совести Эрреро лежит даже убийство нескольких английских и американских моряков. Друзья убитых обратились в Маниле к испанскому правосудию, причем на сей раз не напрасно. Позже я узнал, что, в то время как Эрреро, ничего не подозревая, пел мне под гитару веселые песни, был уже подписан приказ о его аресте. Чтобы исправить зло, причиненное Эрреро, губернатором был вновь назначен Меденилья.

Из старых знакомых я застал здесь только почтенного дона Луиса де Торреса, друга каролинцев. Когда мы были на Гуахаме в прошлое путешествие, он сообщил Шамиссо немало интересных сведений о планах и обычаях этих добродушных островитян. После отплытия «Рюрика» дон Луис снова побывал на Каролинских островах и склонил несколько тамошних семей переселиться на Гуахам. Возобновились ежегодные посещения Гуахама каролинцами. Как раз во время нашего визита здесь находилась их маленькая флотилия.

Обитатели Каролинских островов — искусные моряки. Поэтому живущие на Гуахаме испанцы, совершенно невежественные в мореплавании, нанимают их для поездок на другие острова Марианского архипелага. Без помощи каролинцев было бы, пожалуй, почти невозможно поддерживать сообщение с этими островами. Мы видели два каноэ, направлявшиеся с Сарпана на Гуахам при очень свежем ветре и сильном волнении; каролинцы управляли ими с изумительной ловкостью.

Восстание в испанских колониях не распространилось на Гуахам. Несмотря на тиранию губернатора, местное население осталось верным властям. Недавно у побережья этого острова стали на якорь шедшие в Манилу испанские линейный корабль и фрегат, на борту которых находились беженцы из Перу — верноподданные короля. Здесь экипажи обоих кораблей взбунтовались, высадили офицеров и пассажиров на берег, а сами вернулись в Перу, чтобы присоединиться к инсургентам. Однако даже такой заразительный пример не оказал влияния на население Гуахама.

Мы провели возле Агадны четыре дня, держа корабль под парусами. За это время мы запаслись продовольствием, которое стоило теперь здесь в десять раз дороже, чем восемь лет назад. 22 октября мы покинули Гуахам и взяли курс на острова Баши [Батан]. Я рассчитывал пройти между этими островами в Китайское море, а затем направиться прямо в Манилу.

1 ноября, согласно полуденным наблюдениям, мы находились под 20°15′ с. ш. и 123°18′ в. д., т. е. уже недалеко от островов Баши и Бабуян. До захода солнца шлюп столь быстро двигался вперед, что, по-видимому, подошел весьма близко к земле. Однако небо в этом направлении было затянуто черными тучами, предвещавшими шторм. Поэтому мы не решились плыть дальше в ночное время, а стали лавировать при зарифленных парусах, ожидая рассвета.

В полночь на нас обрушились сильные шквалы, идущие с севера. На море началось сильное волнение, но до шторма дело не дошло. Как только лучи восходящего солнца осветили горизонт, мы увидели высокие скалы Ричмонда [острова Балинтанг]. Эти три утеса возвышаются посреди пролива, разделяющего острова Баши и Бабуян. Вскоре показался остров Бантан [Батан], чей высокий скалистый хребет был еще окутан облаками.

Между тем стало совсем светло. Воспользовавшись порывистым северным ветром, мы поставили все паруса, допустимые при такой погоде, и направились через проход между скалами Ричмонда и южными островами Баши. Очутившись в середине прохода, мы стали опасаться за целость наших стеньг и даже мачт. Дело в том, что сильный северо-восточный ветер гнал по проливу высокие волны, которые сталкивались со стремительным течением, идущим из Китайского [Южно-Китайского] моря в океан. Эти противоположно направленные силы породили на морской поверхности волнение, подобное мощнейшему прибою. Наш корабль столь яростно швыряло из стороны в сторону, что оставалось только удивляться добротности нашего такелажа и прочности мачт. Пробыв в таком критическом положении 2 часа, мы вышли наконец в Китайское море. Здесь было спокойнее, и мы воспользовались этим обстоятельством, чтобы определить долготы некоторых ближайших пунктов. Привожу результаты наших наблюдений.

Долгота самой восточной из скал Ричмонда

122°9′58″ восточная

122°8′00″ восточная 122°4′28″ восточная

121°59′4″ восточная

121°55′13″ восточная

20°15′47″ северная

Долгота самой западной из них Долгота восточной оконечности острова Бантан

Долгота западной оконечности острова Бабуян

Долгота западной оконечности острова Баши

Широта восточной оконечности того же острова

Все эти долготы определены нами при помощи хронометров, которые были проверены сразу же по прибытии в Манилу. Оказалось, что наши долготы больше тех, которые указаны на новейшей карте Хорсбурга, лишь на 3,5'.

Воспользовавшись попутным ветром, мы двинулись на юг, вдоль западного побережья Лусона. У мыса Баядор [Бохеадор] корабль был на несколько дней задержан штилем, так что мы лишь 7 ноября увидели Манильскую бухту. Сильный встречный ветер не позволил сразу туда войти. Но поскольку при ветре с берега волнение было умеренным, мы, лавируя, довольно быстро продвинулись вперед и наконец проникли в бухту с юга, между берегом и островом Коррехидор. У испанского брига, лавировавшего одновременно с нами, сильным порывом ветра были сорваны обе стеньги.

Утром 8 ноября мы стали на якорь возле города Манилы, и я тотчас засвидетельствовал свое почтение генерал-губернатору Филиппин дону Мариано Рикофорту. Он принял меня дружески и сразу же разрешил отвести корабль в Кавите. В этом селении, расположенном на берегу бухты, на расстоянии нескольких миль от города, находится адмиралтейство. Поэтому здесь удобнее всего было произвести ремонт, в котором нуждался наш корабль. На другой же день мы перешли в Кавите и начали работы.

Наше пребывание в этой прекрасной тропической стране было очень приятным. Сколь щедро одарила природа Филиппинские острова и сколь плохо еще понимают испанцы, каким сокровищем они обладают! Манила расположена наивыгоднейшим образом для торговли со всеми частями света: почти на полпути из Европы в Америку и вблизи от богатейших областей Азии. Ревниво оберегая свои заморские владения, испанцы запрещали до недавнего времени какую бы то ни было торговлю между Манилой и иностранными государствами. Но теперь, когда Испания потеряла свои американские колонии, порт Манилы открыт для судов всех наций, в результате чего значение Филиппин вскоре возрастет. Пока же экспорт ограничивается в основном сахаром, индиго, драгоценными птичьими гнездами и трепангами. Сахар и индиго вывозятся в Европу, птичьи гнезда и трепанги — в Китай.

Трепанг представляет собой род морской улитки без раковин. Ловлей трепангов занимаются не только филиппинцы. Этот промысел широко развит также на Марианских и Каролинских островах, на островах Пелью [Палау] и даже на побережье Новой Голландии [Австралии], причем ведется он столь же усердно, как охота на морских бобров у северо-западных берегов Америки. Китайцы считают трепангов и птичьи гнезда целебными средствами, устраняющими упадок сил, и потому платят за них очень дорого.

Филиппины могли бы экспортировать бесчисленное множество товаров. Здесь растут, например, в диком состоянии превосходные кофейное и какаовое деревья и два вида хлопчатника (один — на деревьях, другой, исключительно высокого качества, — на кустах). Если начать возделывание этих растений, то можно при небольших усилиях получать богатейшие урожаи. Пока же все эти культуры находятся в столь заброшенном состоянии, что о сколько-нибудь значительном их вывозе не может быть и речи.

На Лусоне растут в изобилии прекраснейшие саговые пальмы. Однако они буквально пропадают зря, равно как и целые леса коричного дерева. Отсюда можно вывозить также мускат, пряную гвоздику и все другие товары, получаемые на Молуккских островах. Чтобы превратить все это в источник богатства, необходимо лишь трудолюбие, которое пока, к сожалению, отсутствует у филиппинцев. Кроме того, здесь можно добывать жемчуг, амбру и кошениль ^[295], в недрах земли скрываются золото, серебро и другие металлы. В течение столетий Испания не только не пользовалась этими сокровищами, но и вынуждена была для выплаты жалованья своим служащим присылать сюда деньги.

Филиппинские регулярные войска, так же как и милиция, формируются из темнокожих туземцев. Лишь офицеры здесь испанцы, большей частью из местных уроженцев. За редкими исключениями, они в высшей степени невежественны. Говорят, будто филиппинские солдаты довольно храбры, особенно если их храбрость подогрета попами.

Однако в той мере, в какой мне удалось ознакомиться со здешними вооруженными силами, я могу утверждать, что последние не выдерживают никакого сравнения с европейскими войсками. Не говоря уже о плохом вооружении, местные солдаты совершенно недисциплинированны. Да и командиры имеют весьма слабое представление о воинской дисциплине. Офицеры ничем, кроме формы, не отличаются от солдат и, как правило, столь же грубы и невежественны.

О регулярных маневрах здесь нечего и думать. Если часовой спокойно спит на посту с ружьем в руках, это считается в порядке вещей.

Мне сказали, что на Лусоне находится 8 тысяч солдат, а если мобилизовать и милицию, то можно поставить под ружье до 20 тысяч человек. Полем брани для лусонских героев служит южная, еще не покоренная часть Филиппинских островов. Здесь обитают индейцы-мусульмане ^[296], которые постоянно враждуют с испанцами. Эти островитяне совершают пиратские набеги на берега, населенные христианами, наводя на последних ужас и производя большие опустошения. Время от времени испанские власти посылают против мусульман канонерки с многочисленными экипажами. Последние тратят очень много пороху, но одолеть пиратов им не удается.

В предместьях Манилы насчитывается до 6 тысяч китайцев; в самом городе им проживать запрещено. Большинство китайских поселенцев — искусные и трудолюбивые ремесленники, остальные — торговцы, среди которых встречаются крупные богачи.

Китайцы здесь еще более бесправны, чем низший класс коренного населения. Их презирают и угнетают, подвергают жестокому обращению и зачастую незаслуженно наказывают. Стремление к наживе побуждает китайцев терпеливо сносить все эти унижения. Небольшой барыш легко утешает оскорбленных.

За право дышать воздухом в Маниле каждый китаец платит ежегодно 6 пиастров (30 рублей). Если же он еще хочет заниматься здесь каким-нибудь ремеслом, то должен дополнительно вносить в казну 5 пиастров. В то же время коренной житель уплачивает в год всего 5 реалов (3 рубля); такую сумму здесь легко заработать.

Филиппинцы не последовали примеру американских повстанцев. Происшедшие здесь несколько лет назад волнения не были направлены против правительства, а вспыхнувший вскоре после них мятеж не нашел поддержки в народе. Повод к упомянутым беспорядкам дали, сами того не подозревая, два ни в чем не повинных ботаника, бродившие по острову в поисках разных трав. Как раз в это время среди индейцев распространилась какая-то эпидемия, уносившая много жертв. Неожиданно возник слух, что упомянутые чужеземные собиратели растений отравили колодцы, чтобы истребить индейцев. Последние пришли в ярость. Они стали собираться в шайки, убили многих иностранцев и даже в самой Маниле разграбили и разрушили дома нескольких давно поселившихся здесь колонистов. Говорят, что истинными виновниками этих беспорядков были некоторые испанцы, которые специально распространяли среди народа злостные слухи и натравливали его на чужеземцев с целью самим половить рыбку в мутной воде.

Широко распространено мнение, что тогдашний губернатор Фульхерос не проявил достаточной твердости при подавлении народных волнений. Этот рассудительный и любезный человек был, возможно, и впрямь слишком снисходительным для столь невежественного народа. Через год после описанных событий он был убит ночью в своей постели офицером-метисом, служившим в манильском гарнизоне и увлекшим на мятеж часть своего полка.

Восставшие собрались на рыночной площади, но, не успев ничего предпринять, были рассеяны силами другого полка, оставшегося верным правительству. Через несколько часов спокойствие было полностью восстановлено и с тех пор больше не нарушалось. На место несчастного Фульхероса был прислан из Испании нынешний губернатор Рико-форт.

Король был весьма тронут тем, что Манила осталась ему верна, тогда как другие испанские колонии сбросили тяжелые оковы, наложенные метрополией. В знак особого благоволения он подарил городу свой портрет, доставленный сюда новым губернатором. Этому портрету были оказаны такие почести, которые показывают, сколь высоко оценили местные жители королевский подарок. Последний был сначала выставлен напоказ в казенном здании, расположенном в предместье Манилы. Отсюда его должны были весьма торжественно перевезти в город, чтобы установить на почетном месте во дворце губернатора. Это важное, по мнению манильцев, празднество было назначено на 6 декабря.

В течение трех предыдущих вечеров в предместье устраивались большие приемы у портрета короля. Перед великолепно освещенным зданием был выстроен пикет на сей раз вполне прилично одетых солдат. У всех дверей стояли часовые. В комнатах толпились камердинеры, пажи и дежурные офицеры всех рангов в парадных мундирах. Во всем чувствовалось стремление подражать этикету испанского двора. Тот, кто имел право быть представленным портрету короля, направлялся в сопровождении дежурного полковника в аудиенц-зал, роскошно украшенный драгоценными китайскими шелками. Здесь на небольшом возвышении, устроенном между двумя позолоченными колоннами, был установлен за шелковым занавесом портрет короля. Дежурный полковник, исполнявший обязанности камергера, подводил представляемого к картине и раздвигал занавес.

При виде повелителя счастливец должен был отвесить низкий поклон; король в горностаевой мантии с короной на голове смотрел на него безмолвно и приветливо. Занавес задергивался, и на этом аудиенция оканчивалась.

На торжество в Манилу съехалось множество народу из всех провинций. На рассвете 6 декабря вся эта масса людей высыпала на улицы. Большинство простолюдинов нарядилось очень смешно; некоторые были похожи на живые карикатуры; встречались и такие, которые надели маски. Элегантные экипажи с трудом пробивали себе дорогу среди толп разодетых пешеходов. В воздух взлетали ракеты. Во многих местах жгли китайские фейерверки. При свете дня они, конечно, не давали эффекта, а лишь шипели и дымились.

В 9 часов утра донесся салют из крепости, а в полдень началось торжественное шествие, которое отличалось причудливым смешением азиатского и испанского вкусов. Я находился в доме, перед окнами которого проходила процессия, и потому смог ее хорошо рассмотреть.

Шествие открывали китайцы. Впереди двигался оркестр из двадцати четырех музыкантов. Одни колотили палками по большим круглым медным тарелкам, извлекая из них глухой звон, другие довольно противно играли на инструментах, напоминающих кларнет. Удары в медные тарелки сыпались беспорядочно; о такте и ритме эта капелла, по-видимому, мало заботилась.

За оркестром следовала процессия китайцев с шелковыми знаменами, на которых были изображены их божества и драконы, окруженные иероглифами. На богато украшенных носилках, покрытых блестящим лаком, пронесли молодую китаянку. В руках она держала весы и изображала, как мне объяснили, богиню Правосудия, от которого ее соотечественники здесь отнюдь не в восторге. Носилки окружало несколько музыкантов, которые столь отчаянно колотили в свои тарелки, словно хотели, чтобы ни одна жалоба не дошла до ушей богини. За Правосудием двигались остальные китайцы, следовавшие в составе своих ремесленных цехов. На их знаменах красовались эмблемы соответствующих ремесел.

Затем появились четыре довольно пожилые вакханки, до неприличия обнаженные. Длинные, черные, разлетающиеся на ветру волосы делали их похожими на фурий, и лишь венки из виноградных листьев да чаши в руках позволяли догадаться, кого они старались изобразить. Под тамбурин Бахуса, которого с не меньшим основанием можно было принять за арлекина, эти женщины исполняли в высшей степени непристойный танец, приводивший в восторг ликующую чернь. Процессия двигалась медленно, с частыми остановками. Поэтому бесстыдницы располагали достаточным временем, чтобы самым отвратительным образом проявить свои таланты. Я так и не понял, зачем понадобилось осквернять почетное шествие таким позорным представлением. Впрочем, здесь и без того было много непонятного.

Вслед за вакханками появилась толпа разнообразно и странно одетых индейцев, вооруженных копьями и щитами. Сражаясь на ходу друг с другом, они изображали воюющих дикарей. За индейцами промаршировал батальон пехоты, составленный из мальчиков. Этих вооружили деревянными ружьями; патронташи их были сделаны из бумаги. Затем проскакал с саблями наголо эскадрон мальчиков-гусар. Сабли были деревянные, а кони картонные. Эти скакуны не нуждались в собственных конечностях, ибо их несли сами наездники: на месте седел имелись отверстия, куда «гусары» просунули свои ноги. Хотя кони были очень резвы, становились на дыбы и лягались вперед и назад, эскадрон не терял строя.

Очень развеселило народ появление группы франтовски одетых великанов двухсаженной высоты. Верхняя часть их туловищ была искусно сделана из картона. В этой компании имелось несколько дам-великанш, тоже разодетых в пух и прах; их сопровождали совсем маленькие карлики. Вся эта группа дурачилась и плясала. За великанами-людьми следовали великаны-звери. Здесь были львы, медведи, быки и другие четвероногие. В каждой лапе такого животного находился человек. Эти звери-великаны двигались с большой важностью.

Затем мы увидели Дон Кихота. Он шествовал серьезно и чинно в сопровождении своего верного Санчо. В ответ на вопрос, что делает здесь почтенный «рыцарь печального образа», кто-то заметил, что он символизирует собой жителей Манилы, которые как раз ныне приняли ветряную мельницу за великана ^[297].

За Дон Кихотом как за командиром шел под звуки хорошего оркестра отряд настоящих военных.

Затем показались двести молодых девушек, прибывших из всех провинций Филиппин. Они были со вкусом одеты в богатые национальные костюмы. Пятьдесят этих граций влекли позолоченную триумфальную колесницу, роскошно убранную красным бархатом. На колеснице красовался портрет короля Фернандо [Фердинанда VII].

Не довольствуясь нарисованной мантией, устроители прикрепили к изображению короля еще настоящую, из пурпурного бархата, затканного золотом. Против портрета, несколько сбоку, помещался шар, изображающий Землю; на нем восседала высокая белая фигура. В одной руке у нее была раскрытая книга, в другой — жезл, которым она указывала на портрет монарха. Эта фигура представляла музу Истории. Было бы неплохо, если бы она со временем столь же благожелательно указывала на оригинал! Триумфальную колесницу сопровождал отряд драгун. Процессию замыкало множество экипажей, в которых сидели здешние наиболее знатные особы.

На всех улицах обширного предместья, через которые следовала процессия, были сооружены поперек дороги дощатые китайские триумфальные арки, похожие на башни.

Желая польстить испанцам, китайцы не пожалели денег и великолепно украсили эти ворота по своему вкусу, то есть очень пышно и пестро.

При въезде в город портрет встречали губернатор и все духовенство Манилы. Девушек у колесницы сменили горожане, и шествие двинулось дальше под неумолкаемые крики толпы: «Viva el Rey Fernando!» [63] С крепостных валов грянули пушки. Заиграл прекрасный оркестр, и войска, выстроенные в две шеренги от городских ворот до собора, взяли ружья на караул и присоединили свое «Viva!» к крикам народа. Изображение короля внесли в собор, где епископ отслужил молебен. Затем портрет был снова водружен на колесницу и отвезен во дворец губернатора. Здесь путешествие королевского подарка окончилось.

Торжество, однако, продолжалось еще три дня. Колокольный звон и пушечная пальба не прекращались от восхода до захода солнца. По вечерам весь город и предместья были роскошно иллюминированы. Перед многими домами были установлены огромные транспаранты, заслонявшие весь фасад. Однако освещение китайских триумфальных арок затмило все остальное. Здесь драконы извергали пламя, крутились многоцветные огни и огненные шары, похожие на полную луну, медленно взлетали в небо, теряясь среди звезд.

Все эти арки были обнесены в три этажа галереями, которые служили подмостками китайским артистам, увеселявшим народ. Тут можно было увидеть фокусников, канатоходцев, акробатов, театр теней и даже настоящие драматические представления. Население собиралось перед арками большими толпами и громко выражало свой восторг. Я посмотрел представленную на одной из таких галерей трагедию, в которой тучный мандарин был приговорен богдыханом к казни через удушение. Эта операция выполнялась действующими лицами очень комично и вызывала громкий смех зрителей.

По вечерам горожане разгуливали по улицам в масках, пускали ракеты и жгли китайские фейерверки. Повсюду звучала музыка. На нескольких городских площадях были сооружены подмостки, где также давались различные представления для народа. Кроме того, устраивались общественные балы с бесплатным угощением.

Столь беспримерный восторг населения по случаю выражения королевской благосклонности, по-видимому, заставляет сделать вывод, что филиппинцы останутся верными Испании и даже не подумают об отделении от метрополии, в особенности если та не будет для них мачехой ^[298].

10 января 1826 г. наш шлюп был готов к отплытию. В тот же день мы покинули Манилу, не имея на борту ни одного больного.

Свежий северо-восточный муссон благоприятствовал нашему плаванию. Уже 21 января мы пересекли экватор в долготе 106°25′в., а 25-го, пройдя между островами Суматра и Ява, достигли Индийского океана. Таким образом, наш корабль благополучно пересек Китайское море от его северных до южных границ. Я взял курс на мыс Доброй Надежды, где рассчитывал дать отдых команде.

Когда мы находились под 104° в. д. и 12° ю. ш., восточный ветер сменился западным (явление исключительное для этого времени года!) и вскоре достиг штормовой силы. Все небо заволокло черными тучами, из которых на нас обрушился сильнейший ливень. После полуночи, когда шторм еще более разбушевался, мы увидели в кромешной тьме явление, которое вызывается электризацией атмосферы и известно под названием «Кастор и Поллукс».

Это были два светящихся шара, которые по величине и яркости можно сравнить с планетой Венера, какой она представляется с Земли. Шары показались два раза подряд в одном и том же месте, на несколько дюймов ниже конца самой длинной из наших рей. Расстояние между шарами не превышало полуфута; оба раза они появлялись на несколько минут. Должен сознаться, что в полной темноте, при реве шторма и клокотании волн это явление произвело зловещее впечатление не только на команду, не находившую ему объяснения, но и на меня самого.

Встречные ветры замедляли наше плавание. 22 февраля мы пересекли меридиан Иль-де-Франса [остров Маврикий] в 340 милях от этого острова. Штормы следовали один за другим. Позже, будучи на острове Св. Елены, я узнал, что в это время в районе Иль-де-Франса свирепствовал ураган, от которого пострадало несколько кораблей, находившихся вблизи берегов; часть из них осталась без мачт.

Возможно, наш шлюп постигла бы столь же печальная участь, если бы мы проходили тогда на сотню миль ближе к Иль-де-Франсу или к острову Бурбон [Реюньон]. Вообще я не советую морякам без крайней на то необходимости приближаться к этим островам в период между серединой января и серединой марта, ибо в данное время года там свирепствуют сильнейшие бури, ежегодно причиняющие много бед даже на суше.

На другой день мы нагнали большой фрегат «Бомбей», принадлежащий английской Ост-Индской компании. На нем находились в качестве пассажиров губернатор Батавии барон ван дер Капеллен и его супруга, с которыми мы вскоре познакомились на острове Св. Елены.

15 марта наш шлюп обогнул мыс Доброй Надежды. Я собирался было стать на якорь в Столовой бухте, но основательный шторм, налетевший с северо-запада, своевременно напомнил нам о том, сколь опасно здесь находиться в такое время года. Поэтому мы прошли мимо без остановки и взяли курс на остров Св. Елены.

25 марта мы пересекли с востока на запад триста шестидесятый [нулевой] меридиан, а потому потеряли целые сутки. В тот день должна была быть пятница; нам же пришлось считать ее уже субботой.

29 марта мы подошли к острову Св. Елены и стали на якорь у городка Сент-Джемс [Джемстаун]. Весь экипаж был здоров и бодр. Однако наше хорошее настроение было вскоре омрачено полученным здесь известием о кончине императора Александра.

Я должен еще раз принести здесь искреннюю благодарность почтенному губернатору острова Св. Елены бригадиру Александру Уоккеру за исключительно теплый прием, оказанный мне и моим спутникам, и за неустанные старания сделать наше пребывание на острове как можно более приятным. Губернатор устраивал для нашего развлечения балы и обеды, а также был готов исполнить любое наше желание. Он даже разрешил нам в виде исключения посетить знаменитый Лонгвуд, где в печальном одиночестве окончил свой блестящий жизненный путь Наполеон ^[299].

Мы отправились в Лонгвуд верхом чудесным солнечным утром. Прелестный городок Сент-Джемс расположен в лощине между двумя весьма высокими, крутыми и бесплодными утесами вулканического происхождения. Его приветливый вид еще более подчеркивает мрачность ближайших окрестностей. Покинув Сент-Джемс, мы стали взбираться по вырубленной в скалах зигзагообразной дороге на крутые, неприступные от природы горы. По одну сторону от нас тянулись почти вертикально уходящие ввысь утесы, по другую — не менее отвесные обрывы. Дорога очень узка и лишь в некоторых местах достигает в ширину 3 саженей. Но для безопасности путников вдоль обрывов устроены каменные перила, так что человеческим жизням здесь могут угрожать лишь обвалы, когда большие куски скал обрушиваются вниз, увлекая за собой все встреченное на своем пути.

Приложив некоторые усилия, мы достигли наиболее высокой части острова, где тропическая жара, стоявшая тогда в низинах, сменилась освежающей прохладой. У наших ног раскинулся весь остров, который выглядел отсюда совсем иначе, чем со стороны моря.

Мореплаватель видит с корабля лишь высокие черные зубчатые скалы, вертикально поднимающиеся из моря среди яростного прибоя. Более или менее безопасная высадка на берег возможна только у Сент-Джемса.

Напрасно ищет глаз моряка хоть клочок покрытой зеленью земли. Кажется, будто сама природа избрала этот остров в качестве тюрьмы для государственных преступников. Совсем иной вид имеет остров Св. Елены, если взирать на него сверху, то есть оттуда, где мы находились. Живописные, приветливые пейзажи внутренней части острова представляют разительный контраст с его береговой полосой, как бы оцепеневшей в мрачной неприступности. Однако такой приятный вид имеет только западная часть острова, защищенная от воздействия пассата. Что же касается восточной части, где жил Наполеон, то она столь же сурова и мрачна, как и скалистая береговая полоса. Постоянно дующий сильный пассат приносит сюда облака и туманы, которые задерживаются вершинами гор и изливаются на землю проливными дождями, часто вызывающими наводнения. Воздух в данном районе в течение большей части года отличается нездоровой влажностью. Все это лишает здешнюю почву плодородия. Поблизости от Лонгвуда можно встретить лишь чрезвычайно убогую разновидность каучуковых деревьев. Высота их не достигает и

1 сажени, а стволы сильно наклонены в направлении ветра. Отсюда видно, как вредно влияет здесь пассат на живые организмы.

По мере приближения к району, в пределах которого разрешалось передвигаться знаменитому узнику, местность становилась все более мрачной, а климат — все более суровым. Наконец на расстоянии примерно 7 верст от города мы оказались на описанном выше бесплодном пространстве. Здесь начинается узкая крутая тропинка, ведущая вниз, в маленькую котловину, защищенную от ветра окружающими холмами. Пышная растительность придает этой долине приятный вид. «Там покоятся останки Наполеона», — сказал проводник, данный нам губернатором.

Мы слезли с лошадей и пошли по дороге, ведущей к могиле Наполеона. Навстречу вышел охраняющий ее старый инвалид, чья одинокая хижина стоит неподалеку. Он подвел нас к плоскому, без всяких украшений надгробному камню, окруженному низкой железной оградой. Над камнем склонили свои ветви пять плакучих ив, посаженных, вероятно, последними сподвижниками покойного ^[300].

При виде этой скромной могилы нельзя не растрогаться. Ведь здесь под простым камнем лежит тот, кто потряс всю

Европу и окончил свою насыщенную событиями жизнь пленником вдали от родины, на одинокой скале среди океана. На камне нет никакой надписи; каждый может сочинить ее в соответствии со своими убеждениями. Но беспристрастную эпитафию тому, кто столь властно вмешивался в судьбы народов, смогут составить лишь потомки, а не мы, современники. Для того чтобы стать величайшим человеком своей эпохи, Наполеону, возможно, не хватало лишь одного — честности.

Совсем близко от могилы журчал родник. Инвалид наполнил чистой прозрачной водой простую глиняную кружку и подал ее нам, заметив, что Наполеон во время своих прогулок с удовольствием пил здесь холодную воду именно из этой посудины.

Маленькая долина была единственным клочком земли, где узник мог подышать здоровым воздухом и полюбоваться природой. Он часто посещал это место и не раз говорил, что хочет быть здесь похороненным. На желания Наполеона обращали мало внимания, но это, последнее, было все же исполнено.

Проведя еще некоторое время у замечательнейшего памятника — свидетельства поразительной изменчивости человеческой судьбы, мы занесли наши имена в специально заведенную книгу, а затем сели на лошадей и направились к последнему жилищу Наполеона. Покинутый, лишенный всякого влияния, он даже здесь до конца своих дней продолжал разыгрывать императора, и добровольные товарищи по изгнанию должны были обращаться к нему не иначе как со словами «Sire» [64] и «ваше величество».

Покинув маленькую, приятную, похожую на сад долину, мы вновь поскакали по дикой и бесплодной местности, где не росло ни одного цветка, где не пела ни одна птичка. Проехав около 7 верст, мы увидели на одном из высоких холмов совершенно голую площадку, посередине которой стоял домик, еле различимый в окружающем его густом тумане. Наш проводник сообщил, что это и есть Лонгвуд, а домик — бывшее жилище Наполеона. Мы надеялись застать здесь все в таком виде, как было в момент его смерти.

Насколько интереснее было бы зайти сюда любому посетителю, если бы в домике ничто не изменилось, ни один предмет не был передвинут! Однако английские власти не сочли нужным с этим считаться. Домик был разделен на две части. В меньшей из них, спальне Наполеона, устроили конюшню, а в большей — склад овчин, сала и других продуктов.

В городе нам рассказывали, что Наполеон развел около дома маленький садик, в котором работал сам; нередко ему помогала генеральша Бертран ^[301]. После многих напрасных усилий и всевозможных опытов им удалось начать выращивание некоторых видов цветов и даже посадить несколько дубков, которые неплохо прижились.

Один из них посадил собственноручно Наполеон, другой — мадам Бертран. Поскольку от садика не осталось и следа, я спросил у проводника, где он был расположен. Указав с саркастическим смехом на пустую, изрытую свиньями площадку, наш провожатый произнес: «Наполеон выращивал здесь цветы столь же успешно, как раньше создавал государства; однако и те и другие исчезли с одинаковой быстротой».

У повалившегося забора еще растет несколько дубов, но теперь уже никто не сможет сказать, который из них посажен самим Наполеоном.

Нам показали красивый домик, который английский король приказал соорудить для Наполеона. Он был окончен постройкой незадолго до смерти пленника. Хотя этот домик был гораздо лучше и удобнее, чем тот, в котором жил Наполеон, последний отказался сюда переселиться. Возможно, он чувствовал приближение конца и ничего больше не хотел от жизни.

Летняя резиденция губернатора расположена на западном берегу острова, на расстоянии 3 с половиной верст от города, в так называемой Песчаной бухте [Санди-бей]. Она представляет разительный контраст с неприветливым, пустынным Лонгвудом и отличается прекрасным, здоровым климатом, благодаря которому здесь пышно расцветают почти все тропические растения. Мы были гостеприимно приняты в просторном и удобном загородном доме. Он окружен обширным парком, где природа и искусство, соединив свои усилия, создали много очаровательных уголков, поражающих своей красотой. Когда дышишь этим чистым воздухом и возвращаешься мысленно в Лонгвуд, невольно проникаешься состраданием к тем, кого судьба заставила там обитать.

В окрестностях Песчаной бухты не хватает лишь ледников, чтобы сделать эту местность вполне похожей на маленькую Швейцарию. Привлекательные, живописные уголки сменяются дикими пустынями, где природа нагромоздила груды скал. Много труда положили здешние жители, чтобы сделать эту местность прекраснее. Удобные дороги вьются по крутым склонам, а местами в расщелинах между скалами, открывая приятнейший вид то на плодородные поля, то на дома землевладельцев, построенные с большим вкусом и расположенные преимущественно в парках, то на привлекательные хижины арендаторов, окруженные красивыми садиками.

Здесь все говорит о трудолюбии населения и достигнутом им благосостоянии. Жители очень хорошо одеты и выглядят здоровыми и довольными. Как нас заверили, они чувствуют себя настолько счастливыми в своих скромных владениях, что очень редко их покидают. Многие местные обитатели за всю свою жизнь ни разу не бывали в городе.

К числу многих достоинств жителей острова следует отнести их гостеприимство. Они радушно приглашали нас в свои жилища, угощали всем лучшим, что у них было, и выражали непритворную радость, принимая у себя первых русских, посетивших остров Св. Елены.

Мы были приглашены на обед к одному из самых крупных здешних землевладельцев. Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, он был еще очень крепок и сохранил юношескую бодрость духа. Этот умный и образованный человек ни разу не покидал своей прекрасной родины, пока не достиг шестьдесят девятого года жизни. Город он посещал лишь изредка, да и то на короткое время. Будучи довольно хорошо знаком с Европой по книгам и по рассказам иностранцев, приезжавших на остров Св. Елены, он весьма уважал культуру этой части света, но не испытывал желания там побывать. Вдруг на старости лет ему захотелось поближе познакомиться со столь прославленной Англией, и он решился на далекое путешествие.

Прибыв в Лондон, старик был, по его собственным словам, совершенно ослеплен величием и великолепием этого города. Давка и толкотня на улицах, которые он сравнил с муравейником, далеко превзошли все его ожидания. Посетив несколько фабрик, путешественник поразился совершенству увиденных там машин. Театр привел его в восхищение. Все эти новые впечатления подействовали на старика буквально ошеломляюще. Устав от них, он уже через месяц начал тосковать по своей спокойной и прекрасной Песчаной бухте. Воспользовавшись первой же возможностью, старик вернулся на родину, чтобы больше никогда уже ее не покидать.

Девять дней, весьма весело проведенных на острове Св. Елены, оставили у нас приятнейшие воспоминания благодаря исключительному радушию и предупредительности наших хозяев. Все члены экипажа были здоровы, но сильно утомлены почти трехлетним плаванием. Я старался по мере возможности подкрепить их силы свежей провизией, хотя она стоила здесь очень дорого, ибо нам предстояло еще раз пересечь экватор, причем как раз в том районе, где здоровье людей подвергается наибольшей опасности.

7 апреля мы покинули остров Св. Елена, а 16-го уже пересекли экватор в долготе 22°27′ з. Здесь, в штилевой зоне, влажная жара была особенно тягостной. Несмотря на принятые мною меры предосторожности, среди экипажа началась нервная горячка. Эта болезнь после стольких счастливо преодоленных нами трудностей заставила меня тревожиться за исход нашего плавания.

Вероятно, зараза была занесена на корабль извне. Дело в том, что капитаны возвращающихся в Европу судов английской Ост-Индской компании, которые всегда останавливаются у острова Св. Елены, думают лишь об ускорении плавания, чтобы таким образом побольше заработать. Как я имел возможность убедиться, лишь немногие из них заботятся о приличном питании команды и ее опрятности, вследствие чего на кораблях этой компании часто возникают заразные болезни. Во время нашего пребывания на острове Св. Елены на рейде стояло несколько кораблей, пришедших из Ост-Индии с больными на борту. По существующим правилам ни один корабль не имеет права бросить якорь у острова, пока береговой врач не обследует состояние здоровья команды. Однако капитаны умеют прятать своих больных или, по крайней мере, вводить врача в заблуждение относительно характера болезни. Переносчиками же заразы могут быть еще здоровые люди, общавшиеся с больными.

Половина нашего экипажа слегла, причем, к величайшему сожалению, в числе захворавших оказался наш искусный и деятельный доктор. Спасение принес поднявшийся ветер, позволивший быстро достигнуть более прохладных мест, где больные быстро поправились. Итак, мы избежали и этой опасности, потеряв лишь одного человека.

12 мая, когда корабль огибал Азорские острова, вся команда снова чувствовала себя превосходно. 3 июня мы пришли в Портсмут, где провели несколько дней. 29 июня мы были уже в Копенгагене, а 10 июля, ликуя, бросили якорь на Кронштадтском рейде. Прошло без малого три года с тех пор, как мы его покинули.

Если читатели относятся ко мне с некоторым участием, им будет приятно узнать, что мой государь выразил мне свое благоволение, высоко наградив ^[302], и что я нашел мою жену и детей в добром здоровье после долгой разлуки.