Англия, 1536 год. В английской истории не было королевского двора более пышного и блестящего. Но под сверкающей позолотой живет измена… Элизабет Тюдор, дочь Генриха VIII, самого могущественного из королей, которых когда-либо знала Англия. Ей предназначено взойти на престол, ибо она — наследница короля. Но все изменится в одночасье, когда Анна Болейн, ее мать, будет казнена за предательство. Друзья сделаются врагами, и единственное, на что ей остается надеяться в борьбе за будущий трон, — это на собственные силы…
1.0 — создание файла (Изольда);
Моим дорогим подругам Трейси Борман, Саре Гриствуд, Кейт Уильямс, Марте Уиттом, Энн Моррис и Шивон Кларк за помощь и поддержку, со всей любовью
Жарким безветренным июльским утром леди Мэри, дочь короля Генриха Восьмого, въехала верхом на белой лошади во внутренний двор большого загородного дворца Хэтфилд. За ней следовали четверо камердинеров, две фрейлины и женщина-шут.
Спешившись, она тут же наклонилась поцеловать маленькую девочку. Следуя напоминанию няни, та присела в неуклюжем реверансе перед старшей сестрой, которую не видела много месяцев. Серьезное веснушчатое личико окаймляли длинные пряди блестящих рыжих волос, выбивавшиеся из-под расшитого белого чепчика с завязанными ниже подбородка тесемками.
— Как же ты выросла, милая! — воскликнула Мэри своим грубоватым голосом, гладя Элизабет по волосам и поправляя ее серебряную подвеску. — Тебе ведь уже почти три года?
Элизабет неуверенно взглянула на богато одетую женщину с мрачным лицом и худощавой фигурой. В отличие от матери Элизабет, Мэри нельзя было назвать красавицей: курносый нос, узкий рот, а волосы, хотя и такие же рыжие, как у Элизабет и их отца, закручивались тонкими завитками. И конечно, Мэри была совсем старая — целых двадцати лет от роду, как говорили крохе.
— Я привезла тебе подарки, сестренка, — улыбнулась Мэри, давая знак фрейлине, которая протянула ей деревянную шкатулку. Внутри, завернутые в бархат, лежали янтарные четки и украшенное драгоценными камнями распятие. — Для твоей часовни.
— Красивые, — ответила Элизабет, осторожно перебирая бусины.
— Как дела у моей сестренки, леди Брайан? — Мэри выпрямилась и поцеловала гувернантку. — И у вас? Рада снова вас видеть, хотя и предпочла бы встретиться не при столь печальных обстоятельствах.
— Я тоже, леди Мэри. У нас все хорошо, спасибо, — ответила женщина.
Наблюдавшую за ними Элизабет немного озадачили их слова и мимолетная боль, тенью скользнувшая по некрасивому лицу Мэри.
— Я сама с ней поговорю, — сказала старшая сестра.
Леди Брайан кивнула:
— Благодарю вас, ваша светлость. Но, прошу вас, сперва поешьте — уже почти одиннадцать, и обед готов.
Элизабет больше не слушала их, полностью сосредоточившись на новых четках.
— Я привезла с собой шутовку, чтобы потом развлечься, если понадобится, — сообщила Мэри, и Элизабет навострила уши. Шуты ей нравились, они были смешные.
Пока для Мэри в большом зале торжественно выставляли на стол жареного гуся и горячий салат, Элизабет отправили обедать в детскую.
— Надеюсь, ваша светлость нас извинит, — сказала няня, обращаясь к леди Мэри. — Ее светлость леди Элизабет пока слишком мала, чтобы есть вместе со взрослыми.
Заставив девочку еще раз присесть в реверансе, она увела ее за руку.
Едва они ушли, Мэри положила нож и печально покачала головой.
— Даже не знаю, как ей сказать, Маргарет, — угрюмо проговорила она, ища поддержки у своей бывшей гувернантки.
Леди Брайан успокаивающе коснулась ее руки:
— На вашем месте я не была бы с ней слишком откровенной, госпожа.
— Нет, конечно, — с горячностью согласилась Мэри. — Часто ли она говорит о матери? Думаете, она сильно расстроится? Вряд ли она могла столь близко ее знать.
— Боюсь, да. Ее светлость — я имею в виду ее мать — постоянно держала девочку при себе, куда больше, чем подобает королеве. Если помните, она даже отказалась от кормилицы, — неодобрительно фыркнула леди Брайан.
Мэри с нарастающей тревогой взглянула на нее, боясь неизбежного:
— Думаете, она поймет?
— Она многое понимает, — ответила леди Брайан. — Миледи развита не по годам. Она очень сообразительная девочка, и ума ей не занимать.
— Но при всем при том она еще ребенок, — возразила Мэри, — так что постараюсь объяснить ей все как можно мягче. И да помогут мне Пресвятая Дева и все святые.
Видя ее беспокойство, леди Брайан попыталась перевести разговор на другую тему, но, пока она и сэр Джон беседовали о домашних делах и погоде, без особого аппетита гоняя по тарелкам кусочки еды, Мэри, сердце которой было исполнено любви и сострадания к сестренке, не могла думать ни о чем, кроме как о предстоявшей тяжелой задаче.
«Почему?» — спрашивала она себя. Почему она согласилась приехать и исполнить ужасное поручение? Само существование Элизабет причиняло ей безмерную боль и страдания; именно из-за матери Элизабет, откровенной шлюхи Анны Болейн, Мэри лишилась всего самого дорогого в жизни: собственной матери — праведной королевы Екатерины, положения, перспектив на трон и замужество, а также любви ее отца-короля. И все же Мэри понимала, что ей не за что ненавидеть невинное дитя, — более того, она одарила очаровательную малышку всей любовью, на какую была способна, и теперь, когда жестокий удар судьбы обрушился и на Элизабет, она могла лишь сострадать малышке.
Как только трапеза завершилась, Элизабет снова привели к сестре, и они вместе вышли из дворца в залитый солнцем парк в сопровождении следовавших на некотором отдалении слуг. Под яркими лучами дневного светила, при почти полном безветрии, сестры в шелковых платьях с длинными рукавами изнемогали от жары. Элизабет спасала широкополая соломенная шляпа; Мэри же мучилась в нарядном французском уборе с завязками ниже подбородка. По ее сжатым губам Элизабет догадалась, что та чем-то расстроена.
— Я много думала о тебе, сестренка, — заговорила Мэри. — Я должна была приехать повидаться с тобой, убедиться, что у тебя все хорошо, и… — Голос ее затих.
— Спасибо, сестра, — ответила Элизабет.
Мэри снова погладила длинные рыжие кудри, выбивавшиеся из-под соломенной шляпы, и вновь закручинилась. Девочка, как бы ни была юна, почувствовала ее горе.
— Что случилось? — спросила Элизабет. — Почему ты такая грустная?
— О милая моя Элизабет! — воскликнула Мэри, опускаясь на колени в траву и крепко обнимая сестренку.
Элизабет высвободилась — будучи замкнутым ребенком, она не любила, когда ее тискали. Но Мэри ничего не замечала — она горько плакала. Элизабет увидела леди Брайан, которая пристально наблюдала за ними, стоя неподалеку с фрейлинами Мэри и нянями, и ее озадачило, почему гувернантка не спешит ей на помощь.
— Иди сюда, сестренка, — позвала Мэри, всхлипывая и промокая глаза белым платком. — Сядем.
Она потянула Элизабет в тень дуба на каменную скамью, откуда открывался величественный вид на дворец из красного кирпича за ухоженным садом, и усадила на нее девочку.
— Наш отец велел мне кое о чем тебе сообщить, и ты очень расстроишься, — сказала Мэри. — Будь смелой девочкой… как и мне пришлось в свое время.
— Я смелая, — не слишком убежденно заверила ее Элизабет, со страхом гадая, о чем пойдет речь.
Внешне ничего не изменилось — ее распорядок дня оставался прежним, прислуга все так же приседала перед ней в реверансе и относилась к Элизабет с должным почтением. Если бы не слова ее гувернера, она бы даже не поняла, что произошло нечто из ряда вон выходящее.
— А почему, — спросила она ясным мелодичным голосом своего гувернера, сэра Джона Шелтона, — вчера вы называли меня «леди принцесса», а сегодня просто «леди Элизабет»?
Застигнутый врасплох, сэр Джон Шелтон потеребил роскошную каштановую бороду и нахмурился. Поколебавшись, он посмотрел на стоявшую перед ним Элизабет, чей стальной взгляд повелевал дать ответ. Уже не впервые его потрясала ее врожденная королевская властность, не подобавшая, по его мнению, женщине, но достойная восхищения в принце — наследнике, в котором столь отчаянно нуждалась Англия.
— Так приказал король, ваш отец, — осторожно объяснил он.
— Почему? — спросило дитя, сузив темные глаза.
— Приказы короля всегда должны исполняться, — заявил сэр Джон.
Лицо девочки помрачнело, она надула губы и нахмурила брови. Сэр Джон уклонился от ответа на ее вопрос, но Элизабет не собиралась отступать. К счастью для него, вошла леди Брайан, как всегда выглядевшая безупречно в темном бархатном платье. Она командовала армией нянек и слуг с тех пор, как ее королевской подопечной в возрасте трех месяцев выделили собственную прислугу.
Леди Брайан несла стопку свежевыстиранного и умащенного травами белья, направляясь к резному сундуку в изножье кровати Элизабет. Увидев сэра Джона, заведовавшего всем хозяйством, она грациозно присела, нисколько не умалив своего достоинства, а затем наклонилась, собираясь сложить белье в сундук, но Элизабет потянула ее за юбку. Гувернантка, знавшая все на свете, наверняка могла ответить на ее вопрос.
— Миледи, — молвила она, — я спрашивала сэра Джона, почему он называл меня вчера «леди принцесса», а сегодня «леди Элизабет». Почему так?
К удивлению Элизабет, на глазах гувернантки выступили слезы. Неужели леди Брайан, неизменно спокойная и сдержанная, готова расплакаться? Она всегда учила Элизабет, что женщина не должна выдавать своих чувств, никогда не смеялась громко и не давала воли слезам. Девочка не могла даже вообразить подобного, и это привело ее в оторопь. Но, возможно, ей просто показалось, потому что, когда она снова взглянула на леди Брайан, та уже полностью овладела собой.
— У вас новый титул, миледи Элизабет, — сообщила она, явно пытаясь приободрить ее. — Так распорядился его величество король.
— Но почему? — настаивала девочка. Она чувствовала — от нее что-то скрывают…
— Наверняка у короля имелись на то свои причины, — отрезала леди Брайан тоном, не допускающим дальнейших дискуссий. — Лучше скажите, где куклы, с которыми вы играли?
— Я уложила их спать, — без особого интереса ответила Элизабет.
— Утром? Что за притча! — воскликнула гувернантка. — Взгляните, у меня тут в корзинке красивый шелк и несколько кусочков холста. Принесите-ка свою лучшую куклу, а я помогу вам сделать ей чепчик.
Элизабет нехотя побрела к миниатюрной колыбели возле ее кровати. Ясно было, что ответов на свои вопросы в ближайшее время она не получит.
Элизабет часто сидела с гувернанткой, которая учила ее тому, что полагалось знать всем хорошо воспитанным девочкам. Они разглядывали красочные картинки в роскошных книгах, которые дал король, или перебирали шелк для вышивания, причем леди Брайан позволяла девочке самой выбирать цвета. Потом она учила Элизабет, как делать ряды из разных стежков. Элизабет обучалась быстро и легко. Она уже знала алфавит и числа от одного до ста, а в часовне пыталась разобрать латинские слова мессы.
— Что говорит отец Мэтью? — допытывалась она, и леди Брайан прикладывала палец к губам, терпеливо объясняя вполголоса.
После службы Элизабет донимала священника, требуя, чтобы тот научил ее столь занятным словам и фразам.
— Должен признать, у миледи принцессы есть дар к языкам, — сказал священник сэру Джону Шелтону и леди Брайан.
Он оказался прав: Элизабет достаточно было услышать слово, чтобы запомнить его навсегда.
Когда вышивание надоедало — все-таки Элизабет шел всего третий год, и ее непоседливая натура постоянно требовала чего-то нового, — леди Брайан всячески отвлекала ее от дум, заполняя день всевозможными развлечениями. Элизабет гуляла в обширном парке Хэтфилда, обреталась в конюшне, общаясь со своим пони в яблоках, или на кухне, наблюдая, как повар готовит марципан, который ей разрешали попробовать после того, как тот остывал, — Элизабет отличалась неумеренной любовью к сладкому. Потом следовала сказка — не слишком мрачная, что-нибудь вроде старой истории мастера Чосера про петуха Шантеклера, над которой Элизабет всегда от души смеялась, — а затем легкий ужин, состоявший из густого супа и хлеба, молитва и отход ко сну.
Когда Элизабет устраивалась в уютной постели на пуховом матрасе и накрахмаленных простынях, под бархатным покрывалом и балдахином с вышитым гербом Англии, леди Брайан крестила ей лоб и усаживалась с книгой в высоком кресле возле камина, рядом с мерцающей свечой. В комнате было тепло, и вскоре она засыпала, уронив книгу на колени.
Но Элизабет не спала. Она лежала с открытыми глазами, размышляя над загадками и чудесами, которыми полнилась ее жизнь…
Самые ранние воспоминания были связаны с отцом — ее рослым, величественным родителем, королем Генрихом Восьмым, самым чудесным существом в мире. Больше всего Элизабет жалела, что не могла видеться с ним как можно чаще. Редкие дни, когда он навещал ее в Хэтфилде, становились самыми радостными в ее жизни. Похожий на Бога в своих роскошных бархатных одеждах и мехах, украшенных драгоценностями, он щекотал ее ниже подбородка, а после подбрасывал в воздух и крутил вокруг. Элизабет визжала от восторга, ее чепчик с ленточками сползал набок, длинные рыжие локоны развевались на ветру.
— Как дела у моей малышки Бесси? — спрашивал он. — Тебя заставляют сидеть за книгами и молитвами? Или, как им велено, разрешают играть, когда захочешь?
Он заговорщицки подмигивал, и Элизабет понимала — можно спокойно отвечать: да, она много играет и ей очень нравится последняя кукла или игрушка, что он ей прислал.
— Но я учу буквы и катехизис, сэр, — добавляла она.
— Очень хорошо, очень хорошо, — говорил он, усаживая ее на свои широкие мощные бедра, и она прижималась щекой к яркой грубой ткани его камзола, украшенного самоцветами и золотом.
Она вдыхала его благостный запах — аромат трав, мускусных духов и бескрайних просторов — и устраивалась поудобнее, с наслаждением чувствуя, как его жесткая рыжая борода щекочет ей лоб.
— А знаешь, Бесси, — сказал он однажды, — когда я был молодым королем, мне не хотелось ни читать молитвы, ни заниматься государственными делами. Я хотел наслаждаться жизнью. И как ты думаешь, что я делал? Я выбирался из дворца по черной лестнице и уходил на охоту, а мои советники даже не догадывались, что меня нет.
— И вас не наказывали? — потрясенно спросила Элизабет.
— Ха! — взревел отец. — Я король. Они никогда бы не посмели!
— И если ты король, можно делать все, что захочешь? — спросила она, воображая новые горизонты.
— Конечно, — ответил отец. — Люди обязаны исполнять мою волю.
В его голосе прозвучали резкие нотки, которых она, будучи слишком маленькой, не заметила.
— Тогда, — изрекла она, — я стану королем, когда вырасту.
Она не поняла, почему ее слова так его рассердили. Внезапно он превратился из любящего отца в человека из стали, лицо заледенело, глаза злобно вспыхнули. Не говоря ни слова, он снял ее с коленей, не слишком бережно поставил на пол и выпрямился во весь свой внушительный рост.
— Ты никогда не сможешь стать королем, — проговорил он столь же спокойно, сколь и грозно. — Пока у тебя нет брата, ты моя наследница, но женщина не должна править ни по законам природы, ни по Закону Божьему. Так что хватит глупостей, ибо у меня будет сын, который станет моим наследником!
А потом он ушел, и его широкоплечая фигура скрылась за дверью детской. Но с тех пор он появлялся еще не раз, по-прежнему веселый и шумный, как будто ничего не случилось, и она поняла, что его приступы ярости подобны штормам, которые приходят и уходят.
Каждый раз, когда приезжал отец, ее спокойный и упорядоченный мир взрывался многообразием красок, весельем и шумом. Отца всегда окружали роскошно одетые джентльмены и леди, оказывавшие ей знаки внимания, а также сопровождали полчища министров, чиновников и слуг, многие из которых, как ей говорили, были очень важными особами. Она наблюдала, как они старались угодить отцу, и восторгалась тем, как они беспрекословно выполняли его приказы. Как же чудесно быть дочерью такого короля!
Отец часто говорил, что она высокая леди. Все должны были ей кланяться и никто не смел отнестись к ней непочтительно, ибо она тоже была очень важной персоной. Именно потому она жила вдали от королевского двора в своем собственном доме, с личной прислугой. Она была принцессой Англии, и, как рассказала ей леди Брайан, однажды, если Бог не сочтет нужным послать ей брата, она станет королевой, несмотря на слова отца. Так объявило нечто под названием «парламент», и никто не мог ему возразить.
Но то были воспоминания не столь давние. Первое же, что она помнила, — как отец, показывая дочь лордам и леди, носил ее на руках по дворцу в блистательном мире, где он жил. Оба они были одеты в желтое; она чувствовала, что произошло нечто особенное, хотя и не знала точно, что именно. Отец твердил, как он рад, что умерла какая-то старая ведьма, но Элизабет понятия не имела, о ком идет речь, и лишь смутно осознавала, что значит «умерла».
В тот вечер там была и ее мать, тоже в желтом, — это девочка также помнила. Ее прекрасная стройная мать с иссиня-черными волосами, живым притягательным взглядом и колкой улыбкой. Но покуда король расхаживал с Элизабет по залу, приглашая придворных восхититься его дочерью, ее мать разговаривала с другими. Как ни странно, Элизабет почти не помнила, чтобы ее родители были вместе. Они порознь приезжали в Хэтфилд, и она понимала: отец слишком часто занят государственными делами и лишь изредка может выбраться к ней. Ее мать, королева Анна, бывала у нее чаще, привозя с собой своих любимых собак и подарки для Элизабет, большую часть которых составляла изысканная одежда — оранжевое атласное платье, красно-коричневая бархатная юбка, пара малиновых рукавов из тафты, расшитый жемчугом чепец — или кожаная конская упряжь. Мать не устраивала шумных игр, как отец, но сидела с ней в огороженном садике, разглядывая цветные картинки в роскошном издании часослова или играя на лютне, — даже в столь юном возрасте Элизабет уже проявляла способности к музыке, унаследованные от обоих родителей. Будучи более терпеливой, чем Генрих, Анна, казалось, никогда не уставала от общества дочери. Для Элизабет ее мать была идеальной королевой — прекрасной, сдержанной и доброй, и любовь к ней смешивалась для девочки с глубоким почтением и благоговейным трепетом.
Лежа в постели и рассматривая отблески пламени на стене, Элизабет вдруг поняла, что ее мать уже давно не появлялась в Хэтфилде. Последний раз они виделись несколько недель назад, когда королевский двор был в Гринвиче, но тогда Элизабет сильно расстроилась и испугалась. Впервые за свою недолгую жизнь она ощутила опасность и близкую беду. Мать с отцом злились друг на друга, ужасно ссорились, а потом мать расплакалась и растерялась, и это напугало Элизабет. Она не понимала, из-за чего случился раздор и почему потом мать подхватила ее на руки и снова поспешила к королю. Тот стоял у открытого окна, взирая на сад внизу, и гнев его казался столь осязаемым, что дочь съежилась на руках у матери. Они обменялись грубостями, которых Элизабет не хотелось помнить. Она не желала слышать, как отец называет мать ведьмой и прочими оскорбительными именами. Ведьмы творили зло, но она не могла представить, что мать занимается тем же. И что такое шлюха? Почему мать так расстроилась только из-за того, что застала короля с какой-то девицей по имени Сеймур на коленях? В этом же нет ничего страшного — Элизабет сама много раз сидела так же.
Она не могла вспомнить, чем все закончилось. Последнее, что всплывало в памяти, — как мать подняла ее, предлагая отцу взять ее на руки.
— Она твоя законная дочь! — рыдала Анна. — Ты назвал ее своей наследницей, и парламент это одобрил. Она твоя — только взгляни на нее!
Отец мрачно хмурился, лицо его побагровело от гнева. Он не взял дочь на руки. Элизабет вывернулась и в страхе уткнулась лицом в обтянутое шелком плечо матери. Потом королева куда-то спешила с ней на руках, чуть не бегом минуя роскошные покои, пока не добралась до каморки с деревянными стенами, занавешенными ярко-голубой тканью. Там был молодой человек в одежде священника, а когда мать поставила Элизабет на пол и преклонила колени на молитвенной скамье перед маленьким алтарем, он успокаивающе положил руку на плечо королевы.
— Поведай мне все, дочь моя, — призвал он.
— Возможно, у меня мало времени, — загадочно и тревожно прошептала мать. — Доктор Паркер, пообещайте мне кое-что. Поклянитесь, что сделаете по-моему.
— Сделаю все, что в моих силах, мадам, — ответил тот.
Его грубоватые черты лучились великой добротой. Потом королева Анна встала и, задыхаясь, зашептала ему в ухо, чтобы Элизабет не слышала. Лицо доктора Паркера посуровело.
— Если со мной что-то случится, — уже громче закончила королева, — прошу вас позаботиться о благополучии моей бедной девочки. Обещайте, что не оставите ее.
Добряк, не задумываясь, пообещал, и у Элизабет возникла надежда, что он потолкует с ее отцом-королем и скажет, чтобы тот больше не грубил матери. Само то, что отец, перед которым она преклонялась, так обходился с ее матерью, ужасало Элизабет не меньше, чем страдания Анны. Происходившее было выше ее детского понимания, и ей хотелось одного — скрыться в маленьком надежном мирке, где она до сих пор жила, в котором родители пребывали в согласии и она была в полной безопасности, окруженная их любовью.
Вскоре после этого Элизабет отправили назад в Хэтфилд с новой куклой в руках — прощальным подарком от матери. Когда она, держась за руку леди Брайан, пришла попрощаться с отцом, тот выглядел таким же жизнерадостным, как всегда. Он погладил ее по голове, поцеловал в щеку, и она поняла, что снова стала для него прежней Бесси. За повседневными занятиями и играми она начала забывать случившуюся в Гринвиче неприятность, веря, что в ее маленьком мире все теперь хорошо.
Пока сэр Джон Шелтон не назвал ее «леди Элизабет».
Мэри смотрела на сводную сестренку, слишком маленькую, чтобы в полной мере осознать то, что она собиралась сказать малышке, и ее переполняли смешанные чувства. Она души не чаяла в девочке, зная, что та лишь невинное дитя, на которое нельзя возлагать ответственность за зло, которое ее мать причинила Мэри и ее собственной матери, королеве Екатерине. И все же она не могла забыть, что Элизабет — дочь Анны Болейн, а Мэри ненавидела Болейн больше, чем любого смертного на земле.
Она убеждала себя, что Болейн следует простить, как того требовала ее вера. Но это было трудно, даже просто невозможно, ибо раны оказались слишком глубокими. Если бы не Анна Болейн, ее отец не пошел бы на гибельный разрыв с папой, мать не умерла бы в одиночестве, брошенная всеми, а саму ее никогда не объявили бы незаконнорожденной — ее, истинную наследницу трона, — и не вынудили прислуживать маленькой Элизабет. Но ее отец — и опять-таки ее охватили смешанные чувства, ибо она любила его вопреки всему, — воспылал чувствами, околдованный черными глазами и коварными чарами шлюхи Анны Болейн, после чего двадцать лет скромного и любящего супружества с королевой Екатериной рассыпались в прах, и мир Мэри обратился в руины.
Ее праведная мать с величайшим терпением и стойкостью перенесла неприятие, оскорбления, изгнание и смертельную болезнь, постоянно настаивая, что она истинная жена короля, и веря все эти горькие годы, что однажды король одумается, — даже после того, как тот отверг ее и женился на Анне; даже несмотря на угрозы Анны казнить Екатерину и Мэри за их отказ признать этот брак, который, как знала Мэри, не был законным.
Мэри молилась на коленях, чтобы Бог даровал ей такие же терпение и стойкость. Но она была молода, несчастна и глубоко возмущена, и ей отчаянно недоставало матери. Она постоянно тосковала по утешению, которое могла дать ей лишь Екатерина, и даже пять лет вынужденной разлуки не могли тому помешать. Не воспрепятствовала и смерть, ибо Екатерины уже полгода как не было в живых. Мэри не сомневалась, что ее отравили по приказу той женщины. Она какое-то время болела, а когда ее тело вскрыли, оказалось, что сердце ее почернело и сгнило. Что еще могло стать тому причиной, если не яд? А потом ее отец вместе со своей шлюхой, одевшись в желтые одежды — как они говорили, в знак траура, — показывали всему двору Элизабет, злорадно торжествуя и радуясь своему триумфу.
Анна торжествовала недолго. В тот же день, когда похоронили Екатерину, у нее случился выкидыш — сын, которого столь отчаянно желал король, так и не родился. Она подвела его точно так же, как подвела Екатерина. Он был королем Англии двадцать семь лет, но у него до сих пор не было сына, который мог бы унаследовать трон. Только две дочери, обе теперь объявленные незаконнорожденными.
Мысли Мэри вновь вернулись к предстоявшей задаче, заставив ее поежиться. Элизабет вопросительно смотрела на нее черными глазами. За исключением цвета волос, она была полностью ребенком Анны Болейн — даже ее руки с длинными пальцами были такими же, как у Анны. Мэри вспомнила, что у Анны был шестой палец — дьявольская метка, как говорили некоторые, зная, что теперь можно наконец открыто ее поносить. Но очернителей у той теперь было не так и много, ибо, как ни удивительно, в свете недавних событий число сочувствующих начало расти…
Да, Элизабет была ребенком своей матери во всем — во внешности и смекалке, в переменчивом темпераменте и тщеславии. Она уже держалась с подобающим достоинством, наслаждаясь роскошными платьями и любуясь собой в зеркале. Но был ли ее отцом король Генрих? Мысль эта мучила Мэри с тех пор, как она услышала обвинения в адрес игрока на лютне Марка Смитона. Мэри уже много лет не была при дворе и никогда его не видела, но некоторые ее подруги считали, что Элизабет похожа именно на него, хотя, конечно, наверняка сказать не могли, поскольку никогда не обращали на Марка особого внимания, пока он не завоевал известность. Однако мысль эта беспокоила Мэри, хотя никто другой, даже король, не высказывал подозрений, будто Марк — отец Элизабет. При виде Элизабет она всякий раз сознательно или бессознательно разглядывала дитя, надеясь уследить в сестре хоть что-то от короля.
Она решительно отбросила подобные мысли. Кем бы ни был отец девочки и кем бы ни была Анна Болейн, Элизабет оставалась беспомощным ребенком, которому предстояло услышать, что ее мать умерла. Мэри решила быть с ней как можно мягче, чему помогла ее природная доброта.
Элизабет беспокойно болтала ногами в ожидании, когда Мэри наконец что-нибудь скажет. Ей было не по себе от взгляда сестры, печального и сомневающегося одновременно. Мэри положила ладонь на руку девочки:
— Элизабет, милая, ты знаешь, что такое измена?
Мэри уже несколько дней мучительно размышляла, как затронуть столь болезненную тему. У нее даже возникла мысль начать с того, что Анна ушла жить к Богу в рай, но Мэри сама в это не верила, ибо ведьма наверняка оказалась в аду, а врожденная честность требовала говорить правду.
— Нет, — неуверенно ответила Элизабет, озадаченно глядя на сестру широко раскрытыми невинными глазами.
— Это когда кто-нибудь поступает плохо по отношению к королю. Каким-то образом вредит ему или замышляет зло. Понимаешь?
Элизабет кивнула. Герои историй, которые рассказывала леди Брайан, часто замышляли зло, вроде лиса в сказке про Шантеклера. Это она хорошо знала.
— Людей, которые совершают измену, наказывают. Их предают смерти, — продолжала Мэри.
Смерть. Элизабет уже знала, что это такое, — ей объяснил священник. Это означало, что твое тело засыпает навсегда, а душа — хотя малышка до сих пор не могла точно сказать, что это, — уходит в рай жить с Богом и всеми святыми и ангелами, если ты был хорошим человеком. А если плохим, ты отправляешься в жуткое место под названием «ад», где тебя вечно будут терзать дьяволы с острыми вилами. Элизабет однажды видела в церкви картину с изображением ада, и ей пришлось зажмуриться — столь страшной та оказалась. С тех пор она старалась быть хорошей, но это было очень трудно, ибо своевольную маленькую девочку подстерегало слишком много ловушек.
— Понимаешь, Элизабет? — говорила Мэри. — Людей, которые совершают измену, предают смерти. Измена — худшее преступление из всех, хуже убийства или воровства, потому что она — против его величества короля, помазанника Божьего на земле.
Элизабет кивнула.
— Милая, мне нелегко это говорить, — поспешно продолжала Мэри, — но твоя мать совершила измену против короля, нашего отца, и ее наказали. Ее предали смерти.
Элизабет смотрела на сестру, словно не слыша. Взгляд ее был устремлен на купающийся в лучах солнца дворец, лицо ничего не выражало.
— Понимаешь? — снова спросила Мэри, сжимая в руках маленькую ладошку.
Элизабет выдернула руку. Наказали… предали смерти… наказали… предали смерти… Слова Мэри бились в ее голове, пытавшейся осознать их смысл. Что имела в виду сестра? Предали смерти… предали смерти…
К ним шла леди Брайан.
— Миледи, вы рассказали ей? — мягко спросила она.
Внезапно Элизабет соскользнула со скамьи и, подбежав к гувернантке, уткнулась лицом в ее юбку и горько расплакалась.
— Мама! Моя мама! Где она? Я хочу к ней! — причитала она, в страхе содрогаясь всем тельцем. — Хочу к ней! Приведите ее!
Леди Брайан и леди Мэри присели, пытаясь успокоить потрясенную девочку, но та оставалась безутешна.
— Где моя мама? — всхлипывала она.
— Она умерла, золотко, — со слезами на глазах ответила леди Брайан. — Она теперь с Богом.
— Хочу к ней! — завопила Элизабет. — Хочу к ней!
— Ты должна за нее молиться, — запинаясь, пробормотала Мэри.
Но Элизабет знай ревела во все горло, лишившись дара речи.
В последующие дни все были к ней очень добры. Леди Брайан постоянно находила для нее какие-нибудь занятия, повар готовил ее любимые блюда, шутовка ее сестры кривлялась и приплясывала перед ней во время еды, звеня бубенчиками, но больше всего девочке хотелось быть рядом с Мэри, которая была добрее всех, часами играла с ней и спасала от утомительных нравоучительных историй сэра Джона.
— Что будем читать сегодня вечером, миледи? «Терпеливую Гризельду» или «Тесея и Минотавра»? — спросил он.
— Мы уже читали «Тесея» вчера, опять, — вздохнула Элизабет. — Почитайте «Терпеливую Гризельду».
— Слушайте внимательно. — Сэр Джон открыл книгу. — Вполне подходящая сказка для маленькой девочки вроде вас, которой вполне пригодится пример послушной жены.
— Леди Мэри читает намного лучше вас! — раздраженно заявила его слушательница, не успел он закончить первую страницу.
— Позвольте мне, — улыбнулась Мэри, забирая книгу.
Сэр Джон благодарно удалился, хотя изрядно обиделся на критику.
Позже, тем же вечером, Мэри присоединилась к нему и леди Брайан, чтобы выпить вина перед сном.
— Леди Элизабет понравилась история? — спросил сэр Джон.
— Нет, — ответила Мэри. — Она вполне определенно высказалась о том, как сама поступила бы с мужем Гризельды.
— О господи, — печально нахмурился сэр Джон, хорошо знавший свою подопечную. — Надеюсь, ее это хотя бы отвлекло.
— Думаю, да, — кивнула Мэри. — По крайней мере на какое-то время.
Элизабет больше не плакала — в столь юном возрасте горе забывается быстро. Хотя она оставалась подавленной, ее легко удавалось отвлечь и утешить. Слава богу, думала леди Брайан, худшее наверняка позади.
— Я должна тебе кое-что сказать, — призналась Мэри, обмахиваясь носовым платком.
Они сидели в тени цветочного сада, где висел в воздухе густой аромат роз и жимолости.
Элизабет подозрительно взглянула на нее.
— Ничего дурного. На самом деле — хорошая новость. У нас новая мачеха.
— Не хочу мачеху, — надулась Элизабет. — Хочу тебя!
Мэри улыбнулась, тронутая этими словами, и погладила ее по щеке:
— Радуйся, сестренка. Она хорошая женщина. Она была ко мне очень добра и готова стать матерью и для тебя.
Элизабет задумалась.
— Как ее зовут?
— Королева Джейн, — ответила Мэри. — Джейн Сеймур.
Сеймур. Где-то Элизабет уже слышала это имя.
— Королева оказала мне радушный прием при дворе и хочет, чтобы ты тоже нанесла ей визит, — продолжила Мэри и тут же замолчала. Мысль о цене, которую ей пришлось заплатить за возвращение ко двору и прежнюю благосклонность отца, казалась невыносимой.
— Подпишите! — требовал государственный секретарь Кромвель. — Подчинитесь воле отца, ибо это ваш долг. Признайте, что брак вашей матери кровосмесителен и незаконен и что вы были не правы, бросая вызов его величеству. И тогда все сложится хорошо.
Если она поставит свою подпись, к чему ее вынуждали, добра не будет, — это она знала точно. Как она могла струсить и сдаться, когда ее мать оставалась тверда в течение многих лет, перед лицом великих несчастий?
Но Мэри знала также, что, подчинившись, вернет себе любовь отца. Она написала ему, умоляя о встрече, даже обещая пасть ниц к его ногам и просить прощения за все причиненные обиды, но он не ответил. Короля интересовало одно — чтобы она подчинилась его требованиям, скрепив это подписью. Он должен был увидеть собственными глазами ее безоговорочное признание того, что он поступил правильно, отвергнув ее мать.
Она никак не могла заставить себя это сделать. Ей было плохо, ее мучили мигрени и менструальные боли, которыми она страдала много лет, и она уже не могла терпеть.
— Подпишите! — настаивал императорский посол Шапюи, выступавший по поручению своего правителя в защиту покойной королевы Екатерины и ее дочери.
Император [1]приходился племянником Екатерине и двоюродным братом Мэри, и Шапюи заверял Мэри, что руководствуется лишь лучшими побуждениями.
— Подпишите, — повторил он. — Его святейшество папа освободит вас от всякой моральной ответственности, ибо клятва, данная под принуждением, не имеет силы.
И Мэри подписала. Она не только согласилась, что брак ее матери был кровосмесителен и незаконен и, следовательно, сама она — незаконнорожденная, но также признала, что ее отец, король, является верховным главой христианской церкви Англии. Одним росчерком пера она объявила себя бастардом, отказалась признавать авторитет папы и отвергла все то, что она и ее мать считали самым дорогим. И несмотря на предстоящее освобождение от ответственности, она знала, что никогда себе этого не простит.
Элизабет смотрела на сестру, которая ушла в себя, словно позабыв о ее присутствии.
— Эта королева Джейн — она красивая?
Мэри вздрогнула.
— Не очень, — ответила она. — Хотя некоторые считают ее симпатичной. Она такая бледная, что кожа кажется почти белой.
— Моя мама была красивая, — пролепетала Элизабет.
Мэри не ответила. Сама она не считала красивой эту шлюху с жесткими черными волосами и желтоватой кожей, но сказать об этом Элизабет конечно же не могла. У нее перехватило дыхание — Элизабет впервые упомянула Анну Болейн с того страшного дня в парке.
Девочка взглянула на сестру, и ее глаза показались Мэри слишком взрослыми для этого детского лица.
— Что плохого сделала моя мама? — спросила Элизабет, задав вопрос, уже какое-то время сидевший у нее в голове. Она думала об этом каждую ночь, сгорая от желания узнать правду, и решила, что Мэри — единственная, кто мог ей хоть что-то рассказать.
— Она предала короля, — ответила Мэри, тщательно подбирая слова. — И она замышляла его убить.
Она тревожно посмотрела на Элизабет, ожидая бури. Но ничего не случилось, на сей раз девочка вполне владела собой. Горький урок научил ее, что слезы ничего не изменят; к тому же плакать — это слишком по-детски. Однако внутри ее переполняла ярость. Как могла ее любящая, добрая мать замышлять убить ее отца? Она не могла в это поверить. Конечно, раз так сказала Мэри, это наверняка правда, но услышанное было трудно переварить, и ее слегка затошнило. Элизабет судорожно сглотнула, пытаясь взять себя в руки.
— Как ее предали смерти? — спросила она, глядя на свои ноги в мягких детских туфельках с квадратными носками.
— Мечом, — твердо ответила Мэри, словно желая положить конец этой теме.
Вряд ли маленькому ребенку стоило слышать большее. Подробности были чересчур ужасны даже для девушки в возрасте Мэри, и она не могла торжествовать по поводу смерти своего врага — Анна более чем с лихвой заплатила за свои грехи.
И не Мэри было отныне судить ее, ибо Анна предстала перед Высшим трибуналом.
— Мечом? — Глаза Элизабет расширились.
Мэри сглотнула комок:
— Все случилось очень быстро, и она не страдала. Говорят, она вела себя исключительно смело. — Ведьма и впрямь оказалась железной, этого не отнять. — Ты должна молиться за нее, сестренка, молиться за упокой ее души.
Мэри встала и протянула руку Элизабет. Девочка представила, как опускается меч, рассекая плоть, словно нож яблоко, и лицо ее побледнело.
— Пойдем нальем в графины водички, — сказала Мэри, увлекая сестру в сторону кухни. — Сегодня опять очень жарко.
Вскоре они уже сидели в прохладной классной комнате, наслаждаясь ветерком из открытых окон.
— Ты хочешь поехать во дворец повидаться с отцом и нашей новой мачехой? — рискнула спросить Мэри, видя, что Элизабет все время молчит, и надеясь ее отвлечь.
— Хочу мою маму, — просто ответила Элизабет, и голос ее дрогнул. — Они не должны были убивать ее мечом.
По щекам текли слезы, но она изо всех сил старалась молча переносить свалившееся на нее горе. Мэри обняла ее и привлекла к себе.
— Мне так жаль, милая, — сказала она. — Так жаль… Поверь, я все понимаю. Я тоже потеряла мать, так что нам одинаково плохо. И мы теперь обе незаконнорожденные, как считает наш отец.
Элизабет перестала плакать.
— Что значит «незаконнорожденная»? — спросила она.
Элизабет уже слышала это слово, сорвавшееся с языка сэра Джона Шелтона, когда она недавно застигла его за разговором наедине с леди Брайан. Увидев ее в дверях, оба испуганно замолчали и пробормотали приветствия. Но тогда это слово, конечно, ничего не значило для нее.
Мэри сама была на грани слез.
— Незаконнорожденный — несчастный человек, который родился не в законном браке, — объяснила она. — Когда мужчина и женщина женятся, все дети, которые у них могут быть, считаются законнорожденными. Но если они не поженились по закону, то их дети называются незаконнорожденными. Вряд ли ты это поймешь, сестренка, — ты еще слишком мала, чтобы тебя волновали подобные вопросы, но достаточно сказать, что наш отец-король счел, будто не был законно женат на обеих наших матерях, и отверг их одну за другой, объявив тебя и меня незаконнорожденными. Это означает, что мы не можем унаследовать трон или править Англией после него.
— То есть я на самом деле больше не принцесса? — убитым голосом спросила Элизабет.
— Нет, сестренка, и я тоже, — горько ответила Мэри. — Все должны почитать нас как дочерей короля, но по закону мы незаконнорожденные. А поскольку мы девочки, то никого это особо не беспокоит, так как женщины не предназначены для того, чтобы править королевствами. Наш отец крайне нуждается в сыне, который стал бы королем после него. Мы должны молиться, чтобы королева Джейн подарила ему наследника. Ты будешь молиться, Элизабет?
— Да, — неуверенно согласилась Элизабет. — Но я хотела бы и дальше быть принцессой.
— До свидания, милая сестрица, — сказала леди Мэри, наклоняясь и целуя Элизабет перед тем, как сесть на лошадь. — Я скажу нашему отцу, что ты в добром здравии и он может гордиться твоими успехами. Увидимся при дворе, когда тебя пригласят познакомиться с нашей новой мачехой.
Элизабет не пришлось долго ждать приглашения, которое прибыло в Хэтфилд неделю спустя в седельной сумке посыльного в зеленой с белым ливрее дома Тюдоров.
— Элизабет, его величество король приглашает вас в Хэмптон-корт, — радостно сообщила ей леди Брайан. — Нужно собираться.
Последовали поспешные сборы. Груда маленькой одежды из сундука и с вешалок на стене — сорочки, платья, юбки, рукава, чепчики и чулки — отправилась в большой дорожный кофр. Сверху лежали лютня Элизабет и азбука, по которой она учила буквы. Ее кукле предстояло путешествовать в экипаже вместе с ней.
Поскольку рессор у экипажа не было, путь по ухабистой Большой Северной дороге в Лондон был долог и не слишком приятен, несмотря на толстые подушки, устилавшие внутренность экипажа Элизабет и леди Брайан. Он покачивался и подпрыгивал на ухабах, отчего девочку подташнивало, но она не обращала внимания на неудобства, зарывшись в подушки, — ведь она ехала ко двору знакомиться с новой мачехой! После дворца Уайтхолл стало легче: они смогли выехать на недавно построенную личную королевскую дорогу, ведшую через Челси до самого Хэмптон-корта.
Глядя в окно, Элизабет видела ветхие жилища бедноты, теснившиеся вокруг Вестминстерского аббатства, прочные деревянные дома процветающих торговцев, церкви со звенящими колоколами и сновавших повсюду горожан. Она то и дело морщила нос от вони нечистот, гниющей еды и немытых тел или при виде нищего в лохмотьях, с покрытой язвами культей, но после снова выглядывала, ободренная широкой улыбкой розовощекой домохозяйки, смело предлагавшей ей яблоко из своей корзины. Внезапно раздался удар, и о раскрашенный борт экипажа разбилось метко брошенное яйцо. Леди Брайан с негодованием погрозила кулаком сорванцу, который нахально показал ей нос и скрылся в переулке.
По обочинам собирались люди, благоговейно взирая на прекрасный экипаж Элизабет с королевским гербом и взмахами рук приветствуя его маленькую пассажирку. Элизабет нравилось, что ее считают столь важной персоной, а при виде домотканых одеяний простонародья она радовалась, что живет не в скромных домах, подобно им, а в большом дворце и носит роскошные платья.
Если Элизабет считала Хэтфилд большим, то массивный дворец из красного кирпича на берегу Темзы в Хэмптоне ее просто сразил. Мириады его окон блистали на солнце, высокие трубы выделялись на фоне неба. Элизабет он показался волшебным дворцом из сказки. Когда йомены Королевской гвардии у ворот подняли пики, пропуская экипаж, она распахнула глаза на выстроившиеся вдоль стен жилища придворных, на озабоченный делами люд, большую часть которого составляли слуги и царедворцы. Время от времени попадались красиво одетые лорды и леди или священники в черных сутанах. Когда экипаж остановился во внутреннем дворе, ее внимание больше всего привлекло массивное здание, которое возвышалось над ней почти до небес. Если она и бывала здесь раньше, то ничего об этом не помнила, что казалось странным, учитывая захватывающее великолепие дворца. А ведь она еще даже не была внутри.
В сопровождении вышедшего им навстречу управляющего леди Брайан взяла Элизабет за руку и повела через внутренние ворота, а потом по грандиозной парадной лестнице, ведшей в большой зал. Элизабет задохнулась от восторга, пожирая глазами яркие красочные гобелены на стенах, украшенные самоцветами стекла в высоких окнах и массивную крышу на потолочных балках высоко наверху. В зале расставляли деревянные обеденные столы, и у нее захватило дух при виде сотен блюд и кубков, которые ставили на скатерть. Следом за леди Брайан она прошла по выложенному зеленой и белой плиткой полу к двери слева от помоста, где в узком коридоре слуги складывали салфетки и начищали кувшины. Управляющий проводил гостей в маленькую комнату неподалеку, где на столе ожидали закуски.
— Можете приготовиться здесь, леди Брайан, — любезно пригласил он.
Взяв со стола щетку, гувернантка принялась счищать дорожную пыль с себя и Элизабет, после чего привела в порядок волосы и головные уборы. Затем она велела Элизабет повернуться кругом. В своем оранжевом атласном платье девочка выглядела чрезвычайно нарядно; обтягивающий корсаж и длинная юбка подчеркивали ее стройную фигурку. То был один из последних нарядов, которые королева Анна купила для своей дочери.
— Давай я тебя причешу, а потом можно идти, — оживленно проговорила гувернантка.
Элизабет нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
Еще одни двери, снова поднятые пики, и вот они вошли в большой зал, где вдоль стен стояли навытяжку королевские гвардейцы, наблюдавшие за всеми входившими и выходившими. В зале было полно народу — судя по виду, в большинстве своем придворных, и все они выжидающе смотрели на массивные двери в дальнем углу, куда вели Элизабет и леди Брайан.
— Дорогу ее светлости миледи Элизабет! — крикнул управляющий, и люди расступились, сопровождая их алчными, завистливыми взглядами. Большие двери распахнулись, и управляющий громко провозгласил: — Идет ее светлость леди Элизабет!
При этих словах стоявшие в зале за дверью леди и джентльмены в роскошных одеяниях поклонились или присели в реверансе перед вошедшей Элизабет. Как же чудесно было сознавать, что все эти важные взрослые преклоняются перед ней!
— Реверанс! — прошептала леди Брайан.
Элизабет изящно присела, после чего осмелилась поднять взгляд к дальнему углу зала, где нависал балдахин с государственным гербом. Под ним, на устланном ковром помосте, величественно восседал на бархатном троне ее отец-король, а рядом с ним, в кресле поменьше, — женщина в позолоченном платье и с длинными светлыми волосами. Элизабет сразу поняла, что это и есть королева Джейн, — кожа ее была мраморно-белой, в точности как описывала Мэри.
Три шага вперед, и еще один реверанс; снова три шага, и вот они с леди Брайан опустились на колени, склонив голову. Король поднялся. Все взгляды были устремлены на него в ожидании, как он примет дочь Анны Болейн.
— Встаньте, леди Брайан, — повелел он, сходя с помоста и подхватывая Элизабет на руки. — Добро пожаловать, моя маленькая леди Бесси. — Улыбнувшись, он чмокнул девочку в щеку.
— Добрый день, сэр, — пискнула она, немного подавленная обстановкой.
Вокруг заулыбались.
— Надеюсь, дорога была не слишком тяжелой? — осведомился король.
— О нет, сэр, но она была очень долгой! — ответила Элизабет. — И мне было очень скучно.
Король не сумел сдержать улыбку:
— Познакомься со своей мачехой, Бесси. Позволь мне представить тебя королеве Джейн.
Сидевшая на помосте женщина показалась Элизабет довольно полной, с длинным носом, чуть настороженным взглядом голубых глаз и маленьким ртом с плотно сжатыми губами. Но когда она улыбалась — а сейчас так оно и было, — лицо ее менялось. Элизабет собралась снова присесть в реверансе, но, когда королева протянула к ней руки, она забыла обо всем, утонув в золотой парче и мягкой плоти — платье мачехи имело очень глубокий вырез.
— Добро пожаловать во дворец, леди Элизабет, — произнесла королева, и в голосе ее прозвучало участие.
Несколько придворных зааплодировали при виде столь трогательной сцены; другие продолжали наблюдать, с улыбкой или любопытством во взгляде. Элизабет радовалась, что она снова с отцом. Она жалела лишь, что рядом с ним нет ее матери, которая была куда красивее, чем королева Джейн. Как же Элизабет ее не хватало!
Обед задерживался, чтобы король мог принять свою дочь, но шел уже двенадцатый час, и солнце стояло высоко в небе, так что все проголодались. Генрих решил в этот день обедать на публике, чтобы все стали свидетелями счастливого воссоединения его семьи, и вскоре на помосте поставили стол, покрытый отглаженной скатертью из расшитого цветами дамаста. Элизабет немало заинтриговал ритуал накрытия королевского стола, куда более замысловатый, чем ей доводилось видеть в Хэтфилде. Обрызгав скатерть сладкими травяными благовониями, на ней разложили салфетки, затем последовали золотые блюда и приборы, бокалы из венецианского стекла, чаши для мытья рук, белые ломти пшеничного хлеба и инкрустированные драгоценными камнями кувшины с вином. Венчала все это великолепие большая золотая солонка в виде корабля, которую поставили перед королем.
Рядом с помостом установили столы, и лорды и леди один за другим начали подходить к своим местам, но продолжали стоять, пока не сядут король и королева. Элизабет и леди Брайан посадили во главе ближайшего к королю стола. Для маленькой девочки то была великая привилегия — официально обедать вместе с лордами и леди в присутствии ее отца-короля, и она изо всех сил старалась не забыть о застольных манерах. Следовало положить салфетку на левое плечо — в чем ей помогла леди Брайан — и вымыть руки в специальной чаше. Ни в коем случае нельзя было класть на стол локти или кулаки, а нож полагалось держать в одной руке, другой поднося еду ко рту. Сидевший напротив джентльмен любезно нарезал ей мясо, поскольку своего ножа у нее не было. Подали вино — чистое, а не разбавленное, как в Хэтфилде, — и оно сразу же ударило в голову, от чего ей захотелось спать и смеяться. Когда обед завершился, по кивку короля леди Брайан отнесла Элизабет в приготовленную для нее комнату и уложила в постель.
Последующие три дня в основном были заполнены пиршествами и увеселениями. Король продолжал уделять Элизабет немалое внимание, а добрая королева Джейн изо всех сил старалась окружить любовью девочку, которой теперь заменяла мать. Потом во дворец приехала Мэри, и стало еще веселее. Элизабет казалось, что она сделалась частью единой дружной семьи. Если бы только с ней была мама…
Вскоре ее отправили обратно домой вместе с леди Брайан — король с королевой собирались отбыть с визитом в Кент. Элизабет огорчилась, что ей придется расстаться с отцом, но прощание получилось по-настоящему нежным. Когда ее привели в тронный зал, где, как обычно, толпились придворные, Генрих поднял ее на руки, пощекотал и крепко поцеловал.
— Очаровательное дитя, ваше величество, — подобострастно заметил французский посол.
Король лучезарно улыбнулся.
— Да, мне жаль с ней расставаться, — ответил он, к радости Элизабет. — Она настоящая Тюдор, вне всякого сомнения. Прекрасна, как бутон, и весьма сообразительна! — Он поставил ее на пол. — Ступай с Богом, дочь моя. Скоро увидимся снова.
Сидя в подпрыгивающем на ухабах экипаже, она жалела, что придворные развлечения вскоре вновь сменятся унылым однообразием детской в Хэтфилде, и чувствовала себя еще более одинокой без отца и любимой сестры Мэри. Ее мысли были заняты мачехой. Сколь бы ни добра была к ней Джейн, Элизабет знала, что скучать по ней особо не будет. Воспоминания о матери все еще оставались слишком живыми, и новая королева ничем не могла помочь.
Прошло несколько месяцев, и каждый раз находилась причина, почему Элизабет не может поехать во дворец, а отец — ее навестить.
— Его величество уехал на охоту, — говорил сэр Джон Шелтон.
— Его величество слишком занят подготовкой к коронации королевы.
— За границей чума. Коронацию отложили, и никому не дозволяется посещать дворец, все боятся заразы.
Потом сэр Джон принес еще более тревожные известия, хотя Элизабет так до конца и не поняла, что он имел в виду.
— На севере крупное восстание. Его называют Благодатным паломничеством. Католики решили остановить религиозные реформы короля.
Леди Брайан посерьезнела, но Элизабет куда больше интересовала лошадка на палочке, которую прислала королева на ее третий день рождения в сентябре. Девочка разъезжала по галерее, переходя с шага на рысь, а потом на галоп. Гоняя так взад и вперед, она мало что слышала из разговоров старших, а потому так и не узнала, что ее отец был опасно близок к потере трона. По сути, восстание ничего для нее не значило, пока в декабре его не подавили, и ей позволили участвовать в состоявшихся по этому поводу торжествах.
— Мы поедем в Уайтхолл, а потом в Гринвич на Рождество! — сияла леди Брайан, держа Элизабет за руку и глядя на зажженный по случаю праздника костер.
Жители Хэтфилда танцевали вокруг него, взявшись за руки, и эль лился рекой. Глаза девочки блестели, она подпрыгивала от радости. Постигшее ее горе уже почти угасло, и леди Брайан не в первый раз удивлялась тому, насколько быстро маленькие дети перестают переживать смерть близких.
И снова они отправились по Большой Северной дороге на Юг, в Лондон. Стояли сильные холода, и гувернантка позаботилась, чтобы Элизабет закутали в теплые меха. Девочке снег казался настоящим чудом, и леди Брайан, дрожа на морозе, ждала, пока ее подопечная вдоволь не наиграется в снежки, вместо того чтобы воспользоваться уборной на постоялом дворе, где они ненадолго остановились по пути.
В Лондоне ее ждали новые чудеса — Темза покрылась льдом. Во дворце Уайтхолл, выходившем на реку, все только об этом и говорили, так как давно уже не видели ничего подобного. Элизабет не знала, что ее радовало больше — чудесный лед на реке или новая встреча с отцом. А потом она увидела свою сестру Мэри, стоявшую возле трона. После того как король нежно приветствовал Элизабет, она восторженно бросилась обнимать сестру.
— Сестренка, ты забываешь о своем долге перед королевой! — воскликнула Мэри, но Джейн Сеймур лишь рассмеялась.
— Добро пожаловать, миледи Элизабет! — сказала Джейн. — Мы рады, что вы снова с нами, но река замерзла, и нам, боюсь, не добраться до Гринвича.
— Не бойся, дорогая, — промолвил король. — Мы поедем верхом. Вот увидишь!
На следующее утро леди Брайан рано разбудила Элизабет и одела ее в теплое платье, подбитый соболем плащ и меховой капор-накидку.
— Быстро помолитесь и позавтракайте, — велела она, выставляя на стол теплый хлеб, несколько ломтей мяса на тарелке и стакан эля.
— Что такое? — спросила заинтригованная Элизабет.
— Приказ короля! — загадочно ответила гувернантка.
Тот день Элизабет запомнила навсегда. Король и королева в сопровождении небольшой группы придворных, которых Генрих называл верховой прислугой, повели Мэри и Элизабет к воротам королевских апартаментов Уайтхолла, где их уже ждали прекрасные лошади. Все уселись в седла, и король посадил Элизабет впереди себя. Девочке было тесновато из-за его статей и мехов, в которые были закутаны они оба, но ей нравилось ехать с ним; сидя на лошади, она могла обозревать мир с необычно высокой точки, а еще больше радовала близость к отцу, который ободряюще прижимал ее к своему объемистому животу. Когда они выехали из дворца, направляясь в сторону Чаринг-Кросса и Стрэнда, ей показалось, будто она в раю. Элизабет никогда не была раньше в Лондоне за пределами дворца, и ее приводили в восторг большие дома вдоль улиц, прекрасные церкви с мелодичными колоколами и шум толпы, выстроившейся вдоль обочин, чтобы увидеть своего монарха.
— Да хранит Господь короля Генриха! — кричали люди. — Боже, храни его величество!
Отец Элизабет снял шляпу и, широко улыбаясь, кланялся налево и направо. Как же он был прекрасен! Он весь так и лучился доброжелательностью, радуясь народной любви. Элизабет тоже ликовала и, ко всеобщему удивлению, сама начала махать собравшимся. Ей хотелось, чтобы ею восторгались, мечталось стать такой же, как отец, наслаждаться любовью и обожанием народа. Не важно, что из толпы порой раздавались несогласные голоса, осмеливавшиеся оскорблять короля; с меньшинством можно было не считаться, по крайней мере с точки зрения Элизабет. Генрих не обращал на них внимания, и так же поступала она, ибо вокруг было так много радостного и удивительного. Она никогда еще не была так счастлива!
Рядом с ними ехала королева, степенно сидя боком в седле и сухо кивая толпе. Будучи дочерью простого рыцаря, она никак не могла привыкнуть к роли королевской супруги, и на публике ее природная скромность брала верх. Но вскоре праздничное настроение охватило и ее: она принялась рассылать улыбки стоявшим на обочинах людям.
По другую сторону от короля ехала превосходная наездница леди Мэри, разделявшая радость сестренки и восхищенная ее инстинктивной реакцией на приветствия толпы. Не меньшую благодарность к собравшимся испытывала и она после долгого удаления от королевского двора. Несмотря на мучившие ее угрызения совести, повиновение королю во многом пошло ей на пользу. И тут же девушку посетила предательская мысль: если бы мать не бросила столь дерзкий вызов отцу, ее собственная жизнь могла оказаться куда счастливее. Впрочем, эту мысль она в ужасе отогнала, — вне всякого сомнения, ее достопочтенная мать была права, отстаивая свои принципы.
Элизабет изо всех сил махала толпе, чуть не подпрыгивая в королевском седле. Она лишь на миг заметила, как нахмурилась ее сестра, а потом полностью утратила к ней интерес, когда они въехали через ворота Темпл-Бар в собственно Лондон. Там их уже ждал лорд-мэр, который низко поклонился монарху и подал ему свой меч и ключи от города. Король дотронулся до них рукой в перчатке, вежливо кивнул лорд-мэру и его братии, и небольшая процессия поднялась по Флит-стрит на Ладгейт-хилл, на вершине которого прямо впереди возвышалось величественное готическое строение собора Святого Павла, чей шпиль, казалось, достигал небес. Элизабет от восхищения даже перестала подпрыгивать и вела себя вполне благопристойно, когда, держась за руку Мэри, вошла следом за королевской четой в массивные двери собора.
Внутри было темно и холодно, несмотря на множество горящих свечей. В полумраке виднелись каменные своды и грандиозные гробницы и монументы. В течение всей рождественской службы Элизабет била дрожь — отчасти от холода, но в основном оттого, что ей было не по себе в столь мрачном месте, и она только обрадовалась, когда служба закончилась и королевская процессия вновь вышла под слабый свет полуденного солнца. Поприветствовав люд, все вернулись в седла.
Потом началось самое веселое. Вместо того чтобы вернуться в Уайтхолл, король повел их мимо дворца Брайдуэлл прямо на толстый лед Темзы. Элизабет вскрикнула, поняв, что лошади идут по замерзшей реке, и ей стало страшно, что лед может треснуть, но отец, сестра и королева лишь смеялись, воодушевленные новыми впечатлениями, и девочка вскоре успокоилась.
— Я сказал, что мы отправимся вниз по реке в Гринвич, — крикнул король, — и даже погода не посмеет мне возражать!
По берегам в лучах зимнего солнца сверкал снег, морозный воздух щипал кончики пальцев и нос, но никто не жаловался. Пару раз лошади поскальзывались, но после резкого рывка за поводья удерживались на ногах. Элизабет взвизгнула, но отец еще крепче прижал девочку к себе, и ее охватил несказанный восторг.
— Выпрямись, Бесси! — приказал он. — Никогда не сутулься, сидя на лошади. Выше голову, будь умницей!
Элизабет выпрямилась, гордо задрав подбородок.
— Сэр, посмотрите на меня! — крикнула она.
Король довольно усмехнулся, видя ее воодушевление.
По пути им то и дело встречались стоявшие на льду будки, где катавшиеся на коньках могли купить горячие каштаны или грог, чтобы согреться. Король радушно махал катающимся, которые не верили глазам, когда видели его слуг в ливреях и понимали, кто он такой. Кто-то попытался поклониться, но рухнул лицом на лед. Элизабет прыснула, а король весело усмехнулся.
— Даже мой шут не сумел бы лучше! — прошептал он ей на ухо.
Вскоре волшебная поездка завершилась, и они прибыли в Гринвич, где на берегу стоял любимый дворец короля, в котором родился он сам. Повсюду царила суматоха из-за приготовлений к двенадцати дням Рождества. В большом зале уже весело трещало в очаге огромное рождественское полено, а дворец украшали ветви плюща и лавра. Элизабет смотрела по сторонам, широко раскрыв глаза, пока леди Брайан вела ее в детскую, чтобы одеть к вечерним торжествам. Гувернантка сомневалась, что ей удастся сегодня уложить девочку спать.
— Как здорово! — воскликнула Элизабет, хлопая в ладоши и скача по комнате. — Жду не дождусь пира!
Леди Брайан улыбнулась, в притворном отчаянии качая головой, и накрыла на стол: тарелка с рыбой, яблоко, хлеб.
— Что-то вы чересчур взволнованы, дитя мое. Успокойтесь и поешьте. Сегодня еда простая — в канун Рождества мы постимся, а уже завтра будем пировать.
Но празднества начались уже вечером, и вот Элизабет, тепло укутанную, вывели наконец во внутренний двор, где собрались король с королевой и придворными, а также их слуги. При свете факелов группа актеров разыграла перед ними пьесу про святого Георгия, покровителя Англии, который победил дракона. Святой Георгий, высокий и стройный, сидел на белом коне, а дракон выглядел совсем как настоящий, и в пасти у него горели угли из жаровни. Чудовище страшно взревело, и Элизабет уткнулась в юбку гувернантки, уверенная, что сейчас оно на нее набросится, но потом, услышав смех толпы, снова посмотрела на святого Георгия и увидела, как тот вонзил копье в грудь твари. Дракон перевернулся на спину, засучил лапами, несколько раз уморительно всхлипнул и театрально издох. Самым же лучшим моментом, с точки зрения Элизабет, стал тот, когда святой спас принцессу и опустился на колени, чтобы поцеловать ей руку. Принцесса — девочка не поняла, что ее роль играл юноша, — выглядела очень красиво: у нее были алые губы и золотые волосы, а платье усыпали золотистые блестки. Представление завершилось оглушительными аплодисментами, а после все поспешили к закускам. Элизабет позволили ненадолго присоединиться к королю и его свите в личных покоях, где, к ее радости, ей дали засахаренных фруктов и вина с пряностями. Объевшись сладким, она уже засыпала, когда леди Брайан наконец уложила ее в постель.
Двенадцать дней Рождества пролетели как один в молитвах, пиршествах и увеселениях. Элизабет с детской непосредственностью внимала величественному хору в монаршей часовне, смотрела с раскрытым ртом, как к королевскому столу несут жареного павлина во всем его великолепном оперении, хохотала над озорными выходками Князя Беспорядков [2]и сгорала от желания присоединиться к лордам и леди в роскошных одеждах, весело танцевавшим под звуки старинных рождественских песен. А на Двенадцатую ночь она с нетерпением ждала, когда раздадут подарки от короля и королевы. Элизабет получила маленький изысканный серебряный кубок с крышкой и жемчужные бусы на красной шелковой ленте. Бусы показались ей до того прекрасными, что, несмотря на поздний час, когда ее укладывали спать, позволив прежде присутствовать на маскараде, она настояла, чтобы леди Брайан надела их на нее, и, полная счастья, закружилась перед зеркалом.
— А ну-ка, модница, быстро в постель! — прикрикнула гувернантка, и Элизабет с визгом бросилась прочь.
Ей никогда еще не было так хорошо, и она хотела, чтобы это продолжалось всегда и она оставалась здесь, в сверкающем волшебном дворце, и никогда больше не возвращалась в тишину Хэтфилда. Будь ее жизнь всегда такой, она, быть может, даже стала бы забывать о матери и ее трагедии.
— Просыпайтесь, миледи Элизабет, мы только что получили чудесное известие! — воскликнула леди Брайан, встряхивая подопечную за плечо.
Элизабет потерла глаза и, открыв их, увидела сиявшее лицо гувернантки.
— У Англии появился принц! — объявила та. — Королева Джейн родила королю сына! Вашего братика, дитя мое! Сегодня великий день для его величества короля и всех нас!
— Братика? — переспросила Элизабет, и сон как рукой сняло.
Наконец-то ей будет с кем играть! Брат сможет приехать жить в Хэтфилд, и…
— Его зовут Эдвард, — продолжала леди Брайан, — и он родился два дня назад, двенадцатого октября, в канун дня святого Эдуарда Исповедника, — самое благоприятное время. А теперь поспешим, юная миледи, нас ждут во дворце. Король хочет, чтобы вы участвовали в крещении.
— О! — Элизабет выбралась из постели, сияя от восторга. — А что мне надо делать?
— Состоять в процессии.
— А это важное дело? — спросила девочка.
— Полагаю, крайне важное, — твердо ответила леди Брайан, сдерживая улыбку. — А теперь давайте собираться, и побыстрее!
И снова они оказались в экипаже, катившем по Большой Северной дороге. Прошло десять месяцев с последней поездки Элизабет в Лондон на то волшебное Рождество, теперь казавшееся ей сказочным сном. Жизнь быстро вернулась в обычное русло — учеба, еда, прогулки, поездки верхом и молитвы; ее лишь изредка украшали письма и подарки от отца и сестры.
По мере того как экипаж приближался к Лондону, все громче слышался радостный звон колоколов со всех церквей. Вдали грохотал салют из пушек Тауэра, и люди тысячами высыпали на улицы, танцуя вокруг костров и вознося хвалу новому принцу. Элизабет казалось, будто вся Англия радуется его рождению, — вдоль дороги, ведшей на юг, в Хэмптон-корт, празднества устраивались в каждой деревне, из окон свисали гирлянды и ярко раскрашенные флаги, и повсюду царило веселье.
— Слава Богу, нам больше не грозит война! — услышала Элизабет возглас какого-то мужчины.
— Почему он так говорит? — спросила она.
— Потому что у короля теперь есть наследник и никто не может оспаривать его прав, — объяснила леди Брайан.
— То есть принц однажды станет королем? — уточнила Элизабет, начиная понимать, что ее новый братец не просто будущий товарищ по играм.
— Станет, когда Бог призовет вашего отца, короля, к себе, — будем же молиться, чтобы это случилось не скоро.
— Я буду молиться, — благочестиво заявила Элизабет.
— И еще мы должны молиться, чтобы Бог сохранил для нас принца, — добавила леди Брайан.
— А если нет, — задумчиво проговорила Элизабет, — то я смогу стать королевой?
— Нет, милая, это невозможно, — поспешно оборвала ее гувернантка. — Вы с сестрой лишены права на трон, и вообще женщины не правят королевствами и мужчинами. Это противоестественно.
— Я научусь, — настаивала Элизабет. — Я хотела бы сидеть на троне и приказывать другим людям.
— Еще чего не хватало! — рассмеялась леди Брайан, представив Элизабет в подобной роли. — У нас теперь есть принц, а если Богу будет угодно, то появятся и другие мальчики. Я уверена, что со временем король найдет вам хорошего мужа, вы станете благочестивой женой и матерью и не будете забивать себе голову правлением королевствами!
Элизабет поморщилась. Быть королевой казалось ей куда интереснее.
В Хэмптон-корте ее повели нанести визит вежливости отцу. В зале для приемов толпились придворные и послы, которым не терпелось поздравить короля. Тот широко улыбался и от души хлопал доброжелателей по спине.
— Миледи Элизабет! — воскликнул он, заметив свою четырехлетнюю дочь, и подхватил ее на руки. — Да благословит тебя Бог, дитя мое!
— Сэр, можно мне увидеть принца? — спросила она.
— Можно, но ты должна вести себя очень тихо. Прошу прощения, леди и джентльмены, мы скоро вернемся. Я должен представить девочку ее брату.
Рослый и широкоплечий, король выглядел, как всегда, впечатляюще в красном бархате и мехах. Радостно улыбаясь, он повел Элизабет через свои личные покои к потайной двери, ведшей в спальню королевы. Увидев короля, ее служанки оторвались от своих занятий и, присев в реверансе, скрылись в тени.
В спальне было очень темно из-за занавешенных окон, а еще жарко и душно от трещавшего в камине огня. Элизабет различила в отблесках свечей королеву Джейн, полулежавшую на белоснежных подушках под балдахином с вышитым гербом Англии. Королева ела засахаренные фрукты, но при виде вошедших отложила их в сторону, вытерла пальцы салфеткой и улыбнулась. «У нее усталый вид, — подумала Элизабет. — Она еще бледнее, чем тогда, на Рождество!»
— Какой приятный сюрприз, — сказала она. — Рада вас видеть, миледи Элизабет.
— Я так счастлива, что у вашего величества родился принц, — проговорила Элизабет, вспомнив, чему ее учила леди Брайан.
Королева снова улыбнулась. Глаза ее слегка покраснели, под ними залегли тени.
— Элизабет желает познакомиться с братом, — сказал король, целуя руку королевы. На глазах у него выступили слезы благодарности.
Элизабет перевела взгляд на массивную золотую колыбель возле кровати, откуда доносилось уморительное сопение.
— Эдвард, — широко улыбнулся ее отец. — Принц Эдвард.
Элизабет посмотрела на крошечное существо, туго завернутое в роскошную красную ткань, так что виднелось лишь сморщенное личико с похожим на розовый бутон ротиком и заостренным подбородком. Братик был такой хорошенький! Элизабет надеялась, что он очень скоро вырастет и с ним можно будет играть.
— Можно взять его на руки, сэр? — спросила она отца.
— Не сейчас, ему надо спать, — ответил он.
Элизабет рискнула дотронуться до мягкой бархатистой щечки младенца.
— Он такой красивый, — прошептала она.
— Верно, — гордо кивнул король, утирая глаза. — Он самый красивый мальчик в мире.
Королева продолжала удовлетворенно улыбаться. Исполнив свой долг, она была весьма довольна собой. Ей больше нечего было опасаться, отныне ее не будут мучить кошмары, что ее отвергнут ради другой, или даже хуже. Она стала матерью будущего короля, совершив то, что не удалось ее предшественницам. Ей не терпелось насладиться всеобщим вниманием, которое наверняка обрушится на нее, едва она появится на публике.
Мэри тоже видела маленького принца и произнесла все положенные слова поздравлений, но, сидя в одиночестве в своих покоях и прислушиваясь к царившей снаружи суматохе, которой сопровождалась спешная подготовка к крещению, она чувствовала, как к глазам подступают слезы. Рождение сводного брата положило конец ее заветным, хоть и слабым, надеждам унаследовать трон.
«На всю жизнь, — думала она, — я останусь всего лишь леди Мэри. Я была принцессой, но теперь я незаконнорожденная без каких-либо видов на будущее. На что мне рассчитывать?»
Встав, она не спеша подошла к окну и взглянула на веселую суету. Какой мужчина теперь захочет ее, униженную и лишенную наследства? Похоже, ей не видать столь желанных мужа и детей. Да, король порой заводил разговоры о том, чтобы выдать ее за того или иного принца, но из этого ничего не выходило и, вероятно, никогда не выйдет.
Мэри взяла себя в руки и строго сказала себе, что следует благодарить Бога за ниспосланное утешение. У нее оставались любящий отец, ставшая доброй подругой мачеха и маленькая сестренка — способная очаровательная малышка, о какой можно было только мечтать. А теперь появился еще один ребенок, которого она могла полюбить. Надлежало довольствоваться тем, что дал ей Господь, и не желать большего.
Ближе к вечеру похолодало. Дворец освещали сотни настенных факелов. На главном дворе собрались толпы людей, которым предстояло участвовать в крещении принца — в процессии или самой церемонии. Среди них были рыцари, сквайры и придворные, епископы, аббаты, священнослужители и певчие из королевской часовни, монаршие советники, иностранные послы и прочие знатные лорды и леди в роскошных одеяниях.
Крепко держа Элизабет за руку, леди Брайан искала в толпе брата королевы Эдварда Сеймура, графа Хертфорда, который должен был сопровождать Элизабет в процессии.
Элизабет, одетая в свое лучшее платье из оранжевого атласа, смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Платье слегка жало в лифе и рукавах, и леди Брайан пришлось удлинить подол, но вместе с веселой зеленой нижней юбкой и таким же французским чепчиком оно, по мнению Элизабет, выглядело просто великолепно, к тому же шапочка подчеркивала ее рыжие волосы. Держась как подобает принцессе, высоко подняв голову и выпрямив спину, она следовала за гувернанткой, кивая налево и направо придворным, как делал ее отец. Многие улыбались и кланялись в ответ.
Милорд Хертфорд выглядел весьма величественно, как часто бывает с новоиспеченными лордами. Он церемонно поклонился Элизабет, взмахнув обильно украшенной перьями шляпой. С ним была одна из фрейлин королевы, почтительно державшая аккуратно сложенное маленькое одеяние с богатой вышивкой и золотой флакон.
— Вы должны отнести это в королевскую часовню, миледи Элизабет, — объяснил граф. — Это крещенский покров принца и миро для помазания. Справитесь?
— Да, милорд, — торжественно ответила Элизабет, сознавая серьезность задачи.
Фрейлина осторожно положила покров на вытянутые руки Элизабет и поставила сверху флакон.
— У нее заняты руки, ей нечем поддерживать шлейф, — заметила леди Брайан.
— Тогда я ее понесу, — сказал Эдвард Сеймур, беря на руки обрадованную Элизабет.
Она крепко вцепилась в свою драгоценную ношу, и он направился к ожидавшим их вельможам, где занял место в задних рядах.
— Его высочество принц! — крикнул кто-то, и остальные подхватили.
Повернув голову, Элизабет увидела королевского младенца, которого несла на руках маркиза Эксетер; четверо лордов поддерживали над их головами золотой полог, а длинный шлейф бархатной мантии принца несла его няня миссис Пенн. За ней шла леди Мэри в сопровождении большой компании женщин. Когда маленькая процессия приблизилась, все опустились на колени, после чего встали и вновь заняли свои места в шествии, уже вступавшем во дворец.
Элизабет чувствовала себя очень важной персоной, поскольку лорд Хертфорд нес ее прямо перед принцем, и она вполне справилась со своей ролью в часовне, передав довольно измятый покров миссис Пенн и протянув флакон роскошно одетому архиепископу Кентерберийскому. Но когда долгая церемония завершилась и послышались торжественные звуки «Те Deum», было уже далеко за полночь, и девочка отчаянно сражалась со сном. Когда процессия добралась до апартаментов королевы, где родители ожидали своего только что крещенного сына, леди Мэри сжала руку сонной сестры и удерживала ее на ногах, пока не представилась возможность вернуть ее леди Брайан. Последнее, что запомнила Элизабет в эту чудесную ночь, прежде чем веки ее окончательно сомкнулись, — слезы радости на глазах отца, баюкавшего на руках ее брата.
Когда королева Джейн сидела на своей роскошной кровати и принимала гостей, вид у нее был сияющий и здоровый, так что спустя два дня Элизабет немало потрясло известие, что королева больна.
— У ее величества лихорадка, — сказала леди Брайан. — Говорят, она ела слишком много жирного.
Выражение лица гувернантки встревожило Элизабет. Она заметила, что во дворце царит зловещая тишина, — люди переговаривались приглушенными голосами, и никто больше не веселился. Девочке стало страшно. Ей нравилась королева Джейн, которая была добра к ней, и она знала, что ее отец очень любит королеву. Она молилась Богу, чтобы мачеха поскорее выздоровела.
Но однажды вечером, несколько дней спустя, к ней пришла ее сестра Мэри.
— Нашей доброй матери-королеве очень плохо, — печально проговорила она. — С ней ее духовник и наш отец-король.
Элизабет упала духом. Она боялась за королеву, за отца, за себя, за бедного малыша, лежавшего в массивной колыбели. Неужели еще одно королевское дитя лишится матери?
— Она умрет? — прошептала девочка.
— Будем молиться, чтобы этого не случилось, — ответила Мэри, обнимая Элизабет за плечи. — Будем просить Господа, чтобы Он сохранил ей жизнь.
Элизабет незамедлительно направилась к молитвенной скамье и опустилась на колени.
— Попрошу Его прямо сейчас, — сказала она и начала истово молиться, закрыв глаза и сложив руки.
За ее спиной Мэри приложила ладонь к щеке.
— Ох, я из-за этого зуба с ума сойду, — простонала она.
— Чеснок вам поможет, госпожа, — посоветовала леди Брайан.
— Я уже пробовала, — страдальчески отозвалась Мэри. — Не помогает. Придется терпеть. Как говорила моя праведная мать: не пройдя испытаний, в рай не попадешь.
— Заверните во фланель горячий кирпич и приложите к щеке — станет легче, — настояла леди Брайан, поднимаясь. — А вам, миледи Элизабет, пора спать. Я уложу вас, как только закончите с молитвами.
Элизабет разбудили приглушенные рыдания. За окнами едва рассвело. Выскользнув из постели, она накинула халат и, затаив дыхание, неслышно отворила дверь в переднюю. Там никого не оказалось. Плач, похоже, доносился из-за дальней двери. Элизабет подняла засов.
При виде ее леди Мэри и леди Брайан, обе полностью одетые, встали. Элизабет перевела взгляд с одного заплаканного лица на другое и поняла: случилось что-то страшное. Мэри быстро подошла к ней.
— Сестренка, если мы принимаем блага от Господа, то нам приходится и переносить испытания, которые Он нам посылает, — молвила она, прижимая к себе Элизабет. — Увы, наша добрая королева нас покинула.
— Она наверняка отправилась в рай, дитя мое, ибо совершила немало добрых дел, — заверила девочку леди Брайан, утирая глаза.
Элизабет молчала. Она хорошо помнила смерть матери и полагала, что больнее уже не будет, но старалась не плакать. Она была уже большой девочкой и знала, что волю Божью нужно принимать со смирением, сколь бы тяжким это ни казалось.
— Королева достойно встретила свой конец. Она умерла во сне после последнего причастия, — продолжила Мэри. — Хоть это может нас утешить.
— Как жаль, что она умерла, — прошептала Элизабет. — Она была так добра ко мне. Мне будет ее не хватать.
К ее глазам подступили слезы, но она изо всех сил сдерживала рыдания.
— Нам всем будет ее не хватать, — эхом повторила Мэри, — особенно нашему бедному отцу.
— Где он? — спросила Элизабет.
Внезапно ей захотелось оказаться в его крепких объятиях, ощутить тепло его могучего, надежного тела.
— Его здесь нет, — ответила Мэри. — Он уехал в Виндзор еще до рассвета. Он не желает никого видеть и намерен пережить горе в одиночестве.
Элизабет ощутила двойную утрату. За столь недолгое время она потеряла двух матерей, а отец уехал прочь, даже не попытавшись ее утешить.
Держась за руку Мэри, Элизабет вошла в королевскую часовню. Перед ними на покрытых черной тканью носилках лежало неподвижное тело королевы Джейн в мантии и короне, с драгоценными украшениями на шее и груди. Руки были скрещены, глаза закрыты навеки.
Сестры были одеты в мрачные, черные траурные платья и белые капюшоны.
— Белые капюшоны означают, что королева умерла при родах, — объяснила Мэри.
Они простояли на коленях поминальную молитву, а затем, когда священник и певчие ушли, приблизились к смертному одру. От тела королевы, которое лежало здесь уже три дня, исходил слабый запах пряностей, маскируя другой, менее приятный. Когда Элизабет, которую подняла на руках сестра, поцеловала белый лоб покойницы, тот оказался холодным, как мрамор, на который он был похож. И все же казалось, что Джейн Сеймур лишь крепко спит. Если бы только она могла проснуться, в отчаянии подумала Элизабет, все снова стали бы счастливы и король вернулся бы назад. Но она знала, что королева никогда больше не проснется, что душа ее отлетела и что каким-то загадочным образом ее убил принц.
Сладкий запах смерти потряс Элизабет, и она в страхе поняла, что в мире куда больше бедствий, чем она могла вообразить. Девочка заслонила глаза руками, скрывая из виду белое восковое лицо и стараясь молиться как можно истовее.
— Как себя чувствует король? — Леди Брайан взглянула на сэра Джона Шелтона, который присел рядом с ней возле ревевшего в камине огня.
Наступил ноябрь, и сэр Джон вернулся в Хэтфилд сразу после того, как королеву проводили в последний путь в Виндзоре. Элизабет лежала на животе у камина, притворяясь, будто учит буквы.
— Боюсь, он не в духе, — ответил гувернер, — но, как говорят, он стойко переживает удар судьбы. Еще поговаривают, будто он… — Сэр Джон наклонился и прошептал что-то на ухо гувернантке. Элизабет разобрала лишь слова «четвертый раз».
— Да ведь королева еще в могиле не остыла! — воскликнула леди Брайан.
«Как так — ведь она остыла еще до того, как ее туда положили, такая она была холодная!» — подумала Элизабет, содрогнувшись при воспоминании о мраморном теле.
— Государственный секретарь Кромвель говорит, что благо подданных для короля превыше горя, — ответствовал сэр Джон. — Он имеет в виду вопрос престолонаследия. Между спокойствием и хаосом в королевстве стоит лишь жизнь принца, а вы прекрасно знаете, сколь многие дети умирают во младенчестве. Ради нашего всеобщего будущего король нуждается в других сыновьях — и он сам прекрасно это понимает. И конечно, новый брачный альянс может дать определенные преимущества.
Элизабет не интересовали брачные альянсы. Куда больше она беспокоилась о своем дорогом братике, у которого, как и у нее самой, больше не было любящей матери. Неужели сэр Джон намекал, что он может умереть? Господи, только не это — она не вынесет.
Но ее опасения тут же развеялись.
— Слава Богу, принц в добром здравии — я слышал, он крепкий мальчик, — изрек сэр Джон. — И таким он останется, ибо королевская стража ревностно оберегает его здоровье.
— Бедный малыш, — пробормотала леди Брайан.
— Его величество приказал трижды в день мыть стены, полы и потолки покоев принца и чтобы никто, соприкасавшийся с любой заразой, не приближался к его высочеству, — продолжал сэр Джон. — Вряд ли можно его за это винить.
— И на ком же намерен жениться его величество? — тихо спросила леди Брайан, возвращаясь к прежней теме и бросая взгляд на Элизабет — не слушает ли та?
Девочка, казалось, была полностью поглощена букварем.
— Я слышал, он хочет взять в жены французскую принцессу, но французам это не по душе. Говорят, его величество сказал их послу, что случившееся слишком его потрясло и ему нужно увидеть будущую жену до того, как будет подписан какой бы то ни было контракт. — Сэр Джон снова наклонился к гувернантке, и Элизабет пришлось затаить дыхание, чтобы услышать дальнейшее. — Он попросил привезти подходящих французских дам в Кале, чтобы он мог с ними встретиться и познакомиться получше, прежде чем сделать выбор. В ответ посол разгневался, заявив, что знатных французских дам нельзя выставлять напоказ, словно породистую скотину на рынке. А потом он осмелился предположить, — голос сэра Джона упал до еле слышного шепота, — будто его величество намерен по очереди залезть на каждую из них и оставить себе самую приятную.
Леди Брайан прерывисто вздохнула и прижала ладони к порозовевшим щекам.
— Неудивительно, что вы покраснели, миледи, — сказал сэр Джон. — Король тоже покраснел. Никогда еще не видел его в таком замешательстве. Как вы понимаете, от альянса с Францией он отказался и теперь обратил свой взор на герцогство Клевское… [3]
Элизабет наскучили все эти разговоры об альянсах. К тому же она не понимала, что так потрясло леди Брайан. И зачем ее отцу залезать на французских дам, будто на лошадей? Все это было весьма странно и недоступно ее разумению. Она уставилась в букварь. Изящно выведенные курсивом буквы плясали перед ее невидящим взглядом. Девочка представила, как ее отец ездит по Кале верхом на французских дамах, вроде нее самой на лошадке, и невольно хихикнула. Взрослые занимались глупейшими делами.
Элизабет поспешно сбежала по лестнице в большой зал Хэтфилда, гадая, зачем ее позвала леди Брайан. Гувернантка стояла у двери, беседуя с модно одетой женщиной средних лет, с темными волосами и коровьими глазами.
— Не ждала вас так скоро, — говорила леди Брайан. — Одну минуту. Она несколько суетливо повернулась к своей подопечной. — Миледи Элизабет, позвольте представить вам госпожу Кэтрин Чампернаун.
Гостья изящно присела в реверансе, и Элизабет ответила тем же.
— Добро пожаловать, госпожа Чампернаун, — вежливо проговорила девочка.
— Мое почтение, миледи, — ответила темноволосая женщина с мягким девонширским акцентом.
У нее были пухлые щеки, слегка курносый нос и, несмотря на утонченную внешность, чуть лукавое выражение лица. Наверное, это подруга леди Брайан, подумала Элизабет, ожидая, что после обмена приветствиями ее отпустят восвояси. Но этого не случилось.
— Вам принесут закуски, — все с тем же легким замешательством сказала гостье леди Брайан. — Прошу вас, садитесь и чувствуйте себя как дома. Миледи Элизабет, идемте со мной. Мы скоро вернемся.
Она поспешно поднялась в комнату Элизабет. Девочка с любопытством последовала за ней, но к дальнейшему оказалась совершенно не готова.
— Госпожа Чампернаун — ваша новая гувернантка, — объявила леди Брайан.
— Моя новая гувернантка? — удивленно переспросила Элизабет. — Но у меня уже есть гувернантка — вы.
Леди Брайан глубоко вздохнула:
— Боюсь, уже нет, дитя мое. Я теперь гувернантка принца и буду главной над его новыми слугами. Поэтому сюда прислали миссис Чампернаун.
Элизабет ничего не понимала. Сколько она себя помнила, за ней всегда присматривала леди Брайан. Для девочки она стала почти матерью, той, кто о ней заботился, воспитывал, утешал и приучал к порядку. Всю ее жизнь леди Брайан была рядом, а теперь, похоже, ее больше не будет. Это не укладывалось в голове.
— Так приказал мой отец?
— Да, дитя мое, — мягко ответила леди Брайан.
— Это наверняка ошибка, — заявила Элизабет. — Отошлите эту леди. Пусть она присматривает за принцем, а вы останетесь здесь.
Последовала короткая пауза.
— Гувернанткой принца должна быть опытная знатная дама, — возразила леди Брайан. — Задолго до вашего рождения я присматривала за вашей сестрой леди Мэри, а потом за вами. Теперь меня отправляют в Хэмптон-корт присматривать за самим принцем.
В голосе ее прозвучала гордость, и Элизабет вдруг поняла: таков не только приказ короля, но и собственное желание леди Брайан. Брат Элизабет был куда важнее ее самой — она уже достаточно повзрослела, чтобы это понимать, — а для леди Брайан это стало повышением и великой честью. Несмотря на юный возраст, Элизабет сознавала, что протестовать бессмысленно и придется смириться. Но как же ей было больно! Девочка не только поняла, что ее маленький мир никогда больше не будет прежним, но и то, что преданность леди Брайан была не вполне бескорыстной. Мир вновь жестоко изменился, как в тот день, когда она узнала об ужасной судьбе матери, и в меньшей степени — когда умерла королева Джейн.
Элизабет была уже большая девочка, ей исполнилось четыре года, и она не стала капризничать. Она позволила леди Брайан взять ее за руку, и та повела Элизабет вниз, где ждала Кэтрин Чампернаун. Элизабет величественно поклонилась, когда новая гувернантка опять изобразила реверанс, и даже улыбнулась в ответ.
— Добро пожаловать, госпожа Чампернаун, — повторила она.
— Для меня большая честь служить вам, миледи Элизабет, — ответила гувернантка.
Леди Брайан просияла. Она даже не догадывалась о боли и обиде, переполнявших Элизабет, когда двумя днями позже та стояла в дверях большого зала, готовая расплакаться, и махала ей на прощание.
«Я осталась одна, — думала Элизабет. — Теперь обо мне будет заботиться чужая женщина». Расправив плечи, она решила, что сделает все, чтобы вытерпеть жизнь с этой пришелицей.
Едва экипаж леди Брайан скрылся в облаке пыли на лондонской дороге, миссис Чампернаун с сердечной улыбкой повернулась к Элизабет.
— Пойдемте в сад, — сказала она. — Сегодня такой прекрасный день. Почему бы вам не взять мяч, миледи? Если хотите, можем немного поиграть.
Элизабет удивленно взглянула на нее. Леди Брайан никогда не предлагала ничего подобного; конечно, она была намного старше миссис Чампернаун, и Элизабет прыснула, представив, как эта величественная дама бросает или пинает мяч и как развеваются при этом ее рукава и юбки. Смеясь, девочка побежала к себе в комнату за мячом. Игра доставила ей массу удовольствия. Хохоча и тяжело дыша, они носились по газонам, бросая друг другу мяч, который зачастую не удавалось поймать. Новая гувернантка оказалась весьма подвижной для своих лет; к удивлению и восторгу Элизабет, она даже забиралась в розовые кусты, чтобы достать оттуда мяч.
Запыхавшись, они со смехом присели на скамью в залитой солнцем беседке.
— Миледи Элизабет, — сказала госпожа Чампернаун, — не окажете ли мне честь, называя меня просто Кэт? Так намного короче и приятнее, чем «госпожа Чампернаун», к тому же Кэт меня именуют дома.
— Кэт, — повторила Элизабет. — Да, я буду называть вас Кэт. Кэт! — Она снова хихикнула. — Забавная фамилия — Чампернаун.
— Это старая девонширская фамилия, — ответила Кэт, — и очень древний род. Вы знаете, что мы родственники, миледи Элизабет?
— Да? — восторженно спросила Элизабет. — А как это?
— По линии вашей матери, — осторожно объяснила Кэт.
Элизабет приятно удивилась, но промолчала. Она уже давно предпочитала не упоминать об Анне Болейн. Ей казалось легче забыть, что у нее когда-то была мать, и не думать о том, как та пришла к столь ужасному концу, а также о его жутких подробностях. Не говорили об Анне и леди Брайан, и остальная прислуга — с того страшного дня, когда Элизабет сообщили, что ее мать предали смерти.
Но Кэт ничего об этом не знала, хотя, конечно, понимала, что тема весьма щекотливая, к тому же у нее имелось свое мнение о ее родственнице Анне Болейн и о человеке, пославшем ее на смерть. Конечно, она не могла сказать об этом его дочери и вообще никому, но решила, что однажды Элизабет узнает правду. И если это случится, имя Анны Болейн не уйдет в забвение.
Однако сейчас с этим можно было подождать.
— Идемте, — позвала Кэт. — Скоро обед. Когда сядем за стол, я объясню, какое между нами родство.
Элизабет она просто очаровала. Девочка уже ощущала привязанность к новой гувернантке и, как это было ни удивительно, даже зарождающуюся любовь. От Кэт Чампернаун исходили тепло и надежность. Смела ли надеяться Элизабет, что эта женщина, ее родственница, по-настоящему ее полюбит и никогда не бросит?
Очень скоро Элизабет получила приглашение в находившийся в десятке миль Хансдон — навестить сестру Мэри.
— Мне кажется, что, коль скоро леди Брайан уехала, миледи Элизабет стоит какое-то время побыть с той, кого она знает и кому доверяет, — сказала Мэри Кэт Чампернаун вскоре после их приезда, не подозревая о мгновенно возникшем согласии между Элизабет и новой гувернанткой.
— Весьма любезно с вашей стороны, ваша светлость, — ответила Кэт, восхищаясь великодушием Мэри по отношению к дочери Анны Болейн. Вряд ли оно далось ей легко.
Но для Элизабет жизнь в Хансдоне оказалась невыносимо скучной. Хотя она и любила сестру, заняться в четыре года ей было особо нечем. Да, Мэри играла с ней, но также требовала, чтобы та посещала нескончаемые службы в часовне, и настаивала на многочасовых молитвах. Элизабет нетерпеливо ёрзала, пока набожная Мэри неподвижно стояла на коленях, и Кэт яростно прижимала палец к губам, призывая Элизабет вести себя тихо.
Однажды на выходе из часовни после мессы Элизабет спросила:
— Зачем звонят в колокола?
Мэри потрясенно взглянула на нее и нахмурилась:
— Тебе не объяснили? Колокола возвещают величие Господа.
— Отец Паркер говорит, что звонить в колокола во время мессы неправильно, — невинно заметила Элизабет.
Мэри встревожилась. Она кое-что слышала об отце Паркере, бывшем духовнике Анны Болейн, и она подозревала его в принадлежности к ужасным реформистам.
— То, что он так говорит, — большой грех, — твердо ответила она. — Колокола означают самый священный момент мессы. Идем со мной.
Взяв девочку за руку, она повела ее назад, в пустую часовню, к ограждению алтаря.
— Когда священник стоит перед народом с хлебом и вином, — объяснила она, — он показывает, что случилось чудо, ибо во время мессы, как обещал наш Господь на Тайной вечере, дары хлеба и вина превращаются сами в Его тело и кровь, данные нам во искупление наших грехов.
Элизабет с сомнением взглянула на алтарь, который теперь был пуст, не считая покрова из белого дамаста, роскошного фронтала и золотого распятия.
— Но как это может быть? — спросила она. — Все равно это хлеб и вино. Я пробовала.
Мэри пришла в ужас. Чему только учат ребенка?
— Но это же чудо! — воскликнула она. — Когда их освящают, они по-прежнему кажутся хлебом и вином, но становятся настоящими плотью и кровью Иисуса Христа. Удивительно, что отец Паркер тебе этого не объяснил. Это наша вера.
Решив, что Мэри рассердится, Элизабет предпочла промолчать о том, что отец Паркер говорил ей совсем другое. Ее больше интересовало, как можно пить вино, которое на самом деле кровь, и есть хлеб, который на самом деле плоть. Не слишком приятно и вообще непонятно. С другой стороны, непонятным казалось многое: истории про злобных ведьм, которые творили волшебные заклинания, про короля Персефореста, который превратился в медведя, и про его принцессу Зелландину, проспавшую сто лет. Элизабет начинала подозревать, что все эти предания — выдумка. Но насчет мессы было иначе — раз Мэри и почти все другие взрослые, кого она знала, утверждали, что во время нее происходит чудо, значит так оно и есть, и она, Элизабет, должна в это верить.
Мэри немедленно отправилась к Кэт Чампернаун.
— Я в ужасе от столь вопиющего невежества девочки, — заявила она. — Вы не догадывались? Похоже, отец Паркер не справляется со своими обязанностями. Прошу вас, скажите, что Элизабет хотя бы знает катехизис и «Отче наш».
— Знает, госпожа, — ответила Кэт. — Прошу меня извинить, если я что-то недосмотрела. Я искренне полагала, что священник обучил ее в полной мере.
— Боюсь, не в полной, — возразила Мэри. — Вам следует срочно переговорить с ним до вашего отъезда. Пока же всему необходимому ее будет учить мой духовник. У девочки нет матери, и я за нее отвечаю, а потому намерена проследить, чтобы ее наставили на путь истинный. Советую вам на какое-то время занять ее молитвами ради блага ее души.
— Да, госпожа, — смиренно ответила Кэт, приседая в реверансе.
Но Кэт считала, что к Богу ведет далеко не единственный путь. Едва Мэри вышла за дверь, она не стала заставлять свою беспокойную подопечную томиться на коленях у молитвенной скамьи и четверть часа спустя позвала к себе.
— Давайте послушаем историю, — сказала она. — Сегодня воскресенье, и это будет история про святую. Я расскажу вам про святую Урсулу, поскольку для вас она особенная. Ведь вы родились в Покоях девственниц в Гринвиче, где висят гобелены, повествующие о святой Урсуле и ее одиннадцати тысячах девственниц.
Элизабет устроилась на коленях Кэт. Ей нравилось слушать истории.
Кэт не случайно выбрала именно эту.
— Святая Урсула была британской принцессой, и ее отец нашел ей жениха, — начала она, — но она пожелала остаться девственницей, и потому отец и жених дали ей три года отсрочки.
— Что такое девственница? — спросила Элизабет.
— Незамужняя женщина, чистая и добродетельная, — объяснила Кэт. — И все эти три года святая Урсула плавала по семи морям с другими десятью знатными девственницами, и с каждой было по тысяче девушек.
— На корабле, наверное, было очень тесно! — заметила Элизабет.
— Наверняка, — улыбнулась Кэт. — Но после паломничества в Рим и множества приключений сильный ветер занес их корабль по реке Рейн в германский город Кельн, где жили нечестивые язычники, не верившие в Бога. Увидев, что святая Урсула и одиннадцать тысяч девственниц с ней — христианки, они попытались заставить их отказаться от своей веры, а когда это не удалось, предали всех смерти.
Элизабет помолчала, вспомнив, что уже слышала раньше эти слова.
— Всех? — спросила она.
— Всех, — подтвердила Кэт. — Столетия спустя нашли их кости, и Церковь объявила их всех святыми.
— Как… — запинаясь, проговорила Элизабет. — Как их предали смерти?
К такому вопросу Кэт была готова. Лучше, подумала она, если Элизабет узнает об этом от нее, чем от кого-то, верившего в вину Анны Болейн.
— Их одну за другой ставили на колени и отрубали им мечом голову.
— Ужасно, — прошептала девочка.
— Да, но, полагаю, они ничего не почувствовали. Все случилось очень быстро, — заверила ее Кэт.
Элизабет подняла голову, с трагическим выражением лица глядя на гувернантку. Кэт погладила девочку по волосам и посмотрела в ее темные глаза.
— Как… как с моей мамой? — спросила Элизабет.
— Да, дитя мое, — ответила Кэт, продолжая гладить ее по волосам. — Бедная душа, она умерла отважно. И ей не было больно, все кончилось в одно мгновение.
Элизабет снова помолчала.
— Она сделала что-то плохое, — прошептала она.
— Вовсе нет! — твердо ответила Кэт. — Говорили, будто она была неверна королю и замышляла его убить. Но я уверена, все это придумали ее враги, чтобы от нее избавиться, и они сочинили историю, в которую поверил король, ваш отец.
— Кто — они? — спросила Элизабет.
Она умна не по годам, подумала Кэт.
— Некоторые из тех, кто тогда окружал короля.
Кэт не собиралась упоминать имя государственного секретаря Кромвеля, поскольку тот оставался главным королевским советником. Она опасалась, что и без того уже сказала чересчур много.
— И они говорили правду?
Элизабет уже научили — главным образом леди Брайан и леди Мэри, — насколько важно говорить правду. Кэт знала, что ей надлежало быть осторожнее. Последующие ее слова должны были сыграть ключевую роль для будущего благополучия и душевного спокойствия Элизабет, но сказать их следовало так, чтобы они не повредили девочке, если та их где-нибудь повторит.
— Присяжные решили, что да, — молвила она, — и власти королевства сочли королеву Анну виновной. Но многие считали все это лишь поводом от нее избавиться.
По крайней мере, никто не мог этого оспорить. Элизабет, однако, не удовлетворилась ответом Кэт.
— Значит, вы не думаете, что мама делала что-то плохое? — настаивала она.
— Нет, да поможет мне Бог, — прошептала Кэт. — Но если я так скажу, у меня будут большие неприятности, а потому никогда не повторяйте моих слов. Миледи, я убеждена, что ваша мать невиновна. Никогда об этом не забывайте.
— Никогда не забуду, — торжественно заявила Элизабет. — Но ведь это неправильно, что ее предали смерти, если она была невиновна?
— Иногда, дитя мое, невинным приходится умереть. И королям, которым принадлежит власть над жизнью и смертью, приходится делать тяжкий выбор. Уверена, его светлость, ваш отец, считал тогда, что поступает правильно. Вы не должны его винить.
— Вот если бы сказать ему, что он ошибся! — пылко воскликнула Элизабет, но, увидев страх на лице Кэт, поспешила заверить ее: — Обещаю, ничего не скажу, честно.
— Благослови вас Господь, дитя мое, — прошептала Кэт. — Идемте поиграем в мяч. Нужно же иногда отдохнуть от молитв!
— Ваше величество, — заявил императорский посол Шапюи, учтивый чернобровый господин с заостренной бородкой, — леди Элизабет прекрасна, и в том заслуга вашего величества.
— Угу, — буркнул король, которого отвлекала боль в ноге.
Гнойник становился все хуже, и король знал, что скоро его придется вскрыть. Генриха бесила мысль, что он, блиставший среди мужчин и выходивший победителем во всех поединках, теперь был вынужден сидеть взаперти, сражаясь с наступавшей немощью. К тому же он быстро полнел, становясь все неповоротливее; с тех пор как та ведьма изменила ему, поставив под сомнение его мужскую силу, он ни в чем не отказывал себе за столом — и так же поступал бы в спальне, будь у него такая возможность. Вдобавок он переживал из-за того, что его ухаживания отвергла юная герцогиня Миланская, чей соблазнительный портрет побудил его сбросить траурные одежды и попросить ее руки.
— Скажите его величеству, — заявила дерзкая девка, — что, будь у меня две головы, одну я предоставила бы в его полное распоряжение.
Как она посмела! Разве он не стал бы для нее лучшей парой во всей Европе? Впрочем, не важно. Найдутся и другие принцессы. Возможно, стоило подумать о той из герцогства Киевского — как там ее?..
— Никогда не видел столь развитого ребенка, — говорил Шапюи.
Генрих взглянул через зал для приемов туда, где изящно кружилась и приседала его дочь, и понял, что посол прав. Элизабет действительно росла очень красивой и живой девочкой — дочь, достойная отца, да и матери тоже, нехотя признал он. Ей были свойственны тщеславие и кокетство Анны, и даже в столь юном возрасте она могла очаровать любого. И эти черные глаза… Он никогда не смог бы забыть эти манящие черные глаза, ставшие его проклятием…
Когда-нибудь, решил он, он найдет для Элизабет мужа. Несмотря на ее незаконнорожденность, наверняка найдется немало женихов, готовых заключить союз с ее отцом. А пока что она может повисеть приманкой-морковкой — очень красивой морковкой, которая со временем сумеет доставить хлопот любому мужчине.
Вопрос этот, впрочем, отложили в долгий ящик — Генрих был слишком занят переговорами насчет собственного брака и поисками очередного гнезда изменников. По завершении пасхальных празднеств Элизабет снова вернулась в Хансдон вместе с Мэри, где сестра вновь понуждала ее к благочестию и бесконечным молитвам. Девочке казалось, будто она только и делает, что стоит на коленях или сидит за шитьем. Как же она ненавидела это нудное занятие!
Кэт обуздывала мятежный дух Элизабет, но и баловала ее, тайком принося в классную комнату сласти, читая ей захватывающие истории и хохоча вместе с ней над глупыми шутками и напыщенными чиновниками, но в то же время деликатно приучая девочку к порядку.
Уроки Кэт приводили Элизабет в восторг. Вскоре девочка обнаружила, что ей нравится учиться, и оказалась способной ученицей. Каждый день, встав спозаранку, она быстро молилась и завтракала, после чего спешила в классную комнату, чтобы узнать что-то новое об открывавшемся перед ней заманчивом мире.
Кэт учила ее цифрам при помощи счетов и предлагала простенькие задачи:
— Если у меня было пять вишен и две я съела, сколько осталось?
Элизабет считала на пальцах.
— Три! — быстро отвечала она.
— Верно, — улыбалась Кэт, впечатленная способностями девочки.
Кэт учила ее выводить буквы, заставляя писать в тетради строчку за строчкой. Вскоре Элизабет уже умела написать свое имя и очень скоро научилась составлять простые фразы.
Кэт рассказывала о ее монарших предках; Элизабет особенно нравилось слушать про Вильгельма Завоевателя, выигравшего битву при Гастингсе, и королеву Филиппу, успешно выступившую в защиту граждан Кале, но лучше всего была история о том, как дед Элизабет, Генрих Седьмой, победил злого Ричарда Горбуна в битве при Босворте, став таким образом первым королем в династии Тюдоров. Элизабет вздрогнула от ужаса, услышав, как Ричард убил в Тауэре своих племянников-принцев, и решила, что он вполне заслужил свою судьбу. Как же она восхищалась своим победоносным дедом!
Однажды Кэт развернула перед ней карту.
— Это Британские острова, — сказала она. — Вот эта часть — Англия, это Уэльс, а это Ирландия. Ваш отец-король правит всеми тремя.
— А эта часть? — спросила Элизабет, показывая на верх карты и, как всегда, забегая вперед.
— Это Шотландия, и ею правит ваш родственник, король Яков Пятый. А за морем — вот здесь, через Английский канал, — лежит Франция, и ваш отец еще и ее король по праву крови.
— Мой отец — могущественный принц! — восхитилась Элизабет.
Кэт достала другу карту, изображавшую небо с вращающимися вокруг Земли планетами. За ней последовала еще одна, с ярко раскрашенными знаками зодиака.
— Смотрите, это ваш знак, миледи Элизабет, — сказала Кэт. — Вы Дева. Умная, но скромная и, конечно, добродетельная.
— Дева, — повторила Элизабет. — Это значит, я девственница, как святая Урсула?
— Да благословит вас Бог, дитя мое, — именно так, пока вы не выйдете замуж, — улыбнулась Кэт.
— Значит, когда я выйду замуж, я уже не смогу быть Девой? — озадаченно спросило дитя.
— Вы всегда будете Девой, поскольку родились под этим знаком. Но девушка, выйдя замуж, перестает быть девственницей.
— Почему? — не унималась Элизабет.
— Потому что она должна отказаться от своей девственности ради мужа, — ответила Кэт, не желая вдаваться в подробности.
Элизабет вспомнила страшную сказку про терпеливую Гризельду, и мысль, что ей придется от чего-то отказаться ради мужа, девочке не понравилась. Она уже решила, что, когда вырастет, будет делать все, что захочет, и никому не позволит собой командовать.
Больше всего Элизабет нравились уроки танцев. Она с легкостью училась утонченным па рондо, сальтарелло, аллеманды и басса, медленным и величественным движениям паваны, энергичным подскокам и поворотам бурной джиги.
— Браво! — восклицал учитель танцев, и Кэт хлопала в ладоши, восхищаясь изяществом Элизабет, но помня, что девочку не следует баловать, — Элизабет спала и видела, как бы выставить напоказ свои умения.
Кэт, впрочем, не особо удавалось ее обуздать, ибо и ее саму покоряло живое очарование малышки. Когда Элизабет в очередной раз пропускала мимо ушей слабый упрек в постоянном верчении перед зеркалом, Кэт убеждала себя, что королевская дочь должна чувствовать себя уверенно, тем более если ее объявили незаконнорожденной.
В верховой езде Элизабет тоже не было равных. Она быстро объездила своего первого пони, которого вскоре сменила послушная лошадка. Вместе со следовавшими за ней конюхами и ехавшей рядом Кэт она ежедневно каталась по паркам Хансдона, Хэтфилда, Хертфорда, Энфилда, Элсинджа и Эшриджа, по очереди останавливаясь во дворцах, где провела детство, и освобождая дом, когда тот нуждался в уборке. Ей также нравилось сопровождать Кэт в долгих утренних прогулках на свежем воздухе в любую погоду; она пыталась угнаться за гувернанткой, когда было холодно и приходилось ускорять шаг, чтобы согреться.
Дневные часы они обычно посвящали изучению языков.
— Для королевской дочери важно знать разные языки, чтобы общаться с иностранными принцами и послами, — объясняла Кэт, мысленно благодаря своего прогрессивно настроенного отца за то, что тот учил ее французскому, итальянскому, испанскому и голландскому, так что она могла поделиться своими знаниями со своей весьма способной ученицей.
Элизабет училась быстро, и вскоре они уже могли вести несложные беседы на этих языках.
Однажды Элизабет наткнулась на служанку, которая, убирая классную комнату, напевала песню на странном переливчатом наречии.
— О чем ты поешь? — спросила она эту женщину с васильковыми глазами и соломенными волосами, и та поспешно присела в реверансе.
— Это старая валлийская баллада, миледи, — мелодичным голосом ответила служанка. — Она называется «Ллигоден ин и Фелин» — «Мышь на мельнице».
— Красивая песня, — похвалила Элизабет. — Научишь меня?
— О, не знаю, миледи, — смущенно ответила женщина. — У меня много дел.
— Ты должна меня слушаться, — властно заявила Элизабет. — Я дочь короля.
— Да, миледи, конечно, миледи, — пробормотала служанка. — Полагаю, должна.
— Конечно должна! — подтвердила Элизабет. — Ты ведь Бланш, да?
— Бланш Перри, миледи.
— Давай сядем. — Элизабет подвела Бланш к креслу у окна.
Сперва неохотно, а потом все увереннее Бланш принялась учить Элизабет своей песне, строчка за строчкой, пока девочка не запомнила.
— Пойду спою ее Кэт! — воскликнула Элизабет и поспешила продемонстрировать гувернантке свое совершенное владение валлийским.
— Я выучила новую песню! — объявила она. — Сейчас спою.
Кэт присела на скамью, отложив шитье.
— Слушай, — сказала девочка и без запинки пропела валлийскую песню чистым ясным голосом.
Когда она закончила, Кэт восхищенно захлопала в ладоши.
— Где вы этому научились? — удивленно спросила она.
— От Бланш Перри, — ответила Элизабет. — Пусть еще научит меня валлийскому.
— В самый раз для вас, — заметила Кэт. — Ваш дед, король Генрих Седьмой, был наполовину валлийцем, и его предки — древние принцы Уэльса. Он родился в Уэльсе, в Пембрукшире, и фамилия Тюдор, которую носит ваша династия, — валлийская. Я прослежу, чтобы Бланш уделяла вам час-другой в неделю на изучение валлийского языка.
Так оно и случилось. Бланш оказалась не лучшим педагогом, но сумела научить Элизабет песням и стихам, объяснив, что они значат. За проведенные вместе часы Бланш успела привязаться к юной госпоже, столь живо интересовавшейся историей и традициями покоренного народа и оказавшейся такой дружелюбной и покладистой.
Однажды Элизабет подарила ей алую ленту, которая, по ее мнению, красиво бы смотрелась в волосах Бланш. Женщина от избытка чувств лишилась дара речи, а когда к ней вернулась способность говорить, упала на колени.
— Готова служить вам всегда, миледи, да хранит меня Бог! — пылко пообещала она.
Элизабет улыбнулась, ответ Бланш доставил ей немалое удовольствие.
— Так тому и быть! — сказала девочка. — Ты должна остаться при мне.
— Я останусь, даю вам слово! — воскликнула валлийка.
Когда шестилетняя Элизабет со своей свитой прибыла во дворец Уайтхолл на Рождество, там уже столпился люд. Повсюду царила атмосфера радостного ожидания, и не только из-за предстоящих празднеств.
— Когда же я увижусь с моей новой мачехой? — заявила Элизабет, следуя за главным управляющим в приготовленные для нее апартаменты, окна которых выходили на широкое русло Темзы.
— Придется вам потерпеть, миледи, — как я слышала, она еще в Кале, дожидается попутного ветра, — ответила Кэт, открывая дорожный сундук.
— Сколько тут придворных дам! — Элизабет приводили в восхищение их утонченность, роскошные платья и украшенные драгоценностями головные уборы.
— Ваш царственный отец пригласил их в честь новой королевы, — объяснила Кэт, доставая из сундука рубашки и ночные сорочки. — Я уверена, что он уже назначил некоторых ее фрейлинами.
— Говорят, она очень красивая, — сказала Элизабет. — Надеюсь, и добрая тоже.
— Наверняка, — улыбнулась Кэт.
Король пребывал в приподнятом настроении, когда встретил свою младшую дочь в приемном зале:
— Приветствую тебя, миледи Бесси! Твоя сестра Мэри уже здесь, а твой брат-принц прибудет завтра.
— Приятно слышать, сэр, — ответила Элизабет, радуясь новой встрече с отцом. — Не могу дождаться, когда он приедет. Я редко его вижу, но много о нем думаю. И я сшила ему новую рубашку. — Она уморительно сморщила лицо.
Король Генрих улыбнулся:
— Не сомневаюсь, в ней он будет выглядеть великолепно, пусть даже ты и не очень старалась!
— Но, сэр… — возразила Элизабет.
— Не важно. Помню, мальчишкой я ненавидел сидеть над уроками, вместо того чтобы упражняться на турнирной арене или стрелять по мишеням. А когда стал королем и на меня свалилось бремя государственных дел, больше всего мне хотелось отправиться на охоту…
Он замолчал, вспоминая молодость, когда был юным богом как в седле, так и в спальне, а мир казался бескрайним и полным надежд, и они с Кейт любили друг друга. Это было еще до того, как Великое дело [4]легло тяжким грузом на всю его жизнь. Кейт не было в живых уже четыре года, и Анны тоже, будь она проклята, и Джейн… а он превратился в обрюзгшего старика, который подумывал жениться в четвертый раз, чтобы обеспечить королевству новых наследников, и надеялся еще хоть однажды обрести любовь, прежде чем вечность заявит на него свои права.
— Мы с тобой очень похожи, Бесси, — уныло проговорил король. — Мы исполняем свой долг вопреки нашим самым сокровенным желаниям.
— Постараюсь быть похожей на вас, сэр! — пылко ответила Элизабет.
Генрих взглянул на рыжеволосую малышку, ставшую плодом его отчаянной страсти к ее матери и зачатую еще до их свадьбы.
— Ты уже на меня похожа, — сказал он.
Это и впрямь было так — никто не смог бы усомниться в том, что она его дочь, хотя в свете выяснившихся позднее фактов у некоторых все же имелись сомнения. Но Элизабет многое унаследовала от него, как и от матери, — даже лучшее от нее, в чем он все больше убеждался при встречах с дочерью. Она обладала умом Анны, ее чувством юмора, ее характером, ее притягательным взглядом… Как же обворожили его в свое время глаза Анны! Неужели она действительно изменяла ему со всеми теми мужчинами? Ему пришлось в это поверить, но сомнения мучили его до сих пор. Неужели он никогда не освободится от Анны Болейн?
Но Анны больше не было. Перед ним стояла ее дочь, которую он лишил матери. Естественно, тому имелись оправдания, и у него было полное право так поступить. И теперь эту потерю следовало возместить.
— Ты рада, что встретишься с новой мачехой? — спросил он.
— О да, сэр. Я слышала, она очень красивая.
— Да, я тоже слышал. Мастер Кромвель говорит, что она превосходит красотой солнце и луну, а мастер Гольбейн написал для меня ее портрет.
Он достал из-за пазухи маленькую круглую коробочку из слоновой кости в форме расцветающей розы и, открыв крышку, показал девочке изображение женщины с нежным взглядом, легким румянцем на щеках и алыми губами, чуть тронутыми улыбкой.
— Какая красивая! — восхищенно воскликнула Элизабет. И наверняка очень добрая, подумала она.
Генрих не сводил взгляда с миниатюры.
— Анна, — прошептал он. — Анна Клевская. Да поможет ей Бог в пути.
На следующий день леди Мэри повела Элизабет к ее брату, принцу Эдварду, серьезному двухлетнему малышу, который сидел на полу роскошной детской в окружении кубиков, миниатюрных деревянных меча и щита, золотой погремушки, волчка, игрушечной лошадки и симпатичного белого пуделя, который, как помнила Элизабет, раньше принадлежал его матери, королеве Джейн. Его няня госпожа Пенн, скромная женщина в белом переднике поверх серого платья, при виде королевских дочерей встала и поклонилась.
Элизабет присела в реверансе перед принцем, который поднял взгляд, уставившись на нее льдисто-голубыми глазами. Из-под широкополой шляпы с пером выбивались светлые прямые волосы, вишнево-красные губы выделялись на фоне розовых щек, острый подбородок выдавался вперед. Госпожа Пенн посадила его к себе на колени.
— Поздоровайтесь со своими сестрами, миледи Мэри и миледи Элизабет, — велела она.
— Здластвуйте, леди Мэли, леди Лизбет, — прошепелявил малыш.
Он не улыбнулся.
— Брат, у меня для тебя подарок. — Элизабет протянула прекрасно сшитую батистовую рубашку.
Эдвард принял ее пухлой ручонкой, несколько мгновений разглядывал, а затем, утратив всякий интерес, отдал рубашку няне.
— Она будет ему очень к лицу, миледи, — просияла госпожа Пенн.
— Можно его подержать? — спросила Элизабет, присаживаясь рядом с няней.
Та осторожно подняла малыша, и тот с удовольствием устроился на руках у сестры.
— Ну и тяжелый же милорд принц, — заметила девочка, наслаждаясь теплом прижавшегося к ней маленького тельца. — Да, братик?
Он поднял на нее голубые глаза. Взгляд был как у отца.
— Может, улыбнешься мне? — предложила Элизабет, состроив гримасу.
Никакой реакции не последовало.
— Он к вам еще не привык, миледи, — объяснила няня.
Элизабет слегка пощекотала принца, тот дернулся и хихикнул.
— У вас неплохо получается, миледи, — заметила миссис Пенн. — Он серьезный мальчик и редко смеется.
Эдвард широко улыбался Элизабет. Та просияла в ответ и потерлась с ним носами.
— Можно я его тоже подержу? — попросила Мэри.
Няня передала ей Эдварда, и Мэри посадила его на колено, ласково напевая и крепко прижимая малыша к себе. К ее явному недовольству, мальчик вытерпел лишь несколько мгновений, после чего высвободился из ее объятий и поковылял к своим игрушкам. Вскоре он уже оседлал лошадку на палочке и скакал, преследуя воображаемую добычу.
— Мы сможем жить вместе при дворе, когда прибудет королева? — спросила Элизабет.
Мэри усомнилась в этом.
— Придется подождать, что скажут ваш отец и новая мачеха, — ответила она.
В тот же миг перед ними затормозил Эдвард.
— Кланяйтесь! — повелительно пропищал он.
Сестры удивленно взглянули на малыша.
— Кланяйтесь! — повторил он. — Я буду королем, как мой отец!
Мэри и Элизабет встали, с трудом сдерживая улыбки, и низко присели перед ним в реверансе.
— Встаньте! — приказал мальчик, безупречно подражая королю Генриху.
Сестры подчинились.
— Можете идти, — сказал Эдвард.
Госпожа Пенн покачала головой, не зная, как отнестись к его скороспелости.
Когда они уходили, Элизабет достала из кармана липкий кусок марципана и сунула его в руку няни.
— Отдайте принцу, — прошептала она.
Рождество прошло в праздничном вихре, пока все с нетерпением ждали прибытия новой королевы. Уже полным ходом шли предновогодние торжества — большой зал Уайтхолла был полон людей, мерцали свечи, в большом камине гудел огонь, собаки выпрашивали объедки, слуги с кувшинами наполняли бокалы. Элизабет развлекалась от всей души. Князь Беспорядков потребовал от нее платы, и ей приказали поцеловать десять самых красивых джентльменов в зале. Все, в том числе ее отец, хохотали до упаду, глядя, как она выбирает сперва одного, потом другого и, зажмурившись, касается щеки каждого губами. В конце концов она настолько обессилела от смеха, что ей пришлось оставить игру, держась за бока и пытаясь перевести дух.
— А я? — с притворным негодованием воскликнул король. — Разве я не самый красивый мужчина в этом зале?
Элизабет, все еще тяжело дыша, подбежала к нему и крепко поцеловала в губы. Придворные радостно закричали и зааплодировали.
— Конечно вы, сэр! — выдохнула девочка.
В это мгновение вошел курьер в королевской ливрее и что-то прошептал ее отцу на ухо. Генрих широко улыбнулся, выпрямился во весь свой величественный рост и поднял руку, требуя тишины:
— Великая новость, милорды и миледи! Принцесса Анна Клевская благополучно прибыла в наше королевство и уже находится в Рочестере. Ваше слово? Должны ли мы ждать формального приема, прежде чем увидим нашу невесту, или же страстным поклонником поедем в Рочестер прямо сейчас, чтобы отдаться любви?
Раскрасневшееся от вина общество одобрительными выкриками поддержало последний план, и вскоре Элизабет уже стояла перед толпой, которая собралась во дворе, чтобы попрощаться с королем и сопровождавшими его восемью камердинерами.
— Меха, сэр Энтони! Мой подарок принцессе! Не забыли? — крикнул закутанный в соболиную шубу Генрих, взбираясь в седло.
— Они здесь, сир, — улыбнулся сэр Энтони Браун.
Король осклабился, плотнее надвинул боннет [5]и помахал ожидавшим его придворным:
— Скоро увидимся, а после отправимся в Гринвич на свадьбу. В добрый час!
— Доброго вам пути, ваша светлость! — загалдели джентльмены и леди.
— Езжай, старый козел! — услышала Элизабет чье-то бормотание.
— Можно с вами? — крикнула она, пока король разворачивал лошадь.
— Не сегодня, Бесси! Я еду отдаться любви, и маленьким девочкам там делать нечего! — весело ответил отец и скрылся за воротами дворца во главе своей свиты.
Никто не знал, когда вернется король, и управляющий объявил, что новогодние празднества продолжатся без него. Большую часть дня Элизабет провела в своей комнате вместе с Кэт, сидя у огня и подписывая подарки, которые им предстояло раздать ночью.
Вечером, когда на улице уже стемнело, Элизабет хлопнула ладонью по лбу:
— Совсем забыла! Я обещала леди Мэри, что пойду с ней в часовню на вечернюю молитву! — воскликнула она.
— Не беспокойтесь, — ответила Кэт, взглянув на песочные часы. — Если поторопимся, вполне успеем.
Взяв плащ и перчатки Элизабет, она помогла девочке одеться и повела ее по винтовой лестнице во внутренний двор. Часовня находилась напротив, и в ее витражных окнах дрожало пламя свечей. Мэри наверняка уже молилась.
Элизабет услышала приближающийся стук копыт, и они с Кэт отошли назад, уступая дорогу всадникам. Те въехали в ворота, и Элизабет, к своей радости, увидела короля, который все-таки успел к вечерним развлечениям. Радость ее, однако, тут же сменилась беспокойством — король вовсе не выглядел счастливым женихом. Лицо его застыло от гнева, и он даже не обратил никакого внимания на дочь. Мрачнее тучи, Генрих неуклюже спешился и тяжелой походкой направился в свои покои. За ним в безопасном отдалении следовали его угрюмые камердинеры. Конюхи поспешили забрать лошадей.
Элизабет и Кэт ошеломленно переглянулись.
— Почему отец такой сердитый? — спросила Элизабет.
— Понятия не имею, — ответила Кэт. — Поторопитесь, миледи, иначе опоздаем в часовню.
Коленопреклоненная Мэри бросила на них укоризненный взгляд, после чего молча вернулась к молитвам. Элизабет было трудно сосредоточиться, и она думала лишь об одном: из-за чего так разозлился отец?
По спине у нее пробежал тревожный холодок. Она уже знала, что, когда отец сердился, случалось что-то плохое. Его гнев был куда страшнее, чем у обычных людей, поскольку он имел власть над жизнью и смертью. Из-за его гнева даже умирали люди… Девочка придвинулась ближе к Кэт и сжала ее руку.
Хмурясь, Генрих занял свое место за пиршественным столом на помосте. Огромный в своем украшенном драгоценными камнями камзоле и шляпе с пером на лысеющей седой голове, он щурился на придворных. В зале стояла тишина; вместо обычного гула разговоров слышались лишь негромкий кашель, шмыганье носом и приглушенный шепот. Король заметил дочерей, которые тревожно смотрели на него со своих мест в конце высокого стола. Их, как и его самого, ждало разочарование. Они надеялись встретить мачеху, он — жену, которую смог бы полюбить. Он был готов взорваться.
Где этот злодей Кромвель? Он должен быть здесь! Ах вот он, улыбчивый и обходительный, входит в зал с опозданием, после своего монарха. Но неучтивость, по мнению Генриха, была его наименьшим прегрешением.
Взгляд Кромвеля встретился со взором короля, и улыбка слетела с его лица. Придворные дружно затаили дыхание, глядя то на одного, то на другого. Элизабет сразу же поняла — мастер Кромвель чем-то обидел ее отца. Вот почему король был не в духе. Кое-что прояснялось.
— Вы отсутствовали при нашем возвращении, мастер секретарь, — зловеще проговорил Генрих.
— Прошу прощения вашего величества, — прошелестел Кромвель. — Я переодевался к празднику и только час назад узнал, что ваше величество вернулись.
— Мы вернулись, мастер секретарь, поскольку оставаться в Рочестере было незачем, — ледяным голосом изрек король.
— Вы хотите сказать, ваше величество, что принцессы Анны там не было? — спросил Кромвель.
Придворные внимали каждому слову.
— О нет, мастер секретарь, она была там, была.
— Рад слышать, сир, — пролепетал Кромвель. — И как вашему величеству нравится королева?
Король угрожающе наклонился.
— Она мне не нравится. Нисколько не нравится! — пролаял он. — Она далеко не так хороша, как утверждали вы и другие. И знай я раньше, она вообще никогда бы не приехала в наше королевство!
Он снова опустился в кресло, похожий на льва, изготовившегося к прыжку:
— Чем мне утешиться, мастер Кромвель? Чем?
У Кромвеля был такой вид, будто он только что получил удар под дых.
— Сир, контракт подписан и обговорен. Могут возникнуть сложности… — Взглянув на лицо своего господина, он быстро добавил: — Но я все тщательно обдумаю и попытаюсь найти какой-нибудь выход.
— Лучше найдите, — сказал король. — Вы втянули меня в эту историю, вам и выкручиваться!
Кромвель побитым псом выскользнул за дверь. Генрих кивнул менестрелям. Те начали играть, и придворные, облегченно вздохнув, вернулись к приглушенным разговорам. Элизабет стало неуютно. Не такого Нового года она ждала и теперь опасалась, что, возможно, новой мачехи у нее так и не будет.
Не могла она и понять почему — ведь принцесса Анна на картинке была такая красивая! Что в ней не понравилось отцу?
Она поняла, что король внушает что-то герцогу Норфолку, сидевшему слева от него.
— Бедняки женятся на ком хотят, — сетовал Генрих, — но принцы имеют то, что дают. Кому доверять?
— Вашему величеству плохо служат, — заметил герцог, сочувственно качая головой. — В этом нет никаких сомнений.
— Верно, — печально согласился Генрих. — Но неужели я обязан влачить ярмо? Неужто нельзя ничего сделать?
— Будем надеяться, мастер Кромвель что-нибудь придумает, сир, — утешил короля герцог.
К удивлению Элизабет, его тонкие губы изогнулись в коварной улыбке.
На следующий день двор переехал в Гринвич, хотя никто теперь не знал, состоится ли там королевская свадьба. Король накануне рано покинул празднество, и с тех пор его никто не видел. Мастер Кромвель тоже где-то прятался.
Перед отъездом Элизабет нанесла прощальный визит своему брату Эдварду, которому вскоре предстояло отправиться в замок Хертфорд. За последние дни она виделась с ним несколько раз, и теперь он встретил ее с неподдельной радостью.
— Лизбет! — воскликнул он, когда она вошла в комнату, и бросился к ней с распростертыми объятиями.
Несмотря на его властные манеры, он оставался очаровательным малышом, любовь к которому переполняла сердце Элизабет.
Его служанка присела в реверансе. Элизабет остановилась, узнав леди Брайан.
— Миледи Элизабет, рада вас видеть, — сдержанно сказала женщина.
— Спасибо. — Элизабет коротко кивнула, до сих пор ощущая боль от расставания с бывшей гувернанткой. — Я хочу увидеться с милордом принцем.
Леди Брайан поняла намек.
— Я позову госпожу Пенн, — молвила она и удалилась.
— Я еду в Гринвич, — объяснила Элизабет Эдварду, посадив его на колени. — Я пришла попрощаться. Мне нужно спешить. Даст Бог, скоро снова увидимся, милый братец. Да хранит тебя Господь.
Поцелуй, реверанс — и она ушла, не заметив слезы, скатившейся по щеке мальчика, когда за сестрой закрылась дверь.
— Королевская свадьба состоится завтра! — возбужденно сообщила Кэт, входя в комнату Элизабет. — Я слышала разговоры придворных.
— А можно мне пойти? — спросила Элизабет, отрываясь от книги. — Я могу надеть новое голубое платье.
— Не уверена, миледи, — с сомнением ответила Кэт. — Вам придется подождать приглашения.
— Надеюсь, можно, — сказала девочка. — Завтра Двенадцатая ночь. Будет пир и праздник. Мне так хочется там побывать!
Но шли часы, а король так за ней и не послал.
Элизабет крайне расстроилась, узнав наутро, что свадьба уже состоялась — скромную церемонию провели в часовне.
— Не важно, — сказала Кэт. — Зато есть добрая весть: сегодня вы можете присутствовать в зале приемов вместе с королем. Будет представление, танцы и обычные торжества в честь Двенадцатой ночи.
Элизабет радостно захлопала в ладоши. Это она любила больше всего…
— Думаю, голубое платье будет в самый раз, — улыбнулась Кэт.
Король, раскрасневшийся от вина, злобно взирал на актеров, нервно разыгрывавших представление, в котором Гименей, бог брачных уз, благословлял свадьбу Орфея и Эвридики. Юные девушки из знатных семей, одетые в развевающиеся белые платья, пели хвалебные песни во славу брачного союза, извиваясь в замысловатом танце.
Игра актеров и их прекрасное пение завораживали Элизабет, но в не меньшей степени ее интересовала новая королева, чопорно восседавшая рядом с королем, с улыбкой на угловатом лице, нисколько не подходившей к ее глазам с тяжелыми веками. Элизабет она казалась совсем не похожей на свой портрет, а ее иноземное немецкое платье выглядело пугающе отталкивающим, к тому же ему недоставало обязательного при дворе длинного шлейфа. Хуже всего, ужаснее даже, чем низкий гортанный голос, которым Анна приветствовала девочку, когда ее представляли двору накануне, был неприятный запах нестираного белья и тухлой рыбы, постоянно сопровождавший принцессу. Однако вела она себя достаточно дружелюбно и хорошо относилась к своим новым падчерицам, так что Элизабет старалась не обращать внимания на ее изъяны, думая лишь, что скажет об этом отец, самый разборчивый мужчина на свете.
Тот явно не был доволен невестой, и несчастная женщина съеживалась от страха — неудивительно, ибо от хороших манер Генриха, которые он всячески пытался сохранить в последние дни, в итоге не осталось следа, и никто больше не сомневался в его несказанно мрачном расположении духа. Вопреки своему обычаю он не аплодировал актерам, и тем пришлось выступать в гробовой тишине.
Гименей обратился к его величеству, напоминая ему о предстоящих радостях на брачном ложе. Элизабет многого не понимала, но ее отец явно не испытывал никакого восторга.
Когда представление закончилось и актеры с облегчением покинули зал, королевский шут Уилл Сомерс попытался развеселить короля прибаутками, но Генрих продолжал сидеть чернее тучи, сузив глаза, и Сомерс опрометчиво решил воспользоваться своей должностной неприкосновенностью:
— Мы что, мешаем тебе развлечься, Гарри? Давай, не тяни! Тащи свою суженую в постель да отдери ее как следует!
Король ударил кулаком по столу так, что все подпрыгнули.
— Хватит! — рявкнул он. — Придержи язык, шут. Не забывай, здесь королева и другие дамы.
Жестом прогнав Сомерса, он вновь подал знак музыкантам:
— Играйте!
Грянула музыка — ритмичная мелодия, сопровождавшаяся энергичным барабанным боем. Генрих подозрительно обвел взглядом придворных.
— Что на вас нашло? — рыкнул он. — А ну, вставайте и танцуйте!
Несколько джентльменов поспешно поднялись, поклонились своим леди и повели их танцевать. Элизабет притоптывала в такт, молясь, чтобы кто-нибудь пригласил ее на танец, и тут увидела, как король со зловещим блеском в глазах повернулся к королеве.
— Не окажете ли мне честь, мадам? — осведомился он.
Королева Анна в замешательстве повернулась к своей переводчице, величественной немецкой матроне.
— Мадам, король желает пригласить вас на танец, — неодобрительно нахмурилась та, словно услышав самую нелепую и безнравственную просьбу на свете.
Генрих яростно уставился на матрону.
Лицо Анны вытянулось, и она что-то тихо молвила переводчице.
— Ваше величество, королева не танцует, — заявила та с целомудренной миной. — У нас в герцогстве Клевском нет танцев.
— Клянусь Богом, она будет танцевать! — услышала Элизабет гневный голос отца. — Уберите эту дракониху с глаз моих!
Когда протестовавшую женщину вывели за дверь, Генрих повернулся к Анне.
— Встать! — приказал он, поднимаясь.
Одного его тона было достаточно, чтобы понять смысл сказанного. Королева встала и покорно устремилась за ним. Она и в самом деле не умела танцевать, и придворные, затаив дыхание, наблюдали, как она споткнулась, сбилась с шага и с силой наступила на ногу королю. Тот поморщился, но промолчал, тяжело пританцовывая. Наконец танец завершился, и король повел раскрасневшуюся невесту назад.
— Мы удаляемся, — объявил он, и все придворные поднялись.
За Анной последовали ее фрейлины, за ними — король и его джентльмены. Элизабет услышала, как он пробормотал герцогу Норфолку:
— Милорд, если бы не интересы мира и королевства, я в жизни не сделал бы того, что мне придется совершить сегодня ночью!
Тяжко ступая, король вышел из зала. Кэт поспешно увела сонную Элизабет спать, опасаясь, что та может подслушать новые непристойные разговоры и пересуды придворных.
Элизабет видела множество взрослых писем и знала, что писать. Окунув перо в чернила, она медленно и тщательно вывела четким детским почерком:
«Хочу написать Вам, что искренне уважаю Вас как королеву и готова слушаться, как свою мать. Я слишком юна и слаба и ничего больше не могу, кроме как послать Вам свои поздравления в связи с началом супружеской жизни. Надеюсь, Ваше Величество будет ко мне милостиво и позволит мне верно ему служить».
Неплохо, подумала она. Возможно, королева Анна все же пригласит ее назад, ко двору. Девочке нравилось в Хертфорде, чудесном замке из красного кирпича на берегу реки Ли, где она могла побыть вместе с маленьким братом, но у нее уже появился вкус к придворной жизни, и ей отчаянно хотелось вернуться во дворец.
В классную комнату вошла Кэт.
— Что это вы пишете, миледи? — спросила она.
— Письмо королеве, — высокомерно ответила Элизабет.
— Королеве? — удивилась Кэт. — Дайте взглянуть.
Она дважды внимательно перечитала письмо.
— Вряд ли вам следует это посылать, — возразила гувернантка.
Элизабет упала духом.
— Но мне так хочется вернуться во дворец, — пожаловалась она. — Пожалуйста, Кэт.
Кэт на мгновение задумалась.
— Ладно, — с неохотой сказала она. — Полагаю, тут нет ничего обидного. Запечатайте письмо, и я распоряжусь, чтобы его отправили.
Последующие несколько дней Элизабет с волнением ждала, когда же ей позволят вернуться во дворец — к пиршествам и празднествам, где она могла бы появляться в лучших своих платьях под восхищенными взглядами лордов и леди. Она решила, что любой ценой добьется любви королевы Анны, чем бы от той ни пахло, а потом королева наверняка уговорит короля, и Элизабет выделят собственные покои. Это было бы просто чудесно!
Но последовавшие события повергли ее в шок.
— Вам пришло письмо от государственного секретаря Кромвеля, — объявила Кэт, входя в ее комнату.
Элизабет возбужденно подпрыгнула, но тут же замерла при виде серьезного лица гувернантки.
— Что там? — воскликнула девочка.
— Не знаю даже, как вам сказать, дитя мое, — с несвойственным волнением ответила Кэт. — Он пишет: «Король повелел мне сообщить, что не желает слышать о вашем возвращении во дворец для служения королеве. По его словам, эта женщина столь не похожа на вашу мать, что вряд ли вам нужно ее видеть».
Элизабет неожиданно расплакалась — к удивлению Кэт, привыкшей, что девочка всегда сдерживала свои чувства.
— Что это значит? — всхлипнула она.
— Я бы не стала столь серьезно относиться к словам короля, — утешила ее Кэт. — У его величества сейчас трудные времена. Все знают, что он несчастлив с новой королевой.
— Но что значит — «эта женщина столь не похожа на мою мать, что вряд ли мне нужно ее видеть»? — Элизабет перестала плакать и во все глаза смотрела на Кэт.
Гувернантка села за стол рядом с девочкой, отодвинула тетрадь и, взяв руки Элизабет в свои, крепко их сжала:
— Элизабет, ваша мать была прекрасной женщиной. Может, и не красавицей, но мужчины считали ее весьма привлекательной. Ваш отец-король добивался ее руки семь лет, так что сами понимаете, насколько она его очаровала. И она была очень образованной и культурной. Все, что она делала, получалось у нее с особым изяществом. Она умела танцевать, петь, вышивать, писать стихи, играть на лютне и клавесине и блистала умом. Стройная и грациозная, она всегда изысканно одевалась, зная толк в моде и умея сделать многое из малого. Вы очень на нее похожи — я уже это замечаю.
Элизабет слабо улыбнулась, жадно впитывая новые сведения о матери. Этих подробностей она не знала, но, как ни странно, они казались ей знакомыми. В мозгу ее возникали образы роскошно одетой, благоухающей розами женщины, которая бежала с ней по коридору или повязывала ей расшитый жемчугом чепчик. Смутно всплывали и другие, не столь радостные картины, но, как Элизабет ни старалась, ей не удавалось восстановить их в памяти. У нее ничего не осталось от матери, кроме воспоминаний, но откровения Кэт помогали им обрести плоть.
— Король прав, — продолжала Кэт. — Королева Анна действительно очень отличается от вашей матери и нисколько не соответствует его идеалам женщины, да поможет ей Бог. Мне кажется, король сильно жалеет, что женился на ней. Он никогда бы в этом не признался, но, вероятно, до сих пор помнит, насколько его очаровала ваша мать, и кто знает, — возможно, он даже сожалеет, что предал ее смерти. Сомневаюсь, что он когда-нибудь полюбит другую так, как любил ее. — Она погладила Элизабет по руке. — Поэтому вполне понятно, почему он говорит, что вам не следует видеться с королевой. Он неспроста назвал ее «этой женщиной» и явно не желает, чтобы вы имели с ней что-то общее.
— Но он мог иметь в виду и то, что королева Анна хорошая, а мама была плохая, и он не хочет, чтобы я с ней виделась, потому что я этого недостойна.
— Судя по письму, вряд ли, — ответила Кэт. — Милая, я знала, что оно причинит вам боль, но думаю, что ваш отец просто выразил в нем свою печаль. Не придавайте этому большого значения. Идемте, я вам кое-что покажу.
Кэт встала и повела заинтригованную Элизабет по винтовой лестнице на чердак, где находились пыльные, никем не используемые комнаты. Первые две были пусты, но третью заполняли вещи, оставшиеся от прошлых обитателей замка Хертфорд. На старой скамье лежали две потертые и выцветшие подушки с вышитыми мартышками и бабочками, а на полу — свернутые в рулоны ветхий гобелен и обгоревший ковер. Вокруг стояли старинные сундуки, валялись сломанные табуреты, части помятых доспехов, а на вешалке висел странный рогатый головной убор, покрывшийся паутиной. Элизабет протянула к нему руку, заметив, что когда-то он был сделан из прекрасной материи.
— Не трогайте, — предупредила Кэт. — Он очень ветхий и может рассыпаться.
— Никогда такого не видела, — призналась Элизабет.
— Он очень старый, — ответила Кэт. — Его изготовили задолго до наших времен. Я видела похожие на изваяниях в церквях. Здесь жили многие ваши предки, и он, скорее всего, принадлежал кому-то из них. Собственно говоря, многие из этих вещей наверняка принадлежали королям. — Она огляделась. — Не знаю даже, почему все это до сих пор не выкинули. Я была здесь только однажды, когда сэр Джон хотел что-то убрать на хранение. Мне стало любопытно, и я нашла кое-что интересное.
Она направилась к стоявшим у стены картинам в рамах. Элизабет, сгорая от любопытства, последовала за ней. Кэт начала перебирать картины. Первая, потускневшая от времени, изображала мужчину в доспехах. На второй был портрет красивой молодой женщины в коричневом бархатном платье с роскошным воротником и в таком же капоре, с золотистыми волосами, округлым лицом и серьезным взглядом.
— Кто это? — спросила Элизабет.
— Это покойная королева Екатерина, мать леди Мэри. Наверное, портрет написали, когда она была еще девушкой — до того, как ее красота увяла и она прибавила в весе.
Элизабет стало жаль эту красивую девушку. Она знала, что король Генрих отверг первую жену и изгнал ее из дворца за упрямство. Конечно, у него имелось на то полное право, но девочке было горько видеть на картине юную леди, которой наверняка очень хотелось стать королевой и чья жизнь сложилась столь прискорбно.
— Но я собиралась показать вам другое, — сказала Кэт, поднимая деревянную панель без рамы. — Смотрите. Это ваша мать, королева Анна.
Она показала поясной портрет темноволосой женщины с веселым чарующим взглядом, высокими скулами и улыбкой на губах, в расшитом жемчугом, тесьмой и мехом черном платье с глубоким вырезом. Ее французский головной убор тоже был украшен жемчугом, а со стройной шеи свисали жемчужные бусы. На груди у нее красовался отделанный самоцветами медальон в форме буквы «В», на темно-зеленой граненой поверхности которого виднелась латинская надпись золотыми буквами: «ANNA BOLINA UXOR HENRI ОСТА». [6]
Элизабет восхищенно смотрела на картину. Значит, вот так выглядела ее мать. Девочка никогда не видела ее изображений, едва ее помнила и часто гадала, какая она была на самом деле.
— Она действительно здесь очень похожа, — молвила Кэт. — Я видела ее несколько раз.
Элизабет поразило, насколько изображенная на картине похожа на нее саму. Черные глаза, скулы, заостренный подбородок, рот… Элизабет почти во всем была вылитая Анна Болейн — лишь рыжие волосы выдавали ее принадлежность к династии Тюдоров. И Кэт говорила, что она похожа на мать во многом другом. Она хорошо танцевала, как и Анна, успела освоить лютню и клавесин; учитель музыки отмечал у нее талант. Анна тоже хорошо умела шить, любила красивую одежду и достойно держалась на публике. Анна была умна, а Элизабет знала, что она тоже смышленая. Глядя на портрет, девушка вдруг осознала, кто она на самом деле.
— Можно я возьму эту картину себе?
— Ну, не знаю, — ответила Кэт, уже начавшая сомневаться, стоило ли так глубоко просвещать девочку.
— Почему бы и нет? Все равно она больше никому не нужна.
Кэт на минуту задумалась.
— Что ж, если как следует спрячете — думаю, можно, — согласилась она. — Но никто никогда не должен ее видеть.
Схватив старый расцвеченный холст, Элизабет завернула в него портрет и спешно спустилась следом за Кэт к себе в спальню, где спрятала картину за кроватью.
— Никто ее здесь не найдет, — объявила она.
— Верно, — кивнула Кэт. — Эту кровать не двигали уже много лет. Наверное, ее прямо тут и собрали.
Каждую ночь Элизабет выбиралась из постели и смотрела на портрет матери. Вскоре она прочно запечатлела в сердце ее черты.
— Не знаешь, что стало с тем медальоном, который у мамы на портрете? — спросила она однажды Кэт.
— Нет, — ответила та. — Все ее вещи пропали. После того как ее обвинили в измене, их отдали королю. Не знаю, что он с ними сделал.
Элизабет опечалилась. Ей отчаянно хотелось иметь хотя бы одну вещь, принадлежавшую матери, — просто как память, до которой можно дотронуться.
Уроки закончились. Элизабет схватила соломенную шляпу и выбежала на августовское солнце.
Перед ней простирался большой зеленый парк Хертфорда, залитый золотистым светом. Кэт смотрела в окно классной комнаты на фигурку в бежевом летнем платьице, удивляясь, как быстро растет ее подопечная.
— Почти семь лет, — пробормотала она. — Оглянуться не успеешь, как будет двадцать!
Она начала собирать книги со стола, и тут вошел запыхавшийся сэр Джон Шелтон:
— Внизу ждет королевский курьер, сейчас у него принимают коня. Нам следует спуститься.
Кэт поспешно поставила перья в горшочек, разгладила платье и последовала за гувернером. Элизабет, которая сидела в тени любимого дуба и грызла яблоко, увидела бегущую к ней гувернантку, отчаянно махавшую рукой.
— Идемте, миледи! Важные новости из дворца!
Элизабет вскочила, едва не подавившись яблоком, и побежала к дому.
— Что случилось? — крикнула она.
— Много чего! — ответила Кэт, обнимая девочку за плечи и поспешно ведя ее в зал, где стоял сэр Джон, протягивавший курьеру кружку эля.
Сэр Джон поклонился. Девочка смотрела на него не дыша.
— Миледи Элизабет, мы получили важные известия. Первое: брак короля с принцессой Анной Клевской расторгнут после того, как выяснилось, что она помолвлена с другим и не имеет права выходить замуж.
— О бедняжка! — горестно воскликнула Элизабет, но сэр Джон покачал головой.
— Уверяю вас, жалеть не о чем, — возразил он. — Его величество весьма щедро одарил принцессу, дав ей приличное содержание, а также дворец Ричмонд, замок Хивер и поместье Блетчингли. С этого времени она считается самой любимой сестрой короля.
— Надо полагать, она весьма довольна подарком, — вставила Кэт, — так что причин огорчаться нет.
— Я слышал, — заметил курьер, — что короля отнюдь не обрадовало, с какой охотой она приняла его предложение.
— Хватит! — резко оборвал его сэр Джон. — Можете идти. На кухне вас накормят. Остальные новости я передам леди Элизабет сам.
Курьер приподнял шляпу и вышел.
Элизабет уже успела облегченно вздохнуть, но при словах сэра Джона насторожилась.
— Что за остальные новости? — спросила она.
Сэр Джон кивнул Кэт.
— Ваш отец-король взял себе другую жену, — сказала она. — У вас новая мачеха.
— Еще одну жену? — переспросила Элизабет, быстро подсчитывая в уме. — Получается, это уже пятая!
— Вряд ли ваш отец с этим бы согласился, — упрекнул ее сэр Джон. — Новая королева Екатерина — его вторая законная жена после королевы Джейн. Вам следует это запомнить.
— Разве вы не рады, что у вас новая — настоящая мачеха? — вмешалась Кэт, заметив смущенный взгляд Элизабет.
— А кто она? — спросила девочка.
— Екатерина Говард, — сказала Кэт. — Племянница герцога Норфолка, то есть ваша родственница, поскольку ее отец — брат вашей бабушки со стороны матери. Говорят, она чрезвычайно красива и, конечно же, очень молода.
— Когда я смогу с ней увидеться? — поинтересовалась Элизабет. — Мы поедем во дворец?
— Пока нет, — ответил сэр Джон. — Но есть еще одна новость. Принцесса Анна проявила к вам интерес, спросив короля, можно ли вам нанести ей визит, и он согласился. Она поехала осматривать свои новые владения и сейчас остановилась в замке Хивер, в графстве Кент. Завтра вы поедете туда на несколько дней. Кэт отправится с вами.
— Как любезно со стороны принцессы! — радостно воскликнула Элизабет.
Замок Хивер, может, и не дворец, но смена обстановки тоже не помешала бы. Там могут быть танцы и празднества…
Сэр Джон широко улыбнулся Элизабет.
— Идите собирайтесь, — пригласил он.
Элизабет выбежала за дверь, уже составляя мысленно гардероб для поездки в Хивер. Она ни разу там не была, даже никогда не слышала о таком месте, но не сомневалась, что в замке принцессы Анны окажется не многим хуже, чем при дворе.
Не зная, что девочка еще не успела уйти далеко, сэр Джон повернулся к Кэт:
— Разумно ли ее туда отпускать?
— Она ничего не знает о Хивере, сэр Джон, — услышала Элизабет ответ Кэт. — Почему бы ей туда не поехать? Когда-то ей все равно придется узнать о матери.
Сэр Джон лишь что-то проворчал и ничего не ответил, но Элизабет испытала странный трепет при мысли, что она едет в дом, каким-то образом связанный с ее матерью. Становилось все интереснее.
Маленькая кавалькада поднялась на вершину холма, и впереди средь цветущей зеленой долины открылся старинный замок. Элизабет пришпорила свою лошадку — девочке не терпелось насладиться радостями гостевания, ибо она знала, что станет почетной гостьей, оказавшей хозяйке честь своим присутствием.
— Как мне теперь называть принцессу Анну, раз она больше не королева? — спросила она Кэт.
— Полагаю, «ваше высочество», — ответила та.
Похоже, у короля появилось новое развлечение — придумывать титулы для бывших королев. Первая, Екатерина, стала вдовствующей принцессой, а мать Элизабет лишили королевского титула и отправили на плаху просто как леди Анну Болейн.
В сопровождении троих ехавших позади солдат и трех фрейлин Элизабет с гувернанткой пересекли подъемный мост и направились во внутренний двор замка. Там в открытых дверях стояла принцесса Клевская, а за ней выстроилась вся ее прислуга. При виде Элизабет она низко присела в реверансе. Элизабет заметила, что принцесса одета в зеленое платье английского фасона, а когда девочка спешилась и подошла к бывшей мачехе, оказалось, что от той исходит лишь слабый аромат роз и гвоздики. Похоже, она поняла намек!
— Добро пожаловать, леди Элизабет! — улыбнулась Анна. — Весьма любезно со стороны его величества, что он позволил вам приехать.
Она говорила с запинкой, но было видно, что она посвятила немало времени изучению английского. Элизабет царственно наклонила голову и последовала за принцессой в замок. На столах в зале стояли блюда с холодными закусками, дрожжевыми пирогами и пирожными с кремом, а также разнообразные засахаренные фрукты, при виде которых у девочки потекли слюнки.
— У нас есть и яства из герцогства Клевского! — гордо объявила Анна, когда они уселись за высокий стол, предоставив почетное место Элизабет.
По кивку Анны вперед вышли двое слуг. Один налил вина, а второй принес блюдо, на котором лежала высокая горка зеленовато-белой массы.
— Что это? — полюбопытствовала Элизабет.
— Зауэркраут, — ответила Анна. — Квашеная капуста с вином и можжевельником.
Она снова кивнула, и слуга положил солидных размеров порцию на тарелку Элизабет. Девочка попробовала.
— Очень вкусно! — заявила она.
Принцесса широко улыбнулась. Наблюдавшая за ними Кэт порадовалась столь многообещающему началу визита.
Они вошли в длинную галерею, где Элизабет увидела портрет.
— Это моя мама! — вырвалось у нее.
Девочка прикрыла рот рукой, сообразив, что она только что сказала. Она давно уже поняла, что имя ее матери ни в коем случае нельзя упоминать на публике. Но портрет перед ней был очень похож на тот, который она прятала у себя в спальне, только здесь королева Анна держала в руке розу, лоб ее пересекала золотая лента и она выглядела моложе и красивее.
— Я совсем забыла! — испуганно воскликнула принцесса. — Я собиралась заменить портрет на другой, но была слишком занята…
Кэт пришла ей на помощь:
— Ничего страшного, ваше высочество. Леди Элизабет видела свою мать на картинах. Полагаю, девочке следует о ней знать.
— О да, — сочувственно проговорила принцесса. — Бедное дитя. И несчастная женщина. — Она содрогнулась. — Поэтому я и хочу сделать хоть что-то для леди Элизабет. Я не могу стать ей матерью, но могу быть подругой.
— Ценю вашу доброту, ваше высочество, — сказала Кэт.
Женщины понимающе переглянулись.
Элизабет не сводила взгляда с картины, почти не слыша их и жалея, что не может взять портрет себе.
— Она такая красивая, — прошептала она.
— Как живая, — подтвердила Кэт.
— Я рада, что здесь оказался ее портрет, — проговорила Анна. — При дворе никто о ней ни слова не произносил.
— Слишком боялись короля, — тихо молвила Кэт.
Принцесса тактично взяла Элизабет за руку:
— Идемте, я покажу вам еще кое-что.
Она повела девочку по галерее в спальню. Там стояла величественная дубовая кровать с вплетенными в замысловатый узор гербами Англии.
— Говорят, это была кровать вашей матери.
Сердце Элизабет подпрыгнуло в груди.
— Почему она здесь?
— Здесь был дом вашей матери, — объяснила Кэт. — Она провела в нем детство, и сюда приезжал ваш отец, пытаясь завоевать ее сердце. Но ему пришлось ждать немало лет, прежде чем она согласилась.
— Но ведь он был королем! — потрясенно вымолвила Элизабет.
— Да, был, но, прося вашу мать сделаться его избранницей, он ставил ее превыше всего — можно сказать, поклонялся ей, словно небесному образу. Она полностью завладела его сердцем, и его счастье было в ее руках. Вот такая была у них любовь.
— В герцогстве Клевском по-другому, — язвительно заметила принцесса. — Там юным леди приходится сочетаться браком с теми, кого выбирают отцы.
— Здесь тоже такой обычай, — сказала Кэт. — Но король уже был женат. Он не мог просить ее стать его женой и потому призвал быть возлюбленной.
— Возлюбленной? — переспросила Элизабет, проводя пальцами по резной спинке, на которую когда-то опиралась голова ее матери.
— Той, которая владеет его сердцем, — ответила Кэт, сказав лишь половину правды.
— И она отказалась? Смелая женщина! — заявила Анна.
Элизабет тоже восхитилась. Ее мать и впрямь была выдающейся женщиной. Сколько же в ней было силы и отваги!
— Мой отец все это время очень ее любил? — спросила она.
Кэт помолчала, размышляя над ответом.
— Да, любил. Он не мог думать ни о ком другом. Он объявил себя главой английской церкви, чтобы жениться на вашей матери, и в конце концов добился своего.
После чего, естественно, все пошло не так, как хотелось, и Кэт решила отвлечь Элизабет от дальнейших расспросов.
— Давайте найдем вам спальню, — предложила она.
— Ах да. Сюда, пожалуйста. — Анна мгновенно поняла намек.
— А нельзя мне спать здесь? — спросила Элизабет, которой хотелось быть поближе к матери, вернее, к тому, что от нее осталось.
— Насколько я понимаю, это комната принцессы Анны, — нерешительно заметила Кэт.
— Совершенно верно, — любезно ответила принцесса. — Леди Элизабет может здесь спать. Я распоряжусь на сей счет.
Она улыбнулась девочке, и та благодарно посмотрела на нее.
— А теперь я покажу вам чудесный сад! — объявила Анна.
Где бы ни оказывалась Элизабет в Хивере, все напоминало ей о матери — в каждой комнате, на каждой садовой дорожке, в каждой тенистой беседке. Большую часть имущества семьи Болейн забрали королевские чиновники, но кое-что сохранилось, в том числе кровать и портрет, — кому, думала Кэт, нужны были эти напоминания о падшей королеве? И все-таки даже без вещей Анны легко было представить, что она оставалась здесь, в Хивере.
— Ты бывала тут, когда… она жила здесь? — спросила Элизабет у Кэт в первый же день, когда они шли по цветущему саду.
— Один раз, — припомнила Кэт. — Здесь тогда было очень красиво. Помню, как я присутствовала на большом торжестве в честь вашего деда сэра Томаса Болейна, которому король пожаловал титул лорда Рочфорда. Были танцы и маскарад, и ваша мать оказалась в центре всеобщего внимания. Молодые люди открыто соперничали за ее благосклонность.
Как же это чудесно, восхищенно подумала Элизабет, когда ты такая популярная и мужчины тебя обожают!
— Она была красивая? Расскажи, как она выглядела.
— На ней было синее шелковое платье и жемчужное ожерелье, а на плечи падали длинные темные волосы. Помню, в них сверкали мелкие самоцветы. И она много смеялась…
Кэт печально покачала головой, вспомнив, что впоследствии у Анны почти не осталось поводов для смеха.
— Когда я вырасту, буду как она! — заявила Элизабет. — Я стану красивой, начну носить шелковые платья и драгоценные камни в волосах!
Кэт улыбнулась, испытывая гордость за свою тщеславную подопечную с живым нравом и решительным личиком.
Элизабет нагнулась, собирая цветы. В затянутом золотистой дымкой небе ярко сияло вечернее солнце, дул легкий ветерок. Кэт немного постояла, наслаждаясь царившими вокруг красотой и покоем.
— Идемте, юная леди, — наконец позвала она. — Принцесса Анна скоро проснется, и нам нужно переодеться к ужину.
Элизабет лежала в материнской постели. Занавески были задернуты, свечи погашены, но девочка различала в полутьме очертания выстроенных вдоль стен стульев, молитвенной скамьи и платяного шкафа. На вешалке висело ее кремовое платье, почищенное к утру. Тишину нарушало далекое уханье совы.
Девочка не могла заснуть. Ее тревожили незнакомая комната, чужой дом и удивительные открытия минувшего дня. Как бы Элизабет ни зажмуривала глаза и ни читала мысленно молитвы, прошла целая вечность, прежде чем она наконец задремала, а после крепко заснула, — по крайней мере, так ей показалось.
Она не знала точно, что ее разбудило. Возможно, холод — она обнаружила, что вся дрожит. Потом поняла, что не одна. В изножье кровати маячил темный силуэт.
— Кэт? — прошептала она.
Незнакомая фигура ничего не ответила и не двинулась с места. Лицо скрывала тень, и всю ее окутывал полумрак, но внешне она походила на женщину, и девочке почудилось, будто та на нее смотрит. Ее охватила тревога.
— Кэт? — снова спросила она, испуганно выглядывая из-под одеяла.
Темная фигура никуда не исчезла, но казалась слишком стройной для Кэт. Элизабет уже подумала было, что это какая-то игра теней от мебели или самой кровати, когда фигура внезапно простерла к ней руки. В ее мучительном жесте угадывалась немая мольба и вместе с ней — что-то еще, совсем не страшное, но внушавшее странное умиротворение.
Элизабет ошеломленно потерла глаза, а когда открыла их вновь, силуэт исчез. Комната была пуста.
Сердце девочки отчаянно колотилось от страха. Неужели ей это просто приснилось? Или было на самом деле? Конечно было — она ведь проснулась от озноба и только потом заметила фигуру. Странно, но холода она больше не чувствовала. В комнате было тепло, как и полагалось в августе.
Элизабет лежала, пытаясь осознать случившееся.
— Мама? — прошептала она, пробуя на вкус незнакомое сладкое слово.
Напрашивался неопровержимый вывод, единственный, в который ей хотелось верить, — к ней явилась тень Анны Болейн. Но ответа не последовало.
Элизабет ни словом не упомянула о своем видении Кэт и принцессе. В холодном свете дня случившееся казалось ей сном или, возможно, игрой воображения. Даже если это действительно был призрак ее матери, в чем она теперь сомневалась, он наверняка явился затем, чтобы дать ей понять, насколько Анна любила ее при жизни и, вероятно, продолжала любить в загробном мире. Призрак больше не появлялся, и до конца пребывания Элизабет в Хивере ничего необычного не произошло, что лишь подтвердило ее выводы. Шли дни, девочка спала без сновидений, и вскоре настало утро, когда она присела перед принцессой Анной в прощальном реверансе.
— Приезжайте снова, — сказала ей принцесса. — Ваш визит доставил мне немалое удовольствие. Надеюсь, вы будете считать меня своей подругой.
— Буду! — горячо заявила Элизабет, протягивая руку.
Анна, однако, не взяла ее. Склонившись, она тепло обняла девочку и поцеловала.
— Возвращайтесь скорее! — сказала она.
Элизабет больше не виделась с Анной Клевской до нового, тысяча пятьсот сорок первого года, когда их обеих пригласили на праздники в Хэмптон-корт.
— Наконец-то я познакомлюсь с новой мачехой! — воскликнула Элизабет, возбужденно приплясывая по спальне. — Мне нужно новое платье! Можно мне новое платье, Кэт?
Послали за портным.
— Как же вы выросли, миледи Элизабет! — сказал тот, снимая мерку.
— Мне уже семь лет, — отозвалась Элизабет. — Мне что, не хватает роста?
— В самый раз, — ответил портной, сдерживая улыбку. — И вы очень красивы, если позволите заметить.
— Позволяю, — царственно разрешила она. — Я еду во дворец, так что вы должны сшить мне самое лучшее платье.
— Миледи, когда я закончу, вы превзойдете всех прочих дам! — пообещал портной, подзывая помощников.
Элизабет восхищенно уставилась на развернутые перед ней рулоны роскошной ткани.
— Нам нужно экономить, — встревожилась Кэт. — Мне положено определенное содержание… которого в свое время не всегда хватало.
Она поморщилась, вспомнив рассказы леди Брайан о героических усилиях, которые той приходилось прилагать, чтобы свести концы с концами после грехопадения Анны Болейн, когда король, казалось, забыл о своей младшей дочери. Впрочем, позднее он проявлял достаточную щедрость.
Портной поклонился. Ему было известно о неопределенном статусе Элизабет.
— Как насчет этого, миссис Чампернаун?
Он выложил отрез темно-зеленой тафты с золотым шитьем. Названная им цена казалась вполне разумной.
— Отлично сочетается с рыжими волосами леди Элизабет, — заметил он.
— Прекрасно! — воскликнула Элизабет, умоляюще глядя на Кэт.
— Хорошо, — сдалась гувернантка. — Все-таки особый случай.
В итоге, когда Элизабет прибыла в Хэмптон-корт, в ее багаже лежало роскошное платье вместе с подарками, которые она старательно, пусть и не слишком охотно, вышивала для отца, сестры, брата и новой мачехи.
Едва она прибыла в выделенные ей апартаменты, к ней пришла леди Мэри.
— Добро пожаловать, сестренка! — улыбнулась она, заметив, что Элизабет изрядно выросла со времени их последней встречи и утратила детскую полноту.
Присевшая перед ней в реверансе девочка держалась грациозно, и во всем ее облике чувствовалась новая гордость. И все же, напомнила себе Мэри, она оставалась маленькой девочкой, нуждавшейся в моральной опеке.
Пока Кэт распаковывала и раскладывала вещи Элизабет, Мэри присела у окна, слушая новости о жизни сестры, касавшиеся в основном уроков, щенков и сплетен прислуги.
— И еще я ездила к Анне Клевской в Хивер, — сказала Элизабет.
— В Хивер? — удивленно переспросила Мэри, глядя на Кэт.
— Принцесса остановилась там, сударыня, так было удобнее.
Мэри промолчала, поджав тонкие губы. Порой она сомневалась в здравомыслии Кэт. Чем меньше рассказывали Элизабет о ее достойной презрения матери, тем лучше.
— Ты встречалась с нашей новой мачехой, сестрица? — спросила Элизабет.
— Да, — осторожно ответила Мэри. — Ее величеству не терпится с тобой познакомиться.
— Она красивая?
— Красивая, — ответила Мэри. — Чуть позже я тебя к ней отведу. Она обещала послать за нами. Пока же тебе нужно переодеться, а потом мы пойдем в королевскую часовню на вечернюю молитву.
Опять молитвы, подумала Элизабет. Мэри не мыслила жизни без молитв. Элизабет уже помолилась утром и считала, что больше незачем. И все же она послушно позволила Кэт одеть ее во второе лучшее платье, из красного дамаста, а потом Мэри повела ее по бесконечным коридорам в часовню.
Покои королевы ярко освещались мириадами свечей в ветвистых канделябрах, в камине трещал огонь. В углу негромко играли музыканты. Когда Элизабет и Мэри присели в реверансе, от группы толпившихся в комнате дам отделилась миниатюрная фигурка и направилась к ним.
— Встаньте, миледи Мэри, миледи Элизабет, — произнес детский голосок.
Элизабет увидела перед собой невысокую, очень молодую пухленькую женщину в роскошном платье и драгоценностях, с каштановыми волосами, надменным взглядом из-под тяжелых век и полными губами. На руках она держала умильную собачку.
— Добро пожаловать, — сказала она, протягивая руку для поцелуя и едва не выронив собачку.
— Миледи Элизабет рада познакомиться с вами, мадам, — проговорила Мэри.
Несмотря на свой малый рост, Мэри была выше Екатерины Говард и выглядела, как показалось Элизабет, намного старше. Как странно — быть старше собственной мачехи!
— Вы очень милы, Элизабет, — молвила королева, заметив, что девочка не сводит взгляда с собачки. — Хотите подержать?
Она вручила Элизабет теплое пушистое существо. Девочка заметила, что принцесса Анна им улыбается.
— Мы собираемся поупражняться в танцах, — объявила Екатерина. — Вы обе можете к нам присоединиться. Дамы, будьте любезны! Мавританский танец!
Элизабет поспешно поставила собачку на пол. Женщины образовали два круга, и музыканты заиграли бодрую мелодию. Кто-то сунул в руку Элизабет пару кастаньет, и внезапно она оказалась среди танцующих, прыгая то в одну, то в другую сторону и каждый раз встречаясь с новыми партнерами. В эти моменты нужно было развернуться кругом и щелкнуть кастаньетами. Было невероятно весело, и она не понимала, почему каждый раз, когда она замечала в толпе Мэри, сестра бросала на нее неодобрительные взгляды. Маленькая королева с удовольствием порхала по комнате, смеясь до упаду, и остальные дамы тоже наслаждались танцем от всей души, но вдруг распахнулись двери и было объявлено о прибытии короля.
Танцующие низко присели, развернув по полу юбки. Король, большой и грузный, в просторном меховом плаще, тяжело опирался на трость. Элизабет встревожилась — настолько старым и больным показался ей всегда несокрушимый отец. И тем не менее он пребывал в приподнятом настроении.
— Встаньте, леди! — распорядился король, махнув рукой и направляясь к королеве. — Как дела у моей милой Кейт? — спросил он, целуя ее в губы и пожирая взглядом.
— Все хорошо, сэр, — ответила та. — Счастлива видеть вас.
Дожидаясь, пока отец не обратит на нее внимание, Элизабет подумала, что слова королевы не совсем похожи на правду. К тому же она заметила, что Мэри взирала на Екатерину с плохо скрываемым неодобрением.
Властно обняв молодую жену за плечи, Генрих повел ее к двум тронам на помосте. Элизабет смотрела, как они садятся; затем отец протянул руку и начал ласкать королеву, блуждая пальцами по ее щеке, шее, обширной груди, открытой в глубоком вырезе платья почти до сосков… Рядом с сестрой неподвижно застыла Мэри.
Екатерина подалась к королю и что-то прошептала. Улыбнувшись, тот пощекотал ее пальцем ниже подбородка, и она захихикала. Внезапно заметив дочерей, Генрих убрал руку с груди королевы и поманил их к себе. Мэри вышла на середину комнаты и присела в глубоком реверансе. Элизабет последовала ее примеру.
— Благослови вас Господь, дочери мои, — сказал Генрих. — Добро пожаловать во дворец. Сегодня вечером состоится большой праздник, который, уверен, вам понравится. А королеве, — он проникновенно улыбнулся Екатерине, — не терпится познакомиться с тобой поближе, Элизабет.
Екатерина жеманно улыбнулась, но было ясно, что мысли ее заняты совсем другим. Элизабет быстро смекнула, что совершенно не интересна новой мачехе, и подозревала, что Мэри чувствует то же.
Но Мэри было не так-то легко вызвать на разговор. Когда на следующий день они сели у нее играть в шахматы, Элизабет решилась наконец высказать свое мнение.
— Непохоже, что нашей мачехе есть до нас дело, — заявила она.
— Она очень молода, — отозвалась Мэри. — Ей предстоит многому научиться, чтобы стать королевой.
— Вчера она ни разу не обратила на меня внимания, — посетовала Элизабет. — Она вообще на меня не смотрела. Ей хотелось только танцевать и красоваться.
— Ее внимания требуют слишком многие, — ответила Мэри.
— Но я дочь короля! — напомнила Элизабет. — Я достаточно важна, и она не должна делать вид, будто меня нет.
— Может, ты и важна, но тебе следует поучиться скромности, — упрекнула ее Мэри. — Сестренка, королева обязательно пришлет за нами, и мы с ней какое-то время побудем.
— Тебе она не нравится? — настаивала Элизабет.
— Я этого не говорила, — резко ответила та. — Я едва ее знаю, и она из хорошей католической семьи. Пусть уж лучше королевой будет она, чем ставленница религиозных реформистов вроде принцессы Анны.
— Но мне нравится принцесса Анна! — возразила Элизабет. — Вчера вечером мы долго сидели вместе, и она подарила мне это. — Девочка в очередной раз залюбовалась драгоценным помандером, [7]висевшим у нее на шее. — И мне понравилось, как она танцевала с королевой. Надо было отцу так и оставить ее своей женой.
— Тихо! — шикнула Мэри. — Нельзя такого говорить, а то будут неприятности. И если пойдешь королевой, ты ее потеряешь! Играй внимательнее!
— Жаль, что мы не можем поехать во дворец на Рождество, — проворчала Элизабет, поддевая кусок жареной кабанины и лишь изредка бросая взгляды на разыгрывающих пантомиму шутов. — Мы в этом году вообще почти там не были.
— Это невозможно, миледи, — сказал сэр Джон Шелтон.
От внимания Элизабет не ускользнуло, как он переглянулся с Кэт. Что-то явно происходило, и она была полна решимости разобраться. По крайней мере, хоть какое-то развлечение. Толпы резвившихся во дворе Хэтфилда селян не шли ни в какое сравнение с великолепными пирами при дворе, и разочарование девочки не знало границ, когда приглашение так и не пришло. Уже наступил канун Рождества, и она знала, что дальше ждать нет никакого смысла.
— Мой отец болен, да? — внезапно спросила она Кэт.
Гувернантка, на розовые щеки которой падали отблески факелов, в смятении взглянула на девочку.
— Нет, миледи, полагаю, с ним все в порядке, — возразила она. — По крайней мере, мы ничего об этом не слышали.
— Но что-то ведь не так, — настаивала Элизабет, предчувствуя дурное. — Почему я не могу поехать на Рождество во дворец, хотя в прошлом году ездила? Я что, чем-то обидела короля?
— Вовсе нет, — ответила Кэт. — Вы тут ни при чем, дитя мое.
— Значит, дело в чем-то другом, — упрямо заявила Элизабет.
Кэт повернулась к сэру Джону.
— Придется ей сказать, — прошептала она.
— Подождите, — предупредил он. — Нам не давали указаний.
— Нет, — тихо сказала Кэт. — Королю сейчас не до этого.
— Что? — спросила жадно слушавшая Элизабет.
— Идемте со мной, — позвала Кэт.
— Разумно ли это? — покачал головой сэр Джон.
Нахмурившись, Кэт решительно повела Элизабет к открытым дверям. Порой приходилось взять дело в свои руки — ждать указаний из дворца можно было бесконечно долго.
Кэт усадила Элизабет на скамью в безлюдном большом зале. Все были во дворе, увлеченные дурачествами шутов и жаренным на вертеле мясом. В высоких многостворчатых окнах мерцали отблески пламени костра.
Кэт села рядом со своей подопечной.
— Вы правы, Элизабет, — сказала она, — кое-что действительно случилось, и, когда я вам об этом расскажу, вы поймете, почему не можете сейчас поехать во дворец.
Элизабет напряглась, не сомневаясь, что ее отец все-таки болен, ранен или вообще умирает, и приготовилась услышать дурное известие. Но, к ее удивлению, Кэт объявила:
— Все из-за королевы.
— Королевы? Она заболела?
— Нет, дитя мое, она впала в немилость, и даже хуже. Она серьезно согрешила и теперь сидит под домашним арестом в Сионском аббатстве.
— Что она сделала? — Элизабет смутно припомнился похожий разговор, случившийся много месяцев назад.
— Она изменила королю с двумя джентльменами, которых вряд ли можно так назвать, судя по их поведению. Понимаете, о чем я?
— Она… дала им себя поцеловать? — неуверенно спросила Элизабет, вспомнив, как ее отец целовал и ласкал юную жену.
— Не только, — сказала Кэт. — Между мужчиной и девушкой возможно куда большее, чем вы можете себе представить, невинное дитя.
В ее голосе прозвучали тоска и грусть.
— Мужчины, — продолжила Кэт, тщательно подбирая слова, — рождаются с корешком, а женщины — со щелочкой. Ну, там, внизу. — (Элизабет поняла и покраснела.) — Чтобы родился ребенок, корешок должен войти в щелочку, но подобное дозволяется лишь после свадьбы. Но, как говорят, королева поступила так с другими мужчинами, изменив вашему отцу-королю, которому должна быть верна.
— Как она могла? — выдохнула Элизабет, широко раскрыв глаза.
Она с трудом представляла мужчин и женщин, предававшихся столь странному делу после свадьбы, и ей тем более не хотелось участвовать в этом самой. Сама мысль о том, что отец занимается тем же с королевой, приводила ее в шок. Конечно, Элизабет лишь смутно понимала смысл слов Кэт, но они казались ей пугающими и крайне неприличными.
— И она сделала это с двумя джентльменами?
— Боюсь, что да, — ответила Кэт.
— С обоими сразу? — уточнила Элизабет.
— Господь с вами! — воскликнула Кэт. — Такие дела творятся наедине. Всегда!
— И теперь ее за это посадили под домашний арест? — с ужасом спросила Элизабет. — Что это значит?
— Это значит, что она не в тюрьме, но ее не выпускают из покоев, — объяснила Кэт.
— И она там надолго?
— Пока король не решит, что с ней делать, — медленно проговорила Кэт.
— Но ей же не отрубят голову? — дрожа, спросила Элизабет.
— Откровенно говоря, не знаю, — искренне ответила Кэт. — Будем за нее молиться.
Элизабет ненадолго задумалась.
— Мою маму предали смерти за то же самое? — спросила она мгновение спустя.
— Да, именно в этом ее обвиняли, но я в это не верю, и вам тоже не следует. Я убеждена: она ни в чем не была виновата.
— Но мой отец поверил, — возразила Элизабет.
— Против нее сочинили достаточно убедительные доказательства, которым поверили многие. Но она отважно защищалась на суде, и, как я вам уже говорила, ее врагам в итоге пришлось признать, что это был лишь повод от нее избавиться. И я нисколько не сомневаюсь, что ваш отец-король ни при чем. Это дело рук мастера Кромвеля, да упокоит Господь его душу, — именно он намеревался убрать ее и всех ее приближенных, ибо они стояли на его пути.
— Он был злой человек! — выпалила Элизабет.
После развода короля с принцессой Клевской она с радостью узнала, что государственный секретарь, обвиненный в ереси, отправился на плаху.
— Да, но он за это поплатился. Он совершил роковую ошибку, привезя в Англию принцессу Анну, чем навлек на себя гнев врагов.
— Он получил то, что заслуживал, — сурово заявила девочка. — Он убил мою маму.
— Не думайте об этом, — мягко проговорила Кэт. — Все равно ничем не поможет. Молитесь лучше за королеву и за упокой души вашей матери. И за Томаса Кромвеля, ибо в том состоит ваш христианский долг. А пока давайте праздновать Рождество. Жизнь слишком коротка, чтобы хандрить попусту!
— Боюсь, Элизабет, что у меня для вас плохие новости, — внезапно призналась Кэт.
Элизабет сидела в классной комнате за столом, который этим морозным февральским утром придвинули ближе к огню, и выписывала пером в тетради аккуратные буквы прописью. Она уже раньше заметила, что Кэт чем-то слегка подавлена, но думала, что гувернантка занята проверкой ее арифметических примеров.
Элизабет подняла взгляд, вопросительно и с тревогой взирая на Кэт.
— Вчера утром обезглавили королеву, — тихо сообщила та. — Ее обвинили парламентским актом в измене и приговорили к смерти.
Элизабет лишилась дара речи, пытаясь примириться с тем, что той пухленькой симпатичной молодой женщины, которая хихикала, когда король ласкал ее грудь, больше нет и что ее красивую голову жестоко срубили с шеи. Наверняка ей стало больно, пусть и совсем ненадолго, и еще было очень много крови. Девочка представила, как охваченная страхом юная королева неуверенными шагами приближается к плахе, а затем опускается на колени, в ужасе ожидая удара топора. Элизабет содрогнулась, будто только что снова обезглавили ее мать, Анну Болейн.
Почувствовав в горле комок, она порывисто встала и, прикрыв рот рукой, бросилась в уборную, где опорожнила желудок в каменный желоб. Там ее и нашла Кэт, дрожащую и растерянную.
— Тише, милая, — проговорила она, обнимая страдальчески всхлипывавшую подопечную.
Элизабет попыталась оттолкнуть Кэт, не желая, чтобы та видела ее такой, но горе и ужас полностью овладели ею, и, забыв, что она уже большая, восьмилетняя девочка, которой не пристало плакать, она уткнулась в плечо гувернантки и разрыдалась. Ее невыносимая боль передалась Кэт, по чьей щеке тоже скатилась слеза.
Имя Екатерины Говард больше не упоминалось. Ни Кэт, ни Элизабет не желали, чтобы тягостная сцена повторилась снова. Понимая, сколь глубоко повлияло на ее подопечную известие о судьбе покойной королевы, Кэт стремилась отвлечь Элизабет от мрачных мыслей веселыми историями, игрой в прятки и даже в снежки, когда достаточно подморозило. Они жарили маффины [8]на огне, играли в кегли в галерее и пели песни под аккомпанемент лютни или клавесина в исполнении Элизабет.
— Вы очень хорошо играете, — похвалила ее Кэт. — Собственно говоря, вы оказались столь способной ученицей, что я, боюсь, уже мало чему могу вас научить. Наверное, дитя мое, пришло время нанять вам учителя.
— Но мне нравится, как ты меня учишь, — возразила Элизабет.
— И мне нравится вас учить, — подхватила Кэт, — но я исчерпала свой скромный запас знаний. Довожу до вашего сведения, что я написала королю письмо с просьбой разрешить вам посещать уроки вместе с принцем.
— Правда? — обрадовалась Элизабет. Она жаждала новых знаний, к тому же ей очень хотелось побольше проводить времени с братом, которого она видела слишком редко. — Я поеду во дворец?
— Нет, моя юная леди, — улыбнулась Кэт. — Вы поедете в Эшридж или Энфилд, в зависимости от того, где сейчас живет принц. Ему скоро начнут давать первые уроки, и вам обоим будет веселее время от времени учиться вместе.
Последующие несколько недель Элизабет с нетерпением ждала ответа отца на просьбу Кэт.
— Ну что он так долго тянет? — ворчала она.
— Полагаю, у него слишком много дел, — ответила Кэт. Она не стала пересказывать, что написала ей ее сестра Джоан, жена королевского камердинера сэра Энтони Денни.
Джоан доверительно поведала Кэт, что его величество впал в глубокое уныние и сильно страдает от боли в ноге, а потому Кэт знала — ждать скорого ответа не приходится. Письмо пришло только в мае.
— Хорошая новость! На следующей неделе вы едете в Эшридж, где начнете брать уроки, — радостно сообщила Кэт восторженной Элизабет. — Есть одно условие: перед посещением принца вам следует быть осмотрительнее в общении с посторонними, а если вы подхватите какую-нибудь заразу, вам придется остаться дома.
— Да-да, конечно, — согласилась Элизабет, почти ее не слушая. — Отец, наверное, думает, что я очень важная персона, если достойна учиться вместе с принцем.
— Конечно, он так думает! — рассмеялась Кэт. — Ведь вы его дочь.
— И мне нужны новые платья! — прощебетала Элизабет, приплясывая.
— Погодите! — усмехнулась Кэт. — Вы же едете учиться, а не на праздник!
— Но я хочу выглядеть как можно лучше, — настаивала девочка, любуясь своими изящными руками.
— Уверена, вам понадобится очень богатый муж! — пошутила Кэт.
— Я сама буду богатой, — парировала Элизабет. — Я дочь короля. И я не собираюсь выходить замуж.
— Придется, — покачала головой Кэт. — Все знатные девушки выходят замуж. Долг женщины — выйти замуж и родить детей. Для этого нас создал Господь.
— А почему тогда ты не замужем, Кэт? — лукаво спросила Элизабет.
— У меня когда-то был жених, — с легкой грустью ответила гувернантка. — Его выбрал для меня мой отец. Он был хорошим парнем, но умер. Теперь отец слишком стар и немощен, чтобы найти мне мужа, а встретить кого-то здесь шансов не много. Но я надеюсь, что когда-нибудь все-таки выйду замуж.
— Если выйдешь, ты должна остаться со мной, — заявила Элизабет. — Пусть твой муж приезжает и живет здесь.
— Я передам ему, — улыбнулась Кэт. — Когда его встречу.
Элизабет лежала в постели, глядя на угасавшие в камине угли и не в силах понять, почему ее так растревожили все эти разговоры Кэт о замужестве. Не иначе из-за того, что говорила ей Кэт несколько недель назад о вещах, которыми занимаются муж и жена и которым предавалась Екатерина Говард с теми нехорошими джентльменами. В том же обвиняли и ее мать — будто она занималась тем же самым с посторонним мужчиной.
Она попыталась представить, что имела в виду Кэт, когда говорила, что мужчины рождаются с корешком, но на ум приходил лишь забавный маленький отросток, который попался ей на глаза, когда ее брату в младенчестве меняли пеленки. Это его мужчине полагалось вставить в то неназываемое место между ногами, чтобы родился ребенок? Глупо — слишком он маленький, к тому же Элизабет пребывала в полной уверенности, что не позволит ни одному мужчине столь грубо с ней поступить. А чтобы не допустить этого, нужно вообще не выходить замуж. Но что, если отец выберет ей мужа, как случилось с Кэт? Осмелится ли она пойти против воли короля?
Да, осмелится, дерзко подумала она. И дело не только в отвращавших ее непристойных отношениях мужчин и женщин. Было кое-что еще, куда более темное и зловещее, имевшее отношение к ужасной судьбе королевы Екатерины и матери Элизабет. Обе они умерли, потому что совершили этот греховный поступок. У Элизабет имелся и еще один повод для опасений: ведь королева Джейн умерла после того, как родила ребенка. А дитя рождается после того, как мужчина вставит в тебя корешок. Значит, если позволить мужчине это сделать или, что еще хуже, если он заставит тебя силой, ты можешь умереть — тем или иным образом. Думать об этом было невыносимо.
«Нет, — решила Элизабет, поворачиваясь на бок и крепко зажмуриваясь, — я никогда не выйду замуж».
Элизабет поразило, насколько изменился принц, ее брат. Вместо пухлого малыша, которого она в последний раз видела — когда это было? — полтора года назад, перед ней стоял стройный пятилетний мальчик, еще в коротких штанишках, но уже выглядевший весьма взросло в длиннополом бархатном камзоле.
— Добро пожаловать, сестра! — торжественно произнес он, по-взрослому кланяясь присевшей в реверансе Элизабет. — Позволь мне представить доктора Коукса, нашего учителя.
Вперед вышел худощавый мужчина средних лет, чем-то похожий на сову, в черной церковной мантии и шляпе без полей.
— Миледи Элизабет, для меня это большая честь, — изрек он. — Я слышал о ваших исключительных успехах и нисколько не сомневаюсь, что вы благотворно повлияете на принца, вашего брата.
Они уселись за стол, загроможденный книгами, пергаментами, перьями и чернильницами.
— Думаю, вам незачем меня бояться, — сказал доктор Коукс. — Учеба должна доставлять удовольствие, и я не собираюсь вбивать знания в голову ученикам, хотя мне известно, что подобной манеры придерживаются многие учителя, особенно в наших школах. Нет, ваши светлости, я предпочитаю пряник кнуту. Отправимся же в прекрасное путешествие.
Элизабет наслаждалась его уроками, более долгими и сложными, чем у Кэт, и охотно принимала брошенный ей вызов. Доктор Коукс оказался хорошим лингвистом, и под его руководством она быстро совершенствовала владение языками. Вскоре она уже читала простые латинские тексты и переводила короткие французские стихи. Но больше всего ее захватывали религиозные наставления, в которые доктор Коукс вкладывал всю свою душу.
— Нас приводит в рай вера в Иисуса Христа, — возглашал он. — Это все, что требуется, чтобы заслужить спасение. Вы должны любить Его всей душой и верить в Него как своего Спасителя.
Эдвард серьезно кивнул.
— Моя гувернантка говорит: чтобы попасть в рай, нужно совершать добрые дела, — сказала Элизабет. — Например, подавать бедным или навещать больных.
— Весьма поучительно, — ответил наставник, — но для спасения это не обязательно. Оправданием может служить одна лишь вера.
Элизабет не совсем поняла, что он имел в виду, и не сомневалась, что Эдвард, судя по его растерянному виду, тоже не понял, а доктор Коукс настолько увлекся, что ничего не заметил. Но после этого она изо всех сил старалась все больше и больше любить Бога, что было не так-то просто, поскольку на самом деле больше всего она любила отца и Кэт.
В другой раз доктор Коукс открыл большую книгу в изысканном переплете, которую принес на урок.
— Это Святая Библия, впервые законно изданная на английском языке, а здесь, на первой странице, вы видите вашего отца-короля, несущего Слово Божье духовенству и народу.
Дети благоговейно уставились на книгу.
Доктор Коукс почтительно перевернул несколько страниц и прочитал вслух историю Адама и Евы.
— Такова, — закончил он, — история человеческого грехопадения.
— Как выглядел этот змий? — испуганно спросил Эдвард.
— Как большая зеленая змея! — выпалила Элизабет, лучась озорством.
— Ваши светлости, змий есть сам дьявол, посланный в этом облике, дабы искусить женщину. Она по своей воле решила ослушаться Господа, и из-за этой слабости ее и Адама изгнали из Эдемского сада.
— Я бы не ослушалась, — горячо заявила Элизабет.
— Да, миледи, — сказал доктор Коукс, — но вы не обычная представительница женского пола, ибо хорошо известно, что женщины в своей массе — слабые и хрупкие создания, способные, подобно Еве, довести мужчин до греха.
— Я не слабая и не хрупкая! — вознегодовала Элизабет.
— Я никогда такого не говорил, миледи, — возмутился доктор Коукс. — Но есть вполне разумные причины, по которым Бог поставил мужчин над женщинами, чтобы повелевать ими. И виной тому грех нашей матери Евы.
Екатерина Говард была слаба, подумала Элизабет. Но другие известные ей женщины обладали сильным характером. Как насчет Клеопатры? Отважной святой Екатерины, которая выступила против императора-язычника, рискуя умереть жестокой смертью? Или Изабеллы Кастильской, поведшей войска на битву и победившей неверных мавров? Элизабет подозревала, что и сейчас на свете живут многие женщины, способные в недобрый час быть столь же неукротимыми, и ей вдруг пришла в голову мысль: а почему, собственно, Бог поставил мужчин выше женщин? Не просто же потому, что Ева довела Адама до греха?
— Похоже, это выдуманная история, — сказала она, повергнув в шок как себя, так и доктора Коукса.
— Господи, дитя мое, вы оспариваете Писание? — воскликнул он. — Это великий грех! Конечно, она вовсе не выдуманная.
— Но как Бог мог сделать женщину из ребра? — спросила Элизабет, решив стоять на своем.
— Бог может сделать все, что пожелает, — нахмурился учитель. — И вам следует слушать тех, кто куда умнее и опытнее вас. Бог создал женщину со всем ее несовершенством, чтобы она служила и подчинялась мужчине. Так заведено в мире. А теперь почитаем историю о Потопе.
— Девчонки глупые, — самодовольно заявил Эдвард.
Элизабет, не раздумывая, высунула язык.
— Хватит! — гаркнул доктор Коукс. — Королевским детям не подобает так себя вести.
— Верно, сестра, — сурово произнес мальчик. — Не забывай, я принц.
— Тогда тебе должно хватить ума понять, что девочки вовсе не глупые.
Эдвард скорчил гримасу.
— Потоп, если позволите, — напомнил им доктор Коукс.
— Мне жаль брата, — сказала Элизабет Кэт перед тем, как лечь спать. — Он такой серьезный и совсем не умеет веселиться. Знаешь, он даже почти не улыбается.
— Бедный мальчик. Боюсь, Эдварду сверх всякой меры внушают, что однажды ему придется стать королем, — отозвалась Кэт.
— Ты права, — кивнула Элизабет.
— Уверена, леди Брайан и госпожа Пенн желают ему только лучшего, — утешила ее Кэт.
— Верно, но его все время окружают церемониями и не дают свободы. Все твердят, что он должен стать таким же великим, как отец.
Элизабет мысленно сравнила относительную свободу, которой пользовалась она сама, и строгий протокол, окружавший ее брата, а также дружеские отношения между ней и Кэт с почтительным отношением к Эдварду его слуг.
— У короля, само собой, имеются на то свои причины, но бедняжку, по-моему, чересчур опекают, — признала Кэт.
— И все-таки у него есть друзья, с которыми он может вместе играть и учиться, — мальчики из благородных семейств, к примеру Барнаби Фитцпатрик, его мальчик для битья. Он симпатичный.
Элизабет очень нравился юный ирландец. Он был старше своего господина и полон присущего этой народности обаяния; Элизабет с удовольствием сидела рядом с ним на уроках, хвастаясь своими талантами. Барнаби щекотал ее под столом, когда доктор Коукс не видел, и озорно улыбался из-под растрепанных черных кудрей. Элизабет заметила, что Эдвард редко участвовал в шумных играх, полностью отдаваясь прилежной учебе, и хмурился, когда его товарищи предпочитали шалить.
— Пойдем поиграем, братишка, — предложила ему однажды Элизабет, когда учитель отпустил их до вечера.
— Я хочу почитать книжку, — ответил Эдвард.
Он рано научился читать и, как заметила Элизабет, был весьма развит для своего возраста.
— Можешь почитать и потом, — искушала сестра. — На улице тепло, можно побегать наперегонки в парке.
— Отличная мысль, миледи! — улыбнулся Барнаби. — Может, поучите меня фехтовать, сэр?
Эдвард покачал белокурой головой.
— Мой отец-король мне не разрешает, — проговорил он печально. — Это слишком опасно. Я могу пораниться или погибнуть, и тогда у него не будет наследника.
— Каждый джентльмен должен учиться владеть мечом, — возразил Барнаби.
— Можешь поучить меня, — с огоньком в глазах предложила Элизабет.
Барнаби усмехнулся:
— Вас, девочку? Прошу прощения, миледи, но это не слишком уместно.
— К дьяволу уместность! — невзирая на приличия, бросила Элизабет. — Пойдем пофехтуем!
Они побежали в парк. Няньки Эдварда в благоразумном отдалении последовали за ними. Барнаби достал два тупых меча и начал учить Элизабет правильной стойке: развернув ноги, положив руку на бедро и держа в другой оружие. Потом он показал, как делать выпады, парировать удары и уворачиваться. Элизабет очень понравилось, и она оказалась достойной ученицей. Эдвард не сводил с них глаз.
— Жаль, мне нельзя, — проговорил он тоскливо.
— Можно, сэр! — сказал Барнаби.
— Почему бы нам не пойти за те деревья? — предложила Элизабет. — Там нас никто не увидит.
Она коротко кивнула в сторону нянек, тревожно наблюдавших за ними издали.
— Да! — необычно живо согласился Эдвард.
Едва они скрылись из виду, Барнаби продолжил упражнения, на этот раз с принцем в качестве ученика.
— Гарде! — крикнул мальчик, когда Барнаби дипломатично позволил ему перехватить инициативу, и начался поединок.
— Браво! — воскликнула Элизабет, хлопая в ладоши.
Раскрасневшийся от удовольствия Эдвард приплясывал на траве, делая выпады и рубя воздух. Они настолько увлеклись, что не заметили госпожу Пенн и ее помощниц.
— Прекратите! — возопила женщина. — О чем вы только думаете? Из-за вас нас всех бросят в Тауэр.
Трое детей замерли.
— Прошу прощения, госпожа, — пробормотал Барнаби. — Я не хотел ничего плохого, просто немного развлечься.
— Мой брат-принц должен научиться фехтовать, — вызывающе заявила Элизабет.
Эдвард молча уставился ледяным взглядом на няню, но та не обратила на него никакого внимания.
— Все в свое время, как решит король, — изрекла госпожа Пенн. — Его высочество еще в коротких штанишках. И, милорд принц, вы прекрасно знаете, что вам нельзя рисковать. Когда вам придет время учиться фехтованию, вас будет обучать опытный наставник, который обеспечит вашу безопасность.
Элизабет нахмурилась. Барнаби открыл было рот, чтобы возразить, но его тут же заставили замолчать слова няни, обращенные к сердито смотревшему на нее Эдварду:
— Вы позволили себе ослушаться, сэр, и, боюсь, Барнаби придется за это поплатиться.
Барнаби застонал.
Зеленое придворное платье с изящными рукавами и длинным шлейфом казалось невероятно тяжелым; украшенные жемчугом края выреза неприятно впились в стройные плечи Элизабет, но она изо всех сил старалась не обращать внимания — ведь сегодня она была в числе главных почетных гостей на бракосочетании ее отца.
Рядом с ней в золоченом великолепии праздничного придела королевской часовни во дворце Хэмптон-корт торжественно наблюдала за церемонией леди Мэри, в платье из темно-желтого дамаста, с ярко-красными бархатными нарукавниками. Столь же роскошно одеты были и другие лорды и леди, и все они, следуя примеру короля, пребывали в приподнятом, праздничном настроении.
Элизабет смотрела, как архиепископ Кранмер вкладывает изящную ладонь невесты в гигантскую лапищу отца и объявляет их мужем и женой. Она видела Екатерину Парр всего несколько раз, но та очень понравилась девочке, и она радовалась, что у нее будет такая мачеха.
Король повернулся к собравшимся, сияя от счастья, и повел новую жену вдоль ряда кланявшихся придворных к галерее, а оттуда через королевские апартаменты в личные покои. Гости последовали за ними, смеясь и обмениваясь шутками. Процессию сопровождали придворные и слуги, которые пытались протолкнуться вперед, чтобы увидеть новую королеву.
Может, она и не такая уж красивая, подумала Элизабет, глядя, как улыбающаяся Екатерина царственно кивает налево и направо, но миловидное лицо в обрамлении золотисто-каштановых волос нравилось девочке. Королева держалась уверенно и с подобающим ей достоинством.
— Она очень образованная женщина, — сказала Кэт, когда узнала, что король собирается жениться на Екатерине.
— Мне ее жаль, — молвила Элизабет. — Побывать замужем сперва за одним стариком, потом за другим — я бы такого не стерпела.
— Я слышала, она была для них не столько женой, сколько нянькой, — ответила Кэт.
Она вдобавок подозревала, что король кое-что об этом знал и готовил той такую же участь, ибо здоровье Генриха после казни Екатерины Говард становилось все хуже. Даже в пышном свадебном одеянии можно было заметить под прекрасными белыми чулками перебинтованные язвы; король то и дело морщился от боли, хромая и тяжело опираясь на трость, а в его рыжей бороде явственно проступала седина. Он основательно раздался, и при дворе тайно шутили, что в его камзол влезут целых трое.
Элизабет терпеть не могла подобных речей и не выносила даже мысли о том, что ее отец смертен. Он был Великим Гарри, императором своего королевства, предводителем Церкви и защитником веры, и Англия в нем нуждалась, как и Элизабет. Ему наверняка скоро станет лучше, думала девочка. Обязательно.
Она не сомневалась, что королева Екатерина ему поможет. Вряд ли он смог бы найти себе женщину лучше и добрее.
— По крайней мере, это не легкомысленная девчонка вроде той, последней, — сказала Мэри во время своего недавнего визита в Хэтфилд. — Хотя, боюсь, у нее подозрительные взгляды на религию.
— Эта женщина питает истинную любовь к Евангелию, — заявил доктор Коукс в классной комнате в Хертфорде. — Она станет другом каждому, кто желает реформирования Церкви изнутри.
— Фрейлины, которых она себе выбрала, все до одной в этом убеждены, — фыркнула Мэри. — Будь крайне осторожна, Элизабет, чтобы они не заразили тебя своими идеями.
— Для вас самое лучшее — последовать ее примеру, — советовал Элизабет доктор Коукс. — Она наставит вас на путь здравых принципов.
Элизабет решила, что будет себе на уме. Екатерина Парр уже проявила к ней материнский интерес, пригласив во дворец, как только объявили о предстоящей свадьбе. Элизабет не была там уже много месяцев и крайне обрадовалась, когда ее привели к будущей мачехе.
— Миледи Элизабет! — воскликнула вдовствующая леди Латимер — каковой она в то время являлась, — почтительно приседая в реверансе и простирая руки к девочке. — Добро пожаловать во дворец! — сказала она сердечно, целуя Элизабет. — Для меня большая честь познакомиться с вами.
Она улыбнулась леди Мэри, которая сидела рядом, когда Элизабет вошла в покои. Элизабет почувствовала густой запах летних цветов, стоявших в горшках и вазах по всей комнате. Леди Латимер явно любила цветы. Девочка также заметила прекрасные бархатные туфли Екатерины с золотым шитьем, видневшиеся из-под алой шелковой юбки.
Мэри, прежде не жаловавшая Екатерину, теперь, к удивлению Элизабет, вполне дружелюбно улыбалась ей.
— Леди Латимер только что напомнила, что ее мать когда-то служила моей, — сказала она.
— Она была полностью предана королеве Екатерине, — подтвердила леди Латимер. — Но это было много лет назад, миледи Элизабет, и вам с миледи Мэри пришлось пережить немало несчастий. Искренне надеюсь, что вы обе сочтете меня любящей мачехой, которая желает служить вам, насколько это возможно.
Элизабет удивилась, увидев слезы в глазах Мэри, и та неожиданно обняла Екатерину.
— Уверена, мы станем любящими подругами, — молвила Мэри.
— И вы тоже, Элизабет, — сказала Екатерина, протягивая руку. — Вы еще ребенок и нуждаетесь в материнской любви и заботе. Я знаю, что у вас превосходная гувернантка Кэтрин Чампернаун, но, надеюсь, вы будете считать меня матерью и приходить ко мне каждый раз, когда понадобится содействие или совет. Всегда рада буду вам помочь, и не только из чувства долга.
— Обязательно, мадам, — просияла Элизабет.
Гостям подали легкие закуски, и Элизабет до отвала наелась конфет и засахаренных фруктов, пока взрослые были заняты вином и беседами, не обращая внимания на маленькую жадину, которая наталкивалась сластями.
Король с новой королевой ходили среди гостей, по очереди приветствуя каждого.
— Мои поздравления, сир, — молвил лорд Хертфорд. — Вашему величеству чрезвычайно повезло. — Он вежливо поклонился Екатерине.
Элизабет с интересом взглянула на бывшего зятя короля, серьезного мужчину с худощавым лицом, большим носом и густой каштановой бородой. После смерти сестры, королевы Джейн, ему удалось остаться возле трона благодаря родству с юным принцем, которому он приходился дядей, и определенной политической проницательности.
— Воистину, милорд! — хлопнул его по спине Генрих, подмигивая Екатерине. — Самое время обзавестись новой женой — для блага королевства и утешения в старости.
— Вы еще далеко не стары, сэр, — улыбнулась Екатерина, и король просиял. — Как дела у принца, милорд Хертфорд?
— Мадам, мой племянник в добром здравии и блистает в учебе. Рад, что у него наконец появилась заботливая мачеха.
— Жаль, что его нет сейчас с нами, — ответила та. — Сэр, нельзя ли привезти принца? Все-таки здесь его сестры.
Король покачал головой:
— Вряд ли я мог бы вам отказать, Кейт, но здоровье принца для меня важнее всего. Как вам известно, при дворе может завестись любая зараза, а если он ее подхватит… Страшно даже подумать, ибо его жизнь — все, что стоит между мной и гражданской войной.
— Конечно, сэр, я вовсе не настаиваю, — поспешно согласилась она.
— Но если со временем у нас появится сын, Кейт, — похотливо прищурившись, продолжил Генрих, — то мне уже не придется столь рьяно заботиться о благополучии Эдварда.
— Буду об этом молиться, милорд, — спокойно заверила его Екатерина, даже не покраснев.
— Молись, — пробормотал стоявший неподалеку Джон Дадли, виконт де Лисль, обращаясь к племяннице Генриха, леди Маргарет Дуглас. Элизабет, только что стянувшая под их прикрытием очередную засахаренную сливу, слышала каждое слово. — Чтобы этого добиться, ей потребуется больше чем чудо!
К небольшой группе присоединилась Анна Клевская, приглашенная на свадьбу как возлюбленная сестра короля.
— Здравствуйте, леди Маргарет, милорд де Лисль, — приветствовала она их, бросая взгляд на новобрачных. — Хорошее бремя взвалила на себя мадам, ничего не скажешь.
— Как я слышала, — тихо проговорила леди Маргарет, — наша новая королева предпочла бы выйти замуж за другого.
— За младшего брата Хертфорда, сэра Томаса Сеймура, — подсказал Дадли.
— Вот как? Что ж, он весьма симпатичный, — заметила Анна.
Элизабет часто видела того при дворе и была с ней полностью согласна.
— Он тот еще проказник, — улыбнулась леди Маргарет, — и, насколько мне известно, она была в него влюблена. Но король, мой добрый дядя, отправил его восвояси. Я слышала, он уехал в Брюссель.
— Удобная дипломатическая миссия, — добавил Дадли. — Ручаюсь, мы его долго не увидим.
— Я слышала, — прошептала Анна, — что, когда король предложил леди выйти за него замуж, она сказала, что скорее стала бы его любовницей, чем женой.
— Стоит ли ее винить? — спросила Маргарет Дуглас. — Вспомните Анну Болейн и Екатерину Говард! И как он поступил со мной! Я дважды побывала в Тауэре, и все из-за того, что любила мужчин, которых он не одобрял.
Элизабет, которая без зазрения совести слушала увлекательную беседу, слегка встревожилась, узнав, что новая королева любила другого мужчину. Ей отчаянно хотелось предупредить Екатерину, чтобы та была поосторожнее, — жену короля, любившую кого-то еще, мог ждать ужасный конец. Уж это Элизабет было известно лучше других.
Услышав же о наказаниях, которым подверглась Маргарет Дуглас, она, к своему ужасу, начала понимать, что, когда придет время, ей будет не так-то просто противостоять воле отца. Девочке стало не по себе.
— Да это же леди Элизабет! — воскликнула принцесса Клевская, заметив, кто стоит рядом, и заключила девочку в теплые объятия, от которых той немного полегчало.
Дадли бросил настороженный взгляд на леди Маргарет, и все разошлись в разные стороны. Принцесса повела девочку назад, к уставленному яствами столу, но отчего-то сласти, которыми угощала ее Анна, уже не казались Элизабет столь привлекательными.
Позже, когда Кэт помогала Элизабет раздеться, та пересказала ей услышанное.
— Хорошо, что этого не слышал король, — тревожно заметила Кэт. — Иначе леди Маргарет могла бы в третий раз оказаться в Тауэре!
— Думаешь, это правда — что королева любила Томаса Сеймура до того, как отец сделал ей предложение? — спросила Элизабет, садясь на стул, чтобы Кэт могла расчесать ей волосы.
— Ходили такие слухи, — ответила Кэт, — но это могли быть придворные сплетни. Все считают, что она очень любит вашего отца.
— Я рада, что он на ней женился, — сказала Элизабет. — По-моему, из нее получится очень хорошая королева и добрая любящая мачеха. Я всегда о такой мечтала.
Кэт ощутила укол ревности. Во всех отношениях матерью для Элизабет стала она, оставаясь центром ее мира в течение многих лет и считая свое положение незыблемым. Конечно, она радовалась, что новая королева столь хорошо относится к ее подопечной, но в душе опасалась, что Екатерина Парр может стать ей соперницей в борьбе за привязанность девочки. Ни немецкая принцесса, ни легкомысленная девчонка Екатерина Говард не угрожали положению Кэт в такой степени, как эта очаровательная вдова, искренне заботившаяся о благополучии девочки и имевшая все возможности ей помочь.
Кэт решила, что никто и никогда не узурпирует ее место в жизни Элизабет — даже королева Англии.
— Я думаю, Элизабет, тебе понравится мое предложение, — сказала королева. — Я обратилась к королю, и он позволил тебе постоянно жить во дворце, как и леди Мэри. И еще он согласился назначить вас обеих моими главными фрейлинами.
— О мадам! — восторженно воскликнула Элизабет. Она уже успела полюбить новую мачеху, а теперь была признательна ей до глубины души. — Я так вам благодарна! Вряд ли я достойна такой милости.
— Вздор! Я знала, что тебе понравится, — широко улыбнулась Екатерина и тут же настояла на знакомстве Элизабет с ее новыми апартаментами. — Они рядом с моими, с окнами на реку, — пояснила она, шествуя по галерее. — И в Уайтхолле будет так же, я уже отдала соответствующие распоряжения.
— Вы столь добры ко мне, ваше величество. — Элизабет чуть не приплясывала от радости. — Не могу дождаться, когда перееду сюда и буду жить рядом с вами, — давно мечтала о таком счастье! Какие прекрасные комнаты!
Она восхищенно разглядывала пестрые гобелены, турецкие ковры, блестящую резную мебель и яркие занавески. Все для нее одной!
— Я попросила поставить твой стол прямо у окна, — сказала королева, — чтобы было побольше света для занятий.
— Не знаю, как вас благодарить!
Элизабет, никогда прежде особо не проявлявшая чувств, подбежала к мачехе и, крепко обняв, поцеловала ее. Кэт, которая уже обустроилась и разбирала сундук, готова была расплакаться от обиды.
— Обещаю, — поклялась девочка, — что вам никогда не придется на меня жаловаться, я буду прилежной и послушной.
— Нисколько не сомневаюсь, — улыбнулась королева. — Сейчас ты поможешь привести в порядок свое имущество, а после ужина я приму тебя в моих личных покоях.
Она расцеловала падчерицу в обе щеки и, вежливо кивнув Кэт, вышла.
— Присядь ко мне, — пригласила Екатерина, и Элизабет устроилась у ее ног. — Прошу вас, оставьте нас, миссис Чампернаун, — велела королева.
Кэт вышла с высоко поднятой головой.
— Знаешь, ты действительно очень хороша, — сказала мачеха Элизабет. — Нужно будет заказать тебе несколько новых платьев, раз ты теперь живешь при дворе.
— О, это было бы чудесно! — выдохнула девочка.
— Этим мы займемся завтра, — продолжала Екатерина. — А пока хотелось бы поговорить о твоем обучении. Мы с королем отметили твой ум и способности, а потому ты должна понимать, что миссис Чампернаун, сколь бы образованна она ни была, мало чему может тебя научить. Король говорит, что ты брала некоторые уроки вместе с братом, но теперь ты стала старше и живешь при дворе, так что будет вполне разумно, если у тебя появится собственный учитель. Твой преисполненный мудрости отец желает, чтобы у тебя имелись все возможности стать образцом женской добродетели и украшением династии Тюдоров, и потому он доверил мне подыскать тебе достойного наставника. Рада сообщить, что я нашла такого человека. Его зовут Уильям Гриндал, он выдающийся знаток греческого.
— Греческого? Значит, меня будут учить греческому? — воскликнула Элизабет.
— И многому другому, — отозвалась королева, поглаживая ее по голове.
— Скорее бы! — пылко заявила девочка. — Не могу дождаться!
Седовласый Уильям Гриндал был уже немолод, но очень образован, и от него исходило умиротворяющее спокойствие. В первый же день он достал расписание уроков и протянул его ученице.
— Если ваша светлость не против, мы будем изучать языки по утрам, когда память крепче всего, — заговорил он невозмутимо и властно. — Насколько я понимаю, вы уже немного знаете латынь, французский, итальянский и испанский?
— И валлийский, сэр, — добавила Элизабет.
— В самом деле? Интересно. Очень хорошо. Что ж, тогда мы, конечно, начнем с этих языков, а также вы станете изучать греческий, поскольку знание его важно для понимания Нового Завета и таких трудов древних, как трагедии Софокла и речи Исократа. Таким образом, вы сами приобретете ораторские способности.
— Надеюсь, что не разочарую вас, сэр, — смиренно проговорила Элизабет, благословляя отца и мачеху за предоставленные возможности.
— По три часа в день мы будем изучать историю, — продолжал мастер Гриндал. — Это должно войти в привычку. Изучая историю, мы больше узнаем о нашей цивилизации. Потом займемся древней и современной философией. И конечно, вам нужно практиковаться в каллиграфии и рукоделии с миссис Чампернаун. Опытный мастер Баттиста Кастильоне будет дважды в неделю обучать вас итальянскому, и, как я понимаю, королева наняла не только нового учителя музыки, чтобы вы могли совершенствоваться в игре на лютне, клавесине и виоле, но, — вздохнул он, — и учителя танцев. Такова уж суетность этого мира, но, поскольку вам предстоит украшать собой королевские дворы, вы должны достойно этому соответствовать. Ее величество желает, чтобы вы ежедневно бывали на воздухе, — по ее словам, вы обожаете прогулки и верховую езду. И еще: король распорядился, чтобы вас обучали пользоваться арбалетом. Он видел, сколь хорошо вы фехтуете, и полагает, что вам следует попробовать себя в стрельбе. — Гриндал криво усмехнулся. — Не мне оспаривать мудрость его величества, — добавил он.
— С удовольствием! — радостно заверила его Элизабет.
Кэт отнеслась к новости о назначении мастера Гриндала достаточно спокойно, но внутри у нее все кипело. Выходит, ее низвели до обучения каллиграфии и рукоделию? Но исправить она ничего не могла. Будучи честной женщиной, она была вынуждена признать, что вряд ли смогла бы научить Элизабет большему, и тем не менее чувствовала себя уязвленной и обиженной.
Естественно, она знала, кого проклинать. Еще одна зарубка на память не в пользу ее соперницы.
Прибыв в Эшридж на празднование дня рождения Эдварда, которому исполнилось шесть лет, Элизабет, к своей радости, увидела его в длинных панталонах.
— Твой костюм достоин настоящего мужчины, братец! — похвалила она мальчика, который стоял, расставив ноги и уперев одну руку в бок, а другой сжимая рукоять меча.
Во всех отношениях он выглядел миниатюрной копией отца. Сняв шляпу с пером, Эдвард поклонился в ответ на реверанс сестры.
— Благодарю тебя, милая сестрица, — ответил он. — Пора уже вырасти из коротких штанишек.
Навстречу Элизабет вышел доктор Коукс.
— Его высочество теперь выглядит как настоящий принц, — улыбнулся он.
— Доктор Коукс — мой новый гувернер, — гордо объявил Эдвард. — С сегодняшнего дня женщины больше мной не командуют. Леди Брайан и госпожа Пенн уже уехали.
Голос его звучал бесстрастно, будто речь шла о чем-то несущественном, вроде погоды. Элизабет попыталась представить, как бы она себя чувствовала, если бы ее покинула любимая Кэт. Холодность брата обескураживала.
— Тебе не грустно? — спросила она. — Эти женщины заботились о тебе с рождения. Ты по ним не скучаешь?
— Наследнику трона не подобает подчиняться женщинам, — высокомерно изрек Эдвард, явно повторяя слова, которые за последние дни наверняка слышал не раз, и сменил тему. — Пойдем познакомимся с юными джентльменами, которые будут учиться и играть вместе со мной, как приказал отец.
Он повернулся к полутора десяткам выстроившихся в ряд мальчиков из аристократических семей и по очереди представил каждого Элизабет:
— Генри Брэндон, сын герцога Саффолка… Генри, лорд Гастингс… — (Каждый низко кланялся Элизабет, обходившей строй). — Роберт Дадли, сын виконта де Лисля.
Элизабет встретилась с дерзким взглядом мальчугана, почувствовав в нем родственную душу. Роберт Дадли, примерно ее ровесник, походил смуглой кожей и лисьим лицом на цыгана или сатира; в его глазах мерцал озорной огонек. Он преувеличенно поклонился, явно желая привлечь к себе внимание. «Надо быть с ним поосторожнее, — подумала Элизабет. — Хорошо бы поучить его манерам…»
По случаю дня рождения Эдварда уроки отменили, и принц наконец мог удовлетворить свое долгожданное желание. Король разрешил ему обучаться фехтованию и верховой езде. Мальчики возбужденно болтали, сбрасывая камзолы и проверяя острие затупленных рапир.
— Миледи Элизабет, прошу вас, садитесь, — пригласил доктор Коукс, указывая на высокое резное кресло на помосте и придвигая табурет. — Отсюда все будет отлично видно.
— Мне что, можно только смотреть? — возмутилась Элизабет. — Барнаби знает, я владею рапирой не хуже любого мальчишки. Он сам меня учил.
Услышав ее слова, Барнаби Фитцпатрик широко улыбнулся:
— Совершенно верно, сэр. Леди Элизабет посрамит любого из нас.
— Девчонка — и фехтование? — язвительно вскинулся Роберт Дадли.
— Вы чересчур дерзки, сэр, — высокомерно заявила Элизабет. — Я вам покажу. Могу я быть партнером этого джентльмена? — обратилась она к учителю фехтования.
У Роберта отвисла челюсть. Элизабет радушно улыбнулась:
— Сейчас увидим, кто лучше, мальчик или девочка.
— Но, ваша светлость, как вы будете фехтовать в длинной юбке? — заметил Барнаби. — Мастер Роберт получит преимущество.
— И пусть! — рассмеялась Элизабет.
Щеки Роберта порозовели от досады.
— Стоит ли, сэр? — обратился он к доктору Коуксу.
— Мы не можем перечить юной леди, особенно дочери короля, — ответил тот, довольно улыбаясь. Этого мелкого гордеца не помешает немного унизить.
Остальных мальчиков разбили на пары. Учитель продемонстрировал правильную стойку и несколько точных выпадов.
— Есть два вида фехтовальщиков. Дуэлянт полагается на свой опыт и рапиру, — объяснил он. — Атлет добивается победы за счет работы ногами. Решайте, кем вы будете, джентльмены — и миледи!
— Я буду дуэлянтом, — сверкнула глазами Элизабет.
— Тогда я тоже, — нехотя буркнул Роберт.
— Защищайтесь! — крикнула она и устремилась вперед, отражая удар за ударом.
Застигнутый врасплох Роберт, не особо веривший в ее похвальбу, оказался не готов к решительной атаке и, пятясь, неуклюже наткнулся на юного лорда Гастингса. Он попытался перехватить инициативу, но Элизабет твердо держалась на ногах. Через несколько минут учитель увидел, что дело принимает опасный оборот, и прекратил поединок.
— Неплохо для начала, ваша светлость! — воскликнул он, улыбаясь принцу, который тоже показывал себя не с худшей стороны.
Все неохотно вернулись на помост. Роберт, которого уже не пугало возможное поражение от простой девчонки, галантно молвил:
— Вы хорошо сражались, миледи.
Бросив взгляд на темноволосого мальчика, Элизабет, к своему удивлению, увидела в его глазах восхищение.
— У меня был достойный противник, сэр, — ответила девочка.
Она уже показала, на что способна, и теперь могла позволить себе великодушие.
За неделю своего визита Элизабет постоянно видела Роберта Дадли — ей позволили посещать уроки вместе с принцем и его знатными товарищами. В классе Роберт особо не блистал.
— Зачем мне учить греческий? — проворчал он, пользуясь временным отсутствием доктора Коукса и кладя перо.
— Чтобы ты мог стать гуманистом [9]и изучать труды древних, — ответил Эдвард.
— Я бы лучше покатался верхом, — сказал Роберт, будучи завзятым лошадником.
— Это понятно, я тоже люблю кататься верхом, — заметила Элизабет. — Но мне нравится и учиться, особенно история и языки.
— С вами все ясно, миледи: вы девочка, и вам не обязательно учить все то, что полагается юному джентльмену, — покровительственно ответил Роберт.
— Уверяю вас, мастер Роберт, я изучаю то же, что и вы! — горячо возразила Элизабет.
— Что, и географию, и государственное управление, и классику?
— И это, и многое другое, — гордо заявила она. — И я обожаю каждую минуту уроков.
— Как это возможно? — буркнул Роберт.
— Тсс, — прошипел Генри Брэндон. — Доктор Коукс услышит.
— Он пошел по малой нужде, — ухмыльнулся Гастингс. — Прошу прощения, миледи.
Элизабет улыбнулась. Ей нравились грубые разговоры мальчишек.
— Сестрица, ты же не собираешься становиться королем Англии, — заметил Эдвард. — Зачем все это учить, если ты просто выйдешь замуж и будешь растить детей, как все девочки?
— Я не выйду замуж! — пылко воскликнула Элизабет. — Никогда!
— Еще как выйдешь, — безмятежно парировал принц.
— А вот посмотрим! — вызывающе бросила она.
— Если отец прикажет, тебе придется подчиниться, — самодовольно проговорил тот.
— Это мы еще поглядим!
— Хотел бы я поглядеть, как это у вас получится, — встрял Роберт.
Мальчики рассмеялись.
— Он отрубит вам голову! — заорал юный Генри Брэндон.
К его удивлению, внезапно наступила тишина. Пятнадцать пар настороженных глаз неловко уставились на рыжеволосую девочку, хмуро сидевшую в конце длинного стола.
— Ладно, — сказала Элизабет, быстро опомнившись. — Может, лучше вернемся к занятиям? Кажется, доктор Коукс идет.
— Вы вправду так считаете, миледи Элизабет? — спросил Роберт Дадли, поравнявшись с Элизабет.
Девочка вышла на короткую утреннюю прогулку по окружавшему Эшридж лесу в сопровождении Бланш Перри. Было холодно, изо рта летел пар. То был последний день ее визита.
— О чем вы, мастер Роберт?
— О том, что вы говорили вчера, — будто никогда не выйдете замуж. — (Элизабет вдруг увидела в его взгляде странное сочувствие.) — Вы вправду не подчинились бы королю, если бы он приказал?
— Да, — ответила она. — Я отказалась бы. Отец меня любит и никогда не заставит силой что-либо делать.
Роберт с сомнением взглянул на нее:
— Может, он захочет выдать вас за именитого принца или лорда ради какой-то собственной выгоды. И тогда вы не сможете отказаться.
— Смогу, даже если меня пообещают самому императору! — пылко возразила Элизабет. — Я терпеть не могу замужество.
— Мой отец утверждает, что брак — наш долг, — сказал Роберт. — Он говорит, что устраивает все наши браки ради политики или государственной пользы.
— Все?
— У меня много братьев и сестер, некоторые старше меня, — объяснил Роберт. — Полагаю, мне тоже когда-нибудь придется жениться. Но до этого еще далеко, мне всего десять лет.
— Мне тоже, — подхватила Элизабет.
— Что ж, через два года вас могут выдать замуж, — предупредил Роберт.
— Ни за что, — упрямо ответила она.
— Почему вы так боитесь?
— Не скажу.
— Я заметил, что вы расстроились, когда глупец Генри Брэндон пошутил, будто король отрубит вам голову, — решился он. — Догадываюсь почему. Моего деда казнили. Отец говорит, что даже в лучших семьях среди предков найдется изменник.
— Моя мама, королева Анна, не изменница, — возразила Элизабет.
— Мой дед тоже, — вторил ей Роберт. — Но он стал непопулярен, так как повысил налоги для короля Генриха Седьмого, а ваш отец, когда взошел на трон, искал народной любви и потому приказал казнить деда. Не беспокойтесь, — добавил он, увидев ее лицо. — Я ничего не имею ни против вас, ни против короля.
— Надеюсь, — отозвалась Элизабет, и они какое-то время шли молча.
— Похоже, у нас есть нечто общее, — наконец молвила Элизабет.
— Даже более того, — улыбнулся Роберт. — Вы любите верховую езду?
— Обожаю, — призналась та.
— Покатаемся вместе?
— Да! Прямо сейчас!
Развернувшись, она устремилась к конюшням, и Роберт последовал за ней.
Жизнь при дворе казалась Элизабет настоящим чудом, о каком она прежде могла лишь мечтать — красочная и шумная, совершенно не похожая на прежнюю, и самое главное, девочка теперь могла быть рядом с отцом. Он был центром вселенной не только для нее, но и для всех остальных — рослый, могучий и величественный. Все вращалось вокруг короля, а от него исходил нескончаемый поток любви и заботы. Элизабет привыкла к толпам просителей, которые постоянно теснились в галереях и королевских апартаментах, жаждая получить повышение или просто обменяться словом или кивком с королем, ежедневно направлявшимся со своей свитой в часовню.
Не меньшие знаки внимания оказывали и его дочери. Придворные искали ее благосклонности, кланяясь и расшаркиваясь, когда она проходила мимо. Она наслаждалась ощущением собственной значимости, искренне веря, что остается важной персоной, несмотря на статус незаконнорожденной. Однако она уже достаточно повзрослела, чтобы почувствовать темные стороны придворной жизни: лицемерие, коварные интриги, злословие, раздоры и зависть. И страх — порой почти осязаемый… Да и как могло быть иначе, если недовольство короля означало тюрьму, разорение или даже смерть?
Однако Элизабет предпочитала об этом не задумываться, подобные мысли слишком выбивали ее из колеи. К счастью, вокруг полно было великолепных развлечений — к примеру, первое Рождество для Екатерины в роли королевы, сопровождавшееся роскошными торжествами в Хэмптон-корте. Мачеха пришла в восторг от льняного чепчика, который трудолюбиво вышила для нее Элизабет.
Но в новом, тысяча пятьсот сорок четвертом году король слег из-за больной ноги.
— Можно мне навестить отца? — спросила Элизабет у Екатерины Парр. — Меня беспокоит его здоровье.
— Не сейчас, — рассеянно ответила королева, переставляя в вазах свои любимые цветы. — Он не слишком хорошо себя чувствует, чтобы принимать посетителей.
— Ему станет лучше? — тревожно спросила девочка.
Екатерина с некоторым усилием вернулась с небес на землю.
— Да, конечно, — быстро ответила она с нарочитой уверенностью. — Подожди день-другой, а потом, возможно, тебе разрешат с ним увидеться.
Екатерина сдержала слово, но, когда неделей позже Элизабет наконец пустили в королевские покои, она ужаснулась при виде посеревшего и осунувшегося от боли лица Генриха. Туго забинтованная нога опиралась на скамеечку. Элизабет с трудом отбросила мысль о его скорой смерти, не в силах представить себе мир без отца. Ведь он управлял всем на свете, и без него даже день не смел смениться ночью! Он никак не мог умереть! Это было немыслимо.
Стараясь не морщиться от стоявшей в комнате приторной вони, Элизабет присела в почтительном реверансе.
— Встань, дочь моя, — молвил король. — Прости, что не разрешал тебе прийти. Мне не хотелось, чтобы ты видела меня столь низко павшим.
Он страдальчески пошевелился в кресле, вздрогнув от боли, пронзившей голень.
— Кость никуда не годится, — скривился он. — Она докучает мне с тех пор, как много лет назад меня угораздило сверзиться с лошади. И хуже того, эти никудышные доктора убеждают меня ограничиваться в еде. Они говорят, будто я слишком растолстел. Ты тоже так думаешь, Бесси?
— Нет, сир, — ответила Элизабет. — Я не зашла бы в своих мыслях так далеко.
— Вот и я сказал этим мошенникам, что они зашли слишком далеко! Ха! Ты прямо вся в отца, да, Бесси?
Элизабет улыбнулась. Ей нравилось, когда отец называл ее Бесси и смеялся с ней вместе. Она знала, что он ее любит, и переполнялась блаженным ощущением счастья и безопасности.
— Не волнуйся, — молвил король. — Через пару дней я снова буду на ногах, здоровый как лошадь. А пока присядь и расскажи, чему ты в последнее время училась.
— Я изучала Цицерона, — гордо заявила Элизабет.
— Appetitus rationi pareat — можешь перевести?
— Да, сэр. Пусть желаниями правит разум.
— Хорошее изречение, — сказал он.
Пожалуй, ему самому стоило следовать тому же принципу, когда он добивался расположения ее матери, не задумываясь о последствиях своей безрассудной страсти. Впрочем, тогда он был моложе и считал себя непобедимым образчиком силы и мужественности. «А теперь, — печально подумал он, — я лишь преждевременно состарившаяся развалина. Да хранит меня Бог, пока не повзрослеет мой маленький сын».
— Saepe ne utile quidem est scire quid futurum sic, — грустно процитировал король.
Элизабет неуверенно взглянула на него.
— Это мне тоже перевести, сэр? — нерешительно спросила она.
— Да-да. — Генрих вымученно улыбнулся.
— Часто, — сказала девочка, тщательно подбирая слова, — нет пользы знать, что будет потом.
— Еще один трюизм, — заметил король, — и, увы, столь же верный. Цицерон знал, что говорил.
— Мне особенно нравится другое высказывание, — сказала Элизабет. — Semper eadem — всегда одно и то же. Надеюсь, всегда будет одно и то же, и я всегда буду любить вас, королеву и моего брата-принца.
— Рад слышать, что ты столь предана долгу, дитя мое, — ответил Генрих, простирая руку, отягощенную многими перстнями, и гладя девочку по плечу. — Мне очень понравился твой подарок королеве. Сшей мне такой же ночной колпак. — Глаза его озорно блеснули.
— Сэр, я вовсе не хотела вас обойти! — взволнованно возразила Элизабет. — Я просто хотела выразить свое почтение королеве за ее доброту.
— Я просто пошутил, Бесси! — улыбнулся Генрих, посверкивая заплывшими жиром голубыми глазками. — Конечно, ты так и сделала, а я аплодирую твоему усердию, ибо знаю, что ты терпеть не можешь рукоделие!
В дверь постучали.
— Входи, Кейт! — крикнул король.
Явилась королева с серебряной чашей под крышкой.
— Эльберри, сэр, — сказала она, ставя чашу на столик возле кресла и подавая королю серебряную ложечку.
— Ты хорошая жена, Кейт, — улыбнулся он, жадно пробуя десерт.
— Что это, сэр? — поинтересовалась Элизабет, у которой от запаха потекли слюнки.
— Никогда не ела эльберри, Бесси? — спросил король, протягивая ложку. — Что-то вроде хлебного пудинга с фруктами. Попробуй.
— Вкусно, — сказала девочка.
Ее приводило в трепет столь близкое общение с отцом на домашний манер, так как обычно королевская трапеза превращалась в торжественную церемонию.
— Съешь еще ложку, — предложил король.
— Кушайте сами, сэр, вам нужно укрепить силы, — возразила Екатерина.
Она грациозно прошла в другой конец комнаты, разгладила покрывало и взбила подушки.
— Вот видишь, как со мной обращаются, Бесси, — посетовал Генрих. — Твоя добрая мачеха, похоже, забыла, кто я такой.
— Простите, сэр, я вовсе не хотела! — воскликнула Екатерина.
— Знаю, Кейт, — улыбнулся тот. — Успокойся, я просто пошутил. А теперь помоги мне подняться — пойду прилягу. Элизабет, можешь доесть.
Отдав ей ложку, он попытался привстать в кресле, схватившись за подлокотники.
— Плохо, — прохрипел он, снова садясь. — Сил нет.
— Позвать камердинеров, сир? — озабоченно спросила королева.
— Нет, Кейт, не стоит их беспокоить. Им незачем видеть меня таким. Элизабет, можешь идти. Налегай на Цицерона — он еще не раз тебя вознаградит.
Проглотив остатки эльберри, Элизабет присела в реверансе и выскользнула из комнаты.
— Думаю, у нас есть повод гордиться юной леди, — сказал Генрих Екатерине, когда за девочкой закрылась дверь. — Мы еще сделаем из нее доктора!
Улыбнувшись, Екатерина подала ему кубок с вином.
— Мэри тоже изменилась к лучшему, — продолжал он. — Твое общество пошло ей на пользу, Кейт.
— Если позволите сказать, сэр, Мэри давно пора замуж. Если бы вы сумели найти ей мужа… Ей уже двадцать восемь, и она тоскует по замужеству и детям.
Генрих нахмурился:
— Я уже думал об этом — обсуждал варианты, вел переговоры… Боюсь, ее статус незаконнорожденной закрывает ей путь к королевскому союзу, но пока не нашлось придворного, которому я мог бы предложить ее руку. Но я буду помнить.
— Ваше величество, вы, как всегда, заботитесь о ваших детях, — заметила Екатерина, садясь рядом и берясь за шитье.
— Мне хотелось поговорить с тобой наедине, Кейт, — поколебавшись, угрюмо молвил король. — Должен выйти новый закон о престолонаследии, учитывающий наш брак и прочее. Мои советники сочли это разумным.
Он не стал говорить ей, что те настояли на обеспечении престолонаследия в любом случае, ибо опасались, что принц умрет от детской болезни, как часто случалось с детьми. «Они считают, что я долго не протяну, — подумал король, — хотя и не осмеливаются высказать этого вслух, ибо предсказывать смерть короля — высшая степень измены».
Генрих глубоко вздохнул. То, что он собирался сказать Екатерине, крайне унижало его самого, но иного выхода не оставалось.
— Закон ссылается на то, что наш союз может быть благословлен рождением детей, — сказал он. — Не бойся, я на это не рассчитываю. Я не сумел стать тебе хорошим мужем и вряд ли смогу в будущем.
Глаза Екатерины наполнились слезами. Она догадывалась, чего стоили ему подобные слова.
— Конечно же сможете, сэр, — поспешно возразила она. — Просто сейчас вы больны и вам не хватает сил. Но если ваше выздоровление затянется — что ж, я буду счастлива тем, что есть.
Король грустно улыбнулся и погладил ее по руке.
— У меня никогда не было столь милой моему сердцу жены, как ты, Кейт, — тихо сказал он. — Ты свет очей моих, опора моей старости. Я и мои дети во многом тебе благодарны. И ты наверняка рада будешь узнать, что, когда новый закон вступит в силу, Мэри и Элизабет вновь займут место в очереди на трон после Эдварда.
Миловидное лицо королевы осветилось радостью.
— О сэр, вы прекрасно понимаете, что это значит для них обеих.
— Я намерен передать трон моим наследникам, — продолжал Генрих, — а не королеве Шотландии, внучке моей сестры Маргарет. Ее я предназначаю в жены Эдварду, и ни один шотландец от Джедборо до Инвернесса не сможет мне помешать. Шотландия будет моей, и короны объединятся.
— Не означает ли это войну? — осведомилась Екатерина.
— Возможно, — мрачно ответил Генрих. — Но поживем — увидим. Пока же я намерен предоставить моим дочерям право на трон после Эдварда, а вслед за ними — наследникам моей сестры Марии, Брэндонам и Греям. Но до этого никогда не дойдет. Эдвард женится, и у него будут дети, и я могу даже найти мужа для Мэри. — Он улыбнулся жене. — И для Элизабет тоже, если Бог дарует мне столь долгие годы.
— Элизабет рассказывает всем подряд, что никогда не выйдет замуж, — поделилась секретом Екатерина.
— Девичья скромность, да? — усмехнулся Генрих. — Вполне ей подобает. Но она передумает через несколько лет, когда припрет!
— Сир! — покраснела его жена. — Ради всего святого! Серьезно, милорд, похоже, она уже все для себя решила.
— Ну, тогда я решу по-другому, — рассмеялся король. — Она еще слишком мала, чтобы разбираться в этом. Пусть подрастет. Замужество — естественное состояние женщины. Погоди, пока ей не понравится какой-нибудь мужлан!
Королева улыбнулась.
— Что касается дочерей вашего величества, — молвила она, — значит ли это, что их восстановят в законных правах на престол?
Король нахмурился:
— Нет, Кейт. Иначе я непременно разворошу змеиное гнездо. Они обе — плод незаконных союзов, и я не отменю решений, которые уже принял. Но я король, и, если бы мне захотелось надеть на шест свою шляпу и объявить его моим наследником, я в полном праве так поступить. И потому я могу сделать наследницами своих дочерей, пусть даже незаконнорожденных.
— Ваша мудрость, как всегда, безупречна, ваше величество, — польстила ему Екатерина.
Генрих откинулся в кресле, довольный, что выбрал лучший вариант из возможных.
— Я снова стану наследницей? — От удивления Элизабет даже забыла об этикете и пренебрегла отцовским титулом.
Король воспользовался возможностью сообщить хорошие новости ей и Мэри за ужином в его личных покоях, в присутствии лишь королевы и архиепископа Кранмера. Скатерть убрали, слуги удалились, и все закусывали сладким печеньем, запивая его вином с пряностями, известным как вино Гиппократа. [10]
На глазах Мэри выступили слезы. Королева Екатерина тоже чуть не расплакалась от радости, глядя на сестер.
— Да, — великодушно ответил король, — но только после Эдварда и его наследников. Потом, Мэри, будешь ты и твои наследники, а за тобой настанет черед Элизабет.
— И мои наследники, сир? — спросила Элизабет.
— Разумеется. Но ходят слухи, юная Бесси, будто ты не собираешься выходить замуж, так что, скорее всего, наследников у тебя не будет, — подмигнул ей король.
— Совершенно верно, сэр, — со всей серьезностью сказала Элизабет.
В последнее время она много думала о замужестве, зная, что ей осталось полтора года до брачного возраста, а еще больше ее тревожили мысли про корешок и щелочку. Ей до сих пор казалось, что супружество не дает никаких преимуществ, доставляя лишь хлопоты.
— Гм, — пробормотал Генрих, теребя бороду. — Придет время — увидим.
Он думал, что однажды, и довольно скоро, пробуждающееся очарование Элизабет покорит сердца многих мужчин. Она уже неплохо кокетничала, как некогда Анна, будь она проклята. Анна… Тогда он был молод, в полном расцвете сил — и она его отвергла. Столько потраченных впустую лет… Король тряхнул головой. Теперь он женат на Кейт, и об Анне следует забыть. Он пытался сделать это уже многие годы. От его хорошего настроения не осталось и следа.
Королева и архиепископ с трудом скрывали улыбку. Мэри переваривала новость, не осмеливаясь задать мучивший ее вопрос.
— Сир, — наконец решилась она, заговорив дрогнувшим голосом, — значит ли это, что ваше величество намерено объявить нас законнорожденными?
— Увы, не могу, дочь моя, — ответил король, — ибо я никогда не был по-настоящему женат на твоей матери, как и на матери Элизабет, что может подтвердить присутствующий здесь его светлость архиепископ Кентерберийский.
Кранмер быстро поднялся:
— Да, это так, ваши высочества. Брак с покойной вдовствующей принцессой явно запрещался Писанием — Левит, глава восьмая, стих…
— Да-да, мы знаем, — вмешался король.
— Что касается матери леди Элизабет, — поспешно продолжал Кранмер, — имело место кровосмешение, вызванное предшествовавшими… гм… отношениями его величества с ее сестрой.
— Именно, — в замешательстве прервал его Генрих. — Так что, дочери мои, вы должны меня понять.
— Да, сир, — с несчастным видом хором ответили сестры, однако во взгляде Элизабет мелькнул вопрос.
— Прошу прощения, сэр, — невинно молвила она. — Я думала, меня объявили незаконнорожденной, потому что мою мать, королеву Анну, казнили за измену.
Мэри судорожно вздохнула. На лице Екатерины отразился страх. Кранмер выглядел так, будто ему вдруг захотелось оказаться подальше отсюда. Никто за восемь долгих лет не осмеливался упоминать имя Анны Болейн в присутствии короля, не говоря уже о ее казни.
Генрих вперил в младшую дочь стальной взгляд:
— В самом деле, Элизабет? Никто не объяснял тебе по-другому?
— Нет, сэр.
— Что ж, кое-кто оказался весьма нерадив, — мрачно заметил король. — Тебе следовало знать, что мой союз с твоей матерью не был истинным супружеством. Его расторгли до ее смерти. Поэтому тебя и объявили низкорожденной.
— Но если бы, сэр, моя мать не совершила измены, то вы бы наверняка остались на ней женаты? — с недетской проницательностью спросила Элизабет.
Она знала, что рискует, но намеревалась выяснить все до конца — ради матери и той несправедливости, которая, по мнению девочки, над ней свершилась. И отец по-своему ответил на ее вопрос.
— Хватит! — Генрих ударил кулаком по столу так, что все подпрыгнули. — Твоя мать — предательница! — прорычал он. — Она изменила мне с пятью мужчинами, в том числе с собственным братом, слышишь? И она замышляла меня убить! Ты бы на моем месте с ней осталась?
— Сэр, — вмешалась королева, нервно дергая его за рукав, — девочка расстроена…
Из глаз Элизабет брызнули слезы.
— Неудивительно, — рявкнул он, — если у нее такая мать!
— Она была не такая! — забыв о всякой осторожности, крикнула Элизабет.
Генрих перестал бушевать и уставился на нее. Мэри вдруг встала, присела в реверансе и, почти рыдая, выбежала прочь. Архиепископ молитвенно сложил руки, склонив голову. Екатерина с тревогой смотрела на Элизабет. Лицо девочки побледнело, щеки были мокрыми от слез.
— Что ты сказала? — угрожающе переспросил король.
— Сэр, я знаю, что моя мать ни в чем не виновата, — запинаясь, пробормотала Элизабет.
— И кто тебе это сказал?
— Я слышала от некоторых… слуг… фрейлин… — солгала Элизабет, отчаянно надеясь, что отец не догадается про Кэт.
— Значит, ты слышала ложь! — решительно пролаял король.
Взгляд его голубых глаз похолодел, но Элизабет уже не могла остановиться, и у нее вышло достаточно дипломатично.
— Я слышала, сэр, будто мастер Кромвель воспользовался случаем, чтобы от нее избавиться, и он так ловко все подстроил, что вы в это поверили.
— Полная чушь! — рыкнул Генрих. — Я что, марионетка, чтобы мною играли? Эта женщина согрешила. Не забывай, я прекрасно ее знал.
— Не верю! Она не виновата! — расплакалась Элизабет, заливаясь слезами.
Екатерина хотела к ней подойти, но король удержал девушку, положив тяжелую руку на плечо.
— В таком случае можешь считать как угодно, — зловеще объявил он. — За твою дерзость я изгоняю тебя из дворца. Завтра ты уедешь в Хэтфилд с госпожой Чампернаун и не вернешься, пока не осознаешь истину. Понятно тебе?
Элизабет отчаянно рыдала, содрогаясь всем телом.
— Слышишь меня? — прогремел отец.
— Да, сэр, — пробормотала девочка.
— А теперь вон отсюда! — приказал он.
Она выбежала за дверь.
— Милорд, — отважилась Екатерина, сидевшая с королем у камина в спальне, — прошу меня простить, но могу ли я вступиться за леди Элизабет?
Генрих заворчал, сверкая глазами. Он до сих пор гневался и объявил об окончании ужина, едва Элизабет ушла. Архиепископ благодарно распрощался с ним, а королева попыталась успокоить нервы, выпив большой кубок рейнского. Король молча потягивал вино, задумчиво уставившись на плясавшее в камине пламя.
— Не представляю, Кейт, чем ты ее оправдаешь, — пропыхтел он. — Она осмелилась мне перечить, оспаривая мое справедливое решение.
— Сир, могу я быть с вами откровенной? — умоляюще спросила Екатерина.
— Ну? — вскинулся король, обнаруживая детское нетерпение. — Говори.
Екатерина глубоко вздохнула:
— Она еще ребенок, сир, и ей наверняка тяжело смириться с судьбой матери. Она наслушалась сплетен от слуг и приняла их за правду. Нельзя винить ее в том, что ей хочется верить в лучшее.
— Но, Кейт, если она поверит в лучшее о матери, ей придется поверить в худшее обо мне, ее отце. Уверяю тебя, у меня были все основания…
— Конечно, сир, и весь мир об этом знает. Но ей хочется думать, что вы заблуждались, хотя и поступали по совести.
Генрих прищурился на жену:
— Хочешь сказать, Кейт, что она считает меня дураком?
— Нет, сир, боже упаси. Вы сами сказали, что хорошо знали ее мать. Вне всякого сомнения, обвинения против нее заслуживали полного доверия.
— Теперь уже ты заходишь чересчур далеко, Кейт, — нахмурился король. — Печально слышать, что мои дочь и жена обвиняют меня в том, будто я послал на плаху невинную женщину. Говорю тебе — она была виновна. Ты смеешь оспаривать мой суд?
— Ни в коем случае, сир! — воскликнула Екатерина. — Я не говорила, что считаю ее невиновной, — лишь о том, что ее считает таковой десятилетняя девочка. Прошу вас, учтите ее юный возраст, к тому же речь идет о ее матери.
— И тем не менее она должна получить урок, — жестко заявил король, — и больше ни слова об этом.
Обреченно вздохнув, Екатерина опустилась в кресло, вертя в руке пустой кубок и думая, что было бы неплохо наполнить его вновь.
— Понимаю твою доброту, Кейт, — уже мягче сказал Генрих. — Но ты вмешиваешься в дела, которые тебя не касаются. Знаю, знаю, — устало проговорил он, увидев выражение ее лица, — у тебя мягкая и добрая душа. Ты всех пытаешься примирить. Поверь мне, Элизабет нисколько не повредит, если она немного остынет в Хэтфилде и подумает над своим возмутительным поведением. Хоть я ее отец, ей следует научиться должным образом обращаться к монарху и никогда не пытаться ему перечить и оспаривать его мнение.
— Да, сир, — слабо улыбнулась Екатерина и потянулась к графину.
Элизабет тряслась в карете по обледеневшей дороге, ведшей в Хэтфилд. Кэт скорбно сидела рядом.
— Жаль, что король дал нам так мало времени на сборы, — вздыхала Кэт, суетясь в комнате Элизабет и подгоняя горничных, паковавших вещи. — Нужно собрать все ваше имущество, дом не проветрили, и там наверняка холодно — нельзя же неделями жечь камины.
Элизабет не слушала, занятая своими мыслями. Ее изгнали из дворца. Изгнали… Страшные слова вновь и вновь звучали у нее в голове. Она едва замечала шевеливший кожаные занавески экипажа холодный ветер, не в силах забыть, что сказал король — и не только о том, что ее изгоняют из дворца. Он был непоколебимо уверен в вине ее матери и, хуже того, обвинял Анну в измене с пятью мужчинами, в том числе с ее собственным братом. Девочка ничего об этом не знала, полагая, что Анна якобы изменила королю лишь с одним мужчиной. Но с собственным братом? Как такое могло быть? При мысли об этом ей становилось дурно. Ведь делать такое со своим братом — наверняка очень-очень плохо? Да и с четырьмя другими не лучше. Неужели Анна была настолько порочна? Отец нимало не сомневался в ее виновности.
Казалось, тщательно выпестованный образ оболганной матери вот-вот рассыплется словно карточный домик. Этого Элизабет уже не могла вынести. Внезапно она почувствовала, что больше не может сдерживаться.
— Кэт, — молвила она, тоскливо глядя на гувернантку, — король… он сказал, что моя мама изменила ему с пятью мужчинами, в том числе с ее собственным братом.
Она замолчала, не в силах произнести больше ни слова. Кэт увидела отчаяние и муку во взгляде Элизабет. До сих пор она знала лишь, что ее подопечная чем-то оскорбила короля и тот отправил ее назад, в Хэтфилд, послав туда в подтверждение своих слов лорда Хертфорда. Большего Кэт вытянуть не удалось, а времени искать королеву не было, даже если бы у той имелось такое желание.
Но теперь все становилось яснее. Кэт обняла девочку за худые плечи:
— Успокойтесь, дитя мое. В этом действительно обвиняли вашу мать. Но, как я вам уже говорила, я уверена, что это неправда.
— Именно это я и сказала отцу, — всхлипнула Элизабет.
— Что? — ужаснулась Кэт.
— Я сказала, что она ни в чем не виновата, — объяснила Элизабет. — Я не говорила, что это твои слова. Он спросил, где я это услышала, и я сказала, что подслушала сплетни слуг.
Кэт, дрожа, опустилась на стул, чувствуя, как колотится ее сердце.
— Господи, у меня будут большие неприятности, если король узнает, что это я, — выдохнула она.
— Я знаю, — подхватила Элизабет. — И я пыталась тебя защитить. Он не стал настаивать, и тебе поэтому вряд ли что-то грозит. Но мне нужно знать, что случилось на самом деле, Кэт. Действительно нужно.
— Хорошо, но вы не должны никому и никогда говорить о том, что я вам сейчас расскажу, — предупредила Кэт. — Если только не хотите получить новую гувернантку.
Она явно не собиралась шутить.
— Обещаю, — поклялась Элизабет.
Кэт слегка расслабилась.
— Вашу мать обвинили в измене с пятью мужчинами, это правда, — начала она, — и одним из них был ее брат, лорд Рочфорд. Против него свидетельствовала его жена. Он никогда ее особо не любил, и она ревновала его за естественную привязанность к сестре. Полагаю, она сделала это назло, после того как мастер Кромвель предложил ей взятку. Конечно, о ней щедро позаботились, когда все закончилось. Остальные обвиняемые, за исключением одного, были личными камердинерами короля, а пятым был Марк Смитон, придворный музыкант. Вот с ним вышел полный скандал, доложу я вам. Никто не понимал, как могла королева столь низко пасть, но на самом деле она едва его знала, и гордость не позволяла ей так унизиться. Поверьте, я говорила с теми, кто ее знал.
— То есть ты считаешь, что леди Рочфорд лгала? — спросила Элизабет, молясь, чтобы для сомнений не осталось места.
— Да, считаю, — мрачно ответила Кэт. — Мерзкая женщина. Она подстрекала к измене и Екатерину Говард, и за это ее казнили.
— Казнили? — ошеломленно переспросила Элизабет.
— Да, сразу после ее несчастной юной госпожи. Леди Рочфорд сошла с ума на допросах, и королю пришлось издать специальный парламентский закон, позволяющий ему казнить сумасшедших. Но говорят, она выглядела вполне в здравом уме, когда шла на плаху. На мой взгляд, она получила, что заслуживала, за лжесвидетельство против ее несчастного мужа и вашей матери.
— А из-за этого не было большого скандала? — поинтересовалась Элизабет. — Я хочу сказать — из-за вещей, в которых леди Рочфорд обвиняла мою маму?
Она не могла выговорить яснее.
— Некоторые делали вид, будто потрясены до глубины души, но большинство, по-моему, просто не поверило. Судя по всему, мастер Кромвель хватался за любую возможность, чтобы избавиться от королевы Анны. Что касается обвинений в заговоре против короля — это полнейшая чушь. Она… как бы это сказать?.. была не слишком популярна, а без защиты со стороны короля враги готовы были ее свергнуть. Так зачем же ей было расправляться с собственным покровителем? Полная глупость, совершенно ей не свойственная.
— Значит, ты считаешь, что все обвинения против нее были ложью?
— Да, миледи, да, — кивнула Кэт. — Четверо обвиняемых настаивали на ее и своей невиновности до самого конца. Сознался лишь Марк Смитон, но наверняка под пытками.
— Пытками? — вздрогнув, воскликнула Элизабет. Она знала, что такое пытки.
Кэт ответила не сразу. Элизабет была еще слишком юна. Готова ли она услышать жестокие подробности того, что, как говаривали, случилось в доме мастера Кромвеля?
— Мастер Кромвель подверг его пыткам, — осторожно сказала Кэт. — Говорят, боль была так сильна, что он готов был сказать что угодно, лишь бы все кончилось.
— Что с ним сделали? — Элизабет была сама не своя от ужаса.
— Ему обвязали глаза веревкой с узлами и стали ее затягивать, — ответила Кэт, надеясь, что ее подопечная выдержит.
— О несчастный, — промолвила Элизабет, испытав легкую тошноту. — Неудивительно, что он заговорил. Я бы тоже заговорила.
— Ваша мать заявила на суде о своей невиновности перед Богом, — продолжала Кэт. — Что я еще могу сказать? Они просто воспользовались возможностью от нее избавиться. Полагаю, у мастера Кромвеля имелись на то свои причины, но мне они совершенно непонятны. Элизабет, вы не должны сомневаться, что ваша мать была прекрасной женщиной и очень любила вас. Храните память о ней, дитя мое, но научитесь скрывать свои чувства. Говорить о ней так, как вы держали речь перед королем, неразумно и опасно, и мы уже за это поплатились. Но не забывайте — нас могли наказать куда строже.
— Обещаю, Кэт, — сказала Элизабет, почувствовав себя намного лучше. — Я больше никогда не упомяну ее имени ни перед кем, кроме тебя.
— Миледи, прибыл курьер! У него для вас новости!
Уже наступило лето, и король, невзирая на хворь и больные ноги, отправился в Булонь сражаться с французами. Элизабет давно ждала королевского гонца. Услышав зов Кэт, она сбежала по лестнице и схватила свернутый пергамент, который прибывший вручил ей без особых церемоний.
Она томилась в изгнании уже несколько долгих месяцев. Кэт докладывала королеве о ее хорошем поведении, подчеркивая прилежание и послушание девочки, и Екатерина пыталась за нее вступиться, но от короля не было ни слова.
Элизабет мнилось, что она изнемогает и чахнет, не в силах вынести тягот вынужденной ссылки, и не сможет больше жить без покровительства отца.
«Я пыталась как могла, — думала она. — Я прилежно училась — мастер Гриндал говорит, что не знал лучшей ученицы, — и старалась безупречно себя вести. Почему же отец ничего не отвечает? Он что, меня больше не любит? Неужели я лишилась его любви навсегда?»
Жизнь в тени королевской немилости утратила для девочки всякий смысл, словно ее лишили самого солнца.
Однажды, когда она уныло сидела в кресле у окна и барабанила пальцами по деревянной обшивке, к ней подошла Кэт.
— Ну, хватит, — живо сказала она. — Не тратьте время впустую. Если нечем заняться, найдите себе книгу.
Элизабет подняла на нее полный тоски взгляд.
— Не смотрите на меня так! — раздраженно бросила Кэт. — Вы сами виноваты, дитя мое. Возможно, теперь вы научитесь как следует думать, прежде чем что-либо говорить в присутствии короля. Даже людям поумнее не удавалось так легко отделаться, и радуйтесь, что мы обе здесь, а не в Тауэре.
— Может, мне написать отцу и попросить у него прощения? Вдруг он все же позовет меня назад, и все наладится. Я так хочу, чтобы все снова стало хорошо!
— Не спешите, — посоветовала Кэт. — Ваш отец сейчас во Франции и занят войной. Подождите, пока он не вернется. Может, тогда он будет в ином расположении духа, особенно если Бог пошлет ему великие победы.
Но ее слова мало утешили Элизабет. В конце концов, не в силах больше терпеть, она села за стол и сочинила письмо мачехе, объяснив, что не смеет писать прямо отцу, и убеждая Екатерину еще раз за нее вступиться.
«Изгнание мне в тягость, — писала она. — Благодарю Вас за заступничество и умоляю: попросите еще раз благословения его величества для его скромной дочери. — Перечитав написанное, она добавила: — И передайте ему: я молю Бога ниспослать королю скорую победу над врагами, чтобы Ваше высочество и я могли порадоваться его счастливому возвращению».
И теперь, несколько дней спустя, она дрожащими пальцами разворачивала полученный в ответ пергамент с печатью королевы. Стоя рядом с Кэт, Элизабет быстро пробежала глазами текст, едва смея на что-либо надеяться.
— Он сжалился! — восторженно воскликнула она. — Мой отец сжалился и говорит, что мне можно вернуться в Хэмптон-корт и жить вместе с королевой. Я знала, что королева мне друг! Это она постаралась! Я так счастлива!
Кэт обняла девочку, тщательно скрывая смятение. Все эти месяцы, сколь бы унылыми они ни были, Элизабет вновь полностью принадлежала ей. Теперь же опять придется делиться с постоянно сующей нос в чужие дела королевой, ибо именно так она думала о Екатерине Парр. И все же Кэт радовалась, что Элизабет вернула благосклонность отца и тревожные недели изгнания подошли к концу.
Возвращение Элизабет во дворец оказалось не столь радостным, как она ожидала. Екатерина встретила ее с распростертыми объятиями, но взгляд ее карих глаз был полон беспокойства. Король доверил ей править государством в его отсутствие, и теперь она столкнулась с куда более смертоносной угрозой, чем французские войска, которым противостоял ее супруг.
— В Лондоне чума, — испуганно сообщила она. — Нам придется срочно уехать из Хэмптона в Энфилд, забрав с собой принца.
Элизабет несколько раз бывала во дворце в Энфилде, и он был хорошо ей знаком. По крайней мере, на сей раз она будет жить вместе с придворными.
Пока они с Кэт собирались, к ней в комнату пришла леди Мэри. Элизабет заметила, что та держится необычно натянуто и сторонится всех. После долгих недель разлуки девочка заметила в сестре мелкие перемены, на которые прежде не обращала внимания. Мэри стала старше, вокруг ее глаз пролегли тонкие морщины, и она выглядела отчасти увядшей в своем роскошном платье.
Сестры обнялись.
— Рада снова видеть тебя во дворце, — молвила Мэри. — Надеюсь, ссылка научила тебя уму и осмотрительности. — В ее голосе явственно звучало неодобрение.
Элизабет не хотелось обсуждать повод, приведший к ее изгнанию. Лучше было не касаться этой темы.
— Я тоже надеюсь, сестрица, — тихо ответила она.
Когда Кэт, нагруженная сорочками и чулками, вышла за дверь, Мэри присела на единственный стул, намереваясь серьезно поговорить с сестрой.
— Не могу забыть твои речи перед нашим отцом, — начала она.
Элизабет удивленно взглянула на нее.
— Это неправда, что твоя мать ни в чем не виновата, — пылко продолжила Мэри. — Я нисколько не сомневаюсь, что все обвинения против нее справедливы. Она не знала жалости и многим причинила боль, в том числе мне и моей праведной матери. Уверяю тебя, она вполне могла обмануть короля. Советую тебе, сестра, забыть, что у тебя вообще была такая мать.
Элизабет почувствовала в голосе Мэри неотступную обиду и инстинктивно поняла, что спорить с ней дальше неразумно.
— Извини, сестрица, но я слышала другое, — просто сказала она.
— Значит, ты слышала ложь, — возразила Мэри. Голос ее сорвался. — Эта женщина — воплощение зла. Она раз за разом убеждала короля, чтобы тот отправил меня и мою мать на плаху. Она послала меня прислуживать тебе во младенчестве и велела моим опекунам бить меня лишь потому, что я оказалась мелким отродьем. Как можно считать ее невиновной?
— Я сочувствую твоим бедам, сестрица, — прошептала Элизабет, скорее стараясь быть дипломатичной, чем защищая мать. — Но я тут совершенно ни при чем.
— Как ты можешь считать ее невиновной? — не унималась Мэри, негодующе поджимая тонкие губы.
Элизабет никогда не видела ее такой.
— Я кое-что слышала, — ответила она с некоторым вызовом. — Весь мир не считает мою маму виновной.
— Кто тебе это сказал? — вопросила Мэри.
— Не помню.
— Очень умно! — вскричала Мэри. — Умеешь изворачиваться, как и твоя мать. Но она была не столь осмотрительна. Весь мир знал о ее злонамеренности, она не трудилась ее скрывать.
— У меня нет к тебе никакой злобы, сестрица, — поспешно заверила ее Элизабет. — Я всегда помню о твоей доброте.
— В любом случае ты ее дочь, — отрезала та.
Не зная, что на это ответить, Элизабет подошла к окну и повернулась к Мэри спиной. Внезапно она поняла, что сестра плачет, а когда обернулась, увидела, что та закрыла лицо руками.
— Прости, сестренка! — воскликнула старшая сестра. — Не стоило мне изливать на тебя свои обиды. Ты еще ребенок, и тебе многому предстоит научиться на своих ошибках.
Элизабет поспешно подбежала к рыдавшей сестре и обняла ее. Ссора могла стоить ей счастья, вновь обретенного столь дорогой ценой.
— Все в порядке, Мэри, — утешила она сестру. — Я тебя прощаю. И поверь, я многому научилась. Клянусь, я ничем не хотела тебя обидеть.
— Не будем больше говорить о наших матерях, — сказала та. — Если мы хотим остаться подругами, лучше об этом молчать. А я действительно тебе друг и, надеюсь, сумею направить тебя на истинный путь.
В порыве любви она снова обняла Элизабет. Вернувшаяся Кэт удивленно уставилась на них. Мэри поспешно утерла глаза и попрощалась, не желая, чтобы гувернантка видела ее плачущей, а затем поспешила к себе в покои. Мысли ее лихорадочно сменяли одна другую. Как она могла столь жестоко поступить с невинным ребенком? Вряд ли стоило выплескивать свою тоску и боль на Элизабет. Но так ли невинна ее сестра, как казалось? Так ли уж неподдельна ее обезоруживающая непорочность? Все-таки Анна Болейн отличалась выдающимся лицемерием — почему бы Элизабет не унаследовать эту черту? И чьи еще черты она могла унаследовать? Анны и короля, как показалось в профиль, когда она склонилась обнять Мэри? Или Марка Смитона? Распаленное воображение Мэри не находило ответа.
Он вернулся! Их отец вернулся в Англию — к ликованию подданных, ибо привез победу, завоевав Булонь.
— Даст Бог, вернулись дни величия королевства, и этот триумф станет первым из многих, — горячо молвила королева, пока они ждали короля в замке Лидс, неподалеку от Дувра. Она хорошо знала, что означала для старевшего короля победа над давним соперником.
— Аминь, — отозвалась Мэри. — Господь нам улыбается — чума тоже закончилась, и это еще один повод для радости.
Одетые в лучшие свои наряды, королевские дочери стояли в воротах позади королевы и юного принца, взирая на приближавшуюся кавалькаду под развевающимися знаменами. Эдвард, которому уже почти исполнилось семь, в шляпе с пером и красной атласной мантии, почти подпрыгивал от возбуждения, позабыв о подобающем принцу достоинстве, и королева с улыбкой урезонивала его.
Элизабет знала: за возможность присутствовать здесь в сей радостный день ей следовало благодарить королеву Екатерину. Как же изменила эта прекрасная женщина их жизнь! Но, несмотря на спокойствие и уверенный вид мачехи, сердце девочки бешено билось. Как ее встретит отец?
Король тяжело спешился, большой и величественный в своих роскошных одеждах, и заключил жену в медвежьи объятия.
— Поздравляю с победой, сэр! — воскликнула та.
— Я так скучал по тебе, дорогая, — пробасил Генрих, крепко целуя ее в губы. — И по вам, дети мои… Как вы прекрасно выглядите!
Эдвард поклонился. Мэри и Элизабет присели в реверансе.
— Рада видеть ваше величество в столь добром здравии, — молвила Мэри.
Король велел ей встать и поцеловал в лоб.
— Ты прекрасно выглядишь, дочь моя, — изрек он.
Настала очередь Элизабет — мгновение, которого она так долго ждала и которого так боялась. Поклонившись, она присела перед королем, и тот приподнял ее голову за подбородок.
— А ты, Бесси, рада видеть отца? — спросил он с непроницаемым лицом.
— Больше, чем я могу выразить, сэр, — искренне ответила Элизабет. — Я глубоко горжусь, что у меня такой отец. Это была великая победа.
Король улыбнулся, довольный похвалой дочерей, особенно этой огненно-рыжей девчушки, столь похожей на него самого. Лицо его, однако, вновь обрело бесстрастное выражение.
— Надеюсь, ты успела образумиться, — буркнул он.
— О да, сэр, — горячо заверила его Элизабет. — Мне бесконечно жаль, что я обидела ваше величество.
— Тогда на этом и закончим, — великодушно заявил король, беря девочку на руки и нежно ее целуя.
На Элизабет нахлынула волна ни с чем не сравнимого облегчения. Она вновь снискала благосклонность отца, и чаша ее счастья была полна до краев.
— Миледи Мэри, светоч моих очей, — галантно поклонился в галерее сэр Томас Сеймур и ослепительно улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.
Мэри мгновенно уловила лесть, и все же эти слова ее тронули. Он был и вправду красавец: темные насмешливые глаза, полные губы, короткая бородка и точеные скулы. Она представила себя наедине с ним, предающейся любви, и пришла в смятение, потому что представить это не получилось.
— Рада вновь видеть вас при дворе, сэр, — ответила Мэри, в замешательстве ощутив, как к щекам приливает кровь.
Румянец не укрылся от внимания сэра Томаса. «Давно созревший плод, который остается лишь сорвать», — подумал он, однако внешне не уклонился от подобающих приличий.
— Надеюсь, ваша светлость в добром здравии, — продолжил он.
— Я прекрасно себя чувствую, сэр, спасибо, — ответила Мэри и заставила себя двинуться дальше, не желая, чтобы кто-то оказался свидетелем ее обмена любезностями с человеком, имевшим репутацию известного ловеласа.
«И как только королева могла его полюбить?» — чопорно подумала она, но в душе уже знала ответ.
— Сэр Томас Сеймур вернулся во дворец, — с нарочитой беззаботностью сообщил Генрих, наблюдая за реакцией Екатерины.
— Надеюсь, его деловая поездка была успешной, — молвила она, ни словом, ни жестом не выдав значения этой новости для нее.
Однако сердце королевы забилось чуть сильнее. Ей не полагалось думать об этом мужчине, он навсегда стал для нее запретным. Ей следовало любить мужа, как этого требовал долг. И она действительно любила Генриха, в том не было сомнений. Она просто не была в него влюблена.
— Он отлично справился, — ответил король, не сводя с нее взгляда. — Теперь у него появилось новое задание. Он станет лорд-адмиралом.
«Очередной повод держать его подальше от дворца, — подумала Екатерина. — И от меня».
— Я уверена, что он не обманет ожиданий вашего величества, — сказала она вслух.
Генрих удовлетворенно кивнул.
Сэр Томас Сеймур, только что узнавший о своем повышении, низко поклонился королевской чете. Его, как никогда удалой, вид поразил Екатерину в самое сердце.
— Для меня это большая честь, сир, — молвил он.
— Если ваша служба на морях станет столь же успешной, как и в посольстве, вам будет оказана честь еще большая, — посулил Генрих, протягивая руку для поцелуя и тем давая понять, что аудиенция окончена.
Настала очередь Екатерины. От мимолетного прикосновения губ Томаса по ее коже пробежала дрожь, но она не подала виду, царственно склонив голову и ощущая взгляд мужа, восседавшего рядом.
— Удачи, сэр Томас, — сказала она, не осмеливаясь слишком долго смотреть в лицо бывшему возлюбленному.
— До свидания, ваши величества. — Еще раз поклонившись, тот попятился, сошел с помоста и удалился.
Екатерина облегченно вздохнула, но сердце сжалось от тоски. Она считала, что былая влюбленность давно закончилась, но теперь поняла, что это не так, однако решила исполнять свой долг до конца, подавив былые чувства. Генрих нуждался в ней. После возвращения из Франции он быстро сдал, расплачиваясь за усилия всей своей жизни, а состояние его ног неуклонно ухудшалось. Когда она меняла бинты, от них исходила ужасная вонь, но Екатерина ничем не показывала отвращения. Немощь была унижением для Генриха, когда-то блиставшего в турнирах и на охоте, во что сейчас было трудно поверить. Из-за постоянной боли он стал несносен, даже опасен, но королева убеждала себя, что ему жилось нелегко, и неизменно напоминала себе, что для нее он всегда оставался добрым и любящим мужем. Она не хотела выходить за него замуж, ибо страстно, безумно мечтала стать женой Тома, но, к своему удивлению, внезапно поняла, что любовь может рядиться в самые разные одежды. Она знала, что никогда не предаст Генриха.
Мастер Гриндал вошел в классную комнату с приятным мужчиной лет тридцати.
— Позвольте представить, — объявил он с улыбкой, — мастера Роджера Эшема, моего бывшего наставника и нашего лучшего знатока греческого.
— О мастер Эшем! Я слышала о вашей славе! — воскликнула Элизабет, вставая в ответ на его поклон. — Добро пожаловать.
Роджер Эшем восхищенно взглянул на нее. Значит, эта высокая изящная юная леди с огненными волосами и серьезным лицом и есть та принцесса, уже знаменитая своей образованностью среди ученых по всей стране и даже в университетах?
— Для меня большая честь познакомиться с вами, миледи, — молвил он.
— Мастер Эшем будет обучать принца вместе с доктором Коуксом и доктором Чиком, — объяснил Гриндал.
— Мне оказана честь учить этого знатного сорванца каллиграфии, — добавил Эшем, — однако на самом деле я приехал, чтобы своими глазами увидеть нашу выдающуюся ученицу. Если вы позволите мне взглянуть на ваши блистательные труды, миледи, восторгу моему не будет границ!
Польщенная Элизабет охотно показала ему свои переводы с латыни и греческого, комментарии к Писанию и классикам, исторические труды, которые она читала, и даже образцы своей вышивки. Эшем внимательно их разглядывал, оценивая мельчайшие детали, затем проэкзаменовал ее знания и объявил, что лучшей ученицы еще не встречал.
— Могу я узнать, сколько вам лет, миледи?
— Одиннадцать, — ответила Элизабет.
— В таком случае, сударыня, могу безоговорочно заявить, что вы чрезвычайно — да, чрезвычайно — развиты для своих лет. У вас острейший ум. Мало кто из женщин обладает вашими способностями и памятью. Ваше прилежание достойно любого мужчины. Продолжайте в том же духе, и станете равной мужчинам в познаниях.
Похвала привела Элизабет в восторг. Она не отличалась ложной скромностью и знала, что она хорошая ученица, — об этом ей часто говорили доктор Коукс и мастер Гриндал. Но совсем другое дело — услышать то же из уст такой знаменитости, как мастер Эшем. Она едва удержалась от того, чтобы его расцеловать.
Художник был фламандцем, и его иностранного имени Элизабет не разобрала. Он поставил мольберт в зале для приемов и разложил уголь и мелки. Сегодня ему предстояло рисовать принца. Присутствовал и король, пришедший удостовериться, что поза его сына достаточно царственна. Генрих сидел на троне под богато вышитым балдахином, украшенным гербом Англии.
— Эдвард, подойди и встань рядом со мной, — приказал Генрих. — Вот здесь. — Он поставил семилетнего мальчика справа от себя, поправив перья на его шляпе. — Руку положи на кинжал, вот так.
— Да, сэр. — Эдвард послушно подчинился.
Для него это был великий день, и он во всем стремился подражать своему августейшему отцу.
— Так и стой, — велел король и, тяжело поднявшись с трона, удалился в свои покои.
Сын остался стоять, не шевелясь и глядя прямо, покуда художник набрасывал его портрет.
Мэри объяснила Элизабет и Эдварду, что, когда все портреты будут готовы, художник объединит их в одну большую картину.
— Это будет официальный портрет нашего отца и его наследников, — гордо объявила она, — который разместят в галерее Хэмптон-корта.
Элизабет была вне себя от счастья, что тоже будет на картине — теперь она имела на это полное право! — и восхищенно вертелась перед серебряным зеркалом. Ей очень нравилось новое платье из золотого дамаста. В таком наряде она уже не даст повода усомниться в своей важности, в ее королевском статусе. А красный бархатный головной убор и рукава очень к нему шли…
— Сестра! — сердито бросила Мэри. — Хватит мечтать. Королева просила, чтобы ты ненадолго зашла к ней перед сеансом. Она в своих покоях.
Элизабет сорвалась с места, путаясь в длинном шлейфе.
Екатерина сидела за столом, на котором стояла открытая деревянная шкатулка для драгоценностей.
— Элизабет, — улыбнулась королева, — я хотела посмотреть, как ты одета для портрета. — Она восхищенно оглядела падчерицу. — Прекрасно выглядишь, — оценила она, пока Элизабет прихорашивалась, а затем, помедлив, королева добавила: — Но я позвала тебя не только за этим и хочу кое-что передать.
Она протянула тонкую золотую цепочку, с которой что-то свисало. Взяв ее, Элизабет увидела, что это изящная кованая буква «А».
— Это цепочка твоей матери, — сказала королева. — Надеть ее будет вполне уместно.
— Но мой отец-король…
— Это между нами, — твердо прервала ее Екатерина. — Я нашла ее среди драгоценностей, которые получила в наследство от предков. Я никогда ее не носила и по праву должна отдать тебе.
— Мадам, благодарю вас от всей души, — сказала Элизабет, целуя мачеху.
Ей всегда хотелось иметь хоть что-то в память о матери. Девочка застегнула цепочку на шее, сознавая, что в последний раз та наверняка касалась кожи Анны. Она была столь поглощена подарком, что не сразу сообразила: на королеве почему-то не было придворного наряда, лишь простое зеленое шелковое платье со стоячим воротником и украшенным самоцветами поясом.
— Вы что, будете так позировать для картины, мадам? — удивленно спросила Элизабет.
— Меня не будет на картине, — ответила Екатерина.
— Не будет? — ошеломленно повторила Элизабет.
— Нет, — спокойно молвила королева. — Картина изображает династию Тюдоров, включая портрет королевы Джейн, которая родила королю наследника.
— Но вы должны там быть! — горячо возразила Элизабет. — Как вас могли обойти? Это немыслимо!
— Не беспокойся, я ничуть не расстроена, — честно призналась Екатерина. — Король заверил меня, что у него и в мыслях не было мною пренебречь, да и с чего? К тому же этот выдающийся художник, мастер Джон, уже писал в прошлом году мой портрет, так что еще в одном нет никакой необходимости.
Элизабет вышла за дверь, размышляя, как странно, что место королевы на картине займет покойная Джейн Сеймур, будто она до сих пор жива и может увидеть, как растет ее сын. До чего велика была власть ее отца! Казалось, он мог воскресить умершую жену из могилы, играя со временем, словно волшебник или божество!
Но когда законченную картину наконец выставили на всеобщее обозрение, Элизабет и ее сестру Мэри ошеломил вовсе не портрет Джейн Сеймур.
Конечно, над всеми господствовал король, который величественно взирал с трона, положив руку на плечо стоявшего рядом сына. Возле него скромно сидела королева Джейн, совсем как живая.
Эдвард взирал на ее изображение, необычно спокойный для своих лет. «Интересно, о чем он думает?» — гадала Элизабет. Он никогда не говорил о матери, что было естественно, ибо он вообще ее не знал, и, похоже, вид королевы Джейн нисколько его не трогал.
Но Мэри хмурилась. Трон под балдахином с гербом, стоявший на роскошном турецком ковре, и три центральные фигуры расположились на картине между двумя рядами узорных колонн. За теми с обеих сторон стояли королевские дочери. Мэри подозревала, что отец поставил их там, чтобы отделить от законного наследника, занимавшего почетное место рядом с королем, и напомнить всем зрителям, что, хотя он и восстановил право дочерей на трон, они оставались незаконнорожденными. Позиция за пределами магического внутреннего круга объявляла об их положении всему миру, отделяя их от короля и его чистокровного наследника. Эта символика виделась Мэри обидной и унизительной. Но для Элизабет, любовавшейся деталями первого в жизни собственного портрета, картина была великолепна.
Король удовлетворенно смотрел на холст. Художник справился с делом и наконец-то запечатлел для потомков династию Тюдоров. Генрих наклонился, вглядываясь в портреты, пока его взгляд не упал на младшую дочь, и глаза короля сузились.
Элизабет затаила дыхание. Похоже, он все-таки заметил, хоть она и молилась, чтобы этого не случилось, в надежде, что деталь ускользнет от монаршего внимания. Она понимала, что ей не следовало надевать подвеску, но рассчитывала заявить этим миру, что она гордится быть дочерью Анны Болейн, и отважно надела цепочку перед художником. Сразу же после она пожалела об этом и даже пыталась найти живописца, чтобы тот изменил эскиз. Но он уже ушел, и она не знала куда.
К своему облегчению, она мигом смекнула, что буква «А» выделялась не слишком отчетливо. Вся дрожа, девочка молила Бога, чтобы отец ничего не заметил.
Но Генрих лишь повернулся и улыбнулся ей.
— Прекрасный портрет, Бесси! — объявил он.
За его спиной королева Екатерина встретилась с Элизабет взглядом.
— Зрение его величества уже не то, что раньше, — прошептала мачеха. — Радуйся, глупая!
Летом Элизабет, которая в свои неполные двенадцать лет уже немного разбиралась во взаимоотношениях полов, начала замечать, что ее любимая гувернантка все больше времени проводит в обществе Джона Эстли, придворного камердинера. Сперва Элизабет не придала этому значения, но после отметила, что поступь Кэт оживлялась, а щеки розовели всякий раз, когда мастер Эстли как будто случайно встречался с ними в саду. Эти свидания становились все чаще, пока Элизабет не стала подозревать, что тот неспроста ходит за ними следом.
Но к чему? Зачем ему искать общения с Кэт, вполне довольной жизнью и уже немного располневшей? Наверное, они были просто родственниками, которых связывала семья Болейн.
Элизабет нравился Джон Эстли. У него всегда находилось для нее теплое слово, и вовсе не потому, что она была королевской дочерью, — она заметила, что точно так же он относился ко всем детям.
— Привет, мой лютик! — восклицал он при каждой встрече, низко кланяясь.
С Кэт же он становился воплощением заботы.
— Вам не жарко? — с тревогой спрашивал он, когда их скамья поджаривалась на безжалостном солнце. — Давайте понесу книги, — настаивал он, а то еще предлагал: — Позвольте угостить вас кордиалом, [11]это доставит мне несказанное удовольствие.
Кэт купалась в лучах его внимания, хотя притворялась, будто мастер Эстли ей слегка досаждает.
— Опять он, — вздыхала она, когда тот появлялся перед ними предсказуемый, словно рассвет.
— Ты влюблена в мастера Эстли? — спросила Элизабет, оставшись наедине с Кэт.
Хотя вряд ли — для такого Кэт была слишком стара. Господи, ей уже исполнилось сорок пять!
— Скажете тоже! — воскликнула Кэт, густо покраснев. — Да, он мне очень нравится, только и всего. К тому же он собирается служить в вашем хозяйстве, помогать мастеру Перри с бухгалтерией.
Томас Перри, дальний родственник Бланш Перри, был казначеем Элизабет — толстенький и дружелюбный, он больше всего любил обмениваться с Кэт последними сплетнями.
Джон Эстли проработал с Томасом Перри не больше двух недель, когда однажды Кэт усадила Элизабет в классной комнате и сказала, что хочет сообщить нечто важное.
— Хотя для вас вряд ли что-то сильно изменится, миледи, — сказала она. — Дело в том, что мы с мастером Эстли собираемся пожениться.
— Пожениться? — воскликнула Элизабет. — Но…
— Знаю, можете не говорить, миледи, — вы думаете, будто я слишком старая. Дитя мое, счастье можно найти в любом возрасте. Никто так за мной не ухаживал в молодости, и теперь у меня появился шанс наконец познать счастье истинного супружества, за которое я готова ухватиться обеими руками!
В ее голосе и взгляде была неподдельная радость. Возможно, даже в сорок пять еще не поздно выйти замуж, подумала Элизабет и вдруг ощутила укол тревоги.
— Надеюсь, это не значит, что ты от меня уйдешь, — решительно заявила она. — А даже если и захочешь, я все равно тебе не позволю.
— Не беспокойтесь, — утешила девочку Кэт, взяв ее за руку. — Мастер Эстли будет помогать мне и мастеру Перри вести ваше хозяйство.
— О, я так рада! — вскричала Элизабет.
— Вы же знаете, я никогда вас не оставлю, — пылко пообещала Кэт. — Даже если бы сам король попросил моей руки!
Элизабет рассмеялась.
— Еще чего не хватало! — выдохнула она. — Скажешь тоже!
Кэт усмехнулась.
— Король позволил нам обвенчаться в королевской часовне, и священник согласился, — возбужденно продолжала она. — Остается лишь получить ваше благословение, миледи.
Элизабет нравилось, когда ей напоминали о важности ее персоны, как и признательность окружающих.
— Если пообещаешь остаться со мной, Кэт, я тебе его дам, — милостиво изрекла она. — И если я смогу быть подружкой невесты!
— Конечно! — воскликнула Кэт, вне себя от счастья.
— Мне понадобится новое платье, — напомнила Элизабет.
— Само собой! — восторженно объявила Кэт. — И мне тоже, я все-таки невеста!
Они снова рассмеялись.
Несколько дней спустя Элизабет, в украшенном красными и зелеными цветами бежевом платье, шла следом за Кэт в свадебной процессии под пение флейт и гобоев, возвещавших о прибытии невесты.
Веселье продлилось не дольше празднования нового, тысяча пятьсот сорок шестого года.
Элизабет, с нетерпением ожидавшая праздника при дворе, к счастью, не забыла сделать особый подарок отцу, чему впоследствии была только рада.
Генриха заметно тронули ее изящные переводы на латынь, французский и итальянский еще не опубликованной книги королевы под названием «Молитвы и стенания грешницы». Его дочь наверняка потратила немало часов, трудясь над подарком, и все это лишь ради отца.
— Спасибо, Бесси, — сказал он севшим от избытка чувств голосом, глядя на нее выцветшими и слезящимися голубыми глазами.
Похоже, с возрастом он становился излишне сентиментальным. Впрочем, он давно уже чувствовал себя не лучшим образом, все чаще давая волю слабости.
— Не хотите ли сыграть в примеро, [12]ваше величество? — с готовностью предложила Элизабет.
Отец в последнее время сильно постарел и выглядел больным, и девочке очень хотелось вывести его из дурного настроения.
— Игра длится слишком долго, — с сомнением заметила стоявшая рядом Мэри. — Она может утомить отца.
— Меня утомляет все подряд, — горько признался Генрих. — Слишком много времени уходит на сон. А время — самая невозвратная из всех потерь, ибо его не вернуть. Знаете, дочери мои, я сейчас немного посплю, а после сыграем в нарды.
Несколько дней спустя король заперся в своих покоях, не позволив войти даже королеве.
— Я рад, сестра, что ты снова будешь учиться вместе со мной, — сказал Эдвард.
— Это ненадолго, только пока мессир Бельмэн в Англии, — ответила Элизабет, чинно усаживаясь за стол в классной комнате в Эшридже.
К ее собственному удивлению, она была счастлива вновь оказаться вдали от королевского двора. С тех пор как здоровье отца сильно пошатнулось, дворец превратился в унылое и опасное место. Девочка постепенно узнавала о творившихся там интригах, о боровшихся за власть группировках, которые, подобно стервятникам, с нетерпением ждали, когда король объявит свою последнюю волю и умрет. Царившая при дворе зловещая атмосфера казалась ей невыносимой.
Эдвард с интересом смотрел на сестру, искренне радуясь встрече. Она была настоящей подружкой, совсем не такой, как сестра Мэри, постоянно читавшая молитвы и внушавшая ему добродетельные истины. Как будто он в них нуждался! Со столь неусыпными наставниками у него просто не оставалось иного выхода, кроме как быть добродетельным.
— Я слышал, ты переписываешься с мастером Эшемом, — с завистью сказал Эдвард, пока они ждали нового учителя французского.
— Он уже почти год как мой учитель, — объяснила Элизабет. — Он пишет из Кембриджа очень интересные письма. Когда приеду в следующий раз, привезу несколько показать тебе.
— Хорошо, что ты в Эшридже, — повторил Эдвард. — Ты надолго?
— На три месяца, — ответила Элизабет, беспокоясь о вещах, которые могли случиться за время ее столь долгого отсутствия при дворе.
Но думать об этом было некогда — в классную комнату быстро вошел мессир Бельмэн, похожий на ворона в своих строгих черных одеждах. Вежливо поздоровавшись с учениками, он начал раскладывать на столе книги и перья.
— Здесь когда-то был монастырь, да? — спросил он, оглядываясь вокруг.
— До того, как его распустил мой отец-король, — ответил Эдвард.
— О, король Генрих — великий человек, — мгновенно признал Бельмэн.
Пришел учитель Эдварда, доктор Чик.
— Всем ли потребным вы обеспечены? — спросил он француза.
— На лучший прием я не мог рассчитывать, — ответил Бельмэн.
— Обязательно расскажите принцу о своих поездках в Швейцарию, — сказал Чик.
Элизабет заметила, как они многозначительно переглянулись.
— С удовольствием, — ответил тот.
— Значит, вы восхищаетесь моим отцом? — спросил Эдвард, когда Чик ушел.
— Воистину, милорд принц. Он великий реформатор Церкви.
— Мастер Чик надеется, что отец одобрит новые реформы.
— Мы все об этом молимся, — заверил его Бельмэн.
— Расскажите нам про Швейцарию, сэр, — вмешалась Элизабет, почувствовав, что на нее не обращают внимания.
— Ах, Швейцария, — вздохнул Бельмэн. — Колыбель истинной веры.
— В самом деле?
— Я встречал там многих Божьих избранников и узнал многие мудрые истины, — продолжал тот.
— Кто такие Божьи избранники? — спросил Эдвард.
— Те, кого избрал Господь, чтобы спасти.
— Но если мы будем искренне верить и следовать Его слову, мы и так все спасемся? — напомнила Элизабет.
Именно так ее учили, именно в это она твердо верила.
— Прошу прощения, сударыня, но лишь те души, на которые Бог простирает свою милость, могут стать Его избранниками.
— То есть некоторым суждено спастись, что бы они ни делали? — не отставала Элизабет. — Не понимаю.
— Пути Господни неисповедимы, — вздохнул Бельмэн.
— А как узнать, что ты один из избранных? — спросил Эдвард.
Наставник ненадолго задумался.
— Вероятно, это случается, когда осознаешь, что Бог прилагает особые усилия, дабы спасти тебя от душевного уныния, к которому склонны мы все.
— Я знаю, Бог меня спас, — заявил Эдвард.
— Откуда тебе знать, братец? — резко спросила Элизабет. — Откуда нам знать в этой жизни, попадем ли мы в рай?
— Я должен стать Божьим избранником, — настаивал тот. — Чтобы унаследовать трон отца и возглавить английскую церковь.
— Английская церковь католическая, — заметила Элизабет, — а истины, которые вы проповедуете, мессир Бельмэн, были высказаны, если не ошибаюсь, Жаном Кальвином из Женевы?
— Вы знаете мастера Кальвина? — удивился Бельмэн.
— Мой наставник рассказывал кое-что о его учении, — призналась Элизабет. — Но должна вас предупредить, сэр, что в нашем королевстве оно считается ересью, а потому советую вам придержать язык.
— Милая сестрица, ни ты, ни я не станем доносить на этого джентльмена за ересь, — возразил Эдвард. — Мне нравятся ваши идеи, мессир Бельмэн.
— Мне тоже, — согласилась Элизабет, — но не разумнее ли оставить эту тему? Здесь не Швейцария.
— Благодарю вас за благоразумие, сударыня, — учтиво поклонился Бельмэн. — А теперь, может быть, перейдем к уроку? Я приехал, чтобы усовершенствовать ваши познания во французском, так что начнем, полагаю, с небольшой беседы о погоде. Ведь именно о ней любят говорить в Англии, коль скоро другие темы, так сказать, запрещены?
Он коварно улыбнулся.
Лето быстро пролетело, не принеся никаких зловещих вестей, и вскоре Элизабет пришло время отбывать во дворец, а Эдварду — переезжать в Хертфорд. Кэт, радовавшаяся покойным дням в Эшридже, уныло собирала вещи. Ей не хотелось возвращаться во дворец, так как за три года, прошедших после женитьбы короля на Екатерине Парр, ревность Кэт к королеве нисколько не уменьшилась.
Эдвард тоже грустил; он уже успел привыкнуть к обществу сестры, радуясь возникшему между ними здоровому соперничеству. Когда она столкнулась с ним в дверях утром перед отъездом, вид у него был столь скорбный, что она, забыв о протоколе, наклонилась и поцеловала брата в щеку.
Эдвард взял сестру за руку, старательно сдерживая слезы, — он был готов скорее умереть, чем дать им пролиться.
— Как же я не хочу уезжать! Здесь мы были так счастливы, милая сестрица, — сказал он. — Пиши мне, прошу тебя. Ничто так не радует меня, как твои письма. И мой управляющий говорит, что, если не случится чумы, я смогу навестить тебя во дворце.
— Это было бы чудесно, — ответила Элизабет. — Я буду писать, обещаю. До свидания, милый брат. Да хранит тебя Бог.
Когда Элизабет прибыла в Уайтхолл, ее сразу же призвала к себе королева. Екатерина Парр была бледна, ее лицо осунулось. В покоях королевы царила мрачная атмосфера; фрейлины ступали осторожно, боясь произвести малейший шум.
— Я так скучала по вам, мадам. — Элизабет присела в реверансе.
— Поверь, я тоже по тебе скучала, Элизабет, — ответила Екатерина. Взгляд ее карих глаз был усталым, словно она не спала, и королева потеряла в весе — платье из красного дамаста висело свободно. — Не могу выразить, как я рада тебя видеть.
Что-то случилось, догадалась Элизабет.
— Вы хорошо себя чувствуете, мадам? — спросила она.
— Прекрасно, — твердо ответила Екатерина, хотя голос ее слегка дрогнул.
Распространяться дальше она явно не собиралась, но Элизабет решила выяснить всю правду.
Она отправилась на поиски своей двоюродной сестры, леди Джейн Грей, которая обучалась при дворе под покровительством королевы. Рыжеволосой веснушчатой Джейн было всего восемь лет, и она обычно не пользовалась вниманием Элизабет, будучи намного младше ее. Однако Джейн отличалась умом и наблюдательностью, а потому могла знать многое о том, что происходит.
Элизабет нашла Джейн в саду, где гуляли фрейлины королевы.
— Пойдем со мной, кузина, — приказала она.
Джейн послушно двинулась за Элизабет, испытывая благоговейный трепет перед старшей девочкой, и вскоре их уже никто не мог подслушать. Для начала они поговорили об уроках и семейных делах, но вскоре Элизабет перешла к сути.
— Королева больна? — спросила она. — Она плохо выглядит.
Джейн украдкой огляделась.
— Тут творилось много плохого, но сейчас уже лучше, — загадочно ответила она.
— Что случилось? — спросила Элизабет.
— Вы слышали про сожжение еретички-протестантки Анны Эскью? — тихо спросила Джейн.
Элизабет вздрогнула и кивнула.
— Так вот, враги королевы пытаются тоже обвинить ее в ереси и говорят, будто она и ее фрейлины дружили с миссис Эскью.
Джейн в страхе огляделась вокруг. Рядом никого не было, лишь издали доносились женский смех и звуки лютни.
— Только никому не говорите, миледи Элизабет. Дело в том, что королева оскорбила короля — она спорила с ним о религии. Я там была и все слышала. Она сказала ему, в чем его долг…
Элизабет удивленно подняла брови, не в силах представить, чтобы кто-то осмелился поучать ее отца религии и тем более остаться после этого невредимым.
— Да, это было глупо, — сказала Джейн, заметив выражение лица двоюродной сестры. — Но она, похоже, слишком увлеклась. Епископ Гардинер тоже все слышал. Он пожаловался на нее королю, а потом пришли солдаты и обыскали ее покои.
— Что они искали? — спросила Элизабет.
— Книги, — в страхе прошептала Джейн. — Запрещенные книги.
— О нет! Наверняка они ничего не нашли! — в ужасе воскликнула Элизабет.
Не может быть, чтобы кто-то подозревал милую королеву Екатерину в ереси… Последствия могли стать кошмарными. У девочки все поплыло перед глазами.
— Они ничего не нашли. — Джейн глубоко вздохнула. — Думаю, у нее все-таки были какие-то книги, но она от них избавилась, когда Анну Эскью заключили в Тауэр. Анну Эскью пытали, стремясь разговорить. Моя мама рассказывала, что они домогались от нее имени королевы.
— Они?
— Лорд-канцлер Райотсли и сэр Ричард Рич.
Элизабет знала обоих — они принадлежали к партии католиков, как и епископ Гардинер. И она слышала, что лорд-канцлер сам повернул колесо дыбы после того, как палач сказал «хватит».
— Но она не выдала королеву, — продолжила Джейн.
— А было за что выдавать? — резко спросила Элизабет.
Джейн едва заметно кивнула.
— По-моему, да, — прошептала она. — Обещайте, что никому не скажете, но мне кажется, что королева — тайный протестант!
Элизабет почти не удивилась. Екатерина, обычно весьма осмотрительная, порой выдавала себя то словом, то намеком.
— Против нее ничего не смогли доказать, — продолжала Джейн, — но все-таки убедили короля подписать ордер на ее арест.
Элизабет потрясенно взглянула на Джейн. Они пытались низложить королеву! Девочка даже предположить не могла, что окажется опасно близка к тому, чтобы лишиться очередной мачехи самым кошмарным образом — ересь наказывалась сожжением на костре.
Джейн внезапно оживилась.
— Но потом один из советников короля потерял ордер на арест в коридоре, а я его нашла! — торжествующе заявила она.
— Ты его нашла?
— Да. Повезло, правда? Я не знала, что с ним делать, и отнесла королеве.
— И что случилось? — нетерпеливо спросила Элизабет.
Джейн содрогнулась:
— Она начала плакать и кричать! Мы все были в ужасе — она не могла остановиться! Ее было слышно во всем дворце. Король тоже услышал, пришел и спросил, в чем дело.
— Что он сказал? — прервала ее Элизабет.
— Королева заявила: она боялась, что разгневала его, ибо спорила с ним. Она объяснила, что просто хотела отвлечь его от боли в ноге и надеялась на его благоразумие. А он ответил: «В самом деле, милая? Тогда мы снова добрые друзья».
Элизабет переживала случившееся вместе с двоюродной сестрой, воображая охвативший Екатерину ужас, а потом облегчение, когда они с королем счастливо воссоединились.
— На следующий день, — продолжала Джейн, — королева почувствовала себя намного лучше, и король пригласил нас всех посидеть с ним в саду. Мы веселились, будто ничего не случилось, а потом неожиданно появился лорд-канцлер со множеством солдат. Мы подумали, что королеву все-таки собираются арестовать, и я очень испугалась. Но король встал и накричал на лорд-канцлера, назвав его тварью и дураком. Канцлер убежал, а солдаты бросились за ним. В конце концов мы все рассмеялись, но на самом деле нам было не очень смешно.
— Наверняка отец сам подписал ордер на арест, — задумчиво проговорила Элизабет. — Но вряд ли он стал бы привлекать королеву к суду за ересь. Он ее любит. Я слышала, как он говорил, что у него никогда не было столь милой его сердцу жены. Но ей повезло: она сумела с ним увидеться и попросить о прощении.
В отличие от несчастной Екатерины Говард, подумала она, или ее собственной матери. Если бы им позволили защищаться перед королем, то, может статься, они и сейчас были бы живы? Она тут же отогнала эту мысль.
— Отец слишком любит королеву, чтобы позволить ей умереть ужасной смертью, — продолжала Элизабет, хотя и не совсем уверенно, ибо король уже обезглавил двух жен. — Наверняка он хотел ее просто испытать. Не верю, что он собирался с ней расправиться.
— Слава богу, она жива! — горячо молвила Джейн. — Она всегда была очень добра ко мне.
— И ко мне тоже, — подхватила Элизабет. — Спасибо за рассказ. Я обещаю, что больше никому не скажу, а теперь нам пора вернуться к остальным.
Элизабет и Екатерина Парр прогуливались по небольшому саду, спускавшемуся к берегу Темзы. Позади в лучах вечернего солнца сияло большое здание из красного кирпича — дворец Хэмптон-корт. Прислуга держалась в некотором отдалении, бросая мяч собачкам и весело смеясь.
— Король слишком болен и не может выйти на прогулку, — доверительно сообщила Екатерина. — Он отдыхает в своих покоях, — боюсь, встреча с французским адмиралом слишком его утомила.
— Мой отец умрет? — внезапно спросила Элизабет, широко раскрыв от страха глаза.
— Все мы когда-нибудь умрем, — ответила королева, — и, как ты знаешь, нельзя предсказывать смерть короля. Но его здоровье меня очень беспокоит, и самого короля тоже: он говорил, что в случае печального исхода назначит править советников, поскольку принц еще ребенок, — но, прошу тебя, никому ни слова. Все они — новые люди, которых он отобрал лично: Эдвард Сеймур, лорд Хертфорд; архиепископ Кранмер; Джон Дадли, виконт де Лисль… — Она перечислила целый список.
— Никто из них не принадлежит к фракции католиков, — удивленно заметила Элизабет.
— А ты весьма проницательна для своих лет, — одобрительно сказала королева. — Да, все они хотят реформирования Церкви Англии. Некоторые, — она поколебалась, — готовы пойти и дальше…
— То есть хотят, чтобы все мы стали протестантами? — недоверчиво спросила Элизабет.
— А так ли это плохо? — прошептала Екатерина. — Возможно даже, что его величество сам рассчитывает, что рано или поздно это случится.
— Но он сжигал еретиков-протестантов! — воскликнула Элизабет.
— И католиков тоже, признавая власть папы, — напомнила ей мачеха. — Католическая партия епископа Гардинера теперь в немилости, а король прислушивается к реформаторам во главе с лордом Хертфордом. Потому он и выбрал их в регентский совет.
Королева направилась по мощеной дорожке возле площадки для игры в кегли.
— Подозреваю, для многих новая религия стала путем к спасению, — тихо сказала она. — В самом ли деле необходимо поклоняться резным идолам святых? И нужны ли посредники для общения с Господом нашим? Действительно ли во время мессы происходит чудо? Мы можем достичь спасения только благодаря вере.
— Именно так говорят мастер Гриндал и мастер Эшем, — кивнула Элизабет. — Я сама в это верю, и ваши слова не слишком меня удивляют, мадам. Но мне известно, что подобные мнения — ересь, и я держала их при себе. Я часто думаю: почему так много споров о том, как человечество может обрести спасение? По-моему, каждый должен открыть это для себя сам, читая Писание.
— Элизабет, тебе всего тринадцать, и ты невинное дитя, — заметила королева. — В этом мире можно верить только во что-то одно и нельзя выбрать любую доктрину, какую вздумается.
— Да, но откуда нам знать, какая из них правильная? — вскричала Элизабет. — Возможно, мой отец, благодаря его мудрости, понимает, к чему все идет? Или даже предвидит золотой век, когда каждый сможет быть верен своей совести?
Екатерина покачала головой.
— Подобная терпимость опасна для наших бессмертных душ, — рассудительно сказала она. — Есть лишь один истинный путь к спасению.
— Но все мы почитаем одного и того же Господа! — заявила Элизабет, разворачиваясь лицом к мачехе. — Какая разница, как именно? Пока мы ведем праведную жизнь и чтим заповеди, остальное — мелочи.
— Из-за этих мелочей люди готовы сжигать друг друга на кострах, — сухо бросила Екатерина. — Никогда об этом не забывай. В их словаре нет слова «терпимость», как и в моем, и любого здравомыслящего христианина. Элизабет, послушай меня: спасение души — главное в твоей жизни. Не позволяй ввести себя в заблуждение во имя терпимости. Запомни, есть только один путь к Христу.
— Запомню, мадам, — пообещала Элизабет, беря королеву под руку. — Рада, что вы наставляете меня на путь истинный. Но давайте поговорим об этом после, наедине, а то нас уже нагоняют.
Подобрав с земли мяч, она бросила его назад.
Одетая в костюм для верховой езды, Элизабет сидела на своей лошадке рядом с Мэри, глядя, как их отец пытается взобраться на коня. Видно было, что ему тяжело и больно, несмотря на услужливо придвинутую подставку.
— Проклятье! — рявкнул он. — Когда-то я с ходу вскакивал в седло, а теперь едва могу вставить ногу в стремя.
Заскрежетав зубами, он повторил попытку. Его дочери тревожно переглянулись. Королева, которая уже сидела в седле, пытаясь успокоить норовистую лошадь, страдальчески вздохнула.
— Не стоило ему отправляться на эту охоту, — прошептала Мэри. — Он плохо себя чувствует.
— Он не хочет сдаваться, — заметила Элизабет.
Мэри посмотрела на сестру, удивленная ее проницательностью:
— Верно. Полагаю, он боится, что если уступит болезни, то сляжет в постель и никогда больше не поднимется.
— Не говори так, — резко возразила Элизабет.
Мэри поджала губы. Ей тоже было страшно — каким будет мир, когда не станет отца?
Король наконец взгромоздился в седло, и небольшая свита последовала его примеру. Кавалькада двинулась в путь, оставив позади небольшую уютную усадьбу Чобхэм и направляясь в Гилдфорд, где они намеревались переночевать в бывшем доминиканском монастыре, который Генрих недавно превратил в королевское поместье.
Двигались они медленно, и ехавшая позади отца Элизабет видела, в чем дело: малейшая неровность дороги доставляла королю невыносимые страдания. Так что ее вовсе не удивило, что по прибытии в Гилдфорд к ней подошла Мэри и сообщила, что поездка отменяется.
— Мы возвращаемся в замок Виндзор, — сказала она, — чтобы отец отдохнул. Говорят, он простудился, но я не верю.
— Можно ли мне увидеться с ним? — тревожно спросила Элизабет.
— К нему никого не пускают, — ответила Мэри. — Я просила королеву, но доктора не допускают в его покои даже ее.
Элизабет уставилась на нее.
— Значит, он очень болен, — прошептала она.
— Будем молиться за него, — молвила та. — Идем, сестрица, со мной в часовню.
Они опустились на колени у алтарного ограждения, где когда-то служили мессу доминиканские монахи. Мэри подняла умоляющий взгляд к украшавшему алтарь невозмутимому образу Девы Марии. Элизабет старалась молиться столь же усердно, но ее постоянно отвлекали тревожные мысли. Она думала о своем величественном отце, который теперь лежал больной и беспомощный в постели, отданный на милость королевских врачей, чье лечение часто бывало отвратительным, болезненным и чаще всего безуспешным. Она думала и о нетерпеливо ожидавших вельможах, о тщеславных реформистах, жаждавших власти; о тех, кто обрадуется смерти короля. К глазам ее подступили горькие слезы, и она закрыла лицо, чтобы никто не видел ее плача.
Генрих прекрасно знал, что дни его сочтены, хотя никто не осмеливался сказать ему об этом. Не будучи глупцом, он понимал, что от прописанных врачами лекарств нет никакой пользы и они больше не в состоянии оттягивать неизбежное. Он не боялся смерти, даже радовался — болезнь лишила его стольких жизненных удовольствий, что он уже не мог этого вынести. Главное — мирно передать трон Эдварду и чтобы коварный Хертфорд не сумел поставить себя выше остальных назначенных королем членов регентского совета. Власть, решил он, должна быть поровну разделена между всеми. Что касается его религиозных убеждений, то здесь он тоже не был глупцом и знал, куда склоняется общественное мнение. Что ж, пусть. Реформисты так реформисты. Все равно он этого уже не увидит.
Послышался тихий стук. В дверь заглянула королева:
— Как вы себя чувствуете, милорд? Вам что-нибудь нужно?
Он слабо улыбнулся. Добрая женщина… а он так и не смог стать ей настоящим мужем. Вне всякого сомнения, когда он покинет этот мир, она выйдет замуж за Тома Сеймура. Да будет она счастлива! Она заслужила достойного мужчину в постели — о более преданной, чем она, жене или сиделке он мог только мечтать, но этим их отношения большей частью и ограничивались. Но будь он проклят, если хоть на шаг подпустит этого беспутного Сеймура к регентскому совету.
— Будь любезна, Кейт, принеси вина, — ответил он, глядя, как она изящно движется по комнате, выполняя его просьбу.
Красное платье было ей очень к лицу. Она думает, будто он ничего не знает о ее тайном обращении в лютеранскую веру, понял Генрих. Что ж, пусть будет так. Кейт, Хертфорд, архиепископ Кранмер, Джон Дадли, Коукс, Чик, Эшем… все они еретики. При новом режиме они будут прекрасно себя чувствовать. Но пока… пока еще нет.
— Предстоит печальное Рождество, Кейт, — молвил король, принимая кубок. — Вряд ли тебе и моим детям доставит радость ходить вокруг меня на цыпочках, будто я уже умер.
Екатерина вздрогнула.
— Не бойся, милая, я просто пошутил, — вздохнул Генрих. — Я намерен закрыть дворец для гостей. Празднеств в этом году не будет.
— Я буду с вами, муж мой. — Она погладила его по руке. — Отпразднуем вдвоем, в тишине и покое. Вы, как всегда, обыграете меня в карты…
— Нет, Екатерина, — прервал ее Генрих. — Завтра ты, Мэри и Элизабет поедете в Гринвич, где проведете Рождество как обычно. Эдварда можно отправить в Эшридж — не хочу, чтобы он общался с толпами народу. Как бы не подхватил на зимнем холоде какую-нибудь заразу.
— Но, милорд, — возразила королева, — я хочу остаться с вами.
— Это только на праздники, — сказал король. — Нет, не спорь со мной! Такова моя воля, и ты обязана ей повиноваться. Иди собирайся, а я немного посплю. Но перед тем, как мои дети уедут, я хочу с ними увидеться.
Они стояли перед ним — две стройные девушки и мальчик, плоды шести его супружеств. На миг он представил себе Екатерину, Анну и Джейн — непоколебимо преданную ему праведную Екатерину, ведьму Анну с насмешливой соблазнительной улыбкой и милую бледную Джейн, пожертвовавшую собой, чтобы дать ему наследника.
Образы расплывались. Порой казалось, будто настоящее сливается с прошлым. Открыв глаза, он увидел Мэри, которая стояла с тем же жалостливым выражением, что было когда-то у ее матери; осторожно поглядывавшую на него Элизабет и бледного белокурого мальчика, его сына. Внезапно он понял, что может больше никого из них не увидеть.
— Подойди ко мне, Эдвард, — велел король.
Мальчик нехотя шагнул к его постели. Он никогда не видел отца в таком состоянии, и зрелище повергало его в ужас, не говоря уже о запахе.
— Ты поедешь на Рождество в Эшридж, — объявил Генрих. — Надеюсь, доктор Коукс и доктор Чик найдут чем тебя развлечь. Будь хорошим мальчиком, и пусть тебе будет весело — так повелел я, король.
— Да, сэр, — смиренно и безрадостно ответил Эдвард.
Генрих подозвал к себе дочерей.
— Вы поедете с королевой в Гринвич, — прохрипел он.
— Нет! — не сдержавшись, воскликнула Элизабет.
— Прошу вас, сэр, — запинаясь, пробормотала Мэри, — позвольте нам остаться с вами.
Король покачал головой:
— Здесь вам нечего делать, дочери мои, да и мне нужно отдохнуть. Как вам известно, я не слишком хорошо себя чувствую. Не бойтесь, я призову вас, когда выздоровею.
Но Элизабет было страшно. Она понимала, что отец очень болен и может не выздороветь; возможно, она вообще никогда его больше не увидит. Но сказать этого она не могла, так как предсказывать смерть короля считалось изменой, и потому лишь опустилась на колени рядом с братом и сестрой, принимая его благословение.
— Да хранит Бог вас всех, — произнес Генрих. — Следуйте слову Божьему и будьте добродетельным примером для каждого. Теперь прощайте, и счастливого пути.
Эдвард официально поклонился. Мэри присела в реверансе, молясь, чтобы Генрих не заметил ее слез. Однако Элизабет отважно шагнула вперед, склонилась над измученным болезнью телом и нежно поцеловала отца в лоб.
— Я буду молиться, чтобы Господь послал вам скорое выздоровление, сэр, — сказала она.
Генрих поднял взгляд и увидел в ее синих глазах слезы.
— Позаботься о брате, — прошептал он, — и о своей доброй мачехе.
Затем он махнул, повелевая им уйти.
Элизабет посмотрела в высокие решетчатые окна на плывшие по Темзе лодки и далекие шпили Лондона, похожие на указывающие в свинцовое январское небо окостеневшие серые персты. Затем она вернулась к книге, украдкой откусывая от золоченого марципана, который остался от Двенадцатой ночи. Когда вошел мастер Гриндал, она быстро все проглотила.
— Сударыня, вы должны немедленно ехать в Энфилд, — доложил наставник.
— В Энфилд? — переспросила Элизабет. — Зачем?
— Мне не сообщали, — ответил тот. — Но полагаю, вам снова предстоит брать уроки вместе с принцем. Госпожа Эстли уже собирает ваши вещи.
Сердце Элизабет забилось сильнее. Почему такая срочность? Неужели отцу стало лучше и жизнь возвращалась в нормальное русло? Вряд ли умирающий король отослал бы ее прочь.
В течение долгой и холодной поездки она терзалась тревожными догадками. Сидевшая рядом с ней в экипаже Кэт предпочла ни о чем ее не расспрашивать, чувствуя состояние девочки и пытаясь поддерживать непринужденный разговор.
— Буду рада, если к нашему приезду уже разожгут огонь, — сказала она. — Мне нравится Энфилд. Может, дом там и небольшой, зато тепло, очень красиво и уютно.
Элизабет слабо улыбнулась.
Когда они прибыли на место, уже почти стемнело. Дорогу в дом освещало пламя факелов, плясавшее на ветру. Едва Элизабет вошла в большой зал, из полумрака, к ее удивлению, появился управляющий принца и потребовал, чтобы она немедленно явилась в зал для приемов.
— Его высочество, мой брат, уже здесь? — спросила Элизабет, подозревая, что ее срочно вызвали сюда вовсе не из-за уроков.
— Он прибыл сегодня днем, сударыня, — сообщил управляющий.
Дурные предчувствия Элизабет усилились, и ее затрясло. Решительно взяв себя в руки и сняв плащ, она поправила головной убор, разгладила юбку и с высоко поднятой головой направилась в зал для приемов.
Там у пустого трона на помосте стоял принц, столь же взволнованный, а с ним его дядя лорд Хертфорд. В зале были еще двое джентльменов — очевидно, советники, — а также несколько слуг.
Элизабет присела в реверансе перед принцем. Лорд Хертфорд и двое джентльменов поклонились в ответ.
— Добро пожаловать, миледи Элизабет, — тихо молвил Хертфорд.
Элизабет приблизилась к помосту, готовясь к худшему.
Граф сглотнул и откашлялся.
— Считаю своим тяжким долгом объявить вам о смерти короля, вашего отца, — произнес он со скорбной маской на лице. — Затем он упал на колени. — Сир, позвольте мне первому выразить почтение и верность его наследнику, королю Эдуарду Шестому. Король умер — да здравствует король!
С этими словами он взял Эдуарда за руку и поцеловал ее.
В ответ мальчик разразился рыданиями. Элизабет, оглушенная ужасным известием, не сразу осознала случившееся, но отчаяние брата было столь велико, что она в порыве нежности обняла его и расплакалась сама. При виде плачущих детей даже слуги начали всхлипывать и утирать глаза, а лорд Хертфорд быстро моргнул и проглотил комок.
Элизабет поняла, что больше никогда не увидит отца, не услышит его властный голос и он ни разу больше не назовет ее Бесси. Мысль, что мир уже не будет прежним, казалась ей невыносимой. Плечо Эдуарда промокло от ее слез, — казалось, они льются из бездонного колодца, и она никак не могла остановиться. Она лишилась матери и отца, стала сиротой. Она тосковала по отцу, как некогда убивалась по матери, и сердце ее разрывалось от горя.
Эдуард горько рыдал — никогда еще в жизни он так не плакал. Хертфорд озабоченно взглянул на брата и сестру.
— Успокойтесь, сир, сударыня, — сказал он, а когда они не послушались, рискнул обнять оба вздрагивающих тела, прижав их к себе.
Наконец Эдуард высвободился из его объятий и шагнул к пустому трону. С еще мокрыми от слез щеками, он торжественно взглянул на него, а затем медленно сел с необычным для девятилетнего мальчика достоинством. Глядя на него, Элизабет высморкалась в платок и собралась с мыслями. Ее брат стал королем Англии. Следовало не забывать относиться к нему с подобающим почтением. Все еще содрогаясь от удара судьбы, она низко присела.
И вдруг ей пришло в голову, что с ней случилась еще одна, не столь заметная перемена. Эдуард стал королем, а она подданной. И их жизни уже никогда не будут прежними.
После смерти Генриха Элизабет осознала, что ее детство подходит к концу и пора обретать свое место в странном и угрожающем мире взрослых. Она понимала, что без защиты Генриха она оказалась предоставлена самой себе. Вряд ли она играла существенную роль в интригах Сеймуров, и в скором времени ее, пожалуй, вместе с Мэри отодвинут на задний план, стремясь приобрести власть над юным королем и парламентом.
Элизабет знала, что на королеву полагаться не стоит. Екатерина не родила покойному монарху сыновей и потому не могла влиять на общественную жизнь. К тому же Екатерина наверняка сейчас горюет об умершем муже, и вряд ли ее интересуют заботы Элизабет. Нет, следовало рассчитывать только на себя, полагаясь исключительно на собственный ум, чтобы выжить.
Набравшись решимости, она стремилась обрести внутреннее спокойствие, облегчавшее молитвы. С присущей юности проницательностью она чувствовала, что ее отцу они понадобятся.
После того как лорды из совета поклялись в верности королю Эдуарду, лорд Хертфорд, вопреки воле своего господина поставивший себя во главе совета, незамедлительно собрался в Лондон, чтобы подготовить все необходимое для похорон покойного короля и коронации нового.
— Можно мне поехать с вами, милорд? — спросила его Элизабет.
Хертфорд покачал головой:
— Сожалею, миледи, но его покойное величество недвусмысленно просил о том, чтобы никто из его детей не присутствовал на похоронах. А поскольку король не женат, женщинам не подобает присутствовать на коронации. Простите.
— Так что же мне делать, сэр?
— Пока оставайтесь здесь с госпожой Эстли. Я пришлю вам весточку после того, как короля коронуют.
Элизабет стиснула кулаки, полная горечи и разочарования. Ей даже нельзя присутствовать на похоронах отца? К глазам тотчас же подступили слезы. Сочувственно взглянув на девочку, граф протянул ей свернутый пергамент, с которого свисала большая печать Англии.
— Это завещание вашего отца, миледи, — молвил он, — в соответствии с которым вам оставлено три тысячи фунтов, что позволяет вам стать состоятельной женщиной — не менее богатой, чем любой вельможа. Должен вам сообщить, что, когда вы выйдете замуж, вы получите окончательную выплату в размере десяти тысяч фунтов. Вынужден, однако, предупредить, что, если вы выйдете замуж без одобрения и согласия совета, вы лишитесь права на престолонаследие раз и навсегда. То же касается вашей сестры, леди Мэри.
— Я не собираюсь выходить замуж, — заявила Элизабет, которую нисколько не тронуло крупное состояние. — Но мне бы хотелось жить вместе с братом при дворе.
— Боюсь, это невозможно, — возразил граф. — По крайней мере, пока король не женится. Вы будете и впредь жить в Хэтфилде, Эшридже и других привычных вам местах.
— Но ведь королева осталась при дворе, — заметила Элизабет.
— Ненадолго. Разумеется, сейчас она в трауре, но уже дала понять, что намерена удалиться в одно из своих вдовьих владений. Король ее тоже хорошо обеспечил.
Элизабет отвернулась. Последствия смерти отца оказались еще хуже, чем она предполагала. Да, теперь она была богата, но что толку в роскоши, если ей преградили путь во дворец, оставив гнить в Энфилде? Она даже не могла должным образом попрощаться с отцом, проводив его в последний путь.
Величественно уставившись на Хертфорда, она, к своему удовольствию, заметила, как тот слегка поник под ее взглядом. Ей доводилось видеть, как смотрел на других ее отец, и она порадовалась тому, что отчасти унаследовала исходившую от него властную силу, заставлявшую дрожать остальных. Не исключено, в будущем это пригодится. Но что толку в видимости власти без нее самой? Ведь, даже будучи королевской дочерью, она оставалась беспомощной юной сиротой, у которой не было иного выбора, кроме как поступать так, как ей велели.
— Что мне делать? — воскликнула Элизабет, оставшись наедине с Кэт. — Я третья женщина в стране, а они хотят сделать из меня отшельницу!
— Почему бы не поговорить с королем? — предложила Кэт. — Он всегда вас любил, и его слово может иметь некоторый вес.
Элизабет задумалась.
— Пожалуй, вы правы, Кэт, — сказала она. — Пойду и поговорю с ним прямо сейчас.
— Миледи Элизабет, вряд ли это будет удобно, — заявил лорд Хертфорд, возвышаясь в дверях королевских апартаментов.
— Я желаю увидеть моего порфироносного брата, — холодно ответила она, давая понять, что не потерпит возражений.
Она вся в отца, подумал граф, — проще уступить. Будучи мужем самой деспотичной мегеры во всей стране, он давно усвоил, что с женщинами не стоит пререкаться, — крепче спишь.
Брат Элизабет, наряженный в украшенные самоцветами траурные одежды, сидел за столом и тщательно выводил паучью подпись —
— Встань, сестра, — великодушно произнес он.
— Рада, что вижу ваше величество в лучшем расположении духа, — ответила Элизабет.
— Спасибо, — сказал Эдуард. — Уверен, что и мне незачем тебя утешать, ибо, будучи разумной и благочестивой, ты умеешь принимать волю Божью как она есть. Вижу, что ты, как и я, уже спокойнее относишься к смерти нашего отца.
— Стараюсь успокоиться, как могу, сир, — молвила Элизабет. — И постоянно напоминаю себе, что должна гордиться таким отцом.
— Он теперь в раю, — не по годам серьезно проговорил мальчик, — покинув сей убогий мир и уйдя в страну вечного блаженства. Одно это должно служить нам утешением.
К глазам Элизабет вновь подступили слезы, но выражение лица Эдуарда осталось бесстрастным.
— Ты что-то хотела, сестра? — осведомился он. — Или просто пришла меня утешить?
— Ваше величество, прошу вас, позвольте мне поехать во дворец! — умоляюще сказала Элизабет. — Я не хочу здесь оставаться, для меня это очень важно!
Эдуард нахмурился.
— Конечно, ты должна поехать во дворец, — ответил он. — Но не сейчас. Подожди, пока меня не коронуют, а потом я пошлю за тобой. Я никогда тебя не забуду. Ты всегда будешь мне дорога.
Коронация состоялась, и Элизабет с надеждой ждала в Энфилде весточки от брата, но обещанное приглашение от короля и лорда Хертфорда так и не пришло. Зато прилетело письмо от Екатерины Парр.
— Это от королевы! — воскликнула Элизабет, срывая печать и быстро пробегая взглядом изящные строчки. — Она приглашает меня жить с ней в Челси! И говорит, что совет дал согласие! О Кэт!
Глаза Элизабет впервые за несколько недель заблестели, и Кэт не смогла сдержать радости. Однако сердце ее упало — она думала, что больше не увидит последнюю из своих соперниц. Но она ошибалась, горько ошибалась, и в итоге перед ней замаячила неприятная перспектива переезда в новую обитель королевы. И все же она заставила себя улыбнуться.
— Рада за вас, — молвила она.
— Ее светлость особо распорядилась, чтобы мою прислугу возглавила ты, — возбужденно продолжала Элизабет. — Мастер Гриндал тоже может поехать с нами — и, конечно, мастер Эстли!
— Весьма польщена, — с едва заметной иронией ответила Кэт.
— О, как я счастлива! — пропела Элизабет. — Я снова буду вместе с королевой! Она ведь мне как мать.
Кэт сглотнула.
— Не сомневаюсь, что и на сей раз она окажет вам поддержку, — неохотно проговорила она, но ее подопечная, слишком занятая своими мыслями, не заметила обиды.
— Я в самом деле по ней скучала, — призналась Элизабет.
Сев на скамью, она рассеянно провела изящными пальцами по широкой черной юбке траурного платья.
— Королева пишет, когда мы должны приехать? — спросила Кэт.
— Она намеревается переселиться в Челси в марте, после чего пригласит нас. При одной только мысли об этом мне становится лучше, милая Кэт! И раз королева переезжает в Челси, то понятно, почему мне нельзя жить во дворце.
— О нет, — сказала гувернантка, — дело вовсе не в этом. Во дворце не должно быть дам, пока принц не женится, а я гарантирую, что в ближайшие несколько лет этого не случится.
— Нужно собираться! — оживленно заявила Элизабет.
Нахмурившись, Кэт кликнула слугу и велела принести с чердака дорожные сундуки леди Элизабет.
Адмирал вернулся. Едва до него дошли известия о смерти короля Генриха, он поспешил в Англию, торопясь ухватить свою долю власти и прочую поживу, пока она не досталась более предприимчивым.
Когда королева, все еще пребывавшая в уединении, как подобает вдове, узнала о его возвращении, ее сердце запело от радости и страстного ожидания. Не теряя времени зря, он вернулся, чтобы заявить на нее свои права! Вне всякого сомнения, он пошлет ей весточку, едва завершится первый месяц траура!
Лорд Хертфорд, занятый утверждением своей власти над советом, глухо застонал, когда в зал Уайтхолла самодовольной походкой вошел его брат — так, как будто это место принадлежало ему.
— Нед! — громогласно воскликнул Том, хлопая графа по плечу. — Рад, что я наконец дома. Я спешил, как только мог.
— Добро пожаловать, Том, — с притворной радостью ответил Хертфорд, высвобождаясь из его медвежьих объятий. — Не ждал тебя…
— Думаешь, я мог оставаться в стороне, когда нужен здесь? Мне сообщили о создании регентского совета, и я пришел, чтобы занять положенное мне кресло.
Хертфорд несколько смутился. Будь здесь Анна, его жена, она бы сразу поставила Тома на место, но Анны здесь не было, а сам он терпеть не мог стычек и неприятностей.
— Сожалею, но покойный король не назначил тебя в совет, Том, — неохотно проговорил он.
— Что? — взревел Том. — Я дядя нового короля, как и ты, и имею полное право на членство в совете.
— Боюсь, все уже назначены и принесли присягу, — сказал Хертфорд, тщательно изображая жалость.
— Это не ответ! — взорвался Том. — У тебя нет права меня исключать.
— Решение совета окончательно, брат, и не в моих силах его изменить, — объяснил Хертфорд, с трудом сдерживая злость.
Сжав кулаки, Том придвинулся к брату.
— Ты думаешь, будто можешь отстранить меня от власти, — прошипел он. — Ты всегда меня ревновал, так что можешь не заблуждаться — я знаю, кто стоит за моим исключением из совета. Но предупреждаю, я получу свою законную долю власти над королевством, даже если мне придется пойти ради нее на убийство или измену.
— Подобное тщеславие и пустые угрозы нисколько тебя не красят, — заметил Хертфорд, попятившись. — Создавая совет, мы лишь следовали желаниям покойного короля. Можешь винить его в том, что он тебя не назвал.
— А ты весьма умен, прячась за юбку старины Гарри, — с неприятной ухмылкой бросил его брат. — Но ты еще пожалеешь. Я получу власть, которая принадлежит мне по праву, и даже больше, чем ты мог бы мечтать. А когда это случится — берегись, братец. Твоя голова полетит первой.
— Ты расстроен, Том, и лишь это тебя извиняет, — парировал Хертфорд. — Во имя милосердия я забуду, о чем ты только что говорил, но я начинаю понимать: его покойное величество проявил немалую мудрость, не назначив тебя в совет. Королевство не нуждается в столь горячих головах. Подумай над этим.
— О да, ты дал мне немало поводов задуматься! — подхватил адмирал.
— Вернулся мой дядя Томас? — переспросил юный король.
— Да, сир, он требует аудиенции, — ответил лорд Хертфорд, — но я сказал ему, что вы заняты государственными делами.
— Пусть войдет! — приказал мальчик.
— Ваше величество, вряд ли это разумно, — предупредил его дядя. — Он безрассудная личность, и вам незачем тратить на него время.
— Разве не я король, дядя? — возмущенно заявил Эдуард. — Я не могу сам решать, кого мне принимать?
— Со временем — да, сир, — учтиво ответил Хертфорд. — Но пока, ваше величество, хотя вы умны не по годам, вы еще ребенок, и вам следует полагаться на совет тех, кто намного умнее и опытнее вас.
— Я король! — горячо бросил Эдуард.
— А я, сир, — глава совета, назначенного вашим оплакиваемым всеми отцом, его величеством королем Генрихом, чтобы править страной, пока вы не достигнете совершеннолетия. Ваш отец наверняка хотел бы, чтобы вы считались с моим мнением, и, боюсь, мне придется на нем настоять.
Эдуард надулся. Быть королем оказалось вовсе не так весело, как он ожидал. Он полагал, что его, как и отца, все будут бояться и подчиняться ему, но на самом деле его обложили со всех сторон множеством правил и ограничений. Он должен был еще прилежнее посещать уроки, не пропускать молитв, быть добродетельным и набожным, словно новопровозглашенный пророк Давид или Самуил; ему надлежало сторониться даже друзей, постоянно помня, кто он такой, и запрещалось рисковать жизнью на рыцарских турнирах, ибо от самого его существования зависело благополучие королевства. Ему полагалось постоянно хранить в памяти образ своего августейшего родителя и всегда стремиться быть на него похожим во всех отношениях. А теперь, судя по всему, он даже не мог никого принять без предварительного согласия совета, вернее, своего дяди Хертфорда.
— Оставляю вас наедине с вашими книгами, сир, — сказал дядя, подобострастно кланяясь и пятясь к выходу.
Эдуард проводил его мрачным взглядом.
Адмирал был вне себя от злости, но его изобретательный ум уже строил новые планы. Сеймура распирали амбиции, и если он не мог сколотить состояние, получив придворную должность или покровительство короля, значит в этом ему поможет выгодный брак. Он прекрасно понимал, что лучше всего для этого подходят незамужние королевские сестры. Женитьба на одной сестре могла даровать ему престиж, власть и богатство, а заодно и явиться пощечиной его пронырливому братцу.
Но кого из сестер выбрать? Об этом и думать было нечего. Мэри могла оказаться следующей в очереди на трон, но маловероятная перспектива короны отнюдь не перевешивала того факта, что Мэри давно превратилась в старую деву и, скорее всего, была готова заполучить в постель любого. Впрочем, вряд ли там от нее будет много толку.
Нет, конечно же — только Элизабет. Ей уже исполнилось тринадцать — вполне брачный возраст, — и, насколько он слышал, она отличалась красотой и умом, хотя он уже давно не видел ее при дворе. При мысли о юной невесте, дочери короля Генриха от соблазнительной кокетки Анны Болейн, он ощутил трепетание в чреслах.
Но с чего начать? Пожалуй, с письма самой юной леди, которой наверняка польстит внимание столь опытного мужчины. И послать его нужно ее гувернантке, незапечатанным, с пояснительной запиской. Так будет лучше всего.
Кэт не отрываясь смотрела на письмо. К счастью, она была одна в комнате, которую делила с мужем, и, когда курьер доставил письмо, Кэт разбирала одежду.
Она снова перечитала текст.
«Прошу Вас, — писал адмирал Элизабет, — дайте знать, когда я смогу стать самым счастливым из самых несчастных мужчин». Вот наглец! Да как он осмелился? И что насчет его былых ухаживаний за королевой, которая могла бы выйти за него замуж, как только истечет годовой траур?
Но, если подумать, адмирал был ослепительный мужчина — смелый, решительный, обаятельный и дерзкий. Большинство женщин с радостью вышли бы за него замуж, несмотря на его тщеславие и вздорность. Однако Элизабет не принадлежала к большинству женщин. Она была дочерью короля, и ее брак, имея государственное значение, требовал одобрения совета. Более того, она часто заявляла, что у нее нет никакого желания выходить замуж.
Однако он мог бы стать для нее наилучшей парой. Именно такого мужчину хотела бы Кэт для Элизабет. Честно говоря, Кэт сама уже давно была в него немного влюблена. Вне всякого сомнения, Джон Эстли был добрым и любящим мужем, но он не заставлял сердце Кэт трепетать так, как это случалось в присутствии сэра Томаса. Конечно, сэр Томас никогда не рассматривал Кэт с подобной точки зрения, поскольку для него она была слишком стара, но ей бы очень хотелось жить рядом с подобным мужчиной. А если он женится на миледи Элизабет, он поселится рядом и Кэт сможет боготворить его издали, радуясь, что ее дорогая Элизабет счастлива с ним. О да, для Элизабет это была бы самая подходящая пара!
Вздохнув, Кэт присела на кровать, размышляя, показать ли письмо Элизабет или ответить самой. В конце концов благоразумие победило, и, сев за стол, она сообщила адмиралу, что ему, если он претендует на руку леди Элизабет, сперва надлежит получить разрешение совета.
— Нет, — моментально отказал лорд Хертфорд.
— Но почему? — возмутился адмирал, взирая на враждебные лица членов совета.
— Потому что леди Элизабет — одна из лучших невест в Европе, а также ценный политический капитал, — объяснил его брат. — Когда-нибудь, в не столь далеком будущем, мы подберем для нее выгодный брачный союз.
— Она королевской крови, и ее нельзя тратить попусту на простого рыцаря, — заметил похожий на быка Джон Дадли, хмуря темные брови. — Даже если он дядя короля. Вы сами должны это понимать.
— Забудьте о ней, сэр Томас, — вежливо посоветовал архиепископ Кранмер. — Найдется немало юных леди, чьи семьи обрадуются союзу с Сеймурами. Уверен, вам будет из кого выбирать.
Адмирал бросил на него испепеляющий взгляд и, собрав остатки достоинства, поклонился и быстро вышел.
Распечатав письмо, которое отдала ей Кэт, Элизабет прочитала его и уставилась на строчки текста, разрываясь между возмущением подобной дерзостью и тревожным волнением.
Курьер, передавший письмо, сообщил Кэт, что его господин последовал ее совету и сделал так, как она просила. Он не говорил, согласился ли совет на брак, но, рассудила Кэт, навряд ли сэр Томас столь опрометчиво обратился бы к Элизабет, не получив на то разрешения.
— Адмирал жаждет моей руки, — сказала Элизабет.
Сердце Кэт подпрыгнуло в груди, но осторожность взяла верх.
— Он пишет, что совет одобрил его просьбу? — спросила она.
Элизабет еще раз просмотрела письмо:
— Нет.
— То есть следует предполагать, что да? — удивилась Кэт.
— Можно предполагать что угодно, — ответила Элизабет, — но за него замуж я не выйду. Я еще слишком юна, да и желания никакого нет.
— Но вам уже тринадцать, — заметила Кэт. — Замуж счастливо выходили и девушки младше вас. К тому же адмирал — прекрасный мужчина, образец отваги. Неужели вы упустите такой шанс?
— Да, — категорично заявила Элизабет. — Я решила, что никогда не выйду замуж. Но я напишу ему любезное письмо: мол, мне нужно хотя бы два года, чтобы оплакать отца, а потом уже думать о замужестве. Столько он ждать не станет.
— Миледи, прошу прощения, но это глупость! — возразила Кэт.
— Лучше уж быть одинокой дурой, чем замужней предательницей, — ответила Элизабет. — У нас нет никаких доказательств, что милорд получил благословение совета на этот брак. В любом случае мне нравится быть девственницей, и я намерена ею остаться.
Кэт печально покачала головой:
— Не хотеть замуж — неестественно. Все девушки хотят мужа, а вы? А если замужество вас пугает, то уверяю вас, все это пустые разговоры. Беспокоиться не о чем.
— Я сказала, что не хочу замуж! — взорвалась Элизабет, и ее темные глаза яростно вспыхнули. Темпераментом она ничем не отличалась от отца. — Почему ты мне не веришь? Думаешь, я не знаю, что говорю?
— Вы еще очень молоды, — возразила Кэт, — и, поверьте, еще передумаете! Послушайте тех, кто старше и умнее. Выходите замуж за адмирала — вряд ли вы найдете лучшую партию.
— Нет, — процедила Элизабет, в которой пробудились былые страхи перед замужеством. Она не знала, чем они вызваны, но одна только мысль наполняла ее ужасом…
«Позвольте мне, милорд адмирал, быть с Вами откровенной. Хотя в настоящее время я отказываюсь от счастья стать Вашей женой, я буду рада остаться Вам доброй подругой, и пусть увенчаются славой Ваши заслуги».
— Проклятье! — взревел адмирал, комкая письмо. — Я что, обречен на крах любых моих желаний?
— Что случилось, сын мой? — спросила подоспевшая на его крик старая леди Сеймур.
— Она мне отказала! — пробормотал ее сын. — Маленькая холодная стерва!
— Какая еще стерва, дорогой?
— Леди Элизабет! — прорычал он.
— Знаешь, сынок, тебе вряд ли стоило на нее рассчитывать, — упрекнула его леди Сеймур. — Она тебе не пара, и сразу следовало понять, что она тебя отвергнет. Она весьма рассудительная юная леди. — Мать вздохнула. — Ты всегда был чересчур опрометчив, Том. Думай, прежде чем действовать. Найди себе симпатичную жену из благородной семьи с хорошим приданым и угомонись. Добрая верная женщина — вот что тебе нужно. И уже давно.
— Да, мама, — ответил адмирал, со вздохом закатывая глаза.
К королю подошел слуга по имени Джон Фаулер, чтобы забрать у него тарелку.
— Подарок от адмирала, сир, — прошептал он, вкладывая в ладонь Эдуарда кошелек с монетами и не сводя взгляда с доктора Чика, который сидел в дальнем конце комнаты, делая пометки в переводах мальчика.
Эдуард благодарно взглянул на слугу.
— Весьма любезно со стороны моего дяди, — сказал он. — Могу ли я чем-то отблагодарить его в ответ?
Фаулер изобразил задумчивость.
— Наверняка можете, сир, — ответил он, повторяя заученные слова. — Как говорит лорд-адмирал, он слышал, будто люди удивляются, что он до сих пор не женат. Он хочет жениться, и я сам слышал, как он неоднократно об этом упоминал, но подходящую невесту пока не нашел. Вы не против его женитьбы, ваше величество?
— Конечно не против, — согласился король.
— Ваша милость, не могли бы вы предложить подходящую невесту? — спросил Фаулер.
Польщенный, что к нему обратились по столь взрослому вопросу, Эдуард ненадолго задумался.
— Как насчет миледи Анны Клевской? — наконец предложил он. — Нет, погоди — пусть адмирал женится на моей сестре Мэри. Может, тогда она изменит свое мнение. Я бы хотел, чтобы она приняла истинную протестантскую веру, как полагается всем верноподданным гражданам.
— Я передам вашу рекомендацию моему господину, — поклонившись, ответил Фаулер. — Он будет благодарен вашей милости за совет.
Эдуард великодушно кивнул.
— И снова нет, — молвил Хертфорд, — и по той же причине. Послушай, брат, ни ты, ни я не рождены быть королями и жениться на королевских дочерях. Нам следует благодарить Господа и довольствоваться тем, что имеем, не претендуя на большее. Я доподлинно знаю, что леди Мэри никогда не согласится на подобный брак.
— Откуда тебе знать? — возразил адмирал. — Послушай, мне нужно лишь одобрение совета, а дальше я уже сам ее добьюсь на свой манер.
— Разве я не сказал — «нет»? — почти закричал Хертфорд. — Предупреждаю, не суйся не в свое дело.
— Вижу, ты мне больше не друг, братец, — ухмыльнулся Том, — и готов постоянно ставить мне палки в колеса. Что ж, я скорее увижусь с тобой в аду, нежели сдамся!
— Ваше величество, я сообщил адмиралу о вашем мудром предложении, на ком ему следует жениться, — осторожно сказал Фаулер, украдкой кладя еще один кошелек с золотыми монетами рядом с блюдом. — Но он ответил, что есть одна, кого он любит больше, чем леди Анну и леди Мэри. Что скажете, ваше величество, насчет его женитьбы на королеве?
— Одобряю, — не колеблясь, объявил мальчик. — Но не сейчас, конечно. Моя дорогая мачеха совсем недавно овдовела.
Лицо его осталось бесстрастным, ничем не выдавая горя от недавней утраты.
— Я передам адмиралу, сир, — пообещал Фаулер.
Простерши руки, королева Екатерина стояла на широком крыльце дворца в Челси. Хотя она была вдовой всего шесть недель и оставалась в темном траурном платье и чепце из черного атласа с лентой из пурпурного бархата, вид у нее был достаточно радостный, и ей не терпелось приветствовать падчерицу.
— Миледи Элизабет, как я соскучилась! — воскликнула она, заключая девочку в мягкие, сладко пахнущие объятия. — Добро пожаловать, госпожа Эстли! Входите.
Она повела их в просторное здание из красного кирпича, по коридору с высоким потолком и окнами в нишах, а после наверх по большой лестнице в личные покои, где показала Элизабет роскошно обставленные комнаты, украшенные дорогими гобеленами, ценными коврами и прекрасной мебелью. На дубовых столах и комодах стояли вазы с нарциссами, а на решетчатых окнах висели ярко-зеленые бархатные портьеры.
— Мистер и миссис Эстли будут жить в комнатах внизу, — сказала королева. — Туда ведет винтовая лестница.
Кэт попыталась изобразить благодарность, но распиравшая ее ревность не ускользнула от внимания Екатерины.
— Мадам, я так вам признательна за вашу заботу и эти прекрасные покои! — восхитилась Элизабет, целуя мачеху.
— Не за что, — тепло ответила Екатерина. — Располагайтесь, а я вас на время покину.
Оставшись наедине с гувернанткой в роскошных апартаментах, Элизабет запрыгала от восторга.
— Ну и повезло же нам, Кэт! О, как я рада! — вскричала она. — Уже давно я не была так счастлива!
Кэт с трудом скрывала переполнявшие ее чувства.
— Пусть счастье никогда вас не оставит, — улыбнулась она, решив навсегда забыть о враждебности к Екатерине Парр.
Ближе к вечеру в личных покоях королевы подали обед, на котором присутствовали лишь Элизабет и леди Герберт, сестра Екатерины. За рыбой в пикантном соусе последовали любимые засахаренные фрукты и заварные пирожные Элизабет. Женщины обсуждали последние придворные новости и, на радость Элизабет, к ней относились как ко взрослой, позволяя участвовать в разговоре и высказывать свое мнение.
— Я слышала, лорда Хертфорда назначили регентом, — сказала королева.
— Вернее, он сам себя назначил регентом, — вставила леди Герберт, беря соль. — Но ведь теперь его уже нельзя называть лордом Хертфордом?
— Прошу прощения. Он стал герцогом Сомерсетом, — объяснила королева озадаченной Элизабет. — Многие в честь коронации короля получили повышение. Джон Дадли теперь граф Уорвик, а сэр Томас Сеймур стал лордом Сеймуром Садли.
Ее улыбка мгновенно увяла. Он не пытался с ней увидеться, не прислал ни одного письма. Екатерина не скрывала разочарования. Но, конечно, прошло слишком мало времени, — возможно, он не хотел мешать ее трауру или подвергать риску ее честь. Будучи праведным и откровенным, он наверняка многое понимал. Но если бы она могла хоть раз его снова увидеть… или получить от него хоть слово… Ее сердце разрывалось от тоски. Она так долго его ждала…
— До чего хорошо, что люди могут наконец открыто исповедовать реформатскую веру, — сказала леди Герберт. — Помнишь, как мы прятали нашу английскую Библию, боясь, что ее найдут?
— Не напоминай, — содрогнулась Екатерина. — Я чуть не умерла. Элизабет, ты рада, что Англия теперь протестантское королевство?
— Рада, мадам, — искренне улыбнулась Элизабет. — Для меня это истинный путь к спасению, и именно так, пусть и непреднамеренно, меня воспитали. Но я боюсь, что запрет католической мессы станет немалым горем для моей сестры Мэри.
Она вдруг подумала, что уже давно не видела сестру.
— Леди Мэри придется приспособиться, как и всем остальным, — резко заявила леди Герберт. — Она не вправе оспаривать волю короля.
— Она очень набожна, — заметила Элизабет.
— Но при этом заблуждается, — добавила королева, складывая салфетку. — Откровенно говоря, мне ее жаль, хотя она должна сама понять, что ошибается.
— Совет мог бы оставить ее в покое, — задумчиво сказала Элизабет. — В конце концов, никому нет вреда от того, что она исповедует свою веру наедине с собой.
— Не стоит ее недооценивать, — предупредила Екатерина. — Она водит дружбу с императором, ее кузеном, а он — поборник католической веры в Европе. Он могущественный правитель и, если пожелает, может привести в Англию войска, вынудив нас принять римскую веру. К счастью, он слишком занят изгнанием турок из своих владений.
— Вряд ли моя сестра желает, чтобы в наше королевство вторглись иноземные захватчики, — возразила Элизабет. — Она слишком предана нашему брату-королю и очень его любит. На самом деле все, чего она хочет, — это супруг и дети. Политика ее не интересует.
— Возможно, ей все же придется, — заметила леди Герберт. — Сомневаюсь, что ей и дальше позволят посещать мессу. В конце концов, скоро это станет незаконным.
— Будем за нее молиться, — сказала Екатерина. — А теперь, поскольку мы все насытились, может, послушаем музыку перед сном? Элизабет, сыграешь нам на лютне?
Был май, вечер пятницы, и после необычно холодной весны Элизабет и Кэт наслаждались первым теплом, сидя под вишневым деревом в прекрасном саду, спускавшемся вдоль берега Темзы. Элизабет отложила книгу «В защиту добрых женщин» сэра Томаса Элиота, которая, несмотря на привлекательное название, оказалась довольно скучным чтением для столь чудесного дня. Ее убор лежал рядом на траве, и она уже подумывала разбудить посапывавшую Кэт, когда заметила королеву, которая вышла из дому и поспешно направилась в противоположную сторону между огороженными цветниками, скрывшись затем за рассекавшей сад пополам буйной живой изгородью. Судя по решительной походке Екатерины, мысли ее были заняты чем-то крайне важным.
Элизабет больше об этом не думала, пока три дня спустя, раздевшись перед сном и погасив свечу, не остановилась у окна, глядя в ночное небо и вспоминая отцовские рассказы о звездах. Небо было усыпано ими, и сияла почти полная луна. Элизабет распахнула окно и с наслаждением вдохнула свежий ароматный воздух.
И тут она увидела внизу на дорожке королеву, которая целеустремленно шла в ту же сторону, что и три дня назад. Еще удивительнее было то, что Екатерина сняла траурное платье и облачилась в другое, более светлое — цвет в лунном свете не разобрать, — с глубоким квадратным вырезом.
Несколько секунд спустя она скрылась из виду, но Элизабет продолжала стоять у окна. Ее терпение быстро вознаградилось — королева не задержалась надолго и вскоре появилась из-за деревьев в обществе высокого мужчины с уверенной походкой. Они о чем-то негромко разговаривали и даже приглушенно смеялись, подходя к дому. К своему изумлению, Элизабет узнала Томаса Сеймура, нового лорда Садли, — человека, еще недавно предлагавшего ей себя в мужья. Она потрясенно смотрела, как тот обнимает Екатерину за плечи, привлекая к себе, а потом наклоняется и крепко целует в губы.
Внезапно в Элизабет что-то дрогнуло — и вовсе не потому, что ее потрясла неожиданная и глубоко интимная сцена. Она не видела лица Екатерины, но в свете луны можно было различить, как та прижимается всем телом к адмиралу, полностью ему отдаваясь. Элизабет вдруг поняла, что значит желать мужчину, и вместе с этим знанием явилось легкое чувство потери, ибо и с ней могло быть то же, последуй она совету Кэт.
Внизу живота разлилось незнакомое тепло, в набухающих грудях закололо. Несмотря на юный возраст, она поняла, что так реагирует на желание ее тело. У нее перехватило дыхание, она вся дрожала. Ощутив странную влагу между ногами, она взглянула вниз и увидела капавшую на пол кровь.
Несмотря на страх, она знала, что это такое, и ожидала месячных с тех пор, как о них рассказала ей Кэт в прошлом году. Но Элизабет все равно слегка испугалась, а ее утомленный мозг выкидывал каверзы. Желание… и кровь. В ее сознании одно было неразрывно связано с другим, и по странному стечению обстоятельств второе последовало за первым.
Но было еще кое-что — нахлынули не слишком приятные воспоминания. Мужчина и женщина могли желать друг друга, но итогом часто становился ребенок, рожденный в потоках кровавой жижи, — она слышала, как об этом рассказывали женщины. И некоторые от этого умирали, как ее собственная бабушка Элизабет Йорк и ее мачеха Джейн Сеймур. Желание бывало гибельно и по иной причине. Ее отец желал ее мать, и та встретила кровавый конец, как и Екатерина Говард, еще одна жертва желания, на сей раз незаконного. А теперь ей самой, как всем женщинам, предстояло ежемесячно истекать кровью, а когда она решит удовлетворить собственное желание — Кэт не скупилась на подробности, — будет еще больше крови и боли, по крайней мере в первый раз. При мысли об этом ее бросило в дрожь.
Но ведь она решила никогда не выходить замуж? Если этого не случится, она избегнет кровавого вторжения в свое тело, столь же кровавых родов, а то и чего похуже. Зато ей придется навсегда отказаться от возможности испытать те трогательные чувства, которые она только что наблюдала между королевой и адмиралом и которые в силу своей невинности могла лишь воображать. Впрочем, подумала она, это не такая большая цена за жизнь и здоровье; мимолетное возбуждение улетучилось, больше не омрачая ее рассудок. Она лишь удивлялась тому, как легко забыла обо всем. Теперь предстояло подумать о вещах более насущных и безотлагательных.
Влюбленные ушли, и сад опустел. Ухнула сова. Нужно забыть об увиденном, решила Элизабет. Она не могла предать ту, кто стала для нее добрым ангелом, и ей не хотелось думать о том, что могло случиться. Подоткнув меж ног ночную сорочку, она босиком поспешила к ящику в спальне, за льняными лоскутами, заранее приготовленными Кэт.
В последующие ночи Элизабет вновь видела влюбленных, направлявшихся к дому примерно в одно и то же время. Осторожное обследование сада показало, что королева впускала адмирала через маленькую калитку в стене. Иногда Элизабет слышала, как тот уходил перед рассветом, в одиночестве торопясь к выходу.
Она никому ничего не рассказывала, всей душой защищая Екатерину и считая, что их дела никого не касаются.
Кэт, однако, тоже смотрела в окно и, будучи намного более искушенной, чем Элизабет, сделала свои собственные выводы. Королеве следовало больше заботиться о своей чести! Как могла она столь легкомысленно вести себя меньше чем через полгода после смерти короля Генриха, да еще с мужчиной намного ниже ее рангом? И как она посмела путаться с сэром Томасом Сеймуром, которого Кэт предназначала Элизабет? Был ли это просто флирт или нечто серьезнее? В любом случае их поступок мог иметь неприятные последствия, положив конец планам Кэт в отношении ее подопечной.
Все добрые намерения Кэт мгновенно улетучились. Терзаемая ревностью, она представила, как выкладывает королеве все, что ей известно, или рассказывает правду о ней Элизабет, а то и доносит о ее позорных похождениях совету. Но вряд ли эта история надолго останется в тайне. Кэт уже слышала сплетни, гулявшие среди слуг, — в большом доме невозможно было хранить секреты. Рано или поздно все должно было всплыть. Кэт ничего не требовалось делать — оно и к лучшему.
Направляясь в бельевую два дня спустя, Кэт подслушала обрывок разговора двух королевских служанок, и услышанное ее потрясло.
— Помяни мое слово, они поженились на прошлой неделе! — говорила одна. — Я стелила постель и видела доказательство.
— Не может быть! — выдохнула вторая.
— Кто поженился? — требовательно спросила Кэт, входя в кладовую.
— Э… вы их не знаете, миссис Эстли, — испуганно пробормотала первая женщина.
Они с напарницей подхватили узлы и поспешно скрылись.
Сердце Кэт забилось сильнее. Они явно имели в виду королеву. Она вышла замуж? За лорда Садли? Как они посмели, когда старый король еще и четырех месяцев не провел в могиле? О, это будет грандиозный скандал! И она, Кэт, воспользуется им в полной мере.
Время от времени Кэт отправлялась в Лондон купить книг для Элизабет в соборе Святого Павла и поглазеть на драгоценности в лавках золотых дел мастеров в Чипсайде. Иногда она ехала в экипаже, а порой шла пешком вдоль изгибающегося русла реки. Однажды, возвращаясь через Сент-Джеймс-парк, она случайно встретила адмирала.
— Да это же наш доблестный страж! — лукаво приветствовал он Кэт, но она ощутила его настороженность.
О его тайных притязаниях на ее юную леди знала она одна; догадывался ли он, что до нее дошли сплетни о нем и королеве?
— Добрый день, милорд адмирал, — ответила Кэт, не обращая внимания на насмешку и ставя корзинку на скамью.
— Сегодня прекрасный день, миссис Эстли, — подхватил тот. — Я только что вышел. — Адмирал показал на красное кирпичное здание дворца Сент-Джеймс за их спинами. — Хочу подышать воздухом. В апартаментах милорда регента слишком уж жарко!
Он уныло улыбнулся. Кэт подумала, что сейчас ему станет еще жарче.
— Я рассчитывала увидеться с вами в Челси, сэр, — сказала она. — Я думала, вы претендуете на руку леди Элизабет.
— Ах это… — в замешательстве пробормотал адмирал.
— Я слышала, многие говорят, что вы хотели бы взять миледи Элизабет в жены, — язвительно продолжала Кэт.
Ничего подобного она, конечно, не слышала.
— Вовсе нет, — застенчиво возразил тот. — Я не готов положить жизнь ради жены. Да, я говорил с советом, но это невозможно. — Он понизил голос. — Скажу вам по секрету: я помолвлен с королевой.
Кэт едва сумела сдержать гнев.
— Судя по другим слухам, вы уже не помолвлены, а женаты, — возразила она.
Адмирал улыбнулся, но взгляд его остался настороженным.
— Не слушайте пустых сплетен, миссис Эстли, — ответил он, после чего поклонился и зашагал назад, в сторону дворца.
Кэт смотрела ему вслед, кипя от злости и с болью осознавая, что все ее надежды насчет Элизабет оказались перечеркнуты.
Элизабет, которую королева позвала к себе в покои, с удивлением обнаружила там адмирала, стоявшего позади Екатерины. Королева поднялась из кресла и поцеловала падчерицу в щеку.
— Я должна кое в чем тебе признаться, — начала она без обиняков. — Я вышла замуж за адмирала.
— Замуж за адмирала? — выдохнула Элизабет.
— Да, милая, — невозмутимо ответила Екатерина, беря нового мужа за руку и преданно глядя на него.
Тот улыбнулся полными губами, обнажив белые зубы. «Он и в самом деле очень красив, — подумала Элизабет. — Вряд ли можно винить его в том, что он нашел себе другую жену. Ведь я ему отказала…»
— Когда вчера я была у короля, я все ему рассказала и попросила прощения за то, что снова вышла замуж без его разрешения, — продолжала Екатерина. — Он весьма любезно к этому отнесся и публично обещал дать нам свое благословение.
— В отличие от моего брата-регента, — скривился адмирал. — Он на нас гневается. Вернее, его жена. Она поняла, что ей придется уступить первенство жене ее презренного деверя, и теперь вне себя от обиды.
— Надеюсь, ты будешь столь же добра к нам, как и твой брат-король, Элизабет, — сказала королева с оттенком мольбы.
— Откровенно говоря, я даже не знаю, что и сказать, кроме того, что рада вашему счастью, — ответила Элизабет.
Она действительно была рада, ибо, судя по блеску в глазах и легкому румянцу на щеках Екатерины, ее мачеха была счастлива, но замужество состоялось слишком, почти неприлично рано. Разве овдовевшей королеве не полагалось оплакивать покойного короля?
— Боюсь, мы вызвали ужасный скандал, поженившись столь быстро после смерти твоего отца. — Екатерина покраснела. — Уверяю тебя, что многие при дворе смотрели на меня косо. Не слишком приятное ощущение. Сам лорд-протектор грубо заявил мне, что, если у меня по прошествии столь малого времени со смерти короля родится ребенок, никто не будет точно знать, чье это дитя, что поставит под сомнение законное престолонаследие вместе с королевским титулом. Но мы поженились лишь в начале мая, так что его расчеты основаны на злобе, а не на логике.
— Я думала, мадам, что вдовы должны ждать год, прежде чем им можно будет снова выйти замуж, — не сдержалась Элизабет. — Наверное, было бы лучше отложить свадьбу до этого срока.
— Будь у меня впереди столько времени, поверь мне, я бы так и поступила, — призналась Екатерина. — Но я уже не молода, мне тридцать пять, Элизабет, и очень хочется родить ребенка, пока еще есть возможность. Не стоит думать, что этот брак — плод внезапной страсти. Клянусь Богом, я уже была к нему готова в тот раз… но мне пришлось подчиниться высшей власти. И я вовсе не хотела проявить неуважение к твоему отцу, дитя мое. Он был мне добрым господином. Но я ухватилась за последний шанс обрести счастье и могу сказать лишь одно: Господь снизошел ко мне!
Лицо ее сияло, и радость казалась почти физически ощутимой. Элизабет улыбнулась. Она ни за что на свете не разрушила бы счастье королевы. Она склонилась и вновь поцеловала Екатерину:
— Благословляю вас, мадам, и милорда.
Глядя на нее, Том подумал, насколько она становилась похожей на мать. За исключением рыжих волос и носа старины Гарри, она была вылитая Анна Болейн. Еще год-другой, и мужчины начнут смотреть на нее с вожделением.
Он любовно взглянул на Екатерину, под глазами которой пролегли едва заметные морщины. Королева говорила правду — она действительно была уже не молода. Но она оставалась все такой же миловидной, и он любил ее. Любил по-настоящему.
Элизабет полагала, что скандал закончился, но вскоре пришло письмо от Мэри.
«Ты должна немедленно приехать ко мне в Хансдон, — требовала сестра. — Тебе следует незамедлительно убраться из этого дома. Меня до глубины души потрясло известие, что едва остывшее тело нашего отца столь позорно обесчещено. Но поскольку мне не хочется обижать королеву, которая была так любезна ко мне, ты должна придумать тактичный повод для отъезда, чтобы не выглядеть неблагодарной. Однако в дальнейшем ты не должна быть свидетелем подобной безнравственности, а тем более ей потворствовать».
— Что мне делать, Кэт? — расплакалась Элизабет. — Я не хочу уезжать. Я здесь счастлива. Я люблю королеву, которая так добра со мной, и мне нравится адмирал. Как я могу их оставить?
— Думаю, вам следует послушаться леди Мэри, — посоветовала Кэт, радуясь появлению неожиданной союзницы. — Должна признаться, что у меня возникли опасения, когда вы рассказали, что благословили этот брак. Ваш отец, Элизабет, скончался совсем недавно; вы должны понять, что они выбрали не слишком удачное время, и это еще мягко сказано.
Элизабет неуверенно взглянула на нее.
— Да, слишком рано, — согласилась она. — Я тоже об этом думала. Но если не считать, что они не выждали приличествующего срока, королева и адмирал поженились законно. Они не живут во грехе. А мне здесь так хорошо, что я не могу сказать ничего плохого про их брак. Я действительно желаю им добра и так и скажу сестре. Разумеется, со всем положенным тактом.
— Разумно ли это? — остерегла ее Кэт. — Речь идет, как вы понимаете, только о вашей репутации. Я ничуть не осуждаю королеву и адмирала.
— Милая моя Кэт, — улыбнулась Элизабет, обнимая ее, — ты всегда заботилась о моем благополучии. Понимаю твою тревогу, но для нее нет никаких причин. Я сегодня же вечером напишу сестре, что у меня здесь все хорошо и дела обстоят совершенно не так, как ей кажется, и хорошо бы мне подождать и посмотреть, чем все обернется. Разве это не лучший выход? В конце концов, ни Мэри, ни я не в силах что-либо изменить. Нужно довольствоваться тем, что есть.
— Хорошо, — ответила Кэт, признавая свое поражение и пытаясь подавить легкое чувство страха.
— С тех пор как адмирал переехал сюда жить, в доме стало намного светлее, — заметила Элизабет, обращаясь к королеве.
Сперва она опасалась, что в ее рай вторгся змий, но за две недели успела узнать отчима поближе, и страхи ее рассеялись.
— Жизнь стала легче, мы веселимся…
— И все мы счастливы! — закончила Екатерина. — Воистину каждый день для нас словно праздник, от которого я никогда не устану.
— Все хорошо отзываются об адмирале, мадам, — сказала Элизабет. — Он со всеми любезен и никого не презирает, даже слуг. Все его любят.
Королева улыбнулась. Они устроили пикник за столом под персиковым деревом на выходившей к реке лужайке. Екатерина призналась, что пикники — ее любимая манера обедать, и заказала настоящее пиршество. Стол был уставлен серебряными блюдами с курятиной, дичью, пирогами, горошком и рыбой, а также любимыми Элизабет засахаренными фруктами. В отдалении под деревьями сидел музыкант, тихо наигрывавший на лютне. Дул легкий ветерок, насыщенный ароматом двух сотен розовых кустов. Элизабет радовалась жизни, уже понимая, что истинное счастье даруется не в ретроспективе, но осознанным моментом, когда действительно его ощущаешь.
Замужество пошло Екатерине на пользу. Она вся сияла и с удовольствием говорила о своем муже.
— Я сказала ему, — делилась она с Элизабет, — что, если он каждый день будет придумывать себе новые развлечения, все остальное пройдет мимо.
Впрочем, было похоже, что ее это не особенно беспокоило.
— Хотя какая разница? Жизнь коротка, и нужно брать от нее все возможное. Должна признаться, мой муж довольно капризен и, наверное, набожен меньше, чем подобает. Как ни странно, у него постоянно находятся какие-то срочные дела именно во время утренней воскресной службы, но он, насколько я поняла, сам себе голова.
Она печально вздохнула, но в глазах блеснул огонек.
— Хорошо, что у тебя есть тот, кто сможет заменить тебе отца, Элизабет, — продолжала она, поглаживая девочку по руке. — Настоящий защитник, который может о тебе позаботиться.
— Я рада, — ответила Элизабет, и вот на тянувшейся от дома дорожке вдруг появился тот самый защитник, ослепительно улыбавшийся в лучах солнца.
— Добрый день, ваша светлость, леди! — крикнул он, сгибаясь в преувеличенном поклоне. — Не поделитесь куриным крылышком с голодающим?
— Похоже, мы все уже съели, — лукаво сказала Екатерина.
— Как вам не стыдно! Вы обе до неприличия располнеете!
— Держите, сэр, — сказала Элизабет, передавая блюдо. — Ее светлость просто шутит.
— Как вам здесь нравится, миледи Элизабет? — сверкнул улыбкой адмирал.
Он смотрел прямо на нее, и она почувствовала, что ее сердце забилось быстрее, а внизу живота вновь появилось странное ощущение. Он действительно был весьма привлекательным мужчиной…
Элизабет взяла себя в руки.
— Не могу поверить своему счастью, милорд, — ответила она. — Мне полагается оплакивать моего бедного отца, но ее светлость не позволяет мне грустить. И благодаря ей и вам этот дом стал для меня настоящим раем.
Томас несколько мгновений разглядывал девочку, любуясь ее царственной осанкой и набухающими под тугим лифом грудями.
— Рад слышать, — ответил он и повернулся к жене. — Завтра, Кейт, я снова еду во дворец, чтобы всыпать как следует братцу, который отдал драгоценности королевы своей хапуге-женушке.
— Они по праву принадлежат мне, пока король не женится, — сказала Екатерина. — Прошу вас, проявите силу. Нельзя этого так оставлять.
Наклонившись, Томас крепко поцеловал ее в губы. Элизабет отвернулась, не понимая, почему ей вдруг стало так больно.
Постепенно Элизабет осознала, что все больше и больше засматривалась на адмирала — в доме, за столом, в саду или в часовне, в тех редких случаях, когда он там бывал. Она то и дело бросала на него тайные взгляды, отмечая его точеные черты, темные насмешливые глаза, прямой нос, густую бороду и чувствуя, что никак не может на него наглядеться.
Возможностей для этого у нее имелось достаточно — хотя днем адмирал часто бывал во дворце, по вечерам его баркас возвращался в Челси точно к ужину в окружении новой семьи. С Элизабет он всегда держался подчеркнуто рыцарски и любил ее поддразнивать, благо она всегда попадалась на удочку. Но за все эти недели он ни разу не вспомнил, что предлагал ей руку и сердце.
Со временем Элизабет обнаружила, что хочет видеть его все чаще, не будучи в силах противостоять неподдельному обаянию адмирала. Однажды, проснувшись рано утром, она выглянула в окно и увидела, как он возвращался с теннисного корта в одних лишь бриджах и чулках, с накинутым на плечи белым полотенцем. Волосы его намокли от пота, — похоже, игра потребовала от него немало сил. Элизабет хватило одного взгляда на покрытую редкими темными волосами широкую мускулистую грудь, чтобы понять: она никогда не видела столь совершенного во всех отношениях мужчины.
Конечно, она знала, что мужчины устроены иначе, чем женщины, и понимала, почему это так, но могла лишь гадать, какие диковины скрывались в его увесистом гульфике, ибо имела весьма смутное представление о том, как выглядит голый мужчина, — ведь единственным существом мужеского пола, которое она видела обнаженным, был ее брат во младенчестве. Но к сладостным картинам, возникавшим в ее воображении, примешивалось чувство вины, поскольку он был мужем королевы, а она любила Екатерину и не хотела причинять ей боль. Но ведь грезы не причиняют зла?
В большом зале висел новый портрет адмирала, очень похожий на оригинал. Однажды Кэт наткнулась на Элизабет, зачарованно смотревшую на картину, и сразу все поняла.
— Прекрасный мужчина, да?
Элизабет вздрогнула.
— Да, — согласилась она, чуть задохнувшись.
— Королеве повезло, — продолжала Кэт. — Но никогда не забывайте, что первой его избранницей были вы. И если не ошибаюсь, вы немного в него влюблены?
Она вопросительно улыбнулась подопечной.
Элизабет покраснела и промолчала, не сводя вожделеющего взгляда с портрета. Художник изобразил адмирала совсем как живого.
— Ах, Кэт, я сама себя не понимаю, — наконец молвила она. — Как ты знаешь, я давно решила, что никогда не выйду замуж. И ты была права, теперь я уже не очень в том уверена. Похоже, любовь между мужчиной и женщиной — нечто такое, чего не стоит отрицать. Мне следовало тебя послушать, ибо ныне я знаю, что, будучи замужем за таким мужчиной, я наверняка изменила бы свое мнение.
— Что ж, теперь уже поздно, — бесстрастно ответила Кэт. — Вы даже не догадываетесь, как горько я сожалею, что этого не случилось, — вы с ним могли бы стать прекрасной парой. И можно не сомневаться, что такого жениха вам еще придется поискать. Но он теперь женат на королеве, и вам не следует о нем думать.
— Он так прекрасен и обаятелен, что я не могу о нем не думать, — прошептала Элизабет.
— Это пройдет, — бесцеремонно бросила Кэт. — Юные девушки часто влюбляются в мужчин старше их, особенно таких привлекательных, как адмирал. Всего лишь безобидное увлечение, хотя я понимаю, что вам оно кажется серьезным. Но он для вас запретный плод, дитя мое, так что выбросьте его из головы.
Но Элизабет не могла выбросить его из головы. Образ адмирала преследовал ее постоянно. Даже неискушенный мастер Гриндал заметил, что на занятиях она не столь прилежна, как прежде. В ее мозгу возникали соблазнительные образы — как они с адмиралом лежат в постели, совершая тот самый интимный акт, который не так давно во всех подробностях описала ей, краснея и смущаясь, Кэт. А когда она пыталась вообразить такую любовь, у нее начинало сильнее биться сердце и взмокали ладони.
Она просто не могла о нем не думать.
Кэт улеглась в постель рядом с мужем и погасила свечу. Джон Эстли, как обычно, поцеловал ее, прежде чем откинуться на пуховые подушки. Кэт расслабилась — сегодня не придется исполнять супружеский долг. Она не могла себе представить, какое удовольствие получают от этого мужчины; ей самой не было в том никакой радости, как, впрочем, и необходимости, ибо она уже вышла из детородного возраста. И все же она любила мужа, который был с ней добр и нежен во многих отношениях.
— Кэт, — произнес в темноте Джон, — меня кое-что тревожит. Это касается леди Элизабет.
— О чем ты? — удивленно спросила Кэт.
— Я наблюдал за ней, — объяснил Джон, — и заметил, что всякий раз, стоит лишь упомянуть адмирала, она бросает все свои дела и внимательно слушает. Когда королева его хвалит, она безмерно радуется, а сегодня, когда кто-то произнес его имя, я увидел, как она покраснела. Думаю, тебе стоит ее предостеречь, — боюсь, она тайно в него влюблена.
— Чушь! — раздраженно бросила Кэт, не ожидавшая такой проницательности. — Он видный мужчина, а она в том возрасте, когда на это обращают внимание. Всего лишь невинное увлечение, и даже если она питает к нему романтические чувства, то никогда не сделает ничего, что причинило бы боль королеве.
— Она, возможно, и нет. А он? — В голосе Джона звучала тревога. — Подумай, Кэт. Я видел, как он на нее смотрит, и его взгляд вовсе не показался мне невинным. Ты должна поговорить с ней, предупредить ее. Только представь: если между адмиралом и леди Элизабет случится нечто непристойное, обоих обвинят в государственной измене. Государственной измене, учти!
— Он не настолько глуп, — возразила Кэт.
— Многие мужчины делали глупости с симпатичными юными девушками, — прервал ее Джон. — И позволь мне напомнить, какое наказание полагается за государственную измену. Для него — повешение, потрошение и четвертование, хотя ввиду звания ему, скорее всего, просто отрубят голову. А для нее — обезглавливание или сожжение.
— Они не посмеют, она сестра короля, — ужаснулась Кэт.
— Двух королев уже обезглавили, и не столь давно, — напомнил ей Джон. — И одна из них — ее мать.
— Говорю тебе, ничего между ними нет, — сказала Кэт, помолчав. — Невинное увлечение, не более того.
— Дай бог, ты права, — вздохнул Джон. — Но на всякий случай будь начеку. Если заметишь что-то подозрительное — сразу же пресекай.
— Адмирал никогда на такое не пойдет, — рассерженно заявила Кэт. — Он честный человек и опекает ее, пока она с ним под одной крышей. Не могу поверить, что он способен на такую подлость.
— Тебя он тоже очаровал? — осведомился Джон с кислой миной.
— Какой вздор! — искренне возмутилась Кэт.
— Честно говоря, жена, ты слишком доверяешь другим, — заметил Джон, поворачиваясь и с тревогой глядя на нее. — Приказываю тебе как муж: будь бдительна. Иначе мы все можем оказаться в Тауэре.
Кэт промолчала, не веря, что до такого может дойти.
Однажды утром, когда Элизабет только закончила одеваться, дверь отворилась и на пороге возник адмирал, неизменно элегантный в темно-зеленом наряде.
— Милорд! — в замешательстве воскликнула Кэт. — Прошу вас, стучите, прежде чем войти. Миледи могла быть еще не готова вас принять.
— Доброе утро, Элизабет, — улыбнулся Томас, не обращая внимания на гувернантку и похлопывая ее смущенную подопечную по плечу.
— Доброе утро, милорд, — ответила Элизабет, краснея от удовольствия.
— Ваши служанки уже проснулись? — спросил он, кивая в сторону комнаты горничных. — Если нет, я пойду их разбужу. В этом доме нет места лени!
— Проснулись, милорд, — поспешно сказала Кэт. — Я слышала их несколько минут назад. Могу я спросить, с чем вы пожаловали?
— Я просто пришел пожелать доброго утра леди Элизабет, — широко улыбнулся адмирал. — Разве нельзя оказать любезность своей новой падчерице?
Кэт уныло вздохнула.
— Доброе утро, милорд, — достаточно холодно повторила Элизабет, хотя щеки ее пылали.
— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, миледи? — спросил адмирал, не прекращая улыбаться. — Вы всегда так рано встаете?
— Да, сэр, — ответила она.
— Что ж, я тоже. Каждое утро!
В его глазах мелькнул коварный огонек. Кэт покраснела. О негодный! К счастью, Элизабет, в силу своей невинности, ничего не поняла.
— Рад видеть вас в добром здравии. Хорошего вам дня, леди. — Адмирал поклонился и вышел.
— Ну и ну! — выдохнула Кэт. — В высшей степени непристойно!
— По-моему, он просто пошутил, — взволнованно возразила Элизабет.
— Лучше бы он больше не приходил, — тревожно молвила Кэт, хотя в душе была рада, что ее подопечная сияет от счастья.
— Я уверена, что он не придет, — ответила Элизабет.
Но вряд ли стоило на это надеяться.
Два дня спустя адмирал вернулся, ворвавшись в спальню, когда Элизабет надевала чепец. Он точно рассчитал время — Кэт только что ушла на поиски прачки.
— Доброе утро, миледи, — улыбнулся он, легонько шлепнув Элизабет ниже спины. — Как дела у моей падчерицы?
От прикосновения его ладони, ощущаемого сквозь толстый дамаст платья, по телу ее пробежала дрожь — сперва внизу живота, потом ниже, сменившись уже знакомым болезненным ощущением между ногами. Неужели он в самом деле хотел ее возбудить?
— У меня все хорошо, сэр, — ответила она, с трудом изъясняясь твердо. — Прошу прощения, но мне нужно идти в класс. Мастер Гриндал ждет.
— Очень, очень хорошо, — просиял адмирал. — Рад вашему учебному рвению.
— Вы же знаете, я люблю учиться, — ответила Элизабет. — А теперь прошу меня извинить…
Она почти выбежала за дверь.
Элизабет потянулась под одеялом. Сквозь щель в пологе кровати было видно, что в комнате еще темно. Пока не рассвело, можно и подремать. Она сонно повернулась на бок.
Внезапно занавески раздвинулись, и перед ней возник ослепительно улыбавшийся красавец-адмирал.
— Вы еще в постели? — воскликнул он. — Доброе утро, миледи, пора вставать!
— Сэр, что вы здесь делаете? — в ужасе спросила она. — Миссис Эстли еще спит.
— В таком случае она пренебрегает своими обязанностями! — возразил он. — Ну же, вставайте!
Он сдернул с нее одеяло, открыв стройное тело в тонкой батистовой сорочке. Элизабет судорожно вздохнула.
— Может быть, пощекотать вас? — вскричал он, шевеля пальцами и делая вид, будто приближается к ней.
— Уходите, сэр! — прошептала Элизабет, отпрянув на постели еще дальше.
— Уйду, когда увижу, что вы встали, — возразил адмирал. — Ну, давайте же! Не ленитесь!
Элизабет нехотя прикрыла ноги полами сорочки, соскользнула с кровати с противоположной стороны и выглянула из-за полога, зная, что ведет себя крайне непристойно и этому следует положить конец.
— Я встала, милорд. Уходите, прошу вас.
В это мгновение в комнату вошла сонная Кэт, в просторном халате и капоре с лентами. Она с ужасом уставилась на происходящее.
— Милорд, вам нечего делать здесь! — воскликнула она.
— Напротив, королева просила меня пожелать доброго утра леди Элизабет, прежде чем я уеду во дворец, — учтиво молвил адмирал.
— Но она не одета, это неприлично! — возопила Кэт.
— Вполне прилично. Она еще ребенок, миссис Эстли, а я ее отчим и просто шутил с ней.
Кэт не осмелилась возразить, видя его спокойный взгляд.
— Что ж, хорошо, сэр, — с сомнением в голосе сказала она. — Но впредь будьте любезны подождать, пока леди Элизабет оденется.
Адмирал как будто ее не слышал.
— Доброго дня, Элизабет, — поклонился он. — Жду встречи с вами сегодня вечером. А теперь мне нужно идти. Мой баркас подождет, но дела ждать не могут.
Щеки Элизабет порозовели.
Едва он ушел, она подбежала к зеркалу, разглядывая свое отражение в отполированной серебряной поверхности. К счастью, свет в спальне был тусклым, но она все же смогла различить темное пятнышко соска под тонкой тканью сорочки. А это что — намек на лобковые волосы? Что он успел рассмотреть на ее теле? Она вся дрожала, разрываясь между смущением и радостным волнением. Он назвал ее ребенком, но наверняка заметил, что она уже выросла.
Когда она надевала бежевый бархатный халат, вошла Кэт.
— Если он снова явится, немедленно зовите меня! — приказала она. — Что скажут люди, если узнают, что адмирал посещает вас в вашей спальне, а вы не одеты?
— Он думает, что я еще мала. Для него это просто игра, — ответила Элизабет, лишь наполовину веря собственным словам и втайне надеясь, что тот все-таки не считает ее ребенком.
— Игра, как же! — нахмурилась Кэт. — Знаем мы эти игры! Просто зовите меня, если он придет.
Вечером Элизабет увидела, что ее халат лежит на кресле возле кровати на случай, если адмирал ворвется к ней утром. Кэт, мучимая дурными предчувствиями, пообещала встать пораньше и быть у нее в спальне еще до рассвета, просто спокойствия ради.
Но тот не пришел и после — тоже. Элизабет начала успокаиваться, испытывая, однако, необъяснимое разочарование. Мысль о том, что адмирал может явиться к ней в спальню, когда она почти раздета, возбуждала ее, вызывая невольное желание. Но Элизабет знала, что это неправильно. Он был мужем королевы, и об этом не следовало забывать.
— Просыпайтесь, миледи! Вставайте, вставайте!
— Сэр, прошу вас! — послышался умоляющий голос Кэт.
— Хватит ворчать, женщина. Я пришел проследить, чтобы моя падчерица вовремя встала и пошла на уроки. Королева знает, что я здесь.
— Миледи никогда не опаздывает, в этом нет надобности. И потому я вынуждена настоять…
Полог откинулся, и над Элизабет нависло симпатичное лицо адмирала. Девочка инстинктивно сжалась под одеялом в комок. Посмеет ли она потянуться за халатом? Казалось, что до кресла очень далеко.
— Как ваше самочувствие нынче, миледи? — осведомился Томас. — Вам не кажется, что пора вставать? Уже почти пять часов.
Элизабет уже собиралась ответить, когда он внезапно сорвал с нее одеяло и, пригнувшись, шлепнул ее по ягодицам. Ее тело предательски среагировало, и от внимания как ее мучителя, так и гувернантки не ускользнули пробежавшая по нему дрожь и невольный прерывистый вздох.
Кэт быстро шагнула вперед:
— Ваш халат, миледи. — Схватив халат, она подала его Элизабет. — А теперь, милорд, будьте любезны нас покинуть, оставив миледи Элизабет одну.
Адмирал хотел было возразить, но, судя по всему, передумал. Молча поклонившись, он вышел.
— Сегодня вечером запрем дверь! — твердо заявила Кэт.
И это была не шутка.
В замке заскрежетал ключ.
— Что такое… — ошеломленно начала Кэт.
Дверь распахнулась, и на пороге снова появился адмирал. На этот раз Элизабет сидела на кровати, натягивая чулки, и его взгляду открылись ее стройные бедра. Она быстро опустила подол сорочки.
— Милорд! — вскричала Кэт, полная решимости раз и навсегда положить конец утренним визитам. — Дверь была заперта!
— Да, была, — весело отозвался тот. — Но, видите ли, миссис Эстли, я велел изготовить ключи от всех комнат в доме для себя лично, и, поскольку я здесь хозяин, никто не вправе запретить мне войти. Вы не согласны?
— Мы ничего вам не запрещаем, сэр, просто еще раз настаиваем не приходить, пока миледи Элизабет не оденется. Вряд ли мы просим о многом.
— Успокойтесь, миссис Эстли. Я просто пришел, как обычно, пожелать моей падчерице доброго утра. У меня в мыслях нет ничего дурного. И Элизабет это знает — не так ли, миледи?
Элизабет молилась, чтобы он ничего не увидел сквозь плотную льняную сорочку, которую она сочла более безопасной.
— Да, милорд, — рассеянно ответила она. — Но я предпочла бы, чтобы вы приходили позже.
— В самом деле? — шутливо спросил он, и в глазах его мелькнул коварный огонек. — Разумеется, я поступлю так, как предпочтет ваша светлость.
Элизабет почувствовала, как жар приливает к лицу. Это не было невинной игрой. Она поняла, что адмирал знает о ее чувствах к нему и желает этим воспользоваться в полной мере. «Но почему? — подумала она. — Разве он не любит королеву?»
Или он все это время любил ее, Элизабет? Ее сердце затрепетало.
Днем Элизабет получила от адмирала записку. Письмо было коротким, но от него ее бросило в дрожь.
«Если утром, когда я Вас навещу, Вы еще будете в постели, я перегну Вас через стул и задам заслуженную порку! — написал адмирал, добавив ниже: — Конечно, это всего лишь шутка, но отец должен время от времени напоминать дочери о ее долге».
Кэт тоже получила записку.
— Ну и наглец! — воскликнула она.
— Что он пишет? — спросила Элизабет, и сердце ее продолжало неистово биться.
— Он спрашивает — и как ему только не стыдно? — не выросла ли моя большая задница, как он ее называет!
— Как грубо! — вскричала Элизабет. — Зачем писать столь странные вещи?
— Я знаю зачем, — сказала Кэт. — Несколько дней назад я говорила королеве, что мне следует ограничить себя в еде, поскольку я прибавила в весе, а он услышал и заметил, что ему нравятся женщины с большим задом. Ее светлость лишь рассмеялась, но я его отчитала, сказав, что при дамах такого не говорят. Так что это, — она взмахнула запиской, — его месть. Вот ведь мошенник!
Элизабет скомкала свою записку и зажала ее во вспотевшей ладони.
— Вы тоже получили письмо? — спросила Кэт.
— Нет, — солгала девочка, не зная, как та отнесется к правде, и не желая рисковать, ибо Кэт могла показать записку королеве.
Именно в доме Сеймуров — лондонском жилище адмирала, куда они переехали на время генеральной уборки во дворце в Челси, — Кэт по-настоящему начало беспокоить его поведение.
К ее немалому облегчению, утренние визиты прекратились.
— Слава богу, адмирал образумился, — сказала она Элизабет.
Та промолчала.
Но однажды утром Томас ворвался в спальню Элизабет в одном халате, из-под которого виднелись голые ноги в домашних туфлях. Элизабет, уже проснувшаяся и одетая, удивленно оторвалась от книги и тут же покраснела, обнаружив, что его халат завязан слишком свободно и слегка приоткрыт. Девочка поспешно потупилась.
Кэт, заметив, что увидела Элизабет, набросилась на адмирала, подобно ангелу мщения:
— Как вам не совестно, сэр! В таком виде неприлично появляться в комнате девушки!
Адмирал плотнее запахнул халат, бросив злобный взгляд на Кэт.
— Я требую, чтобы вы немедленно ушли, сэр! — нисколько не испугавшись, продолжила та. — Речь идет о репутации миледи Элизабет!
Не говоря ни слова, адмирал вышел и хлопнул дверью. Больше он в халате не появлялся.
Однако он не унялся. По возвращении в Челси он приходил снова и снова, каждое утро.
— Еще раньше он прийти не может? — возмущалась Элизабет, уже привыкшая вставать до рассвета, чтобы одеться до его прихода. — Так мне и всю ночь спать не придется!
К тому времени пошли разговоры среди горничных, и другие слуги тоже начали замечать, что происходит. Кэт уже слышала непристойные сплетни на кухне, а некоторые фрейлины королевы недвусмысленно намекали Кэт, что та не в состоянии положить конец выходкам адмирала. Ей было обидно — она не раз пыталась, пусть и тщетно. Он был хозяином в доме и попросту ее не слушал. Ничто не могло ему помешать.
Потом наступило утро, когда Элизабет проснулась и узрела склонившегося над ней адмирала, который многозначительно улыбался.
— Всего один поцелуй, моя прекрасная дева! — потребовал он, нетерпеливо выпячивая губы.
— Нет! — крикнула Кэт, выходя из-за внутренней двери и направляясь к постели. — Прошу вас, сэр, уходите! Как вам не стыдно!
— Уйти? — в притворном гневе прорычал адмирал. — Нет уж! Я требую поцелуя от моей падчерицы и только потом уйду!
Кэт продолжала стоять на своем.
— Прошу прощения, сэр, но я вынуждена оберегать репутацию миледи, — заявила она. — Вам следует знать, что из-за ваших утренних визитов слуги говорят о ней дурное — и о вас тоже, милорд!
Адмирал нахмурился:
— Правда? Да поможет мне Бог — я отучу их сплетничать. Они у меня попляшут! Я не замышляю ничего дурного и потому никуда не уйду. Напротив, я намерен доложить моему брату-регенту, как на меня клевещут. Обещаю, последствия не заставят себя ждать.
Он удалился, гневно хлопнув дверью. Кэт осталась стоять, вся дрожа. Дело зашло чересчур далеко, и она понимала, что отчасти виновата в этом сама. Хотя она и пыталась прекратить утренние визиты и сдержать бурные чувства адмирала, в глубине души Кэт сознавала, что старалась плохо; ей даже доставляли странное удовольствие его заигрывания с Элизабет. Ее приводила в трепет радость на лице Элизабет, реакция девочки на шутки адмирала, всячески стремившегося ее очаровать, — и Кэт втайне поощряла адмирала, притворяясь, будто ее подчиненное положение не позволяет возражать против его вторжений.
Что ж, обманываться дальше было нельзя. Следовало это прекратить, иначе могла пострадать репутация Элизабет и даже оказаться под угрозой ее жизнь. Происходящее чудовищным образом компрометировало ее милую девочку, чему лишь способствовали распространявшиеся слухи. Люди могли даже подумать, будто Элизабет сама поощряет ухаживания адмирала…
По крайней мере одно Кэт сделать могла — рассказать обо всем королеве.
— Какой приятный сюрприз, миссис Эстли!
Королева Екатерина оторвалась от написания послания и улыбнулась. Ей было прекрасно известно о ревности гувернантки, но она знала, что к этому не было никаких оснований. На самом деле ей даже было жаль бедную женщину.
— Ваша светлость, мне хотелось бы поговорить с вами по весьма деликатному поводу, — молвила Кэт.
Екатерина отложила перо и встала.
— Прошу вас, сядьте, — ответила она, присаживаясь на скамью и приглашая Кэт устроиться рядом. — Так в чем же дело? — озабоченно спросила королева.
— Прошу меня простить, ваша светлость, но дело в милорде адмирале, — нерешительно начала Кэт. — Все обстоит, разумеется, совершенно невинно, и он не желает ничего дурного, но каждое утро он приходит в спальню миледи Элизабет, чтобы пожелать ей доброго утра, а иногда является, когда она еще в постели, и щекочет или шлепает ее, как ребенка. Но, мадам, она уже не дитя, и слуги распускают сплетни. Я пыталась объяснить ему, что неприлично так забавляться со взрослой, четырнадцатилетней, девушкой, но он не только меня не слушает, но злится и грозит пожаловаться лорду-протектору, будто на него клевещут.
Екатерина быстро собралась с мыслями, встревоженная словами Кэт. Так ли все невинно, как та утверждала? Конечно же да — все дело лишь в чрезмерном самолюбии Тома, в чем у нее не было никаких причин сомневаться. Он оставался столь же внимательным и любящим, если даже не в большей степени. Королева чуть покраснела, вспомнив их ночные любовные утехи.
— Не волнуйтесь, миссис Эстли, — спокойно сказала она. — Я не придаю этому никакого значения, чего и вам желаю, и знаю: милорд хочет только добра, даже если это у него получается несколько неуклюже, и ничем не может подорвать репутацию миледи Элизабет.
— Понимаю вас, мадам, но, сколь бы невинными ни были его визиты, они не могут больше продолжаться, — возразила Кэт. — Уже пошли разговоры…
— Что ж, думаю, я знаю, как положить этому конец, — улыбнулась Екатерина. — Я буду сама сопровождать адмирала, когда он захочет побывать в спальне миледи Элизабет. Надеюсь, это вас успокоит?
— Благодарю вас, мадам, — ответила Кэт, злясь на себя за то, что поддалась обаянию Екатерины.
И все же она облегченно вздохнула — вряд ли в присутствии королевы могло случиться нечто непристойное. Ее юной госпоже больше ничто не угрожало.
Для смены обстановки они переехали в Хэнворт, одно из вдовьих владений королевы. Элизабет с радостью узнала, что когда-то оно принадлежало ее матери.
— Все эти терракотовые шары поставили здесь для нее, — сказала королева, когда они гуляли по прекрасному саду, изредка останавливаясь полюбоваться птицами в вольере или выхватить из пышной травы землянику.
— Мне нравится античный стиль, — восхитилась Элизабет.
— Дворецкий говорит, что дом перестроил твой отец, чтобы порадовать твою мать, — сказала Екатерина.
Глаза девочки заблестели.
— Прекрасное место, — выдохнула она. — Знаете, мадам, здесь я чувствую себя так, будто мама где-то рядом. Жаль, что я почти ее не знала и едва помню. Вы были с ней знакомы?
— Лично — нет, ибо до замужества я редко бывала при дворе, но я присутствовала на ее коронации вместе с моим вторым мужем, лордом Латимером, — пустилась вспоминать Екатерина. — Тогда она была беременна тобой и выглядела очень красиво в роскошном белом платье. Помню, волосы у нее были такие длинные, что она могла на них сесть.
Екатерина не стала упоминать о грубых замечаниях зрителей, считавших постыдным, что беременная женщина появляется на публике в белом платье и с распущенными волосами, символизирующими девственность. Не стала она говорить Элизабет и о том, что мало кто ликовал при виде Анны Болейн, никогда не пользовавшейся популярностью.
— Жаль, что я ее не видела, — тоскливо проговорила Элизабет. — Как же печально быть сиротой — без матери и отца…
— Вряд ли твои родители хотели, чтобы ты печалилась, — молвила Екатерина. — Жизнь продолжается, и в ней всегда можно найти утешение. Не стоит постоянно вспоминать о прошлом.
— Боюсь, что есть такой грех, — сухо улыбнулась Элизабет.
— Тебе не кажется, что ты слишком долго носишь траур? — мягко спросила Екатерина, взирая на черное платье Элизабет. — Придворный траур завершился несколько недель назад. Со смерти короля прошло уже полгода.
— Я его дочь, — ответила Элизабет. — Я просто хочу почтить его память.
— Тогда, вероятно, ты плохо думаешь обо мне, — горестно отозвалась Екатерина, взглянув на свое желтое платье.
— Я никогда бы не подумала о вас плохо, милая мадам! — возразила Элизабет. — Я рада за вас, но мне бы хотелось поносить траур чуть дольше.
— Уважаю твое желание, — заверила ее мачеха, — но ты юна и красива, и тебе не стоит ограничиваться мрачными цветами. Никто тебя не обвинит, если ты снимешь траур.
— Я подумаю, — пообещала Элизабет.
С тех пор как королева настояла, что будет сопровождать адмирала, его утренние визиты к падчерице стали реже. Однако в Хэнворте они однажды пришли вдвоем, пребывая в игривом настроении, и застали Элизабет еще в постели.
— Давайте ее пощекочем! — вскричал адмирал.
Екатерина склонилась и со смехом пощекотала торчавшую из-под одеяла стройную белую ножку. Томас, однако, оказался смелее, принявшись за подмышки и ребра жертвы.
— Ваша светлость! Милорд! Прошу вас, перестаньте! — крикнула Кэт.
Элизабет беспомощно извивалась, хватаясь за бока.
— Успокойтесь, миссис Эстли, это просто игра! — ответил адмирал. — Смотрите, ей нравится!
— Думаю, с нее хватит, — заявила Екатерина, не уставая потешаться. — Том, слышишь, что говорит миссис Эстли? Перестань!
Том прекратил мучить Элизабет, но напоследок все-таки хлопнул ее по заду. Екатерина нахмурилась, но промолчала.
— Устроим сегодня пикник в саду, — объявил адмирал. — Миледи Элизабет, надеюсь, вы к нам присоединитесь?
Элизабет села на постели, разбросав по плечам длинные рыжие волосы.
— Да, милорд, если пообещаете больше меня не щекотать! — вызывающе бросила она, изображая на покрасневшем лице притворный гнев.
— Согласен! — усмехнулся Томас. — И наденьте черное платье, которое было на вас вчера. Оно вам очень идет.
— Том! — укоризненно прошептала королева.
Кэт заметила, как они переглянулись. Не замышлял ли адмирал чего дурного?
— Идемте, дорогая, — молвил тот королеве. — Увидимся с леди Элизабет после уроков.
С этими словами они удалились.
Пирог с дичью был превосходен, подумала Элизабет, утирая рот салфеткой. Перед ней на столе красовались остатки пиршества, а над головой на легком ветру шелестела листва. Слуг отпустили, и в саду остались только трое — она, королева и адмирал.
— Рейнского, миледи? — предложил адмирал.
— Спасибо, милорд, — ответила та.
Королева откинулась в кресле, наслаждаясь солнцем и полусонно глядя на мужа, наполнявшего ее кубок.
— Не спать! — скомандовал он, и глаза его озорно сверкнули. — Может, поиграем в салки, чтобы размяться после обильной еды от твоих поваров?
— В салки? — переспросила Екатерина. — Слишком жарко. Попозже.
— Ерунда! — возразил Томас.
— Да, пожалуйста! — воскликнула Элизабет, которая ничего так не любила, как подвижные игры на свежем воздухе. — Можно?
— Естественно, миледи. Ваше желание для меня закон! — просиял адмирал. — Ну же, Кейт, нечего лениться! Вставайте! Это особая игра, не забыли?
— Ну ладно, — улыбнулась королева, поднимаясь. — Только не перестарайтесь.
Элизабет спряталась в небольшой беседке, окруженной деревьями. Медленно досчитав до двадцати, она вышла и огляделась. Что это за красное пятно виднеется сквозь живую изгородь? И королева, и адмирал были одеты в красное. Она на цыпочках двинулась в ту сторону.
— Попалась! — крикнул Томас, появляясь сзади и хватая ее за руки. — Кейт! Я ее поймал!
Королева, смеясь, вышла из-за фонтана.
— Но это я должна была вас ловить! — сопротивлялась Элизабет.
— Это новая разновидность игры, которую я сам придумал, — объяснил адмирал. — Все дело в том, миледи Элизабет, что меня утомило все время видеть вас в этом унылом черном платье, и ее светлость согласна со мной, что пора вам надеть нечто более подходящее для юной леди вашего возраста и положения.
— Милорд, это никак вас не касается, — твердо заявила Элизабет, не ожидавшая от адмирала подобной дерзости.
Внезапно она почувствовала, что вся дрожит, ощущая прикосновение его тела, а в особенности чего-то твердого чуть пониже живота.
— Именно, что касается, поскольку я ваш опекун, — ответил тот, обдавая горячим дыханием ее затылок. — Ну-ка, держите ее крепче, Кейт, а я постараюсь, чтобы в этом уродстве ее никто больше никогда не увидел.
Королева, все так же смеясь, крепко схватила Элизабет за руки, а адмирал достал большие ножницы и начал резать ее платье. Сперва она пыталась сопротивляться, но испугалась, что лезвия могут ее поранить, и замерла, разрываясь между смехом и слезами и беспомощно хохоча, как и королева. Вскоре ее юбка, — или то, что от нее осталось, — висела клочьями, рукава распались на куски, а лиф разошелся по швам. Она поняла, что на ней лишь сорочка, нижняя юбка и корсет.
Она смущенно прыснула. Ее мучители сотрясались от хохота.
— Отличная игра! — воскликнул адмирал.
Его пальцы опасно приблизились к ее левой груди, проникая дальше под лиф. Увидев это, королева вдруг перестала смеяться.
— Думаю, с нее хватит, — тяжело дыша, проговорила она. — Перестаньте, милорд! Бедная девочка почти голая! Не думала, что вы так увлечетесь.
Отпустив руки Элизабет, она оттолкнула мужа, шутя лишь отчасти.
— Прости моего мужа за излишнее рвение, — сказала она Элизабет, — и не держи на нас зла. Нам обоим показалось, что тебе самое время снять траур. Мы просто подумали, что проще будет обратить все в игру, и мы тут одни, так что никто ничего не увидит. Скажи миссис Эстли, что я дам вместо этого платья другое, намного красивее, и нижнюю юбку тоже — она у тебя порвана.
Элизабет кивнула, чувствуя взгляд адмирала, устремленный на глубокий вырез ее сорочки.
— Спасибо, мадам, — неуверенно проговорила она, повернулась и пошла прочь, стараясь держаться с как можно большим достоинством.
Позади нее на гравии остались лежать рваные клочья черной ткани.
— Ваша светлость, я протестую! — Миссис Эстли стояла перед королевой, дрожа от ярости. — Платье разрезано на сотню кусков! А миледи Элизабет пришлось возвращаться домой в одном нижнем белье. И мало того, мадам, что милорд порезал платье, так Элизабет еще и говорит, будто вы тоже в этом участвовали, крепко держа ее за руки. Честное слово, мадам, даже не знаю, что сказать…
— Это была безобидная игра, миссис Эстли, — урезонила ее королева. — Может, мы и зашли чересчур далеко, но если так — прошу прощения. Я уже предложила ей новое платье.
— Она носила траур, — печально напомнила Кэт, и к глазам ее подступили слезы. — В память о покойном короле, вашем муже.
Екатерине не понравился ее тон, в котором улавливался откровенный упрек. Возможно, устало подумала она, вполне заслуженный.
— Мы с милордом сочли, что девочка носит траур намного дольше необходимого, — попыталась объяснить королева. — Милорд придумал эту шалость именно из-за траурного платья. Он хотел показать миледи Элизабет, что жизнь продолжается и ей незачем губить свою юность, гуляя в мрачном одеянии. Только и всего. Если мы оскорбили ее и вас — мне искренне жаль.
Кэт фыркнула. Ее, в отличие от королевы, было не так-то легко провести.
— Подобные игры следует прекратить, мадам, — твердо сказала она.
— Я об этом позабочусь, обещаю, — заверила ее Екатерина.
У нее вдруг возникло неприятное чувство, что все же не стоило вести себя так, пусть даже со стороны Тома все выглядело вполне безобидно. Внезапно ей стало стыдно. Следовало как-то обуздать его темперамент, а не поощрять, забывая о всяких приличиях. И вообще, от случившегося сегодня ей стало весьма не по себе…
— Миледи Элизабет, приехала ваша кузина Джейн Грей, — объявила королева, обнимая богато одетую девочку с такими же рыжими волосами, как и у Элизабет.
Но в отличие от высокой, стройной, светлокожей и уверенной в себе Элизабет, девятилетняя Джейн была невысокой и худенькой, с настороженным выражением на веснушчатом лице.
— Добро пожаловать, кузина, — приветствовала Элизабет девочку, протягивая руку, и порывисто расцеловала двоюродную сестру в обе щеки.
— Леди Джейн будет жить с нами — она теперь подопечная адмирала, — объяснила Екатерина. — Конечно, Джейн слишком мала, чтобы брать уроки вместе с тобой, и у нее будут свои учителя.
Она повернулась к девочке и поцеловала ее в щеку.
— Надеюсь, тебе здесь понравится, Джейн, — сердечно сказала она.
Джейн взглянула на нее с щенячьей преданностью.
— Может, покажешь Джейн дом, Элизабет? — предложила Екатерина.
— Конечно. Идем, Джейн. Нет, погоди, сперва покажу тебе вот это. — Элизабет взяла книгу, которую читала, — томик итальянской поэзии, присланный мастером Эшемом. — Мастер Эшем постоянно со мной переписывается, — гордо сказала она.
— Знаменитый мастер Эшем? — переспросила Джейн. Элизабет знала, что ей тоже очень нравится учиться. — Как я вам завидую, кузина!
— Возможно, когда-нибудь ты с ним познакомишься, — великодушно посулила Элизабет, купаясь в лучах обожания Джейн.
Проводя девочку по комнатам, она с удовольствием щеголяла познаниями, стараясь произвести на юную кузину наилучшее впечатление.
— Почему адмирал взял тебя под опеку? — спросила Элизабет у Джейн.
— Он пообещал моему отцу, что устроит мне прекрасное замужество, — ответила та.
— С кем? — поинтересовалась Элизабет.
— Мне пока не говорили, — призналась Джейн, — да это и не очень интересно. Я просто рада, что смогу жить в одном доме с королевой.
Элизабет слышала, как Екатерина говорила, что родители суровы с Джейн. Ей стало жаль девочку, и она поняла, почему та была глубоко благодарна адмиралу за опеку.
— Интересно, что на уме у адмирала? — подумала она вслух. — Прекрасное замужество! Может, за кем-то из сыновей лорд-протектора?
— Я бы лучше вообще не выходила замуж, — сказала Джейн. — Мне куда интереснее с книжками и учителями.
— Я тоже когда-то так считала, — призналась Элизабет, думая об адмирале и ощущая знакомое волнение. — Но теперь я уверена в этом меньше, и, похоже, за любовь хорошего человека можно многое отдать. И ты, кузина, наверное, тоже передумаешь, когда станешь старше.
— Что бы я ни думала, я должна поступать так, как велят родители, — печально проговорила Джейн.
— Что ж, до этого еще далеко, — утешила ее Элизабет. — За несколько лет может случиться что угодно. Так что давай в полной мере наслаждаться жизнью в доме королевы.
Элизабет очаровала маленькую Джейн, и та ходила за ней, как преданная собачка. Элизабет нравилось рисоваться перед девочкой, демонстрируя свой жизненный опыт, а когда они оставались одни, ругалась на чем свет стоит, наслаждаясь реакцией Джейн и чувствуя себя по-взрослому дерзкой. Джейн в ужасе хихикала и закрывала лицо руками.
— Вас побьют, если кто-нибудь услышит, — предупредила она.
— Черт побери, они никогда не посмеют! — снова выругалась Элизабет. — В этом доме никого не бьют. Здесь царят счастье и радость.
— Мне кажется, будто я в раю, — молвила Джейн. — Дома меня часто били. Мои родители очень строгие.
— Здесь тебя никто бить не будет, — повторила Элизабет. — Посмотрим мои прекрасные платья? Королева как раз купила мне новое.
— Темнеет, — заметил мастер Гриндал. — Зажгу, пожалуй, еще свечу.
Элизабет смотрела в ноябрьские сумерки. Вечера быстро становились длиннее, и даже трещавший в жаровне огонь не мог прогнать холод. Она вновь склонилась над отрывком из Тацита, который переводила на французский.
— Пожалуй, на сегодня закончим, — сказал Гриндал. — Скоро будет готов ужин.
— Я только допишу абзац, — ответила Элизабет, не поднимая головы.
Учитель вышел. Через несколько минут она отложила перо.
Элизабет была рада остаться наедине со своими мыслями, мучившими ее весь день. Уже несколько недель — с тех пор как Кэт пожаловалась насчет истории с платьем — адмирал и королева больше не приходили к ней по утрам. Она лишь обменивалась с ними приветствиями за столом, когда они завтракали после утренней молитвы. Кэт сказала, что это правильно и так и должно быть.
Но на самом деле ей недоставало волнения, которое она испытывала при появлении адмирала в ее спальне, нетерпеливого ожидания его прихода, горячих чувств, вызванных восхищенными взглядами Томаса. Она старалась увидеть его при любой возможности, испытывая сладостные муки от этого соседства, пусть даже в рамках принятых в обществе условностей и подчеркнутой вежливости.
«Неужели это любовь? — спрашивала она себя. — То самое чувство, о котором писали поэты?» Она не знала. Адмирал вел себя с ней не как страстный ухажер, который обожает свою избранницу издалека, сокрушаясь, что она ему не ровня и потому никогда не снизойдет до любви к нему. Именно так полагалось вести себя влюбленным, по крайней мере в читанных ею романах. Но нет — он действовал дерзко, чересчур фамильярно, и, если честно, именно это ей больше всего в нем нравилось. Его прямота приводила Элизабет в трепет. Но означало ли это любовь?
Она часто ловила на себе адмираловы взгляды, ощущала прикосновение его руки к плечу или талии — как бы мимоходом, случайно. И естественно, сомневалась, что между ними возможно нечто большее, ибо он был счастливо женат на королеве.
По крайней мере так она думала — до сегодняшнего дня.
Закутавшись в теплый плащ, она, как обычно по утрам, в одиночестве гуляла по саду, быстро шагая в холодном тумане по заиндевевшим дорожкам в тени похожих на скелеты деревьев. И тут появился он, шедший ей навстречу со зловещим блеском в глазах. «Откуда он знал, что я здесь?» — удивилась Элизабет. Впрочем, ни для кого не было тайной, что ей нравилось подышать свежим воздухом до начала уроков.
Он, как всегда, вежливо поклонился, сняв большую шляпу с пером:
— Миледи Элизабет! Должен сказать, когда ваши щеки краснеют от холода, вы еще привлекательнее.
— Это все из-за усталости, милорд, — осторожно ответила она, не желая признавать его вежливую речь и думая, что Кэт наверняка хватит удар, если она проведает, что они виделись в отсутствие посторонних. — Вижу, вам тоже нравятся долгие утренние прогулки.
— Мне нравитесь вы, — к ее ужасу и радости, изрек он и, шагнув к ней, обхватил за талию и привлек к себе. — Если честно, еще ни одна женщина меня так не пленяла. Не могу больше этого вынести.
— Милорд! — Элизабет вырвалась из его объятий, пытаясь подавить предательскую реакцию тела и собственные чувства. — Вам не подобает говорить такие вещи, а мне — слушать. Вы женатый мужчина, и мне следует заботиться о своей репутации. То, о чем вы думаете, — настоящее безумие.
— И какое сладкое безумие! — выдохнул Томас, беспомощно простирая руки. — Миледи, меня неудержимо влечет к вам. Все мои мысли заняты вами.
— Замолчите, сэр! — в отчаянии воскликнула Элизабет. — Это непристойно!
— Не важно, — ответил он, хватая ее за плечи и пристально глядя ей в глаза. — Я люблю вас, и не притворяйтесь, будто вы об этом не догадываетесь. Возможно, по годам вы еще ребенок, но вашего очарования хватит не на одну взрослую.
— Прошу вас, сэр, — умоляюще проговорила Элизабет, отводя с плеч его руки. — Не забывайте, у вас есть жена, с которой мало кто может сравниться в доброте. Я ни за что не причиню ей боль, а вы поклялись в супружеской верности.
— Ей вовсе не обязательно знать, — улыбнулся адмирал. — Только не притворяйтесь, будто не желаете меня. Я отчетливо вижу это по вашим глазам.
— Не ваше дело, чего я желаю! — со слезами в голосе крикнула Элизабет и повернулась, собираясь уйти, но он схватил ее за запястье и развернул лицом к себе:
— Вы будете моей. — Взгляд его темных глаз был полон решимости. — Вы будете моей, даже если мне придется вечно гореть за это в аду. И вы поймете, что на самом деле нас связывает.
— Нет, сэр, вы не посмеете! — твердо заявила Элизабет, хотя и была в том не уверена.
— Это мы еще посмотрим, моя прекрасная принцесса, — возразил адмирал, отпуская ее. — Кто там говорил, что хочет жить и умереть девственницей? Вряд ли вам это удастся!
— Как же вы отвратительны, милорд! — бросила она и побежала к дому, сопровождаемая смехом Томаса.
Королева неотрывно смотрела на них из окна верхнего этажа, и сердце ее сжималось от тоски. Она видела все — как ее муж и падчерица то сходились, то расходились, подобно крошечным куклам, и он, судя по их жестам, выражал недвусмысленное желание, а она протестовала. Потом девочка убежала.
Екатерина села на кровать. Подозрения возникли у нее еще раньше, но она тщательно их подавляла. Имелись они и у миссис Эстли, но та их тоже отвергала, считая беспочвенными. Теперь все стало ясно.
Увиденное обрушилось на Екатерину, словно тяжелый камень, раздавив все, что она считала главным достоянием своей жизни. Королеве хотелось плакать и кричать, но ею овладело странное оцепенение — она не могла даже поднять голову. Что делать? Что она могла сделать? Что она посмела бы сделать?
Ее спасла многолетняя привычка ставить на первое место чужие нужды. Долг был очевиден — защитить королевскую дочь, вверенную ее заботам.
Но для этого придется бросить вызов мужу.
Войдя в спальню, Том бросил на скамью плащ и шляпу. Его встревожило выражение лица жены, сидевшей на кровати в странной позе.
— В добром ли вы здравии, Кейт? — озабоченно спросил он.
— Телесно, полагаю, да, — ответила она, взирая на него печально и укоризненно. — Но душевно — боюсь, что нет. Чем вы занимались в саду с миледи Элизабет?
— Миледи Элизабет? — переспросил Том, пытаясь выиграть время и сочинить правдоподобное объяснение.
Екатерина внимательно наблюдала за его лицом.
— Милая, — сказал он, садясь рядом с ней и беря ее за руку, — вам не о чем беспокоиться. Когда я встретил леди Элизабет, она была очень расстроена, и я убедил ее поделиться своими тревогами, только и всего. Разве вы на моем месте не попытались бы отечески утешить ее?
Екатерина уже готова была облегченно вздохнуть. Но верить ли ему? Ей очень этого хотелось. Возможно, она серьезно ошиблась, обвиняя его в неверности, когда он, скорее всего, лишь пытался выказать доброту. В конце концов, он был человек тактичный.
— Что же ее так расстроило? — спросила она. — Вчера она была в прекрасном настроении.
— Боюсь, это все из-за мужчины, — сказал адмирал.
— Мужчины? Кто посмел? — гневно воскликнула Екатерина.
— Увы, не знаю, она не призналась, — ответил Том. — Но я сам его видел. Я застал их вдвоем.
— Когда? — настойчиво спросила Екатерина, потрясенная до глубины души.
— Известно ли вам маленькое окошко, что выходит в длинную галерею? Я случайно увидел их оттуда. Она обнимала его.
— Обнимала? И вы мне ничего не сказали? — в ужасе спросила она. — Том, я ее опекунша.
— Но, Кейт, тогда я не знал, что это Элизабет. Да, сперва мне так показалось, но я не видел ее лица, только рыжие волосы, и на ней было темное платье. Потом я вспомнил ту рыжую девчонку в твоих покоях и решил, что это она. Но теперь Элизабет сама призналась, что была там.
Вряд ли он мог такое сочинить, подумала Екатерина. Он просто не посмел бы — дело обстояло чересчур серьезно.
— Чудовищно, — проговорила она. — Элизабет сказала, кто это был?
— Боюсь, она будет молчать, — облегченно вздохнул Том. — Я всячески пытался заставить ее признаться, но она упорно отказывалась.
— И насколько далеко зашли их отношения? — осведомилась Екатерина.
— Как она меня заверила — недалеко. Собственно говоря, тот джентльмен сказал, что она ему больше не интересна, поэтому она и расстроилась.
— Нужно послать за миссис Эстли, — молвила королева, вставая.
Гувернантка потрясенно смотрела на королеву.
— Я ничего об этом не знала, ваша светлость, — угрюмо заявила она.
— Похоже, мы обе оказались недостаточно бдительны, — признала Екатерина. — Но чтобы дошло до такого! Молю Бога о том, чтобы девочка говорила правду и чтобы она действительно осталась непорочна.
— Я немедленно поговорю с ней, мадам.
— Поговорите, прошу вас. И передайте, пожалуйста, я настаиваю, чтобы она назвала имя этого негодяя.
— Не беспокойтесь, мадам, передам. — Кэт едва сдерживалась. — Но кто это мог быть? В доме нет мужчин, кроме слуг, — вряд ли она могла столь низко пасть. Остается только мастер Гриндал, но он — высохший старикашка. Не могу представить, чтобы у него могла возникнуть хоть одна сладострастная мысль.
— Он мужчина, — раздраженно заметила королева, — так что нельзя исключать и его. Но согласна, это маловероятно.
— Позвольте мне потолковать с ней, мадам, — сказала Кэт. — Сейчас же пойду и разыщу ее.
Она ушла, но Екатерину не покидали тревожные мысли. Что бы ни случилось в саду, это событие не предвещало ничего хорошего. Но если Элизабет станет отрицать, что встречалась с таинственным ухажером, и между ней и Томом действительно что-то есть, то, узнав, что Екатерине известно о свидании в саду, девочка пусть поздно, но поймет, что это следует раз и навсегда прекратить.
На самом деле Екатерина не знала, что больше ее пугало — мысль о том, что Элизабет скомпрометировал кто-то из прислуги со всеми вытекающими последствиями, или о том, что Том, возможно, солгал ей, пытаясь скрыть свои нечестивые домогательства.
— Миледи, — окликнула Кэт, появившись в дверях классной комнаты.
Элизабет и ее учитель оторвались от книг. Гриндал удивился: почему гувернантка столь странно на него смотрит?
— Прошу прощения, мастер Гриндал, не могли бы вы на минутку отпустить миледи Элизабет?
— Конечно, миссис Эстли, — ответил тот, надеясь на дальнейшие объяснения, но их не последовало.
Элизабет озадаченно встала и пошла за Кэт в спальню. Что случилось? Кэт редко прерывала уроки — Элизабет забыла, когда такое случилось в последний раз. Потом она вспомнила сцену с адмиралом в саду, и сердце ее ушло в пятки. Их разоблачили!
Закрыв дверь, Кэт стальным взглядом уставилась на девочку:
— Я только что виделась с королевой. Она рассказала мне кое о чем, и ее слова меня изрядно встревожили.
Элизабет мысленно застонала. Все оказалось хуже, чем она думала.
— Что же она сказала? — невинно спросила девочка.
— Что вы говорили лорд-адмиралу, будто видели какого-то мужчину.
— Я? — ошеломленно переспросила Элизабет. — Я никогда не говорила ему ничего подобного, — неподдельно удивилась она.
— Королева сказала, что вы обнимались с ним в галерее. Это видел сам адмирал.
Элизабет начала догадываться.
— Неправда! — горячо заявила она. — Когда я могла говорить адмиралу про этого мужчину?
— Как сказала ее светлость — сегодня утром, в саду. Она видела в окно, как вы рассказывали об этом адмиралу. Он сказал, что вы были очень расстроены, потому что тот мужчина утратил к вам интерес.
— Понятно, — кивнула Элизабет.
Да, все действительно становилось ясно. К горлу подступил горький комок. Адмирал подставил ее, спасая собственную шкуру. Не в силах вынести такого малодушия и бессердечия, она расплакалась.
— Элизабет, скажите мне правду, — потребовала Кэт. — Так был мужчина или нет?
— Нет, — всхлипнула девочка. — Никогда.
— Но вы встречались с милордом в саду?
— Да. Он подошел ко мне, когда я гуляла. Я не собиралась с ним встречаться.
Шмыгнув носом, она полезла в карман за платком.
Теперь и для Кэт все начало проясняться.
— Я правильно поняла, что он вел себя с вами вовсе не как заботливый опекун? — мягко спросила она.
— Он меня схватил. Я его отталкивала, но он не отставал. Он сказал, что любит меня.
Элизабет поведала всю печальную историю, прерывая ее судорожными всхлипами. Кэт слушала ее с растущей тревогой, пытаясь осознать случившееся.
— Мне кажется, — наконец сказала она, когда Элизабет замолчала, — что королева знает правду и сама сочинила эту историю про тайного воздыхателя, чтобы я была более осмотрительна в отношении милорда.
— Думаешь, ее выдумала королева, не адмирал? — удивилась Элизабет.
— Да. Вряд ли она вообще с ним говорила, как мне теперь кажется. Наверное, она испугалась, что может услышать нечто, о чем не желает знать.
— Что ты ей скажешь? — спросила Элизабет. — Если о том, что никакого мужчины не было, то она обо всем догадается, и ей будет очень больно.
— Я скажу, что вы все неправильно поняли. Вы решили — естественно, по ошибке, — что адмирал посягает на вашу честь, и сочинили историю, чтобы его отвлечь. Не слишком убедительно, но не хуже того первого вздора. Я передам, что вы огорчены своим заблуждением насчет его намерений и глубоко сожалеете.
— Хорошо, — ответила Элизабет. — Я согласна, ради королевы.
— Посмотри на меня, Элизабет, — велела Екатерина, и та подняла взгляд. — То, что рассказала мне миссис Эстли, — правда?
— Да, мадам, — тихо ответила Элизабет. — Прошу прощения, что ошиблась насчет милорда. Клянусь, никакого мужчины не было — спросите моих фрейлин. Я не могла бы позволить себе подобные фривольности, даже если бы захотела, — я почти не бываю одна и всегда на виду у фрейлин. Единственные мужчины, с которыми я общаюсь, — слуги, мастер Гриндал и милорд адмирал.
Слова ее, однако, не убедили Екатерину, объяснение выглядело слишком надуманным. И все же некий внутренний страх не позволял ей требовать от девочки дальнейших подробностей.
— Боюсь, я обидела вас и адмирала, — продолжала Элизабет.
— Тебе нечего бояться, — как можно искреннее ответила королева. — Ни я, ни милорд не держим на тебя зла. Все прощено и забыто. И у меня есть хорошие новости: ты поедешь на Рождество во дворец. Так распорядился твой брат-король.
Элизабет облегченно улыбнулась:
— В самом деле отличная новость, мадам! Вы с адмиралом тоже поедете?
— Увы, нет, — сухо сказала Екатерина. — После того как жена лорд-протектора присвоила драгоценности, принадлежащие мне по праву, и позволила себе оскорбительные слова в мой адрес, я поклялась, что ноги моей там больше не будет. Но не беспокойся, мы прекрасно повеселимся в Челси. А с тобой будет твоя сестра Мэри.
— Рада слышать, — отозвалась Элизабет. — Я не видела ее с кончины отца, да и моего брата тоже. — Она замолчала и посмотрела на мачеху. — Вы и вправду простили меня, мадам?
Ей не хотелось ехать во дворец, зная, что Екатерина ею недовольна.
— Да, — натянуто улыбнулась королева.
Когда Элизабет ушла, Екатерина снова послала за миссис Эстли.
— Все решилось, — сказала ей королева, — но, хоть это наверняка глупая чушь, мне отчего-то кажется, что милорд во всей этой истории выглядит не столь уж невинно. Мужчины… вы сами знаете… — Она смущенно умолкла.
Кэт промолчала, и Екатерина вдруг подумала, что гувернантка знает намного больше, чем говорит.
— Так не должно продолжаться, — молвила она. — Скорее всего, это лишь мои домыслы и для тревоги нет никаких оснований. Но на мне, миссис Эстли, лежит ответственность за леди Элизабет, и я хочу, чтобы вы бдительно следили за всем, что происходит между ней и адмиралом. — Она застенчиво улыбнулась. — Вы же знаете милорда — он обожает безобидный флирт, как и все мужчины. Я не хочу, чтобы кто-либо неправильно это понял.
— Безусловно, мадам, — ответила Кэт, наслаждаясь замешательством королевы. — Я буду начеку как никогда, не сомневайтесь.
В Хэмптон-корте царило обычное оживление, однако, к смятению Элизабет, там многое изменилось после смерти короля Генриха. Дворец выглядел заброшенным, а жизнь в нем — менее упорядоченной, судя по грязной ливрее конюха, забравшего их лошадей, и поведению кухонной прислуги, которая болталась во дворе и закусывала. Более того, во дворце не оказалось женщин — сплошные мужчины, занятые государственными делами.
У подножия лестницы ее приветствовал лорд-протектор. Он выглядел старше и серьезнее своего брата, к тому же не отличался приятной внешностью, но, с другой стороны, решила она, на нем лежало избыточное бремя ответственности. Недоставало ему и обаяния адмирала. Вместо того чтобы делать Элизабет комплименты, он тут же прочел ей длинную лекцию о протоколах, на которых настаивало его величество. Она не представляла, как можно было все это запомнить.
Осознав себя сестрой короля и второй в очереди на трон, Элизабет решила, что новомодными формальностями ее не запугать. В конце концов, она приехала в гости к брату, который любил называть свою милую сестренку именем Темперанс — «Сдержанность».
Сомерсет повел ее через величественный большой зал, где слуги расставляли обеденные столы, а затем в малые покои, где горел камин и стоял стол с закусками. Элизабет вспомнила, что уже бывала здесь, когда приезжала во дворец к отцу. К ней шагнули пажи, чтобы снять с нее дорожный плащ, а Кэт и фрейлины принялись суетиться вокруг, разглаживая ее юбку, разворачивая длинный придворный шлейф и поправляя головной убор.
Наконец она была готова. Герцог препроводил ее в большую комнату, где толпились придворные и просители, стояли на страже королевские гвардейцы и солдаты-наемники. Толпа расступилась, и они прошли к двери в дальнем конце, которая, как хорошо помнила Элизабет, вела в зал для приемов.
— Его величество в личных покоях, — объяснил Сомерсет. — Он ожидает общества вашей светлости за обедом.
— С нетерпением жду, когда смогу увидеться с его величеством, — ответила Элизабет. — Для меня большая честь трапезничать с ним.
Под завистливые взгляды роскошно одетых лордов в приемном зале она прошла в святую святых личных покоев — и внезапно остановилась.
Король сидел на троне за уставленным яствами столом, который поставили на помост. Над его головой сиял вышитый золотом на балдахине королевский герб Англии. Чуть дальше за столом, вне балдахина, сидела леди Мэри, любезно улыбнувшаяся вошедшей сестре.
Эдуард бесстрастно смотрел на Элизабет. Она, как ее учили, опустилась на одно колено и склонила голову, после чего встала, сделала три шага и снова с поклоном опустилась на колено. Этот ритуал она повторила трижды, прежде чем оказалась прямо перед помостом, не в силах поверить, что между ней и братом пролегла столь страшная дистанция.
— Добро пожаловать, дорогая сестра, — надменно произнес Эдуард. — Прошу садиться.
Он указал на место за балдахином с противоположной стороны от Мэри. Кресла не было, лишь скамеечка с подушкой. Элизабет подняла брови — со времен отца и впрямь изменилось многое. При Генрихе никогда не было стольких формальностей и важных гостей короля никогда не унижали. Казалось, что Эдуард подчеркивал их с Мэри статус незаконнорожденных.
Всячески стараясь не обращать внимания на такую неучтивость и гадая, не приложил ли к этому руку лорд-протектор, чтобы напомнить ей, кто здесь хозяин, она села со всем возможным достоинством.
— Надеюсь, ты в добром здравии, милая сестрица Темперанс? — спросил Эдуард.
— Лучше некуда, ваше величество, — ответила она.
— Рада, что ты так хорошо выглядишь, — вторила Мэри, которой пришлось почти кричать, чтобы ее услышали с другого конца стола.
— А я рада снова видеть тебя, сестрица, после столь долгой разлуки, — с улыбкой крикнула в ответ Элизабет. — Как у тебя дела?
— Честно говоря, не очень хорошо, — вздохнула Мэри. — У меня нелады со здоровьем, а хуже всего я себя чувствую зимой.
Бедная Мэри. Элизабет уже заметила, как та постарела со времени их последней встречи. Конечно, той было уже за тридцать, и не стоило удивляться, что она изрядно увяла, но королева Екатерина говорила, что Мэри страдает многими недугами, а во время месячных испытывает настоящие мучения.
— Я просила заступничества у Святой Девы, — молвила Мэри, чуть вызывающе глядя на короля.
Эдуард нахмурился, став похожим на своего отца, когда у того бывало дурное настроение.
— Я полагаю, ты зря тратишь время на эту папистскую чушь, сестра, — неодобрительно заявил он.
— Сир, вопрос религии — один из тех, которые мне необходимо с вами обсудить, — отозвалась Мэри.
Эдуард замер и сжал губы, выказывая непокорность.
— Наш отец — да упокоит Господь его душу — оставил королевство в добром порядке и спокойствии, — невозмутимо продолжила Мэри, — но боюсь, что лорд-протектор и его правительство делают все для поощрения ереси и беспорядка, вводя новомодную протестантскую разновидность веры. Английский сменяет латынь в богослужении, нам более не следует почитать образы и реликвии, отменены законы против ереси, и ходят ужасные слухи, будто запрещена сама святая месса. Сир, я вынуждена протестовать. Это недопустимо.
Эдуард холодно взглянул на нее.
— Меня поражают твои тревоги, сестра, — изрек он. — Эти изменения произошли по моей воле, и большинство моих подданных — верных подданных — их одобряют.
— Сир, — пылко воскликнула Мэри, — при всем уважении к вам напомню, что вы еще дитя, а ребенок не способен принимать зрелые решения, касающиеся религии. Послушайте тех, кто старше и мудрее вас, умоляю. Как быть тем, кто многие годы преданно исповедовал истинную веру и должен посещать мессу, чтобы облегчить душу? Католическая вера существует с тех пор, как Господь наш сам ходил по земле; она основана Его властью. Кто вы такой, чтобы ее ниспровергать?
Она зашла чересчур далеко. Взгляд юного короля стал ледяным.
— Ты не вправе оспаривать мою власть, — заявил он. — Учти, сестра, что это измена. Я не намерен тебя преследовать и позволяю тебе мирно исповедовать твою религию, но ты не должна подвергать сомнению мои законные указы. Будь уверена, я полон решимости положить конец папистскому учению.
Повисла напряженная тишина. Мэри склонила голову, стараясь сдержаться. Элизабет хотелось, чтобы брат и сестра были не столь упрямы. Почему бы им не позволить друг другу поклоняться Богу по-своему? Зачем лезть в чужую душу? Им никогда друг друга не убедить…
Эдуард сурово посмотрел на Элизабет.
— А ты, дорогая моя сестренка, как относишься к религии? — требовательно спросил он.
— Я следую слову Божьему и воле короля, — искренне ответила она.
Эдуард удовлетворенно кивнул. Видя, что Мэри глядит на нее с нескрываемым смятением, Элизабет подцепила кусок мяса и уставилась в тарелку. Пришла пора сменить тему.
— Будут ли празднества на Рождество, сир? — спросила она брата.
Торжества были, но они ее разочаровали. Какой-то человек в маске изображал папу развратным злодеем, выступили несколько акробатов. В остальном придворные развлекали себя сами, объедаясь, пьянствуя и играя в азартные игры на глазах у юного короля, наблюдавшего за ними с высоты трона.
Элизабет вдруг очень захотелось домой.
— Что случилось со двором? — спросила она Мэри однажды вечером, когда они шли по длинной галерее. Элизабет только что вырвалась из любовных объятий какого-то барона, настолько пьяного, что он ее не узнал. — При жизни отца такого разврата не было. Да и празднества совсем никакие.
— Что верно, то верно, — пробормотала Мэри, с содроганием вспомнив кощунственное представление, по ходу которого папа резвился с монахинями. — Королевы нет, а потому нет и женщин, в присутствии которых мужчины обычно не столь склонны к излишествам. И денег тоже нет. Война с Францией опустошила казну. Королевство разорено!
— Честно говоря, я жду не дождусь, когда смогу уехать, — призналась Элизабет. — И это я, которая всегда тосковала по дворцу!
— Меня не столько беспокоит состояние дел при дворе, как опасная чушь, которой заразили нашего бедного брата, — прошептала Мэри. — Умоляю тебя, сестренка, заботься о своей душе. Не дай этим еретикам сбить тебя с пути истинного.
Элизабет скромно склонила голову, но оставила свое мнение при себе, не желая обидеть сестру.
— Спасибо тебе за заботу, Мэри, — молвила она. — Не бойся, я буду следовать слову Божьему.
Мэри смерила ее ледяным взглядом.
— А как ты, сестра, воспринимаешь слово Божье? — парировала она.
— Я следую учению Иисуса Христа, как и все правоверные христиане, — тихо ответила Элизабет.
— Как у меня уже был повод убедиться, ты весьма умна, — гневно уставившись на нее, язвительно бросила Мэри. — Ты отлично притворяешься. Но Господь знает истинную душу, и Его не проведешь.
Они остановились у двери покоев Мэри. Сестра исчезла внутри, не сказав больше ни слова.
— Доброй ночи, сестра, — произнесла в пустоту Элизабет.
Элизабет радовалась возвращению в Челси и предстоящей встрече с мачехой, но, едва ступив из экипажа на запорошенную снегом землю, она узрела серьезное лицо королевы.
— У меня печальные новости, — объявила Екатерина, обняв и поцеловав падчерицу. — Гриндал умер. Он поехал на Рождество к сестре, но в той округе была чума. Он заразился, и в считаные часы его не стало.
Милого доброго учителя больше не было в живых — его безвременно забрали к праотцам. На глаза Элизабет навернулись слезы.
— Как жалко, — тихо проговорила она.
— Пойдем в дом, — мягко пригласила королева. — Нужно согреться. Адмирал уже ждет. Он говорил, что ему не терпится тебя увидеть. Как поживает его королевское величество?
Они были к ней очень добры — и королева, и адмирал. Усадив Элизабет у огня, они угощали ее дымящимся вином Гиппократа и вафлями. Элизабет вновь потрясло учтивое обаяние адмирала, но в скорби ей было не до него, да и ему приходилось играть роль верного мужа. Мысли Элизабет были заняты несчастным Гриндалом, которого она никогда больше не увидит.
«Кто теперь будет меня учить?» — думала она за полночь, засыпая.
— Миледи Элизабет, вам письмо, — сообщила Кэт, поспешно войдя в спальню, где уже несколько дней лежала, мучимая недугом, ее подопечная.
Элизабет приподнялась на подушках, отложила книгу и сломала печать.
— Это от мастера Эшема! — воскликнула она, сразу почувствовав себя лучше. — Он хочет меня навестить. Письмо написано два дня назад. Кэт, он может появиться в любой момент!
Вскочив с постели и не обращая внимания на протесты Кэт, она немного постояла, пошатываясь, а затем принялась рыться в сундуке в поисках одежды.
— Тише, миледи! — воззвала Кэт.
— Все в порядке, мне уже лучше, — ответила Элизабет. — Принеси мое зеленое платье, хорошо? То самое, с меховой оторочкой.
Ближе к вечеру, как она и предполагала, прибыл Роджер Эшем, которого Элизабет встретила с распростертыми объятиями.
— Королева с адмиралом в Лондоне, мастер Эшем, так что придется вам обойтись мной в качестве хозяйки! — весело заявила она.
— Сударыня, я не могу вообразить более сладостной чести, — сердечно ответил тот со знакомым йоркширским акцентом.
Кэт принесла вино, и они, расположившись в зимней гостиной, где полыхал большой камин, принялись обсуждать недавно вышедшую книгу Эшема об искусстве стрельбы из лука, а после перешли к предметам, которые изучала Элизабет.
— Ладно, хватит, — наконец сказала она. — Вы ведь приехали не затем, чтобы беседовать о моих скромных успехах в учебе, мастер Эшем. Что привело вас в Челси?
На морщинистом лице ученого появилась печальная улыбка.
— Я слышал, вы остались без учителя, мадам, и пришел предложить свои скромные услуги.
Элизабет просияла.
— О большем я не могла и мечтать, — отозвалась она.
— Для меня большая честь учить особу столь признанных способностей, — молвил Эшем.
Элизабет знала, что он не льстил.
— А для меня большая честь — иметь столь выдающегося учителя, — ответила она, — и я уверена, что королева не будет против. Я сегодня же напишу ей и скажу, что мне нужны только вы, мастер Эшем, и никто другой.
— Вам, разумеется, придется подчиниться решению вашей опекунши, — согласился Эшем.
— Именно так я и намерена поступить при условии, что она одобрит мой выбор! — возликовала Элизабет. — Я сама поеду в Лондон и буду ее убеждать, если потребуется! А вы, мастер Эшем, возвращайтесь в Кембридж и попросите отпуск на время вашего пребывания в доме королевы.
— Вы так уверены, что у вас все получится, миледи? — удивился Эшем.
— Вне всякого сомнения! — ответила Элизабет.
— Хлопот не оберешься, — с сомнением заметила Кэт, глядя на груды книг в классной комнате.
Роджер Эшем улыбнулся.
— Вовсе нет, сударыня, — возразил он. — Этого нам хватит надолго. Вам следует знать, что я не сторонник зубрежки. Если вливать слишком много вина в кубок, большая часть его выльется через край.
Кэт удовлетворенно кивнула.
Уроки с мастером Эшемом доставляли Элизабет неподдельную радость. Она с удовольствием обнаружила, что его любимым латинским автором был Цицерон. Ей нравилось читать письма, полученные Эшемом от широкого круга европейских интеллектуалов, с которыми он переписывался. Он превозносил познания девушки в классике и владение латынью и греческим, приводя ее в благоговейный трепет.
— Вы за день читаете на греческом больше, чем многие доктора богословия за неделю! — похвалил он ее.
Утренние часы они проводили в обществе Софокла и Исократа, днем же читали Ливия и Цицерона или изучали теологию. Когда уроки заканчивались, учитель и ученица часто предавались общей страсти к верховой езде и охоте, выезжая в поля за дворцом, невзирая на дождь или снег. По вечерам Элизабет упражнялась в игре на лютне и клавесине — Екатерина Парр подарила ей прекрасной работы инструменты, принадлежавшие ранее матери Элизабет, с эмблемой Анны в виде белого сокола. Они стали самым ценным имуществом Элизабет наряду с портретом Анны, теперь открыто висевшим в спальне, и той, самой первой подвеской в шкатулке для драгоценностей.
Элизабет быстро заметила, что мастер Эшем часто внимательно разглядывает ее одежду.
— На что вы так смотрите, сэр? — спросила она однажды, увидев, как он хмурится на ее розовое шелковое платье и дорогие золотые цепочки, подарок королевы.
— Могу я быть откровенным, миледи?
— Конечно, — кивнула она.
— Благочестивые протестантские девушки обычно носят простые наряды, — молвил Эшем.
Элизабет взглянула на свое платье, и внезапно оно показалось ей довольно нелепым — с серебряными подрукавниками, украшенным драгоценными камнями поясом и жемчужной каймой вдоль выреза. И еще пять колец на ее изящных пальцах… Внезапно смутившись, Элизабет вдруг вспомнила, что маленькая набожная Джейн Грей неизменно предпочитала черную одежду без особых украшений, хоть и была родом из богатой семьи. И королева Екатерина тоже — в последнее время она носила одежду неброских тонов, хотя и из дорогой ткани, и меньше драгоценностей. Что подумает мастер Эшем о ней, Элизабет, до сих пор разряженной столь вызывающе? Мнение учителя она считала крайне важным.
— Погодите! — порывисто воскликнула она и бросилась в спальню. — Где мое черное бархатное платье? — спросила она у ошеломленной Кэт.
— Что, миледи, кто-то умер? — с тревогой спросила гувернантка.
— Нет, я просто взялась за ум, спасибо мастеру Эшему. Женщины, следующие слову Божьему, должны одеваться скромно.
Она сорвала ожерелье и кольца. Кэт покачала головой. Девочка явно склонна к причудам и странным идеям, подумала она. Но спорить с Элизабет, если она что-то решила, было бессмысленно. Лучше уж потакать ее прихотям, чем нарваться на скандал. Сняв черное платье с вешалки в шкафу, она помогла Элизабет переодеться и зашнуровала платье на спине.
Когда Элизабет вновь появилась в классе, мастер Эшем был рад случившейся в ней перемене, но и немало встревожился. В строгом, но элегантном черном платье, с низким квадратным вырезом без украшений, тугим лифом и длинной юбкой, с падающими на плечи рыжими волосами, Элизабет выглядела воплощением благочестивой протестантской девушки — и притом весьма соблазнительной.
Она заметила его пристальный взгляд.
— Достаточно ли благочестиво я выгляжу, мастер Эшем? — спросила она.
— Воистину, миледи, — ответил он. — Вы воплощение добродетели.
— Да, — кивнула она, слегка стыдясь того, что недавно ее искушали сойти с пути добродетели. Нельзя быть внешне иной, чем в душе. И потому она добавила: — С сегодняшнего дня я решила не только одеваться, но и жить скромно, не поддаваясь нечестивым чувствам и желаниям, возникни они у меня.
Она не подозревала, как скоро ее решимость подвергнется испытанию.
— О миледи Элизабет, — сказал адмирал, встретивший ее на лестнице, — вы прекрасно выглядите!
Взгляд его упал на ее частично открытую грудь.
— Спасибо, милорд, — ответила она, купаясь в лучах его неприкрытого восхищения и вместе с тем желая, чтобы он как можно скорее прошел мимо.
Элизабет знала, что не сможет долго оставаться с ним наедине, не выдавая своих чувств. Ибо безумие — а здравомыслием это никак нельзя было назвать — все еще требовало постоянного общения с возлюбленным, наслаждаясь одним его видом и звуком голоса. После встречи в саду, едва не закончившейся катастрофой, адмирал держался поодаль и больше не приходил к ней в спальню. И все же, хоть он и играл перед королевой роль преданного мужа, Элизабет понимала по его жгучим взглядам, что он все еще пылает к ней любовью — как и она сама, несмотря на всю свою решимость, да поможет ей Бог.
Томас мягко коснулся волос девушки. Прикосновение обожгло ее, и она инстинктивно оттолкнула его руку.
Он вожделенно смотрел на нее и молчал. Впрочем, слов и не требовалось. Она знала, что должна отвести глаза и идти своей дорогой, но не могла; она продолжала стоять, прикованная к ступени, не в силах двинуться с места.
Заклятие внезапно разрушило появление Екатерины Парр, спешившей в мягких туфлях вниз по лестнице по какому-то неотложному делу.
— Мое почтение, Кейт, — пробормотал адмирал, приходя в себя.
— Все ли у вас в порядке? — резко спросила королева.
— Да, мадам, — прошептала Элизабет и, присев в реверансе, устремилась наверх.
— Конечно, все хорошо, — бесстрастно подхватил Том.
Бросив на мужа долгий тяжелый взгляд, Екатерина пошла дальше.
Элизабет начала замечать, что королева уже относилась к ней не так тепло, как прежде. Екатерина стала реже с ней общаться, а за столом или в классе, куда королева регулярно приходила понаблюдать за учебой своей подопечной, она вела себя учтиво, даже любезно, но в ее взгляде не было прежней улыбки — та сменилась настороженностью. Вдобавок Екатерина выглядела усталой и измученной, и от ее жизнерадостного настроения не осталось и следа.
То же сказал однажды мартовским вечером Томас Перри, казначей Элизабет, когда та сидела в зимней гостиной с Кэт, собираясь выпить вина перед сном. Элизабет нравился толстый валлиец — несколько суетливый, но приятный во всех отношениях, похожий на преданного доброго дядюшку.
— Должен признаться, меня беспокоит королева, — сказал он. — Она слишком плохо выглядит.
Сидевшая за столом Элизабет оторвалась от книги.
— Я тоже заметила, — кивнула Кэт.
— Она рассеянна и задумчива, — продолжал Перри, — а сегодня в конюшне очень резко говорила с адмиралом. Похоже, она за что-то сильно гневается на него.
Элизабет почувствовала, что больше не может нести свое бремя в одиночку.
— Пожалуй, я знаю за что, — молвила она.
Оба повернулись к ней.
— Боюсь, все дело в том, что адмирал слишком меня любит, и уже давно, — призналась она, — а королева ревнует нас обоих.
— Не могу поверить, — потрясенно воскликнул Перри.
— Откуда вы знаете, Элизабет? — спросила Кэт, пристально глядя на подопечную.
— Адмирал сам сказал, что любит меня. Тогда, в саду. Я думаю, королеве об этом известно. — Щеки ее пылали.
— Он вам сказал? — переспросила Кэт.
— Да. Честное слово, Кэт, ничего больше не было. Я сразу ушла.
— Он до вас дотрагивался? — не отставала Кэт.
— Пытался, но я его отталкивала, — ответила Элизабет.
Ведь было и вправду так?
— В таком случае, вы не сделали ничего предосудительного, — облегченно вздохнула Кэт.
«Как сказать, — подумала Элизабет. — Я действительно его вожделела. Я мысленно с ним согрешила… и могла согрешить на деле, будь у меня такая возможность». В глубине души она сознавала, что ее пресловутая решимость остаться девственницей может с легкостью рассыпаться в прах перед чарами Томаса.
— Ну, вы меня просто удивили! — заметил мастер Перри. — Никогда бы не подумал такого про адмирала.
— Он давно ухаживал за леди Элизабет, — признала Кэт. — Даже просил ее руки после смерти короля Генриха. Но совет не позволил, и он женился на королеве.
— И вы полагаете, королеве известно, что он проявляет к вам интерес, миледи? — спросил Перри у Элизабет.
— Боюсь, что да, — кивнула она. — Жаль, что так вышло, но что я могу поделать?
— Ничего, просто следите за своим поведением и не давайте адмиралу никаких поводов, — предупредила ее Кэт, тревожась, что ситуация может выйти из-под ее контроля.
Адмирал, несомненно, был весьма привлекательным мужчиной, но на Кэт лежала ответственность за леди Элизабет, и она, вполне возможно, была отчасти сама виновата в случившемся, слишком расслабившись.
— Я не сделаю ничего, что повредит королеве или мне самой, — заверила ее Элизабет.
Поднявшись на рассвете, адмирал отправился проведать ощенившуюся накануне суку. Он пообещал Элизабет щенка и готов был поклясться, что выберет лучшего. Конечно, щенка получит и Екатерина — помет обещал быть превосходным.
Было прохладно, и вскоре он вернулся в свои покои надеть камзол потеплее. Адмирал решил проведать супругу, в последнее время она неважно себя чувствовала. Какое-то легкое недомогание из тех, которым слишком подвержены женщины, — подробностями он не особо интересовался, уверенный, что отдых и хорошее питание непременно ее излечат.
Но, войдя в спальню, он услышал звуки рвоты. Екатерину, стоявшую на коленях в ночной рубашке, тошнило в таз.
— Любовь моя! — воскликнул он. — Я понятия не имел…
Обняв ее за вздрагивающие плечи, он откинул со лба влажные пряди волос. Когда спазмы прошли, Екатерина вытерла рот полотенцем и опустилась на постель. Том сел рядом, озабоченно глядя на жену.
— Ничего страшного, — слабо улыбнулась она. — Все в порядке.
— Нужно позвать врача, — возразил он.
— Нет, Том, врач мне не нужен. Меня, знаете ли, уже неделю тошнит по утрам, и месячные прекратились. Вы понимаете, что это означает. У меня будет ребенок.
— О милая! — вскричал Том, обнимая жену. — Какая чудесная новость! Ребенок — будем надеяться, сын, наследник! Я не могу поверить!
— Уверяю вас, я могу! — Екатерина состроила гримасу. — Но я действительно рада. Никогда не думала, что в моем возрасте Господь ниспошлет мне подобное благо. Я давно молилась о том, чтобы стать матерью, и, похоже, добрый Бог счел нужным ответить на мои молитвы.
— И мои тоже, — добавил Том. — Я молился о сыне.
— Может быть и девочка, — напомнила Екатерина.
— В любом случае я стану самым гордым из всех отцов! Главное, Кейт, чтобы вы успешно разрешились от бремени и младенец родился здоровым. О вас придется как следует позаботиться. Вы должны отдыхать, хорошо питаться и ни о чем не волноваться.
— Похоже, с вашими заботами мне и акушерка не потребуется! — рассмеялась она, но улыбка тут же исчезла с ее лица. — Откровенно говоря, я немного боюсь. Мне тридцать шесть лет, а это слишком много для первых родов.
— Ничего не бойтесь, дорогая, мы наймем лучших докторов, каких только удастся найти, — пообещал Том. — Я немедленно обо всем объявлю и разошлю письма нашим друзьям.
— Как пожелаете, — улыбнулась Екатерина, пытаясь подавить свои страхи. — Но меня беспокоит кое-что еще.
— Что именно, милая? — Том изо всех сил старался ее приободрить.
Она сглотнула:
— Только между нами, хорошо, Том? Я боюсь, что в последнее время мы начали отдаляться друг от друга.
— Чушь! — заявил он. — Я ничего такого не замечаю. Уверяю вас, это просто фантазии беременной женщины.
— Конечно, — облегченно вздохнув, согласилась она.
Она все выдумала. Все было в порядке. Ее страхи беспочвенны. Неверный муж не сумел бы так нежно отнестись к известию, что скоро они станут родителями.
— Отдыхайте, — молвил Томас. — Я пойду объявлю. — И весело добавил: — Как мы его назовем?
— Томасом, конечно! — лукаво улыбнулась Екатерина. — Или Екатериной!
Болезнь не ослабевала в течение месяца, и королева каждое утро лежала в постели допоздна, приходя в себя после очередного приступа, а потому адмирал мог вволю предаваться мужским утехам. Охваченный страстью, он, не задумываясь о последствиях, настолько увлекся юной падчерицей, что готов был идти на любой риск, лишь бы добиться своего.
Однажды ранней весной, едва забрезжил рассвет, Элизабет выскользнула из постели и вдруг услышала, как повернулся ключ в замке. Кэт еще не появилась, и Томас, видя, что Элизабет одна, бросил на нее торжествующий взгляд.
— Милорд, — протестующе начала она, набрасывая бархатный халат.
— Тсс! — прошипел он, приложив палец к губам. — Я хочу поговорить с вами наедине.
Элизабет испугалась и в то же время пришла в возбуждение.
— О чем таком вы хотите сказать, что не может подождать? — вызывающе бросила она, боясь услышать вещи, о которых тот не имел права говорить…
Через мгновение адмирал уже приступил вплотную, и ей стало не по себе.
— Элизабет, — прошептал он, — я изнемогал от надобности поговорить с вами. Тогда, несколько недель назад, я сказал правду. Я вас люблю. — Он крепко обнял ее, шепча ей в волосы: — Я хочу вас… я сгораю от желания…
— Сэр! — слабо возразила она, зная, что должна оттолкнуть его, но не будучи в силах сопротивляться его восхитительной близости. — Прошу вас…
Она ощущала предательский отклик тела. Уловив охватившую девушку дрожь, Томас запрокинул ей голову и мягко поцеловал. Чувственному прикосновению его губ невозможно было сопротивляться…
— Ах, значит, вам тоже хочется, — усмехнулся он и поцеловал ее крепче, раздвигая языком зубы.
Элизабет ощутила нахлынувшую теплую волну, чудесное томление, лишавшее ее воли. Ладони адмирала, дрожа, двигались по ее спине, задерживаясь на талии и ощупывая бедра. Их прикосновение, притупленное бархатом халата и тонкой тканью сорочки, пугало ее и вместе с тем восторгало. Слабый голос разума призывал остановиться, но его заглушали волны ни с чем не сравнимых ощущений. Она ответила на поцелуй, позволив языку адмирала хозяйничать у нее во рту.
— Вы уже встали, миледи? — Голос Кэт, донесшийся из соседней комнаты, вернул Элизабет в чувство.
Адмирал быстро выпустил девушку, тяжело дыша и любовно глядя на нее.
— Мне нужно идти, — прошептал он одними губами, — но не волнуйтесь, я вернусь.
Едва он тихо прикрыл за собой дверь, в спальню быстро вошла Кэт с одеждой Элизабет. Надеясь, что гувернантка не заметит ее покрасневшего лица и ошеломленного взгляда, Элизабет поспешно повернулась спиной к Кэт, склоняясь над умывальником и прижимая к разгоряченным щекам холодную влажную ткань.
Опять началось, подумала она. Движимая добрыми намерениями, Элизабет не учла воздействия, оказанного адмиралом на ее чувства. И она не знала, сумеет ли найти силы ему сопротивляться.
— Доброе утро, миледи Элизабет, миссис Эстли!
Кэт в ужасе уставилась на адмирала, который ворвался в спальню Элизабет на следующее утро, едва та закончила одеваться.
— В чем дело, миссис Эстли? У вас такой вид, будто вам ночью явился призрак, — поддразнил ее Том.
— Милорд, это более чем непристойно! — настаивала гувернантка. — Миледи еще могла быть в постели.
— Миссис Эстли, мы все это уже давно обсудили, — терпеливо возразил адмирал, заметив, что Элизабет смотрит на него с нескрываемым восхищением.
— Да, сэр, и вы перестали сюда приходить и покушаться на скромность миледи. Не могу понять, зачем вы явились снова. Это неприлично!
— Скажите, пожалуйста, какая беда в том, что отчим приходит пожелать падчерице доброго утра? — высокомерно осведомился адмирал.
— При всем уважении, сэр, известно ли королеве, что вы находитесь здесь? — отважно спросила Кэт.
— Конечно известно, — ответил тот, но его уклончивый взгляд выдал ложь.
— Что ж, я с ней поговорю, — ответила Кэт.
Адмирал мысленно застонал:
— Нет, не беспокойте ее, она плохо себя чувствует.
— Я увижусь с ней сегодня же днем. В это время ей всегда лучше, — вызывающе бросила Кэт. — Если ее устраивает, что вы приходите сюда по утрам, то и меня устроит. Но я вынуждена настаивать на своем присутствии.
Злобно взглянув на нее, адмирал повернулся и вышел. Элизабет с тоской смотрела ему вслед.
— Да, я знаю, — резко сказала Екатерина.
Она мирно дремала в гостиной, и ее не обрадовало появление Кэт с вопросом, известно ли ей, что адмирал возобновил свои утренние посещения леди Элизабет.
Однако в действительности королева ничего не знала, и новость встревожила и огорчила ее, хотя она не собиралась признаваться в этом гувернантке.
— Должна ли я сделать вывод, что ваша светлость одобряет подобные визиты? — настаивала Кэт.
— Да, миссис Эстли, — раздраженно ответила Екатерина. — Хотя, полагаю, приличия требуют, чтобы при этом присутствовали вы. Милорд и сам не будет против.
— Очень хорошо, мадам, — сказала Кэт. — Уж об этом я позабочусь.
Элизабет спускалась к берегам Темзы, где в низкую каменную стену возле причала мягко плескалась вода. Барка адмирала была привязана у пристани — тот недавно вернулся из Лондона. Дни тянулись все дольше, подумала она, глядя на заходящее солнце в розово-золотистом небе. Скоро придет пора возвращаться к ужину, но пока еще можно было насладиться редкими минутами одиночества. Атмосфера в доме стала напряженной. Отношения между адмиралом и королевой, все еще страдавшей от недомоганий первых месяцев беременности, заметно охладели. Прохладнее стала относиться Екатерина и к самой Элизабет. Кэт сделалась бдительной, как ястреб, а Элизабет слишком остро переживала обжигающий взгляд адмирала и собственное волнение всякий раз, когда тот приходил пожелать ей доброго утра.
Кэт, вероятно, сейчас искала ее. Похоже, она боялась выпустить Элизабет из виду даже на минуту. Но Элизабет сомневалась, что Кэт пойдет так далеко, — в последнее время она располнела и страдала одышкой. К тому же берег скрывался за высокой живой изгородью, и там, пусть недолго, можно было побыть одной.
На берегу и нашел ее адмирал. Он снова заключил Элизабет в объятия, и она растаяла в них, будто в том не было ничего особенного, не в силах что-либо с собой поделать.
— Элизабет! — выдохнул он между поцелуями. — Я совершенно измучен!
— Это… неправильно, — сбивчиво пробормотала она, но отклик тела противоречил словам.
— Любовь не бывает неправильной, — тихо молвил адмирал.
— Но королева… — слабо возразила она.
— Королева ничего не узнает, — поклялся он. — Я ни за что не причиню ей боль, особенно в такое время.
Элизабет ощутила укол ревности при намеке на состояние Екатерины. Она представила, как он занимается любовью с женой, зачиная новую жизнь… У нее перехватило дыхание. Как же ей хотелось разделить с ним эту запретную радость! Согласись она выйти за него замуж, ее положение не было бы столь печальным. Ужасная несправедливость.
Адмирал целовал ее в шею, крепко удерживая за талию.
— Я должен увидеться с вами наедине, — хрипло прошептал он.
— Это невозможно, — услышала Элизабет собственные слова.
Но душа ее пела: возможно! Она больше не могла без него.
— В воскресенье, — тихо сказал он. — Я редко хожу в часовню на утреннюю службу, так что королева не заметит моего отсутствия. Притворитесь больной — скажите, что у вас месячные и болит живот. Тогда нас никто не заподозрит. И избавьтесь от мегеры, которая вас стережет. Потом я приду, и никто нам не помешает.
Элизабет ощутила пугающий трепет. Как она могла согласиться? Она знала — это неправильно, так нельзя. Но тело ее пылало желанием, и она не могла устоять.
— Скажите, я могу прийти? — требовательно спросил он, крепче сжимая ее и сверля взглядом темных глаз.
— Можете, — прошептала она и, вырвавшись из его объятий, устремилась к дому. Длинные рыжие волосы развевались на бегу.
Она уговаривала себя не делать этого. Нет, она сделает, и незачем себя обманывать. Да, незачем. Совесть боролась в ней с горячим желанием, приводя Элизабет в смятение. От ее врожденного здравомыслия не осталось и следа, и она не могла убедить себя, зная в душе, что получит желаемое.
— Пожалуй, я полежу немного сегодня, — сказала из постели Элизабет. — Мне что-то нездоровится.
— Что случилось? — спросила Кэт, просовывая голову меж занавесок.
— Очень болит голова, — пожаловалась Элизабет, предпочтя не ссылаться на месячные; Кэт вскоре все поняла бы, не найдя окровавленных тряпок.
Гувернантка пощупала ее лоб:
— По крайней мере жара у вас нет.
— Нет, просто мигрень, — поморщилась Элизабет, надеясь, что выглядит достаточно убедительно.
— Хотите, чтобы я посидела с вами?
— Нет, мне просто хочется спать. И вовсе незачем пропускать из-за меня молитву.
— Что ж, отдыхайте, — успокаивающе сказала Кэт, задергивая занавески.
Она немного повозилась, раскладывая одежду Элизабет, затем послышался щелчок закрывшейся двери. Облегченно вздохнув, Элизабет сосчитала до десяти, после чего вскочила с постели, плеснула в лицо розовой водой и расчесала волосы. Сменить простую сорочку на расшитую она не осмелилась, так как Кэт наверняка спросила бы, зачем это ей, а подозрений вызывать было нельзя.
Когда в дверь постучал адмирал, она была уже готова и сидела в кресле, одетая в черное бархатное платье поверх тонкой сорочки. Огненно-рыжие волосы падали на плечи, отчего она показалась адмиралу еще прекраснее. Быть может, ее чуть портили узкие губы и нос с горбинкой, но свет ее очей, так похожих на материнские, притягивал и манил, а высокая стройная фигура вызывала неодолимое желание. К тому же она была дочерью короля, что лишь добавляло остроты, разжигая страсть Томаса.
Какое-то время он стоял, не сводя с нее взгляда, а потом вдруг упал на колени, заключив ее в объятия и мягко целуя в губы. Элизабет растерялась, не зная, сколь далеко он намерен зайти.
— Милая, — прошептал он, утыкаясь носом ей за ухо, а после вновь ища ее губы. — Как же мне тебя хочется!
Элизабет не знала, что ответить. Неужели это и есть любовь? Она не сопротивлялась, когда он поднял ее на руки, словно перышко, и отнес на постель, нежно уложив среди смятых простыней. Потом он оказался рядом с ней, настойчиво шаря руками под бархатным платьем и гладя ее тело сквозь тонкую материю сорочки. Охваченная наслаждением, она еще крепче обхватила его за шею.
Первый тревожный звонок прозвучал, когда он внезапно разорвал на ней сорочку, обнажив маленькие острые груди, и начал страстно целовать и ласкать их. Его руки заскользили ниже по ее телу, решившись на более смелые ласки. Прикосновения его пальцев вызывали непередаваемо сладкие ощущения, но вдруг они прекратились, и адмирал начал возиться со своим гульфиком, тяжело дыша ей в лицо и шепча слова, которые она едва могла разобрать. Затем он поспешно задрал ей сорочку, обнажив бедра и ягодицы, которые обдало утренней прохладой. Запоздало смекнув, что она ступила на путь не только греха, но и государственной измены, Элизабет попыталась оттолкнуть его, но девичьих сил не хватило, чтобы справиться с распаленным самцом. Не обращая внимания на ее сопротивление, Томас навалился на нее, раздвинув коленями ее ноги, и с силой вошел в нее, с нарастающей страстью двигаясь туда-сюда. Она судорожно вскрикнула от невыносимой боли, но адмирал ничего не заметил и только удвоил усилия. Внезапно он напрягся, тяжело дыша, и стал двигаться еще быстрее, пока наконец не дошел до высшей точки, и Элизабет ощутила внутри себя скользкую влагу, в ужасе осознав, что он только что с ней сделал — при ее соучастии.
Адмирал бессильно обмяк на ней, словно окончательно выбившись из сил, и она испугалась: должно быть, лишился чувств. «Что мне делать? — в отчаянии подумала она. — Нельзя допустить, чтобы нас нашли в таком виде!» Но она не могла даже сдвинуть его с места, настолько он был тяжел.
— Милорд! — испуганно прошептала она. — Очнитесь! Очнитесь, прошу вас!
В ответ адмирал открыл глаза и сладострастно подмигнул ей.
— Ну как, принцесса, понравилось? — лениво спросил он.
Элизабет это вовсе не понравилось. Неужели женщины могли получать удовольствие от столь недостойных и грязных отношений, которые, как ни странно, нисколько ее не тронули? Она чувствовала себя так, будто ее просто использовали, удовлетворив низменную мужскую страсть. Ни о какой возвышенной любви не могло быть и речи.
Осознав чудовищность случившегося, Элизабет испытала всепоглощающее чувство вины. Она предала свою добрую мачеху, и ей не было прощения. Едва адмирал перевернулся на спину, она дрожащими пальцами быстро натянула разорванную сорочку, пытаясь прикрыть ее обрывками грудь, но тот приподнялся на локте и начал целовать ее в шею.
Внезапно распахнулась дверь и на пороге возникла потрясенная королева Екатерина.
Элизабет никогда не видела, чтобы человек двигался так быстро. Адмирал вскочил с постели, набросил на девушку одеяло и начал возиться с завязками гульфика. Она никогда еще не чувствовала себя настолько униженной. Никто не произнес ни слова, и воцарилась жуткая тишина. Неожиданно королева вышла, и адмирал бросился за ней, зовя ее по имени.
— Ее величество будет весьма вам признательна, миссис Эстли, если вы немедленно явитесь к ней, — бесстрастно сказала фрейлина.
Кэт, только что вернувшаяся из часовни, отложила часослов и взглянула на Элизабет, сидевшую с книгой у камина.
— И в чем дело на этот раз? — спросила она.
Элизабет, перед глазами которой прыгали строчки, покачала головой, притворяясь, будто ничего не знает. Душа ее ушла в пятки — она понимала, что о ее проступке скоро станет известно, но из страха перед скандалом не могла заставить себя признаться в нем гувернантке и решила оттягивать неизбежное как можно дольше.
Кэт поспешила в королевские апартаменты, гадая, что такое стряслось, и королева сразу же приняла ее в своих личных покоях. Екатерина в одиночестве расхаживала взад и вперед. Лицо ее осунулось, под глазами обозначились тени.
— Ваше величество. — Кэт присела в реверансе.
Королева, вопреки обыкновению, не предложила ей сесть и не села сама. Она была вне себя от негодования.
— Миссис Эстли, выражая вам просьбу возглавить домашнее хозяйство леди Элизабет, я полностью рассчитывала на вас и полагалась на вашу честность, — начала Екатерина, с трудом сдерживая гнев. — Но теперь оказывается, что я серьезно ошиблась.
— Мадам, я…
— Выслушайте меня, миссис Эстли, — прервала ее королева. — Не более чем полчаса назад я обнаружила моего мужа в постели с леди Элизабет в ее спальне. И оба были непристойно обнажены.
Кэт прижала ладонь ко рту, сдерживая отчаянный стон.
— Я говорила с милордом, который конечно же раскаивается и клянется, что ничего такого не случилось, за что, полагаю, мы должны благодарить Господа. Но, не говоря уже о его измене и моем негодовании, вы должны понимать, насколько это серьезно. Элизабет — вторая в очереди на трон и несовершеннолетняя под моей опекой. Ее будущий брак — дело государственной важности, и вы прекрасно знаете, что ни один мужчина не может жениться на ней без согласия совета, а тем более позволять себе такие вольности. Если я предам случившееся огласке — на что имею полное право, — скандал может стать пагубным для всех нас.
Она едва сдерживалась, испепеляя Кэт взглядом.
— Вся ответственность лежит на вас, миссис Эстли. Да, Элизабет повела себя недостойно, проявив явное неуважение к доброте, которую я оказывала ей столько лет. То, что я ею крайне недовольна, — это еще мягко сказано. Но вы, миссис Эстли, в полной мере отвечали за ее добродетельное воспитание и, безусловно, подвели как Элизабет, так и меня!
Кэт расплакалась, не в силах сдержать слез. Слова королевы повергли ее в ужас, а поступок Элизабет оскорбил до глубины души. К тому же та ни о чем не рассказала Кэт, поставив ее под удар…
— Поверьте, мадам, я пыталась прекратить визиты адмирала и, как вы помните, предупреждала вас, — страстно возразила она. — Но вы не придали этому особого значения. Более того, я всегда присутствовала, когда он появлялся по утрам в спальне миледи. Сегодня же она сказала мне, будто плохо себя чувствует, и я позволила ей остаться в постели. Вряд ли можно винить меня за ее проступок — скорее уж непростительно поведение милорда адмирала, поскольку Элизабет всего лишь невинная четырнадцатилетняя девочка, а он — мужчина, опытный в подобных делах.
— Хватит! — вскричала королева, побагровев. — Возможно, мы все виноваты. Вопрос в том, что с этим делать? Элизабет явно нельзя здесь оставаться. Я больше не желаю ее присутствия в моем доме. Но куда ее отправить? Кому мы можем доверять?
Кэт лихорадочно размышляла. Несмотря на боль и унижение, она понимала, что ее подопечной лучше перебраться в более безопасное место. Королева была права: Элизабет не следовало здесь оставаться. Адмирал был слишком опасен, а Екатерина — настроена к ней чересчур враждебно. Элизабет больше нечего было делать под одной крышей с ними.
— Моя сестра Джоан замужем за сэром Энтони Денни, — наконец сказала Кэт. Королева хорошо его знала — тот был главой личных покоев короля Генриха и присутствовал у его смертного одра. — У них свое поместье в Чесханте. Сестра наверняка будет рада мне и миледи Элизабет, и мы можем полагаться на ее благоразумие.
Королева перестала ходить по комнате и села, на мгновение задумавшись.
— Мысль вполне разумная, если супруги Денни не против. Я сейчас же напишу им и спрошу, может ли Элизабет приехать к ним жить.
— Хорошо, мадам, — пробормотала Кэт, все еще чувствуя боль от несправедливых, по ее мнению, упреков королевы.
— Можете идти, миссис Эстли, — велела Екатерина.
Едва Кэт ушла, королева бросилась к тазу, мешая слезы со рвотой, и рухнула на колени, сотрясаясь от безутешных рыданий.
— Скажите мне правду! — яростно вскричала Кэт, с грохотом захлопывая за собой дверь. — Что произошло между вами и адмиралом?
Элизабет задрожала — она никогда еще не видела Кэт в таком гневе.
— Ничего особенного, — запинаясь, пробормотала она.
Что ж, для нее и впрямь не случилось ничего особенного, но она знала, что это не ответ.
— Насколько далеко он зашел? — настаивала Кэт.
Элизабет помялась.
— Не очень, — ответила она.
Кэт прищурилась.
— Что он сделал? — не отставала она.
— Он просто ласкал меня и целовал, — прошептала Элизабет.
— Мне говорили, что у него был расстегнут гульфик, — мрачно молвила Кэт. — Он обнажался перед вами?
— Нет, — еле слышно ответила Элизабет, густо покраснев.
— Думаете, я поверю, будто вы лежали полураздетые и между вами ничего не произошло, кроме ласк и поцелуев?
— Ничего больше, уверяю вас, — солгала Элизабет.
— Что ж, надеюсь, это правда, — недоверчиво сказала Кэт.
— Да, — чуть тверже кивнула Элизабет.
— Но вы понимаете, что я имею в виду? — тревожно спросила Кэт, чувствуя, что ее подопечная что-то скрывает.
— Да, — ответила девушка, отведя взгляд.
— В таком случае вам повезло, — молвила Кэт. — И даже очень. Как вы могли впустить адмирала к себе в спальню в мое отсутствие? Это верх глупости, по сути — открытое приглашение. Если об этом узнают, ваша репутация рассыплется в прах. Слышите?
— Слышу, — пробормотала Элизабет. — Но адмирал оказался весьма настойчив, и я не смогла ему воспротивиться. Если бы не пришла королева… — Она замолчала, не в силах больше лгать.
— Тогда благодарите Бога, что пришла королева, — заявила Кэт. — Полагаю, что адмирала вы больше не увидите.
— Я буду только рада, — искренне ответила Элизабет.
Каким бы ни был обаятельным ее отчим, он лишил ее невинности — единственного, чего она никогда не вернет. Она до сих пор не могла с этим смириться. Ее отчим, мужчина, который должен был оберегать ее от подобного, не только отобрал у нее девственность, но и пошел на прелюбодеяние. И для него, похоже, все это было сущим пустяком…
Что ж, сделанного не вернешь. Не было смысла лить слезы. Ей предстояло найти силы, чтобы забыть обо всем. Она уже сознавала, что ей и в самом деле повезло. Он просто не был этого достоин…
Королева и адмирал уехали в Лондон. Никому из них не хотелось оставаться в Челси, и Екатерина знала, что ей нужно какое-то время побыть наедине с мужем, чтобы заделать пролегшую между ними трещину и восстановить прежние отношения. Они отсутствовали несколько дней, а после их возвращения Элизабет получила приглашение предстать перед королевой.
Она не знала, как смотреть в глаза мачехе, с которой столь предательски поступила. Но Екатерина Парр не подала и виду, убедив себя, что четырнадцатилетняя девочка оказалась попросту беспомощна перед силой и обаянием сорокалетнего мужчины, и рассудив, что Элизабет стала жертвой страсти Тома в той же мере, что и она сама.
— Тебе придется отсюда уехать, — сказала она девушке, красневшей перед ней. — Ты будешь жить с сэром Энтони и леди Денни, которые пишут, что будут рады тебя видеть. Леди Денни, как ты знаешь, сестра миссис Эстли, и я слышала, что Чесхант — весьма приятное место. Я уверена, что тебе будет хорошо там. Мастер Эшем поедет вместе с тобой.
— Да, мадам, — тихо ответила Элизабет.
— Вряд ли нужно напоминать, что твоя глупость могла вызвать придворный скандал. Однако я отсылаю тебя вовсе не в наказание, но ради твоей же безопасности.
Ее взгляд полнился болью — настолько тяжко ей было признать, пусть и не явно, измену некогда любимого мужа.
— Мадам, я в самом деле опасаюсь за свою репутацию, — с тревогой молвила Элизабет. — Прошу вас, скажите — обо мне не было никаких слухов?
— Я ничего не слышала, — заверила ее Екатерина, смягчившись при виде искреннего беспокойства девушки. — Полагаю, что никаких слухов и не будет, поскольку вопрос решился без лишних глаз. Но если я что-нибудь узнаю, то сообщу тебе или миссис Эстли.
— Вы были более чем добры ко мне, мадам, — сказала Элизабет. — Поверьте, мне крайне жаль, что я причинила вам страдания. Могу я писать вам из Чесханта?
— Можешь, — согласилась Екатерина, не желая больше ничего говорить.
Она любила Элизабет, как родную дочь, и пребывала теперь в полном смятении чувств. Глядя, как девушка приседает в реверансе и уходит, она вдруг испытала странное чувство безвозвратной потери.
Подготовка к отъезду шла полным ходом. Слуги и носильщики грузили багаж и вещи Элизабет на повозки и вьючных мулов. Кэт укладывала в паланкин подушки и корзину с едой, чтобы не испытывать никаких неудобств в пути.
Королева Екатерина в сопровождении фрейлин стояла на ступенях величественного портика. Беременность уже становилась заметной, и в последнее время королеве приходилось распускать шнуровку платья. Рядом уныло переминалась с ноги на ногу леди Джейн Грей, которой не хотелось расставаться с Элизабет, в ком она видела пример для подражания.
— Почему вы уезжаете, кузина? — спросила девочка.
— Нас пригласили пожить у сестры миссис Эстли, — уклончиво ответила Элизабет.
— А когда мы снова увидимся? — с тоской спросила Джейн.
— Скоро, скоро, не сомневайся, — прервала ее Элизабет, которой очень не хотелось уезжать из дома, где она еще недавно радовалась обществу маленькой кузины.
Она с облегчением отметила, что адмирала нигде не было видно, — вряд ли она смогла бы в его присутствии не выдать хотя бы взглядом или жестом то, что между ними произошло.
Королева печально смотрела на унылую девушку в зеленом дорожном костюме и шляпе с пером. Ей было грустно, что она не смогла исполнить свой долг в отношении падчерицы, и теперь королеве грозило навсегда потерять ту, для кого она была второй матерью. И все же простить Элизабет за содеянное было трудно.
Однако следовало быть справедливой, — в конце концов, Элизабет во многом оставалась ребенком. Порывисто шагнув вперед, Екатерина чуть сжала руки падчерицы и расцеловала ее в обе щеки.
— Господь вознаградил тебя прекрасными качествами, — молвила она. — Развивай их и совершенствуй, и да поможет тебе Бог.
— И вам, мадам, — со слезами на глазах ответила Элизабет. — Молю Бога, чтобы он послал вам счастье, когда придет время.
— Пиши мне, — сказала Екатерина.
— Обязательно, — пообещала Элизабет.
— И еще, Элизабет, — добавила королева. — Я тебя предупрежу, если услышу, что кто-то говорит о тебе дурное.
— Спасибо, мадам, — ответила падчерица, не в силах выразить словами, насколько была в долгу перед мачехой.
Она уселась в паланкин рядом с Кэт, и процессия двинулась на север, в сторону Хертфордшира.
Чесхант представлял собой впечатляющих размеров дом с просторным внутренним двором и в окружении рва. Сэр Энтони Денни и его жена Джоан ждали на подъемном мосту. Сэр Энтони, печальный лицом, был высок и смугл, с длинной жесткой бородой и умными глазами под тяжелыми веками. Его жена, бывшая Джоан Чампернаун, была очень похожа на свою сестру Кэт, только моложе и красивее.
— Миледи Элизабет, добро пожаловать, — проговорил сэр Энтони, низко кланяясь и ничем не показывая, что ему известна причина ее приезда.
— Благодарю вас за гостеприимство, сэр Энтони, — ответила Элизабет, пытаясь скрыть замешательство.
Она могла лишь догадываться, что именно рассказала им королева Екатерина. Вежливо улыбаясь, она смотрела, как леди Денни приседает в реверансе и после радушно обнимает Кэт.
— Мастер Эшем, добро пожаловать и вам! — изрек сэр Энтони, энергично пожимая руку учителю. — В нашем доме высоко ценят знание.
— Ваша репутация летит впереди вас, сэр Энтони, — ответил учтивостью на учтивость Эшем. — Воистину, миледи Элизабет, вы не могли выбрать лучшего места — сей образованный джентльмен питает страсть к новым познаниям и вдобавок большой поклонник слова Божьего.
Хозяин дома скромно улыбнулся.
— Прошу вас, входите, — пригласил он, ведя их в прекрасный зал с деревянными потолочными балками.
Дверь в дальней стене выходила в личные апартаменты, и Элизабет препроводили по винтовой лестнице в комнаты, окна которых смотрели на лес за рвом. В гостиной с большим каменным камином стояли резные кресла и скамьи, а также большой стол, накрытый турецким ковром; в спальне имелась просторная кровать с балдахином, белоснежными простынями, мягкими пуховыми подушками и роскошным бархатным покрывалом, а дальше располагались комнаты для мистера и миссис Эстли, мастера Эшема и прочей прислуги Элизабет.
— Благодарю вас, здесь очень красиво, — молвила Элизабет хозяевам, но в душе уже тосковала по Челси и своим светлым покоям, окнами выходившим на прелестный сад.
Как ей хотелось туда вернуться! Сейчас они сидели бы за ужином… Ей становилось не по себе при мысли, что она больше не принадлежала тому миру и, возможно, никогда уже не будет принадлежать. После истории с адмиралом о прежних легкомысленных отношениях не могло быть и речи, и вряд ли чувство вины позволило бы Элизабет сидеть за одним столом с Екатериной, зная, что она согрешила с мужем королевы…
Первый ужин в Чесханте, состоявший из простой, но хорошо приготовленной пищи, прошел за разговорами. Сэр Энтони и мастер Эшем, улавливавшие уныние Элизабет, пытались увлечь ее обсуждением ученых тем, а Кэт с сестрой оживленно делились новостями. В иных обстоятельствах Элизабет только радовалась бы, но сейчас она лишь облегченно вздохнула, когда убрали скатерть и прочли послеобеденную молитву. Сославшись на усталость вследствие поездки, она укрылась в своих покоях.
Позже вечером, когда она распаковывала и расставляла книги, в гостиную заглянул мастер Эшем.
— Темнеет, — сказал он, ставя на стол еще одну зажженную свечу. — Вижу, вы уже обустроились, миледи. Завтра сможем начать уроки.
— Я буду только рада, — ответила Элизабет.
— Ничего, вы еще привыкнете, — мягко заметил Эшем.
— Неужели так заметно, что я тоскую по дому?
— Очень, — печально улыбнулся тот.
— Вам известно, почему я здесь, мастер Эшем?
Элизабет стремилась выяснить это хотя бы потому, что в его обществе ей предстояло находиться почти ежедневно.
— Королева кое-что объяснила, — кивнул наставник. — Она всячески подчеркивала, что согрешили не вы, а скорее над вами.
Элизабет чувствовала, что ему можно доверять.
— Я вела себя крайне неразумно, — призналась она. — Сама не понимаю, как так вышло.
— У всех нас есть слабости, — отозвался Эшем. — Ничто человеческое нам не чуждо, и многие юные девушки вели себя неразумно в присутствии симпатичного негодяя.
— Вы смеете так говорить про адмирала? — изумилась Элизабет.
— Я смею говорить правду. По крайней мере так считает большинство. Он действительно негодяй и виновен в случившемся намного больше вас. — Эшем с трудом сдерживал гнев. — Он нарочно поставил вас в такое положение и воспользовался своим преимуществом. Ни один приличный мужчина так бы не поступил.
Элизабет вдруг захотелось защитить адмирала, так как ей крайне не нравилась оценка Эшема, хотя она и понимала, что тот прав и желает ей только добра. Неужели она продолжала любить Томаса после его поступка? Что бы ни говорил учитель, она знала, что отчасти виновата и сама, но по-прежнему питала теплые чувства к своему соблазнителю.
— Я тоже была не права, — призналась она, — и меня до сих пор мучит совесть при мысли о боли, которую я причинила королеве. Да, я понимаю, что, отправив меня сюда, она поступила как нельзя лучше. И пусть я все бы отдала, чтобы вернуться, я знаю, что оказалась здесь по своей собственной вине.
— Вам следует перестать себя казнить и взглянуть на жизнь с новой стороны, — посоветовал Эшем. — Не сомневаюсь, что то же сказала бы и миссис Эстли.
— Я попробую, — согласилась Элизабет. — Я уже попросила прощения у Бога, и теперь мне остается лишь надеяться на человеческое прощение. Я напишу королеве, как и обещала.
— Я получила письмо от леди Элизабет, — сказала Екатерина, грузно опускаясь в мягкое кресло.
— Вот как, дорогая? — небрежно бросил адмирал.
После отъезда Элизабет ее имя почти не упоминалось.
— Да. Она благодарит меня за доброту и пишет, что ей было очень грустно уезжать, зная о моем недомогании из-за беременности. Она также благодарит за обещание предупреждать в случае дурных сплетен — для них, конечно, нет никакого повода, имейте в виду…
Адмирал вздрогнул, услышав ее резкий тон.
— Дальше она пишет, что надеется на мое прежнее расположение, иначе я не сделала бы столь дружеского жеста. — Королева ненадолго задумалась. — Хотя дело не столько в дружбе, сколько в том, что предупрежден — значит вооружен. Ибо если случится хоть какой-то скандал… — В ее голосе прорезалась горечь.
— Кейт, мне действительно очень жаль, — наверное, уже в тысячный раз повторил адмирал.
Когда же она перестанет напоминать о своей немилости?
Его жена вернулась к письму:
— В заключение она пишет, что благодарит Бога за таких друзей и просит Его ниспослать мне долгие годы жизни. И подпись: «Смиренная дочь Вашего Высочества». — Она положила письмо на стол. — Можете почитать сами.
Поднявшись, королева медленно и устало направилась к двери.
— Кейт! — крикнул он вслед. — Переедемте в замок Садли! Мы никогда там не были, и мне кажется разумным, чтобы наш ребенок родился в главном владении моего баронства.
Екатерина отрешенно повернулась к нему.
— Пожалуй, я не против, — сказала она. — Здесь слишком многое напоминает о дурном.
— Мы попробуем начать все сначала, — осторожно предложил адмирал.
— Возможно, — ответила она и вышла.
Элизабет распечатала первое письмо. То была короткая записка от королевы, благодарившей падчерицу за добрые слова и заверявшей ее в своей дружбе. Сердце Элизабет встрепенулось — она не ожидала от Екатерины такого великодушия.
Она вскрыла второе письмо. И адмирал написал! Она быстро пробежала глазами единственную страницу. Он был краток — лишь интересовался ее здоровьем и сообщал, что королеве очень нравится в Садли и она с нетерпением ожидает рождения ребенка в августе, до которого оставалось всего несколько недель. У Элизабет перехватило дыхание, когда она прочла, что он решил взять на себя вину за случившееся, и с радостью узнала, что адмирал был готов при необходимости поклясться в ее невиновности. Дай Бог, чтобы до этого никогда не дошло! В конце он писал, что остается неизменно добр к ней, и если ей нужна от него какая-либо помощь, то стоит лишь попросить.
Что это — тайная попытка возобновить отношения? Или он одумался и решил, как и она сама, оставить этот неприятный эпизод в прошлом и вести себя с ней, как подобало благородному мужу? Даже теперь Элизабет не удержалась от восторга при мысли о вполне возможном первом варианте, хотя прекрасно сознавала, что перед ней никак не любовное письмо. И все же она решила не делать опрометчивых шагов.
Она написала вежливую записку, не вызывавшую никаких подозрений, в которой благодарила его за письмо и хорошие новости о королеве и просила оказать ей небольшую услугу — переслать книгу, забытую в Челси.
Проходили недели, но ответа не было. Элизабет уже не сомневалась, что неверно истолковала его предложение, но тут пришло письмо, где он рассыпался в извинениях за то, что не смог найти книгу, и уверял, что дело вовсе не в недостаточной благожелательности или дружбе. Его оправдания показались ей чрезмерными, но вполне типичными для мужчины, и она написала в ответ, что ему вовсе не за что извиняться. «Я из тех друзей, которых не приобретают на час и не теряют легко, — закончила она, а затем, желая сохранить дистанцию и показать, что с фамильярностями покончено, добавила: — Прошу Вас выразить мою скромную благодарность ее королевскому высочеству. Вверяю Вас и дела Ваши в руки Божьи».
Ее радовало, что их общение с королевой возобновилось. Похоже, все улеглось и неприятный эпизод канул в прошлое. Она надеялась, что королева ее простила и когда-нибудь они встретятся снова. Что касалось адмирала, Элизабет решила забыть о нем навсегда, ни словом, ни жестом не намекая на его некогда важную роль в ее судьбе. Тем временем жизнь в Чесханте продолжалась — с ежедневными уроками, прогулками, трапезами и учеными беседами с дружелюбными хозяевами. В общем, подумала Элизабет, она довольно легко отделалась.
Однако легко отделаться ей не удалось. Проведя в Чесханте всего месяц, однажды июньским утром она проснулась, испытывая сильнейшую тошноту. Опорожнив желудок в ночной горшок, она решила, что съела нечто несвежее.
Когда беда повторилась и на следующее утро, она продолжала считать, что это последствия отравления. Но как только ее, несмотря на улучшившееся к вечеру самочувствие, стошнило в третий раз, она в страхе подумала о более тревожных причинах. На четвертый день она начала опасаться, что Бог действительно наказал ее за тяжкий грех, а на пятое утро уже не сомневалась, что страхи ее вполне оправданны, — она видела Екатерину Парр в таком же состоянии меньше четырех месяцев назад. От фактов не убежишь, поняла она, пытаясь унять озноб, — она беременна адмиральским ребенком.
Ее месячные, начавшиеся лишь в прошлом году, никогда не отличались регулярностью — она могла проходить два месяца без единой капли крови, а потому ее не насторожило то, что у нее не было кровотечений с апреля. В последние месяцы Элизабет донимали головные боли, так что она не находила ничего необычного в том, что мигрень стала мучить ее сильнее, считая, что виной тому явились переживания последних дней.
Не придавала она значения и тому, что ее грудям стало тесно в тугом корсете. В последнее время она стала больше есть и слегка прибавила в весе — или ей так казалось.
Что же делать? Она скорее бы умерла, чем поделилась с кем-нибудь своей тайной. И все-таки здравый смысл подсказывал — нужно кому-то открыться. Она жила не в келье, и ее состояние вскоре все равно бы заметили. При мысли о возможных последствиях ее снова пробрал озноб. Нет, одной ей не справиться. Нужна помощь.
Ее охватил ужас. Она не могла представить реакцию Кэт, а тем более — четы Денни. Сообщат ли они адмиралу? Или, еще хуже, королеве? И может ли она далее полагаться на благоразумие Екатерины? Если дело всплывет, скандал станет для нее роковым. Она знала, что ей нельзя выходить замуж без согласия совета. Как тот поступит, если узнает, что она носит незаконнорожденное дитя адмирала? Для него это означало Тауэр, если не хуже. А для нее? Сочтут ли их незаконную связь государственной изменой? Она уже представляла себе неприступные стены Тауэра, чувствовала врубающуюся в шею сталь топора, видела трещащее под ногами прожорливое пламя…
Комната закружилась перед глазами, превращаясь в темный туннель. В голове зашумело, сердце отчаянно забилось, колени задрожали, ладони вспотели. Она поняла, что еще немного, и она умрет прямо здесь и сейчас.
— А-а! — в панике возопила она. — Помогите!
Вбежав в комнату, Кэт увидела побледневшую Элизабет, которую била дрожь, и на подоконнике предательский таз с рвотными массами. Ее тоже охватила паника, она и без того мучилась подозрениями. Уже много недель ей не приходилось выбрасывать окровавленные лоскуты, но она решила — прости господи! — что это пустяки. В конце концов, Элизабет поклялась, что между ней и адмиралом не случилось ничего серьезного. Но теперь она не сомневалась: правда была налицо. И она тоже представила Тауэр, темницу, веревку и — самое кошмарное — пылающий хворост.
— Что вы натворили? — пронзительно закричала она. — Вы давали мне слово!
Элизабет попыталась что-то сказать, но не смогла: страх лишил ее дара речи.
— Отвечайте! — настойчиво прошипела Кэт. — Вы беременны?
Девушка сумела лишь молча кивнуть. Глаза ее полнились ужасом.
— Когда у вас в последний раз были месячные? — требовательно спросила Кэт.
Элизабет судорожно сглотнула.
— Кажется, сразу после Пасхи, — прошептала она.
— То есть в начале апреля, — вспомнила Кэт, — а сейчас конец июня. Когда вы… Когда адмирал… — Она не могла найти слов, те лишь подтверждали ее собственную вину.
— Всего один раз, в начале мая, — пробормотала Элизабет со слезами на глазах. — Я пыталась ему помешать, но он оказался слишком настойчив. Я очень его любила!
Она горько разрыдалась.
— Не важно. Значит, прошло уже почти два месяца, — быстро подсчитала Кэт. — Есть другие признаки? Вы чаще мочитесь? У вас набухли груди?
— Да, — всхлипнула Элизабет.
— В таком случае, да поможет нам Бог, вы наверняка беременны, — молвила Кэт, чувствуя, что сама вот-вот расплачется. — Что на вас нашло? Почему вы его к себе подпустили? Вас предупреждали, чтобы вы никогда не встречались с ним наедине.
— Я любила его! — воскликнула Элизабет. — Я не смогла устоять. Что мне делать?
— Одному Богу ведомо, — ответила Кэт. — Дайте подумать. — Она немного постояла, тяжело дыша. — Придется рассказать сестре. У меня нет выхода.
— Что она сказала? — тревожно спросила Элизабет, едва Кэт вернулась.
Вздохнув, Кэт грузно опустилась на скамью:
— Для нее это стало шоком, что вполне естественно. Но она ничего не будет делать без одобрения мужа. Она позвала сэра Энтони и все ему рассказала.
Элизабет опустила голову. Ей нравились супруги Денни, добрые и великодушные хозяева дома, и она ценила их мнение. Но теперь они станут ее презирать, и поделом…
— Я сама перепугалась, — продолжала Кэт. — Сэр Энтони так на меня посмотрел… — Ей вдруг захотелось завыть во весь голос. — Он хочет вас видеть, и немедленно.
Элизабет, дрожа, вошла в гостиную хозяйской четы. Сидевшая у камина леди Денни встала и присела в реверансе, после чего чопорно опустилась в кресло. Сэр Энтони, стоявший спиной к огню со страдальческим выражением лица, поклонился и уставился куда-то поверх Элизабет, будто не в силах вынести ее вида.
— Миледи Элизабет, — сухо проговорил он, — я крайне расстроен, узнав о случившемся с вами. Если бы такое произошло с какой-нибудь служанкой в этом доме, я бы немедленно ее уволил. Но я издавна предан короне и памяти вашего покойного отца, короля Генриха. Ради него я помогу вам в вашей беде.
— Спасибо, — пролепетала Элизабет, которую привел в смятение его ледяной тон. — Я не заслуживаю такой доброты.
— Это всего лишь мой долг, — столь же холодно ответил сэр Энтони. — Вы останетесь здесь, пока ребенок не родится. Покуда ваше состояние удастся скрывать, вы можете есть вместе с нами и гулять в саду и парке, хотя я предпочел бы, чтобы вы держались не дальше мили от дома. Потом, разумеется, вам придется оставаться в своих комнатах. Мы объявим, что вы заболели, по возможности не вдаваясь в детали. Вам будет прислуживать одна Кэт. Никто другой не должен узнать правду.
— Я так вам благодарна, — прошептала Элизабет. — Но что будет с ребенком?
— Его отдадут кормилице в одном из моих имений в Норфолке, а после поместят в надежную семью. Мы скажем, что это найденыш, которого оставили на церковном крыльце. Никто никогда не узнает, кто он на самом деле.
— А вам, миледи, следует об этом как можно скорее забыть, — добавила его жена.
— Я так и сделаю, — пообещала Элизабет, вновь ощутив тошноту.
Но ей, по крайней мере, ничто не угрожало, во всяком случае пока, если все пойдет по плану.
Она никогда не думала, что ей может быть так дурно. Каждое утро она просыпалась с тошнотой и бежала к тазу. Единственное, что помогало, — поесть мяса или рыбы, но в восемь утра она не могла послать за ними Кэт, не вызывая лишних подозрений. И ей оставалось только страдать.
— Попробуйте съесть яблоко, — советовала Кэт. — Джоан говорит, ей помогало.
Но Элизабет не могла даже смотреть на яблоки. Откусив кусок, она тут же его выплюнула.
Прием пищи превратился в настоящее испытание. Элизабет мучил голод, но стоило ей попробовать пищу, как желание насыщаться пропадало, и она сидела, гоняя куски по тарелке, пока не заканчивали трапезу остальные. Вино имело странный, металлический привкус, и она могла выпить лишь несколько глотков.
Потом на нее навалилась страшная усталость. Порой ей казалось, будто она засыпает стоя. Элизабет еще могла свободно передвигаться по дому и окрестностям, но большую часть времени проводила в постели, полностью обессилев. Преследуемая страхом перед родовыми муками, она вспоминала все услышанные когда-то страшные истории о роженицах. Она не могла представить ужасы, через которые приходится пройти беременной женщине, и непрестанно клялась, что даже в куда более счастливых обстоятельствах никогда больше не рискнет забеременеть.
В разгаре лета пришло известие, что королева заболела: на нее очень плохо действовала жара и она страдала сильными головными болями. Элизабет с тяжелым сердцем прочла последнее письмо адмирала.
— Бедная женщина, я буду молиться за ее здоровье, — сказала она Кэт. — У нее постоянные обмороки, и она слегла.
Кэт все еще сердилась на Элизабет, но потихоньку оттаивала.
— Честно говоря, у меня были дурные предчувствия, едва я узнала, что она ждет ребенка, — ответила миссис Эстли, качая головой. — Тридцать шесть лет — слишком поздний возраст для первых родов.
— Надеюсь, она поправится, — молвила Элизабет, с тревогой думая о предстоявших ей самой испытаниях.
— Все в руках Божьих, — проговорила Кэт, — и мы можем лишь молить Его о том, чтобы она благополучно разрешилась от бремени.
— Я буду молиться Ему каждый день, — горячо сказала Элизабет.
Будучи сама беременной, она до боли сознавала, насколько глубоко оскорбила королеву, свою добрую благодетельницу, и ей хотелось любым способом загладить свою вину.
К ней пришел Роджер Эшем, не знавший о ее беременности.
— С позволения вашей светлости, я хотел бы посетить моих друзей в Кембридже, — сказал он.
Слова его повергли Элизабет в смятение. В соответствии с планом, когда ее состояние станет слишком заметным и ей придется оставаться в своей комнате, притворяясь больной («А так ли уж притворяясь?» — недоверчиво подумала Элизабет), мастер Эшем должен был вернуться в Кембридж к своей прежней работе. Успехи Элизабет были столь велики, что он намеревался отбыть в университет насовсем, самое позднее — осенью, и в том, что он уедет на месяц-другой раньше, большой беды не было.
Но ей вдруг захотелось, чтобы он остался. Эшем был добр к ней и, ничего не зная о случившемся, продолжал относиться к Элизабет с прежним уважением в отличие от Кэт и Денни, в чьих глазах она пала слишком низко. Кэт обменивалась с ней короткими, отрывистыми фразами, а взгляды хозяев дома были беспощадны и холодны.
— Не уезжайте, — жалобно попросила девушка.
Эшем удивленно взглянул на нее:
— Что случилось, миледи?
— Королева больна, и я боюсь за нее, — со слезами на глазах ответила Элизабет. — Я хочу, чтобы вы были рядом.
Ее слова застигли учителя врасплох. До сих пор он считал леди Элизабет сильной и независимой личностью. Но сейчас она беспомощно плакала, шаря вокруг себя в поисках несуществующего платка. Он дал ей свой, а затем осторожно обнял за плечи, пока она утирала глаза, и вздохнул про себя.
— Конечно же я никуда не уеду, — молвил он с некоторой неохотой. — Но, как вам известно, моя работа здесь практически завершена, и мои услуги вам больше не понадобятся. К тому же у меня есть дела в Кембридже.
— Я знаю, — ответила Элизабет. — И все-таки я надеялась, что вы останетесь как мой учитель и друг, ибо я во всем полагаюсь на вас.
Эшем несколько приуныл. Как бы он ни любил Элизабет и ни восхищался ею, Кембридж звал его назад, и он начал опасаться, что она никогда не позволит ему туда вернуться.
— Миледи, мне хочется возобновить мою научную работу, — мягко сказал он, — которую я прервал, пойдя к вам на службу. Но не бойтесь, я отложу отъезд и еще немного побуду с вами.
— Вы настоящий друг, — ответила Элизабет.
Наступил август, и она почувствовала себя намного лучше. Единственная неприятность заключалась в том, что у нее начал расти живот. Корсаж, который ей приходилось носить, с каждым днем становился все туже и неудобнее. Вскоре ей предстояло уединиться в своей комнате, поскольку дальше притворяться она уже не могла. Ей казалось несправедливым, что она будет вынуждена скрываться от всех, тогда как сообщник по преступлению, ничего не знавший о ее положении, мог делать что вздумается.
Но последнее письмо адмирала хотя бы принесло добрые вести.
— Ей стало лучше! Королеве лучше! — воскликнула Элизабет, вбегая в спальню, где Кэт убирала простыни в сундук под окном.
— Слава богу! — ответила гувернантка, не обращая внимания на знакомый укол ревности. — Рада слышать.
— И еще, — торжествующе объявила Элизабет, — милорд пишет, что ей недостает моего общества. Как по-твоему, Кэт, значит ли это, что нас могут позвать обратно в Садли? Не сейчас, конечно, — поспешно добавила она.
— Я бы на это не рассчитывала, — предупредила Кэт. — К тому же у ее светлости и без того хватает забот. Скоро она уединится в своих покоях, а потом ей придется заботиться о ребенке.
— Да, конечно, — тоскливо согласилась Элизабет, но к ней почти сразу вернулась радость от известия, что королеве ее не хватает, — приятная неожиданность в ее разбитом вдребезги мире. Она еще раз перечитала письмо, дабы увериться, что все это ей не приснилось. — Адмирал пишет, что младенец очень резвый и так часто толкается ножкой, что королева не спит ночами. Я напишу ему и попрошу, чтобы он сообщал мне, как дела у этого малыша! Знаешь, Кэт, я уверена: будь у нас возможность присутствовать при его рождении, мы бы увидели, как его отшлепают за все те хлопоты, что он причинил королеве!
Элизабет была вне себя от восторга. Все должно было закончиться хорошо, как она и молилась, — она знала, что так и будет!
— Да поможет нам Бог — приехала герцогиня Сомерсет! — простонала Кэт, врываясь в спальню.
— Значит, я разоблачена? — прошептала Элизабет, предполагая худшее.
— Надеюсь, что нет, — ответила Кэт, — но миледи прослышала о неком скандале и наверняка решила удовлетворить любопытство. Она хочет вас видеть, — резко добавила она.
— Она не может… я не посмею… — в ужасе пробормотала Элизабет, полагая, что ее положение вряд ли укроется от орлиного взгляда герцогини.
— У вас нет выбора, — сказала Кэт. — Вставайте и одевайтесь. — Она оглядела чуть располневшую фигуру Элизабет, пока та с неохотой стягивала через голову ночную рубашку. — Ничего страшного, придется просто потуже вас зашнуровать, — заявила она, доставая чистую сорочку.
Когда Элизабет появилась в гостиной, она выглядела стройной как всегда, в розовом платье из дамаста и тугом корсаже, скрывавшем беременность. У нее кружилась голова и перехватывало дыхание, она с трудом держала осанку, расправляя плечи и втягивая живот.
Герцогиня Анна присела перед ней в реверансе.
— Миледи Элизабет, я рада видеть вас в добром здравии, — проскрипела она. — Милорд регент шлет вам свои приветствия.
— Добро пожаловать, мадам, — рассеянно ответила Элизабет, осторожно садясь в кресло у камина, которое только что освободил сэр Энтони. — Что привело вас в Чесхант?
— Я приехала проведать мою старую подругу леди Денни и поинтересоваться вашим здоровьем, миледи. Ходят слухи, будто вы недомогаете.
— Всего лишь сенная лихорадка, — беспечно отозвалась Элизабет, заметив, что хозяевам дома явно не по себе. — Мне уже лучше, спасибо, ваша светлость.
— Во многих отношениях, — согласилась герцогиня. — Вы стали намного лучше выглядеть, покинув дом королевы.
— Прошу прощения, сударыня, — возмутилась Элизабет, — ее величество была очень добра ко мне.
— Я не о королеве, — уточнила леди Сомерсет, намекая тоном, что именно королева, вне всякого сомнения, допустила распространение слухов. Все хорошо знали об их ссоре из-за того, кто важнее при дворе и кому носить королевские украшения.
— Не знаю, кого вы имеете в виду, ваша светлость, — невинно ответила Элизабет.
— Думаю, знаете, миледи, — твердо заявила герцогиня. — И должна сказать, вы поступили весьма разумно, переехав сюда. Или вас заставили?
Атмосфера становилась все более напряженной. Элизабет злила безрассудная дерзость этой женщины — злила и вместе с тем пугала. Какие сплетни слышала герцогиня?
— Я пригласила погостить у нас мою сестру, миссис Эстли, а миледи Элизабет была рада почтить нас своим присутствием, — поспешно сказала леди Денни.
— Мне оказали самый радушный прием, — добавила Элизабет. — Чесхант — прекрасный дом.
— Вряд ли настолько прекрасный, как Челси или Садли, — резко возразила герцогиня.
— Да, но королева быстро уставала из-за беременности, и мне не хотелось ее утомлять, — сказала Элизабет, чувствуя себя ввергнутой в битву. — Ее величество постоянно мне пишет, и я надеюсь увидеться с ней, когда она родит.
Поняв, что ничего больше не добьется, герцогиня отступила. Не желая смущать хозяев дома открытыми оскорблениями в адрес их царственной гостьи, она предпочла промолчать, и разговор перешел на обсуждение придворных сплетен и красот Сомерсет-хауса.
Несмотря на задувавший в открытые окна ветерок, Элизабет вдруг бросило в жар. Ладони стали липкими, по шее потекли капли пота. Ей захотелось сорвать жестоко зашнурованный корсет и упасть на постель. В комнате потемнело; светская беседа, казалось, звучала все дальше и дальше… Девушка покачнулась в кресле.
— Миледи! — Кэт встряхнула ее за плечо. — Что с вами?
Элизабет очнулась и непонимающе уставилась на гувернантку. Кровь стучала в висках, она едва могла дышать.
— Мне жарко, — прошептала она и неожиданно без чувств осела на пол.
Кэт упала рядом с ней на колени, благодаря Бога, что пышные юбки Элизабет скрывают предательские признаки беременности от ястребиного взгляда герцогини, всячески изображавшей озабоченность.
— Вина, сэр Энтони! — приказала Кэт, беря инициативу на себя.
Сэр Энтони бросился исполнять ее распоряжение, и его жена поднесла кубок Кэт, которая тем временем усадила Элизабет и облегченно вздохнула, увидев, что та пришла в себя.
— Выпейте, — прошептала она, поднося кубок к губам девушки. — Вот так, вам лучше?
— Все из-за ее возраста, — услужливо подсказала леди Денни. — В пятнадцать лет я тоже часто падала в обморок. Давайте помогу. — Она помогла Кэт поднять Элизабет на ноги.
— С вашего позволения, ваша светлость, я провожу ее в постель, — предложила Кэт и, подтолкнув подопечную к двери, вышла.
Герцогиня смотрела им вслед из-под прищуренных век, сокрушаясь, насколько хрупки современные девушки…
В том же месяце Элизабет получила письмо от мистера Уильяма Сесила, секретаря регента Сомерсета. Он писал, что его назначили ее сюрвейером [13]— помогать в управлении землями, которые оставил ей в приданое отец. Тон письма был вежлив и почтителен.
Она показала письмо сэру Энтони.
— Вы слышали про этого Уильяма Сесила? — спросила Элизабет, надеясь, что хозяин дома отнесется к ней хоть немного мягче.
Тот был по-прежнему галантен, но неизменно холоден, как будто еле сдерживал неодобрение.
Сэр Энтони прочитал письмо.
— Я его знаю, — ответил он. — Умный молодой человек, восходящая звезда при дворе. Вам повезло, сударыня, что он стал вашим сюрвейером.
Вернув ей письмо, он официально поклонился и вышел. Элизабет вздохнула — неужели он никогда ее не простит? — и снова взглянула на письмо Уильяма Сесила.
«Если могу хоть чем-то Вам услужить, приказывайте не колеблясь», — писал он.
Когда-нибудь, подумала Элизабет, она так и сделает. Пока же она написала теплый и признательный ответ со словами: «Надеюсь однажды лично поблагодарить Вас за Ваше усердие в моих делах».
Вскоре они уже дружески переписывались, и между ними быстро установились прочные отношения. Элизабет поняла, что сэр Энтони был прав: Сесил действительно отличался выдающимся умом, обладая талантом добраться до самой сути проблемы и найти лучшее или, во всяком случае, самое прагматичное решение. Но, кроме несомненных способностей, она чувствовала его дружеское расположение и непоколебимую преданность, что безмерно радовало ее.
Первая неделя сентября выдалась теплой. Элизабет больше не покидала своих комнат, и дни тянулись невыносимо долго, поскольку ее убедили позволить мастеру Эшему вернуться в Кембридж, и общество Кэт уже начало ее утомлять. Безделье тяготило Элизабет, но деваться ей было некуда, и потому она просто сидела, читая, занимаясь от случая к случаю переводами и постоянно отвлекая Кэт жалобами.
— Мне так скучно, — проворчала она однажды вечером.
— Тогда займитесь чем-нибудь, — раздраженно бросила Кэт. — Сами знаете, дьявол всегда найдет работу праздным рукам.
— И чем же мне заняться? — простонала Элизабет.
— Как насчет того, чтобы закончить сорочку, которую вы вышиваете для ребенка королевы? — предложила Кэт.
Элизабет немного подумала.
— Ладно, — вздохнула она. — Но сперва мне нужно в уборную.
Оставшись одна и подняв юбки, она, к своему удивлению, увидела пятна крови на белой нижней юбке и чулках. Слегка встревожившись, она схватила тряпку и сунула ее между ног. На той осталась кровь. У Элизабет перехватило дыхание. Что это значило?
Сунув между ног еще одну тряпку, она вывалилась из уборной, крича:
— Кэт! Помоги, у меня кровь!
— Кровь? — переспросила гувернантка. — О господи! Не бойтесь, дитя мое. Идите ложитесь. Я позову сестру.
Когда пришла леди Денни, у Элизабет уже начались схватки, сопровождавшиеся непрестанной тупой болью в животе и пояснице. Она лежала, со стоном потирая больные места.
— Боюсь, ей грозит выкидыш, — проговорила леди Денни.
Элизабет не знала, радоваться ей или плакать.
— Нужна помощь, — сказала Кэт. — Она вторая в очереди на трон, и мы не можем рисковать ее здоровьем. На четвертом месяце такое легко не проходит.
Элизабет снова застонала, на этот раз громче. Боль за несколько минут усилилась, став настолько острой, что она испугалась по-настоящему.
— Нельзя, чтобы о ее беременности узнали, — напомнила сестре леди Денни. — Погоди-ка… у меня есть мысль.
У женщины, которую в полночь провели в спальню, были завязаны глаза, но Элизабет этого уже не заметила. Боль пронизывала все ее тело, обжигая спину, живот и ягодицы, а между ног обильно сочилась кровь. Ее била дрожь, тошнило, мысли путались, сил почти не осталось.
После того как сэр Энтони снял повязку и, отводя взгляд от постели, выскользнул за дверь, распорядившись призвать его колокольчиком, когда он сможет вернуться, акушерка, щурясь при свете камина, поняла, что находится в богатом особняке — хотя одному Богу известно, в каком именно, — и позволила роскошно одетой даме, явно здесь главной, подвести ее к постели. Там лежала очень бледная юная девушка на последней стадии преждевременных родов. Рядом сидела встревоженная женщина средних лет.
Акушерка не стала терять времени — она гордилась своей репутацией, хотя и сомневалась, что кто-то поставит ей в заслугу сегодняшнюю работу. Откинув окровавленную простыню, она раздвинула ноги девушки и пристально вгляделась.
— У нее выкидыш? — тихо спросила пожилая женщина.
Девушка тяжело дышала, ничего не замечая вокруг.
— Да, — кивнула акушерка. — Есть тряпка?
Кэт протянула ей тряпку, и акушерка собрала ею сгустки крови и жалкое мертвое тельце, слишком рано явившееся на свет. Затем она потребовала воды и полотенец и начала ухаживать за юной матерью, впавшей в забытье.
Когда Элизабет привели в порядок и она мирно заснула, женщины позвонили в колокольчик, и вернулся сэр Энтони:
— Где ребенок?
— Мертв, — бесстрастно ответила Кэт, протягивая ему крохотный сверток.
Отвернув край, сэр Энтони взглянул на сморщенное красное личико.
— Родился мертвым? — с ничего не выражающим лицом спросил он.
Кэт кивнула.
— В таком случае в наших молитвах нет нужды, — мрачно молвил сэр Энтони и, не говоря больше ни слова, бросил мертвого внука короля Генриха в огонь.
Женщины в ужасе вздохнули, но сэр Энтони не обратил на них никакого внимания. Вновь завязав глаза возмущенной акушерке, он поспешно вывел ее из комнаты. Его жена и Кэт продолжали стоять, прижав руки ко рту и глядя на пламя, пожиравшее свидетельство греха Элизабет. Девушка крепко спала, не чувствуя заполнившего комнату жуткого запаха жареного мяса.
Чувство облегчения не могло сравниться ни с чем. Она мирилась с постепенно отступавшими тупой болью и кровотечением — они ничего не значили в сравнении с тем, через что ей пришлось пройти. Порой она ощущала и грусть, но лишь мимолетную. Главное — ей дали передышку. Бог счел нужным покарать ее, но после чудесным образом смилостивился. Она понимала, что рисковала жизнью во всех смыслах: могла умереть, потеряв ребенка; могла оказаться в Тауэре или еще хуже…
Она поклялась, что впредь никогда не рискнет своей репутацией, не говоря уже о том, чтобы пойти на подобную близость с мужчиной. Случившееся потрясло ее до глубины души, и она не знала, как благодарить Небо за свое спасение.
— Вы даже не знаете, как вам повезло, — покачала головой Кэт, когда Элизабет еще лежала в постели, бледная и измученная после перенесенных испытаний.
«О да», — подумала Элизабет.
— Моя благодарность Богу не знает границ, — согласилась она.
Элизабет не грустила по мертвому ребенку и даже не спросила, что стало с его крошечным тельцем.
— Мы скажем, что с вами приключилась лихорадка, — объяснила Кэт, вливая ей в рот ложку крепкого бульона. — Скоро вы снова встанете на ноги.
День этот быстро приближался. Элизабет уже вставала с постели и сидела в кресле у окна. К ней начало возвращаться прежнее хорошее настроение при мысли о том, что жизнь скоро войдет в прежнее русло и никто ничего не узнает.
У нее было достаточно времени поразмыслить и решить, как жить дальше.
— И все-таки я была права, — сказала она Кэт. — Я никогда не выйду замуж. Я не смогу пройти через такое еще раз.
— Чушь! — возразила Кэт. — Многие женщины через это проходят и рожают целый выводок здоровых детей. Для девушки неестественно оставаться без мужа. Вы переживете, попомните мои слова.
— Да, переживу, — решительно подхватила Элизабет, — но теперь я более чем уверена, что лучше остаться одной.
— Это вы сейчас так говорите, — вздохнула Кэт, — но мигом передумаете, когда вам встретится очередной симпатичный мужчина.
— Вряд ли, — возразила Элизабет. — Я больше не допущу, чтобы любовь ослепила меня до потери рассудка. Похоже, тогда я сошла с ума.
— Говорят, что любовь — разновидность безумия, — задумчиво молвила Кэт, — что в вашем случае вполне справедливо.
— Я стану осмотрительнее, — пообещала Элизабет. — Буду и дальше скромно одеваться и вести себя как подобает добродетельной протестантской девице.
Кэт удивленно подняла брови.
— Девицей вам больше не быть, — язвительно заметила она.
— Да, но остальные пусть считают именно так, — отозвалась Элизабет, мысленно содрогнувшись. — И я никогда не дам повода в этом усомниться. Мне дан второй шанс, и я не намерена потратить его впустую. Я буду вести праведную жизнь и щеголять девственностью, как другие щеголяют своими прелестями. Никто и никогда не сможет бросить тень на мою репутацию.
— Что ж, похоже, вы наконец одумались, — восхитилась Кэт. — Искренне рада слышать. Но как насчет адмирала и ваших к нему чувств?
— Я любила адмирала, — призналась Элизабет. — Любила до безумия, что было крайне глупо, и причинила боль королеве, да простит меня Господь. Мне кажется, что я люблю его до сих пор и ничего не могу с этим поделать, но не так, как прежде. Мою любовь сдерживают осторожность и рассудок. Возможно, я его забуду, и да поможет мне Бог.
Она медленно встала, опершись на подлокотники кресла, — ноги еще не привыкли к ходьбе.
— Пожалуй, я немного отдохну, — сказала она, но ее внимание привлекла внезапная суматоха во дворе за окном.
Выглянув, Элизабет увидела запыленного всадника, который, спешившись, быстро вошел в дом.
— На нем королевская ливрея! Как думаешь, у него хорошие новости? — спросила Элизабет у Кэт, смотревшей из-за ее плеча.
— Спущусь узнаю, — ответила Кэт и метнулась к двери. — А вы ложитесь.
Элизабет лежала, пытаясь сравнить испытанное с тем, что переживала сейчас королева, и думая, каково это — родить долгожданное и любимое дитя. Внезапно в комнату вбежала Кэт, мрачнее тучи:
— Боюсь, дурные новости, миледи, даже трагические. Королева родила дочь, но после у нее началась лихорадка, и она умерла — да упокоит Господь ее душу.
— Умерла? — горестно возопила Элизабет, не в силах поверить в случившееся.
Несчастная королева Екатерина, которая была ей дорога как мать! Не в силах вынести новое горе, свалившееся в придачу к чувству вины и всему остальному, случившемуся в последние дни, Элизабет горько разрыдалась от невосполнимой утраты.
Кэт обняла ее и прижала к себе:
— Тихо, тихо, милая. Кэт здесь, Кэт всегда будет с вами, даст Бог.
Хотя трагедия потрясла ее не меньше, она не могла отделаться от предательского торжества при известии о смерти женщины, которую всегда считала соперницей в борьбе за Элизабет. Теперь Екатерины не стало, и у Кэт больше не было поводов к ревности, вызванной любовью королевы к своей падчерице.
— Она не страдала, — сказала Кэт. — Она умерла смертью, достойной христианки, и ее упокоили в часовне в Садли. На похоронах в качестве ближайшей родственницы присутствовала леди Джейн Грей.
Элизабет ее не слушала. Кэт позволила ей плакать вволю и отводила влажные рыжие пряди.
— Бедная Джейн, — молвила Элизабет, когда немного успокоилась. — Я совсем про нее забыла. Что теперь с ней будет?
— Вряд ли она сможет оставаться под одной крышей с адмиралом, — ответила Кэт. — Я думаю, ее отправят домой.
— Жаль, — вздохнула Элизабет. — Она была счастлива с королевой, как и я.
К глазам ее снова подступили слезы.
— Есть еще кое-что, — быстро сказала Кэт. — Думаю, вам следует знать, что адмирал лично отправил гонца, чтобы сообщить новость вам, миледи. — Она глубоко вздохнула. — Вам не пришло в голову, Элизабет, что его светлость, который хотел стать вашим мужем после смерти короля и который любит и обожает вас, снова свободен?
Элизабет удивленно подняла взгляд. Выражение ее лица ни о чем не говорило.
— Теперь вы можете выйти за него замуж, если пожелаете, — ободряюще улыбнулась Кэт. — Естественно, по истечении приличествующего траура. Будь у него возможность, он женился бы на вас, а не на королеве. А с учетом вашей истории ему даже следует на вас жениться. Поскольку он лишил вас девственности, будет разумно вернуть вам честь.
Лежавшая на кровати девушка не ответила. Молчание затягивалось. Кэт заметила, что ее шея и щеки залились румянцем.
— Нет, — ответила Элизабет.
— Да! — живо воскликнула Кэт. — Да, миледи. Вы же не станете отрицать, что сами этого хотите, особенно если милорд регент и совет не будут против. В каком-то смысле вы уже замужем за адмиралом, а когда король поймет, что именно этого вы и хотите, он наверняка одобрит ваш брак. Хватит уже нести вздор, будто вы не хотите замуж! Вы любите адмирала и сами в этом признались! Да, он вел себя недостойно, но может стать вам примерным мужем.
Кэт представила, как они вдвоем — такая милая пара! — весело идут по проходу в церкви, искренне любят друг друга в постели, сидят за столом в окружении растущего семейства детей-херувимов. А она, Кэт, с радостью заведует их хозяйством, издали услаждая свой взгляд созерцанием адмирала…
— Выходите за него замуж, он такой обаятельный мужчина и к тому же красавец! — продолжала она. — Вы прекрасно друг другу подходите и сами в душе это знаете. К тому же он занимает важный пост в королевстве, и ему суждены великие дела. Он станет чудесным мужем, идеальной парой для вас.
В глубине души она понимала, что Элизабет, пусть неосознанно, хочется, как и ей самой, именно такого исхода.
— Я этого не допущу, не хочу даже думать об этом. Дело не только в том, что королева умерла совсем недавно, — я для себя уже все решила, — твердо заявила Элизабет.
— Понимаю, — с трудом сдерживаясь, согласилась Кэт. — Но по прошествии подобающего времени и если адмирал проявит интерес, могу поспорить, что вы измените мнение.
— Нет, — повторила Элизабет.
Кэт сменила тактику.
— Гонец сказал, что милорд пребывает в крайней печали и унынии, — сообщила она. — Было бы любезно с вашей стороны написать ему письмо со словами соболезнования.
— Вряд ли смерть королевы повергла его в такое уж горе! — саркастически фыркнула Элизабет. — Ни за что не поверю, что он так сильно ее любил. Нет, я не стану писать ему слов утешения, поскольку он в них не нуждается. И мне бы не хотелось, чтобы он подумал, будто я его домогаюсь. Вот уж чего нет, того нет.
— Значит, вы не хотите выходить за него замуж? — не унималась Кэт.
— Нет, — в третий раз ответила Элизабет.
Но та все еще сомневалась.
К октябрю Элизабет полностью пришла в себя после выкидыша, и зашел разговор о ее отъезде из Чесханта.
— Сударыня, король отдал Хэтфилд-хаус в ваше распоряжение, — сообщил ей сэр Энтони чуть теплее обычного, радуясь, что наконец сможет избавиться от нежеланной гостьи.
Присутствие Элизабет в его доме доставляло одни хлопоты, и она задержалась намного дольше, чем предполагалось, но он ни разу не позволил ни малейшей неучтивости по отношению к ней.
Элизабет тоже обрадовалась, что ее пребывание в Чесханте подходит к концу, — собственно говоря, ей не хотелось впредь возвращаться в эту обитель, напоминавшую о суровом испытании. Она была рада вернуться в старый знакомый дом ее детства, где могла бы делать что угодно, став его полноправной хозяйкой. Весело напевая, она носилась по комнатам, собирая вещи, которые Кэт упаковывала в большие дорожные сундуки. Кэт, разумеется, было грустно расставаться с сестрой, но и она, тоже будучи сыта по горло Чесхантом, благословила тот день, когда их экипаж отправился в путь. Сэр Энтони и леди Денни стояли на крыльце, с излишним воодушевлением махая им вслед.
— Хорошо, что мы снова все вместе, — сказала Элизабет своей прислуге, собравшейся в большом зале, чтобы встретить хозяйку.
В Чесхант она взяла лишь несколько служанок, прочие на время остались в Челси, а после приехали в Хэтфилд, чтобы навести порядок в доме.
— Надеюсь, адмирал и покойная королева хорошо о вас заботились.
Ошиблась ли она или в самом деле заметила тайные улыбки, перешептывания и затаенное веселье? Она слегка встревожилась — неужели до них дошли слухи о случившемся между ней и адмиралом?
Похоже, так оно и было. Ее фрейлины — те, что были в Челси — многозначительно поглядывали на нее, от этого Элизабет становилось не по себе и вспыхивали щеки. Конечно, они помнили утренние забавы в ее спальне, которым иногда бывали свидетелями, а слуги ничего так не любили, как обсуждать личные дела господ. Оставалось лишь надеяться, что их лояльность не позволит пустопорожним сплетням превратиться в нечто более зловещее. По крайней мере, о ее беременности знала лишь горстка самых доверенных лиц, и на них можно было положиться.
Войдя вечером на кухню, Кэт, к своему смятению, услышала, как сплетничают двое поварят.
— Говорят, будто адмирал не раз бывал с ней наедине в спальне! — сказал один.
— Спорим, я знаю, чем они занимались! — ухмыльнулся другой. — Он ее крыл, как жеребец!
— Эй, о чем вы там болтаете? — рявкнула Кэт, обрушиваясь на перепуганных мальчишек, подобно ангелу мщения. — Ну-ка, выкладывайте!
— Это всего лишь слухи, миссис. Мы никого не хотели обидеть, — оправдываясь, заявил первый парнишка.
— Слухи про леди Элизабет? — требовательно поинтересовалась Кэт.
Мальчишки смущенно переглянулись. И тут вмешался один из поваров:
— Вы же прекрасно знаете, миссис Эстли, — тут уже давно ни о чем другом не говорят, уж простите.
— Значит, нужно это прекратить! — в ужасе воскликнула Кэт. — Я поговорю с управляющим и дворецким. Подобная пустая болтовня незаслуженно подрывает репутацию миледи, а у тех, кто ее распространяет, могут быть серьезные неприятности.
Управляющего и дворецкого вызвали в гостиную для разговора с гувернанткой. Кэт решила, что Элизабет лучше при нем не присутствовать.
— С тем же успехом можно приказать отступить морю, — не слишком вежливо заметил дворецкий. — Судя по тому, что я слышал, меня совершенно не удивляет, что слуги сплетничают.
— Все началось с фрейлин в спальне леди Элизабет, — объяснил управляющий. — Очевидно, их глубоко возмутило то, чему они стали свидетелями, хотя не поручусь, что это правда. Женщины, само собой, молчать не способны, и теперь об этом гудит весь дом.
— Вы должны приказать им замолчать, — распорядилась оскорбленная Кэт. — Пригрозите увольнением или любым другим наказанием, но заткните им рот.
— Хорошо, миссис Эстли, — ответил управляющий и вышел вместе с дворецким, качая головой.
Элизабет видела, что ее слуги ходят подавленные, и догадывалась почему. Она чувствовала, что о ней до сих пор перешептываются, и замечала адресованные ей непристойные ухмылки. Повсюду в доме она замечала, что все взгляды устремлены на нее и что она стала предметом многих тайных пересудов. Преисполнившись решимости не давать никаких поводов для сплетен, она стала строже одеваться, нося черные платья с высоким воротником и без каких-либо украшений, не считая материнской подвески на шее и миниатюрного молитвенника на поясе. Она предпочитала простые головные уборы со скромной черной вуалью и ходила, потупив взор и целомудренно сложа руки на животе. Немало времени она проводила на коленях в часовне.
— Я знаю единственный способ прекратить сплетни, — сказала однажды вечером Кэт, когда они сидели возле камина. — Выходите замуж за адмирала.
— Нет, — ответила Элизабет.
— Уверяю вас, вы передумаете, едва его увидите, — лукаво улыбнулась Кэт. — Он скоро явится делать вам предложение, попомните мои слова.
— Надеюсь, что этого не случится, — содрогнулась Элизабет. — Еще слишком рано.
— Не забывайте, что он не тратил времени зря, когда добивался руки королевы, — напомнила Кэт.
— Что ж, придется ему узнать, что я сделана из другого теста, — хмуро ответила Элизабет.
— Послушайте, миледи, умоляю вас. — Кэт прибегла к последнему доводу: — Ваш покойный отец, святой памяти король Генрих, сам хотел, чтобы вы вышли замуж за адмирала.
Элизабет уставилась на нее:
— Мой отец? Но я слышала, он был не лучшего мнения об адмирале.
Кэт уже пожалела, что солгала.
— Лишь потому, что адмирал соперничал с ним за Екатерину Парр, — ответила она.
— Наверняка не только поэтому. Я слышала, отец отказал ему в участии в регентском совете, поскольку не доверял.
И был прав, подумала Элизабет.
— Что ж, возможно, у меня неверные сведения, — покраснела Кэт, — хотя я лишь повторяю услышанное. Он был достаточно добр к королеве, и почему ему не относиться так же и к вам? Почему вы не хотите за него замуж? Он стал бы для вас прекрасной парой, особенно сейчас, когда после смерти королевы — да упокоит Господь ее душу — вы лишились могущественного покровителя. Будучи вашим мужем, адмирал мог бы идеально играть эту роль.
— Нет! — повторила Элизабет, на этот раз резче, и отвернулась, показывая, что больше не желает обсуждать эту тему.
Кэт не собиралась легко сдаваться. При каждой возможности она превозносила достоинства адмирала, настаивая, чтобы Элизабет приняла его как жениха.
— Но он пока даже не пытался за мной ухаживать, — возразила девушка.
— Ничего, начнет, дайте только шанс, — уверила ее Кэт, предвкушая жизнь в семейном доме, где она будет всем заправлять, радуясь любви между супругами, растя их детей, предаваясь тайным фантазиям об адмирале и зная, что она всеми уважаема, почитаема и востребована.
Элизабет жалела, что в доме больше не было никого, к кому бы она могла обратиться за советом. Она решила было довериться Уильяму Сесилу, но передумала: будучи секретарем лорд-протектора, тот мог почесть за долг сообщить о происходящем своему господину. Кэт была права: она нуждалась в покровителе, который защитил бы ее от слухов и глубоко укоренившихся опасений, что правда может выйти наружу. И они с адмиралом действительно могли бы явиться гармоничной парой — даже слишком гармоничной, думала она с невольным трепетом, — но все это осталось в прошлом. Да, она считала его весьма привлекательным и интересным мужчиной. Учитывая ее статус незаконнорожденной, он мог стать ей хорошим женихом — может быть, даже лучшим, ибо все прошлые переговоры о возможном династическом браке сошли на нет ввиду ее незаконного происхождения. С другой стороны, она была второй в очереди на трон и ее руки мог пожелать кто-то поважнее адмирала. Однако любой другой муж мог обнаружить, что она не девственница, и сообщить о ее грехе всему миру. Но опять-таки, если она выйдет замуж за Томаса Сеймура, ей вновь предстоят опасности и тяготы беременности и родов, что повергало ее в ужас.
Что делать? Мысль об этом мучила ее днем и ночью.
Однажды вечером, когда они сидели за ужином, Элизабет сказала Кэт:
— Я думала насчет адмирала.
Говоря откровенно, в последние недели она не думала почти ни о чем другом.
— И что же вы надумали? — осведомилась Кэт, едва скрывая волнение.
— Что я могла бы выйти за него замуж, если он попросит, — осторожно ответила Элизабет. — Повторяю — могла бы. Это зависит от нескольких вещей. И прежде всего он ничем не дал понять, что у него есть хоть какое-то желание на мне жениться.
— Ничего, оно появится, — усмехнулась Кэт, насаживая на нож кусок жареной свинины. — Он вас любит, даже слишком, уж я-то знаю. И он самый знатный холостяк королевства.
— Возможно, ты права, — задумчиво ответила Элизабет. — Но даже если он и сделает мне предложение, совет на это вряд ли согласится, поскольку советом правит милорд регент, а им руководит жена, которая ненавидит адмирала за брак с королевой. Они не позволят ему жениться на королевской сестре и стать еще более важной персоной.
Кэт упала духом — об этом она не подумала.
— Возможно, вы правы, — признала она нехотя.
— А жениться без согласия совета, как поступили адмирал и королева, слишком опасно, — заметила Элизабет. — В моих жилах течет королевская кровь в отличие от нее.
— Вы можете подождать, пока король не достигнет совершеннолетия, а затем попросить у него разрешения, — прекраснодушно предложила Кэт.
Элизабет положила салфетку и допила вино.
— Кэт, ему одиннадцать лет. Нам придется ждать еще не меньше четырех. Думаете, адмирал поступит так же? Нет, ему нужны наследники, и поскорее. — Она вздохнула. — Даже если бы он сделал мне предложение, я не вижу никаких возможностей для нашего брака.
— Способ всегда найдется, — решительно заявила Кэт.
Ей вовсе не улыбалось, чтобы ее светлое будущее пошло прахом.
Элизабет вся дрожала, взирая на запечатанное письмо. Почерк узнавался безошибочно.
— Ну так что, вскроете? — поторопила Кэт.
Они были одни в спальне Элизабет, и потревожить их было некому.
Трясущимися пальцами девушка сломала печать и развернула бумагу. Слова, изящно выведенные черными чернилами, плясали перед ее глазами, и она не сразу осознала их смысл.
В письме не было слов любви, лишь официальное приветствие. «Принцессам подобает выходить замуж, — писал адмирал, — и лучше, если они выходят замуж в своем королевстве, а не в чужой стране. Так почему бы мне, человеку, которого король сделал Вашим отцом, не жениться на Вас? Если Вы окажете мне честь, приняв предложение моей руки, я буду счастливейшим женихом на свете. С нетерпением жду Вашего ответа». Письмо заканчивалось витиеватой подписью.
— Он просит меня выйти за него замуж, — наконец вымолвила Элизабет, пытаясь унять отчаянное сердцебиение.
— А что я вам говорила? — торжествующе воскликнула Кэт. — Вы должны немедленно послать ему ответ.
Элизабет в ужасе взглянула на нее:
— Ответ? Ты с ума сошла? Ответа не будет. У меня нет никакого желания спешить. И ему следует обратиться к совету, прежде чем предлагать мне замужество.
— Откуда нам знать, что он этого уже не сделал?
— Глупо предполагать, что он уже это сделал! — возразила Элизабет.
— Но как поступите вы? — в панике вскричала Кэт, боясь крушения заветных планов.
— Ничего, — ответила Элизабет. — Милая Кэт, я знаю, что вы хотите этого для меня, и, честно говоря, мне кажется, что я сама этого хочу, но милорд адмирал достаточно умен, и его не остановит мое молчание. Помяните мое слово, он никуда не денется!
Элизабет ворочалась в постели, вновь столкнувшись с неразрешимой дилеммой. Она до сих пор помнила радостное волнение, которое испытывала в присутствии адмирала, и ей очень хотелось ощутить его снова, но в памяти сразу всплывали страх и боль, кровавый выкидыш и призрак Тауэра и плахи.
Однако замужество с адмиралом — конечно, официально одобренное — могло изменить ее мнение. Но даже в этом случае — хватит ли ей сил забыть об ужасах супружеской жизни и родов? Осмелится ли она на подобный риск?
Пришло письмо из дворца, от Уильяма Сесила. В нем много говорилось о политике и светских сплетнях, но взгляд Элизабет сразу же привлекло упоминание о лорд-адмирале.
«Его тщеславие очевидно для всех, — словно вскользь писал Сесил. — На мой взгляд, он несдержанный человек, который плохо кончит».
«Не пытается ли он меня предупредить?» — подумала Элизабет. Но откуда Сесил мог знать о происходящем? Если только, конечно, — упаси, Господи! — адмирал не оказался несдержан на язык и не успели разойтись слухи. Вздрогнув, она поспешно взяла перо.
«Что касается адмирала, — написала она после нескольких строчек ответа на другие пункты письма Сесила, — я всегда считала его безрассудным и склонным к глупым фантазиям».
Вот так, подумала она. Это положит конец любым сплетням.
— На Рождество мы едем во дворец! — ликующе объявила Элизабет. — Брат-король пригласил нас! Признаться, я боялась, что его величество меня забыл, — я не получала от него вестей уже много недель.
— Чудесная новость, миледи! — подхватила Кэт.
— Но он пишет, что нас не поселят в Уайтхолле, поскольку он не женат и во дворце не должно быть женщин. Мы остановимся в Дарэм-хаусе на Стрэнде, — как вы помните, его мне оставил отец. — Элизабет едва не прыгала от счастья. — Как же здорово снова побывать в Лондоне! Надеюсь, сестрица Мэри тоже будет при дворе — я так по ней скучала!
— Но Дарэм-хаус давно стоит пустой, — заметила Кэт. — Его нужно прибрать и проветрить.
— Тогда пошлем вперед мастера Перри с несколькими слугами, и пусть они все подготовят.
— Хорошая мысль, — согласилась Кэт, гадая, приедет ли на придворное Рождество адмирал.
— Прошу прощения, миледи, но лорд-протектор устроил в Дарэм-хаусе монетный двор, — печально молвил Томас Перри.
Элизабет знала его как честного и достойного человека, хотя тот и был несколько назойлив, и, невзирая на вспыльчивость по отношению к подчиненным, Перри отличался некоторой робостью. Она сильно сомневалась, что он пытался отстоять ее собственность.
— Известно ли его светлости, что Дарэм-хаус принадлежит мне? — осведомилась она.
— О нет, миледи, — ответил Перри, терзая шляпу. — Он понятия об этом не имел и приносит вашей светлости свои искренние извинения. Однако он сожалеет, что вынужден просить на какое-то время вашего снисхождения, поскольку монетный двор не так-то легко перенести в другое место, и уж точно не к Рождеству.
— Не важно, — сказала Элизабет. — Найду пристанище где-нибудь еще.
«Но где?» — подумала она. В ее мыслях — как часто бывало в последние дни — мгновенно возник адмирал, и ей вдруг пришло в голову…
— Попросим нам помочь моего доброго отчима, адмирала! — озорно заявила она.
Кэт, сидевшая за шитьем у огня, взглянула на нее с радостным удивлением.
— Мастер Перри, прошу вас, вернитесь во дворец и спросите адмирала, не знает ли он какой-нибудь дом, где я могла бы пожить во время визита в Лондон, — продолжила Элизабет.
— Слушаюсь, сударыня, — пробормотал Перри, которого вовсе не радовала перспектива нового путешествия в Лондон под холодным декабрьским дождем.
— Мастер Перри! — воскликнул адмирал, хлопнул валлийца по плечу и проводил к пылавшему камину. — Рад вас видеть. Снимайте свой мокрый плащ. Фаулер! Полотенце мастеру Перри, и побыстрее!
Слуга скрылся в глубине комнат. Перри огляделся. Придворные покои адмирала выходили на серо-стальную Темзу. Апартаменты, конечно, были из лучших, благо милорд приходился братом регенту и дядей королю, и в них имелась собственная уборная. На буфете стояло серебряное блюдо и портрет сестры адмирала — покойной королевы Джейн, в роскошном платье из золотого дамаста. Перри она показалась не очень красивой — слишком бледной, на его вкус.
Адмирал подал ему кубок вина и пригласил сесть:
— Чем могу помочь, мастер Перри?
— Я от леди Элизабет, — молвил тот.
— Ах вот как, — белозубо улыбнулся адмирал. — Я ждал от нее известий. Надеюсь, она в добром здравии?
— Практически выздоровела, — ответил Перри. — Она долго болела. Лихорадка, знаете ли.
— Прискорбно слышать, — слегка раздраженно сказал адмирал.
Когда же Перри перейдет к делу?
— Ее светлость собирается посетить дворец на Рождество, — объяснил валлиец. — Дарэм-хаус, где она собиралась остановиться, занят лорд-протектором под монетный двор. Миледи послала меня с просьбой — не знает ли ваша светлость иного места?
«Умная девчонка, — подумал Сеймур. — Значит, таков ее ответ на мое письмо — просьба о помощи. Ее ни к чему не обязывает, зато меня оставляет теряться в догадках». Хитро, ничего не скажешь.
— Мастер Перри, — великодушно изрек он, — мой собственный дом, Сеймур-плейс, в полном распоряжении миледи Элизабет, когда ей только потребуется, со всей обстановкой и прислугой.
— Весьма щедрое предложение, милорд, — искренне признал Перри.
— Я всегда питал особую любовь к миледи Элизабет, — подхватил адмирал. — Несчастная королева, да упокоит Бог ее душу, отзывалась о ней весьма высоко.
Он вздохнул. Перри слегка нахмурился. Если верить слухам, добродушный хозяин дома и впрямь питал к Элизабет особую привязанность — и даже больше.
— Мне бы очень хотелось с ней увидеться, — признался Сеймур. — Возможно, когда она в следующий раз будет в Эшридже, я смогу ее навестить, ибо мои владения совсем рядом.
— Я уверен, ее светлость будет рада принять вашу светлость, — откликнулся Перри.
— Когда она приедет во дворец, — продолжал адмирал, — пусть попросит жену милорда регента, чтобы та помогла вернуть лондонский дом. Его же оставил ей покойный король?
— О да, — подтвердил Перри.
— Какие еще земли ей пожалованы?
Перри коротко перечислил.
— А король Эдуард подтвердил ее права собственности? — выпытывал хозяин дома.
— Пока нет, — ответил Перри, не понимая, к чему тот клонит.
— Что ж, мой вам совет, — доверительно произнес адмирал. — Ее светлость могла бы также попросить герцогиню Сомерсет, чтобы та помогла ей обменять эти земли на владения в западных графствах, неподалеку от моего замка Садли. Я сам буду за нее ходатайствовать. Далее — сколько у нее слуг?
Да это уже допрос, подумал Перри, быстро подсчитывая в уме.
— Десять, — ответил он.
— А сколько она тратит на расходы по хозяйству?
— Ее светлость достаточно бережлива, милорд. Я сам веду ее бухгалтерию. — Он назвал несколько цифр.
— Что ж, думаю, я могу посодействовать, — все так же доверительно молвил адмирал. — В моем хозяйстве мне тоже приходится экономить, и я буду рад поделиться опытом, если это чем-то поможет.
— Я польщен, ваша светлость, что вы снизошли до того, чтобы мне помочь, — искренне сказал Перри.
— Возможно, мне следует сказать, что я наперед думаю о времени, когда два наших хозяйства объединятся в одно, — подмигнул адмирал.
Перри тотчас все понял и одобрительно кивнул. С его точки зрения, для юной леди не могло быть лучшего жениха, чем адмирал, — наверняка истинный джентльмен, что бы о нем ни говорили.
Когда лошадь доставила Перри к воротам Хэтфилда, он заметил леди Элизабет, в подбитом мехом плаще, которая шла через парк в окружении собак.
— Миледи! — крикнул он, останавливаясь и спешиваясь.
Помахав рукой, Элизабет быстро направилась к нему. Собаки лаяли и вертелись в ногах.
— Добро пожаловать, мастер Перри! Вы виделись с милордом адмиралом? — прокричала она в ответ.
— Да, и он оказался более чем гостеприимен. Он говорит, что Сеймур-хаус неизменно пребывает в вашем распоряжении.
— Очень любезно с его стороны! — захлопала в ладоши Элизабет. Щеки ее порозовели, и не только от холода или быстрой ходьбы. — Я напишу ему благодарственное письмо.
— Его светлость говорил не только о проживании, — сказал Перри.
Элизабет, затаив дыхание, вперила в него взгляд:
— О чем же еще?
— Он спрашивал о ваших владениях и расходах — я все объясню позже. Но он признался, что думает о времени, когда два ваших хозяйства объединятся в одно. Вы понимаете, сударыня, что он имел в виду?
— Мне известно, что адмирал хочет на мне жениться, — ответила Элизабет, зная, что Перри, всегда отличавшемуся преданностью, можно доверять.
— Воистину, миледи, лучшего предложения вам не найти, — заверил ее валлиец. — Он исключительно добрый и заботливый джентльмен, и ему не чужды ваши интересы. По моему скромному мнению, для вас это был бы прекрасный брак, если, конечно, согласится совет.
Элизабет слегка переменилась в лице.
— Именно — если совет согласится, — холодно вторила она. — А когда это произойдет, я поступлю так, как подскажет мне Бог.
Повернувшись, Элизабет отошла в сторону, растирая озябшие руки. Она знала, что решимость ее пошатнулась, и не могла понять саму себя. Разве она не любила адмирала? Она купалась в лучах его обожания, и ей нравилось с ним заигрывать. И его предложение польстило ей ровно столько, сколько встревожило. Но когда дело дошло до принятия решения, Элизабет поняла, что не может этого сделать. Ее бросало то в жар, то в холод. Возможно, катастрофические последствия их однократной связи повлияли на нее куда сильнее, чем полагала она сама. А может, она просто знала в глубине души, что этому браку никогда не позволят состояться и даже думать о нем было опасно?
Еще недавно ей не терпелось услышать ответ адмирала на ее просьбу. Но как только Перри указал ей на преимущества их брака, ее радость улетучилась, сменившись страхом — да, именно страхом. И еще — легким раздражением, поскольку она начала подозревать, что адмирал подговорил Перри, чтобы тот убедил ее принять его предложение.
Перри продолжал стоять там, где она его оставила, и кутался в плащ. Элизабет снова направилась к нему.
— Кто посоветовал вам внушить мне принять предложение адмирала? — властно осведомилась она.
— Что вы! Никто, миледи, — отозвался Перри. — У меня просто сложилось впечатление, что милорд мог бы стать вам хорошим мужем. И у него действительно серьезные намерения. Он даже предложил, чтобы вы обменяли полученные в наследство земли на другие, неподалеку от его владений в западных графствах.
— Вот как? — разгневалась Элизабет. — На что он намекает? Он просит моей руки лишь затем, чтобы наложить свои на мою собственность?
— Вряд ли, миледи, — возразил Перри. — Уверен, для него вы превыше всего.
— Что он еще говорил? — подозрительно спросила Элизабет.
— Он предложил вам обратиться к жене регента, чтобы та помогла вам обменять земли и вернуть Дарэм-хаус, — неохотно проговорил Перри.
— Я ни за что не стану обращаться к этой несносной женщине! — возмутилась Элизабет. — Когда увидитесь с адмиралом в следующий раз, можете передать, что я не желаю иметь с ней ничего общего. А теперь вам, пожалуй, следует пойти и рассказать миссис Эстли все, о чем стало известно после вашей встречи с адмиралом, ибо я не желаю знать ничего такого, о чем не знала бы она. У меня не будет спокойно на душе, пока вы ее не просветите.
Никто не сможет обвинить ее в тайном сговоре с адмиралом через ее казначея, подумала она, глядя, как Перри с побитым видом вновь садится в седло и уезжает.
Вернувшись в дом, Элизабет обнаружила Уильяма Сесила, который ожидал ее с несколькими документами на подпись.
— Миледи, я не смог пренебречь возможностью доставить их лично, — поклонился он. — Мне давно хотелось с вами увидеться.
Элизабет нравился этот светловолосый джентльмен с раздвоенной бородкой, острым проницательным взглядом и большим горбатым носом, всем своим видом излучавший прямоту и силу. Инстинкт подсказывал: этому можно доверять — что и подтвердилось позднее, когда незадолго до его отъезда она решилась затронуть тему адмирала.
— Мне нужен ваш совет, мастер Сесил, — молвила она, когда они шли по длинной галерее, любуясь портретами. Тот молча ждал продолжения. — Помните, мы в нашей переписке упоминали адмирала? Недавно он предложил мне содействие в обмене моих наследственных владений на другие. — Она не стала уточнять, что те, другие, находились неподалеку от Садли. — И еще он предлагал помочь мастеру Перри экономнее вести мое хозяйство.
Сесил, слышавший об адмирале много дурного, в том числе непристойные сплетни, связывавшие имя этого негодяя с Элизабет, тотчас почувствовал недоброе. Регент считал эти россказни досужими слухами, но Сесил подозревал, что Элизабет и вправду каким-то образом опорочили, а потому решил встать на ее защиту. Если, не дай Бог, что-то случится с королем Эдуардом, надеждой протестантов оставалась Элизабет, и Сесил был готов положить за нее жизнь.
— Могу я дать вам совет, миледи? Не позволяйте адмиралу вмешиваться в ваши финансовые дела. Вряд ли это разумно, я не считаю его самым надежным из людей.
Элизабет помолчала.
— Почему вы так думаете? — спросила она.
— Я работаю на его брата, — улыбнулся Сесил. — Он знает его лучше других и до сих пор не доверил ему никакой политической должности, так же как и ваш глубокоуважаемый отец, король Генрих. Кто я такой, чтобы оспаривать мудрость столь выдающихся государственных деятелей?
— Однако кажется, что адмирал пребывает в центре всеобщего внимания, — осторожно заметила Элизабет.
— Ему нравится так считать, — ответил Сесил, — но все его величие сосредоточено в основном у него в голове. И вряд ли будет мудро, миледи, связываться с ним всерьез. Клянусь, я желаю вам только добра.
— Благодарю за совет. — Элизабет облегченно вздохнула и в то же время опечалилась.
Когда Уильям Сесил ушел, она сказалась больной и рано легла в постель, чтобы как следует поразмыслить. Она уже устала от всего этого, утомилась от изменчивых чувств, попыток отсрочить брак, интриг и тайн. А теперь выяснилось, что адмирал был вовсе не тем, кем казался.
Пусть, подумала она. Пусть решает Бог — и совет. Теперь она ясно понимала, что может выйти замуж лишь с согласия последнего. Так что пусть адмирал обращается в совет, и тот уже решает ее судьбу. Если они скажут «нет» — она не станет возражать. Столь недавно избежав опасности однажды, она не искала ее вновь.
В середине декабря Кэт приехала в Лондон проследить за тем, как приводят в порядок Сеймур-хаус для Элизабет. Там она обнаружила леди Тирвит, дальнюю родственницу королевы Екатерины. Кэт сразу же не понравилась эта женщина средних лет, с кислой миной, постоянно морщившая нос и державшаяся нестерпимо надменно.
— Кто вы такая? — высокомерно спросила леди Тирвит при виде Кэт.
— Я гувернантка леди Элизабет, — ощерилась та, — и приехала, чтобы подготовить для нее дом.
— Ах да, теперь вспомнила. Что ж, я скоро уеду. Поскольку мой муж при дворе, меня пригласили провести Рождество в Сомерсет-хаусе вместе с герцогиней. — Она пристально сощурила на Кэт голубые глаза. — Вам известно, что говорят про леди Элизабет и адмирала?
Кэт тотчас насторожилась.
— И что же про них говорят? — рявкнула она.
— Что дело идет к свадьбе, — ответила леди Тирвит. — Он оставил среди челяди фрейлин покойной королевы, и люди считают, что это для миледи Элизабет. Многие говорят, что скоро он сделает ей предложение.
— Полный вздор и пустые слухи, — твердо возразила Кэт, однако в душе обрадовалась столь долгожданному подтверждению намерений адмирала. — Она не может выйти замуж без согласия совета.
— Именно так, — кивнула леди Тирвит. — Но ходят разговоры о неких тайных планах… вероятно, это лишь слухи, как вы говорите. Но я подумала, что вам, как ее гувернантке, следует знать и быть начеку.
— Спасибо, — сквозь зубы пробормотала Кэт.
Она испытала колоссальное облегчение, когда через два дня леди Тирвит собрала вещи и уехала, но не прошло и нескольких часов, как прилетело приглашение в Сомерсет-хаус, повергшее ее в смятение. Там, в роскошном зале с резными колоннами и позолоченным потолком, ее сурово ожидала герцогиня Анна, властная и крайне разгневанная.
— До меня дошли крайне тревожные слухи, — повелительно начала она, даже не предложив Кэт сесть. — При дворе и даже в Сити гуляют непристойные сплетни о миледи Элизабет и адмирале.
Кэт похолодела от страха. Кто их распространял? И что важнее — о чем они были?
— Что за сплетни? — спросила она.
— О том, что он вел себя с ней чересчур фамильярно, когда она жила в доме королевы. И будто вы это поощряли…
— Неправда, сударыня! — вознегодовала Кэт.
— Молчать! — прогремела герцогиня. — Я еще не закончила. Мне доложили, что вы поощряли подобную фамильярность, попросту не делая ничего, чтобы этому помешать. Вам есть что возразить?
— Я действительно беспокоилась и пошла к королеве, чтобы попросить ее о помощи, — ответила Кэт. — Но она не восприняла это всерьез, и вам тоже не следует, сударыня, ибо все было совершенно невинно.
«Да простит меня Бог за мою ложь!» — взмолилась она.
— Миссис Эстли, — прошипела герцогиня, — могу вам сказать, что всерьез это восприняли слишком многие. Пошли разговоры среди слуг, и в итоге леди Элизабет, сестра самого короля, стала предметом всеобщих пересудов. Говорят, будто вы оставили ее с адмиралом наедине в спальне.
— Да, была пара случаев, когда он приходил раньше, и я об этом не знала, но, когда я просила его прекратить, он меня не слушал, — оправдывалась Кэт. — Именно тогда я и обратилась к королеве.
Но герцогиня была неумолима:
— Я слышала другое. Меня потрясает, миссис Эстли, насколько вы недостойны заниматься воспитанием королевской дочери! Я решила, что ваше место должна занять другая. А теперь вон с моих глаз.
Кэт повернулась, едва сдерживая слезы от гнева и стыда, и почти выбежала из резиденции герцогини, зная, что эта ужасная женщина, жена лорд-протектора, действительно имела власть лишить ее должности. Ее трясло от несправедливости случившегося и от страха, что герцогиня может исполнить свою угрозу. Она не могла вынести даже мысли, что ее разлучат с Элизабет, которая была для нее как родная, являясь смыслом самого ее существования.
Но хуже всего было понимание, что опасность грозила им всем. Если всплывет хоть малейший намек на то, что случилось в действительности, то их враги — в том числе герцогиня — мгновенно пойдут в атаку. А потом будет Тауэр, плаха — и никакого милосердия.
Вернувшись в Сеймур-хаус, Кэт прогнала слуг, явившихся за распоряжениями. Она была слишком взволнована, чтобы их слушать, и ее донимала единственная мысль: немедленно возвращаться в Хэтфилд. Она нелогично рассудила, что если укрыться там, то, может быть, удастся предотвратить катастрофу. Она знала, что Элизабет никогда не согласится расстаться с женщиной, которая была ей матерью с раннего детства.
Схватив кое-какие вещи, она сунула их в мешок и крикнула конюхам, чтобы те готовили экипаж, после чего поспешно вышла из дома.
В пути на север у нее появилось время для размышлений. Она понимала, что ошибалась, настаивая на замужестве Элизабет и адмирала. Ей вообще не следовало вмешиваться в столь опасные дела. Да, в Челси ей стоило вести себя жестче, но тогда у нее имелись поводы для колебаний, которые ныне повергали ее в шок, ибо Кэт сознавала, что на ее здравомыслие повлияли ревность к королеве и увлеченность адмиралом, А потом, когда она действительно попыталась положить конец забавам, было слишком поздно. Возможно, в грехопадении Элизабет отчасти имелась и ее собственная вина.
Герцогиня была права — Кэт не годилась в наставницы королевской дочери, — но она, конечно, не знала и половины всего. Кэт поклялась, что об этом не должен узнать никто и никогда. Но как насчет Денни? Проговорятся ли они? И та акушерка? С другой стороны, зачем им это? Если никто ничего не заподозрит, никто не станет и спрашивать. И даже если у них возникнет искушение с кем-то поделиться, то за сокрытие правды они рискуют всеобщим порицанием, если не хуже. Кэт не сомневалась: тайне Элизабет ничто не угрожает.
— Ты рано вернулась, — заметила Элизабет, обнимая Кэт, и тут разглядела лицо гувернантки, изнуренное и усталое. — Что случилось, милая Кэт?
— В Лондоне ходят слухи про вас и адмирала, — выпалила та.
Элизабет побледнела:
— Какие слухи?
— Идут разговоры о вашей свадьбе, — сказала Кэт. — Он опрометчиво оставил среди домочадцев королевских фрейлин — говорят, что для вас, когда вы станете его женой. Боюсь, он поступил крайне неблагоразумно.
— И это все? — спросила Элизабет, испуганно глядя на Кэт.
— Больше ничего, — отрезала Кэт. — Но услышанное убедило меня, что вам сейчас не время думать о замужестве. Оно, вне всякого сомнения, невозможно, пока король не достигнет совершеннолетия. Ясно как день, что лорд-протектор и совет никогда не допустят, чтобы вы вышли замуж за милорда. Так что, дитя мое, вам лучше не рассчитывать на этот брак, крайне для вас маловероятный.
Элизабет немного расслабилась.
— Не бойся, Кэт, — ответила она. — Я уже сама пришла к такому же мнению. Я долго и тяжело размышляла и прекрасно сознаю, чем рискую.
— Благодарю Господа за ваше здравомыслие, — молвила Кэт, несколько успокоившись.
— Не волнуйся, я не изменю своего решения, — заверила ее та.
«Да, но как мне не волноваться? — подумала Кэт. — Мне так хотелось ей счастья. Счастья нам всем».
— Наверное, не стоит вообще ехать в Лондон, — сказала Элизабет. — Пусть слухи поутихнут. Если я останусь в Хэтфилде незамужней и праведной, для них не будет никаких оснований.
— По-моему, так будет лучше, — согласилась Кэт.
— Ну как, теперь тебе легче, раз мы договорились, милая моя гувернантка? — спросила Элизабет.
— Немного легче, — солгала Кэт.
В любую минуту и в любой день мог прилететь приказ о ее увольнении, но она не посмела сказать об этом Элизабет и лишь молилась, чтобы этого никогда не случилось, а герцогиня сжалилась и избавила ее от мучительной разлуки с любимой подопечной.
Накануне Двенадцатой ночи Кэт Эстли и Томас Перри сидели у камина за кувшином медовухи.
— Интересно, когда адмирал сделает предложение? — вопросил Перри. — По-моему, они с ее светлостью настроены друг к другу весьма благожелательно.
— Мне прекрасно об этом известно, — ответила Кэт, — но говорить на эту тему я больше не хочу. — Она сбивчиво рассказала об угрозе герцогини, добавив: — И все же адмирал мне очень нравится; он всегда был добр ко мне, и, согласитесь, он довольно яркий мужчина. Я так обрадовалась, когда узнала, что он хочет взять миледи в жены. — К глазам Кэт подступили слезы. — Лучшего мужа ей не найти, — всхлипнула она, утопив лицо в ладонях. — Я уверена, что он сумел бы убедить совет, если бы попытался.
Перри неуклюже погладил ее по руке.
— Вас слишком очаровало его симпатичное лицо, Кэт, — доброжелательно молвил он. — Погодите, дайте закончить. Теперь я уже меньше уверен в адмирале. Он слишком долго откладывает, отсюда и пересуды. Его медлительность пятнает репутацию леди Элизабет. А всего несколько дней назад я слышал, как кто-то говорил, будто он жестоко и бесчестно обходился со своей бедной женой.
— Да полно! — вскричала Кэт. — Я знаю его получше вашего и тех, кто злословит о нем. Мне известно, что он страстно желает жениться на миледи Элизабет, и она тоже прекрасно об этом знает. Он очень ее любит, и уже давно. Имею вам доложить, что королева ревновала адмирала к миледи, — она призналась мне, что видела, как они обнимались. Именно поэтому Элизабет отослали в Чесхант.
У Перри отвисла челюсть.
— Так, значит, слухи правдивы? — потрясенно спросил он. — Между ними и впрямь возникла неподобающая близость?
Видя его реакцию, Кэт в ужасе поняла, что наговорила лишнего, и ей захотелось откусить себе язык.
— Больше я ничего не могу сказать, — досадливо бросила она. — Как-нибудь в другой раз. Томас, обещайте мне, что никому не расскажете, о чем я вам говорила.
— Не расскажу, — ответил Перри. — И вы это знаете.
— Пообещайте! — настаивала Кэт.
— Я ничего не скажу, — повторил он.
— Пожалуйста, скажите «обещаю», — взмолилась она.
— Хорошо, обещаю, что никому не расскажу, о чем вы мне говорили! — торжественно провозгласил он.
— Вот и хорошо, — отозвалась Кэт, — ибо, если об этом хоть кто-то узнает, ее светлость будет навсегда обесчещена, и для нее это конец.
— Пусть меня лучше разорвут дикие лошади, — заверил ее Перри.
Адмирал стоял перед братом, кипя от гнева. Как Нед осмелился вызвать его к себе, словно нашкодившего школяра?
Регент говорил коротко и по делу.
— Мне доложили, что ты выражал намерение навестить леди Элизабет в Эшридже, — изрек он обвиняющим тоном.
— Что, мне нельзя навестить собственную падчерицу? — ухмыльнулся адмирал.
— Говорят, ты рассчитываешь на ней жениться, — холодно произнес Нед.
Сеймур рассмеялся:
— Я? Жениться на дочке старины Гарри? Ты что, за дурака меня принимаешь?
— За дурака, который оставляет себе фрейлин покойной жены, чтобы они могли служить новой невесте. За дурака, который интересуется состоянием леди Элизабет. За дурака, который, если слухи правдивы, увивался за ней еще при жизни королевы. Продолжать?
— Лорд-протектору Англии не подобает слушать банальную болтовню, — возразил адмирал. — А это лишь болтовня, и ничего более.
— Порой, братец, не бывает дыма без огня, — напомнил ему Сомерсет. Тон его стал ледяным. — Предупреждаю тебя, Том, что если ты еще хоть раз будешь замечен с ней рядом — отправлю тебя в Тауэр.
— Интересно будет посмотреть, как это у тебя получится, — бросил Том и, чеканя шаг, вышел. — Мы раньше увидимся в аду!
— Да хранит нас Господь! Адмирал в Тауэре! — вскричала Кэт, вбегая в покои Элизабет, как будто дьявол гнался за ней по пятам.
— Нет! — пролепетала побледневшая Элизабет, вскакивая на ноги.
Она трудилась над переводом с мастером Эшемом, который недавно по ее просьбе вернулся из Кембриджа, чтобы продолжить занятия. Новость, похоже, потрясла и его.
— Где вы об этом слышали? — спросил он у Кэт.
— От Джона, моего мужа, — задыхаясь, проговорила та. — Он ездил по делам в Лондон, и до него дошли слухи. Все только об этом и говорят. Едва узнав о случившемся, он сразу помчался назад. О, что же теперь с нами будет? — Кэт еле сдерживала отчаяние.
— Что случилось? — настойчиво осведомился Эшем.
— Похоже, что адмирал участвовал в заговоре против лорд-протектора, весьма опасном и глупом предприятии. Но это еще не все. Три дня назад он ворвался в спальню короля в Хэмптон-корте, и одному Богу известно, что было у него на уме.
— Но как он прошел мимо стражи? — перебил ее Эшем.
— Говорят, у него был поддельный ключ от двери из сада. Но собака короля, хороший сторожевой пес, начала лаять, и, прежде чем прибежали королевские гвардейцы, адмирал застрелил ее из пистолета. Его арестовали по обвинению в покушении на убийство короля.
— Это звучит совершенно нелепо, — заметил Эшем. — Если бы он хотел узурпировать должность брата, став лорд-протектором, то вряд ли стал бы покушаться на жизнь короля. Если только, конечно, в его планы не входили женитьба на леди Мэри и узурпация трона. Но она католичка, так что это маловероятно.
Элизабет молча внимала им, отчаянно размышляя о последствиях случившегося для себя лично и в то же время ощущая полнейшую пустоту там, где полагалось быть безутешному горю. Ибо если обвинения соответствовали действительности, адмирала — человека, который собирался стать ее мужем, — можно было считать покойником. Ей следовало в отчаянии бить себя в грудь и рыдать. Но нет. Неожиданно, в свете произошедшего, она поняла, что тот был всего лишь безрассудным, мелочным типом, которого не интересовало ничто, кроме него самого, и который не доставил ей ничего, кроме неприятностей. Внезапно ей стало ясно, что чувства, которые она к нему испытывала, являлись простым увлечением.
Теперь она боялась только за себя. Если адмирала допросят, как наверняка и случится, не говоря уже о тех, кто имел с ним какие-либо дела, ее доброе имя легко может оказаться втоптанным в грязь, как и его собственное. И она не сомневалась, что планы адмирала простирались куда дальше, чем она могла подозревать.
— Он не собирался жениться на леди Мэри, — молвила она. — Он хотел заполучить меня. Я думала, он меня любит. — Голос ее сорвался. — Но теперь мне ясно, что с этим браком он замышлял великую измену.
Кэт крепко обняла ее, но Элизабет оставалась безутешна.
— Нас будут допрашивать, — уныло проговорила она. — Нужно подготовиться.
— Может, до этого и не дойдет, — не слишком убежденно сказал Эшем.
— Боюсь, дойдет, — вздохнула Элизабет. — Мы должны стоять на своем и ни в чем не признаваться.
На следующий день Элизабет и Кэт, пересекавшие большой зал, услышали приближавшийся топот множества копыт. Несколько мгновений спустя, к их изумлению, в дверь ворвался Томас Перри, с побагровевшим лицом и в сбившейся шляпе.
— Лучше бы я никогда не родился, ибо все мы погибли! — вскричал он, воздев руки. — Забирайте назад, миледи!
С этими словами он сорвал с шеи золотую цепь, сдернул с пальца перстень с печаткой и, швырнув их на пол, бросился к лестнице, ведшей в комнаты, которые он делил с женой. Элизабет смотрела ему вслед, широко раскрыв глаза. Кэт со стоном прижала ладонь ко рту.
Почти тотчас в открытых дверях появилось несколько роскошно одетых джентльменов, в которых Элизабет узнала членов совета. Во главе шагал Уильям Поле, лорд Сент-Джон, гранд-мастер королевского дома, а за ним… О нет, подумала она, изменившись в лице при виде сэра Энтони Денни, в мрачном черном одеянии, — его она боялась пуще всех. С ним был сэр Роберт Тирвит, муж родственницы покойной королевы, о которой столь пренебрежительно отзывалась Кэт, взиравшая теперь на посетителей с немым ужасом.
Вспомнив о своем положении, Элизабет выпрямилась и сдержанно сложила руки на поясе. Советники запоздало поклонились.
— Приветствую вас, джентльмены, — сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. — Чем обязана удовольствием видеть вас?
— Ваша светлость, боюсь, нам предстоит малоприятная задача, — сказал лорд Поле, пристально глядя на нее. — Полагаю, вы слышали, что адмирал заключен в Тауэр по обвинению в государственной измене. Наш печальный долг — допросить всех, кто имел с ним какие-либо дела. Вынуждены просить вас о содействии, ибо некоторые из этих людей состоят в прислуге вашей светлости.
— Мой дом в вашем распоряжении, — ответила Элизабет. — Поужинаете, прежде чем начать?
— Спасибо, сударыня, но мы заехали по дороге на постоялый двор. Так что приступим немедленно и начнем с вашей светлости. Могут ли сэр Роберт и сэр Энтони поговорить с вами наедине?
— Классная комната свободна, — сказала Элизабет, еще больше упав духом. — Миссис Эстли проследит, чтобы нас никто не беспокоил.
— Я бы тем временем хотел допросить миссис Эстли, — возразил Поле. — С нами стражники, которые позаботятся, чтобы никто нам не мешал.
Сердце Элизабет забилось сильнее. Стражники? Она пристально посмотрела на Кэт, намекая, чтобы та была осторожнее, но Кэт, похоже, обезумела от страха.
— Можете воспользоваться гостиной, — предложила она Поле.
— Миледи, — сэр Энтони подал знак, чтобы она проводила его и сэра Роберта в классную комнату, — ведите, прошу вас.
Элизабет направилась к лестнице, удивляясь, как ноги до сих пор ее держат.
Сидя за столом перед многостворчатым окном, она надеялась, что выглядит образцом юной невинности в голубом платье и с распущенными рыжими волосами, олицетворявшими не только ее королевский статус, но и девственность. Денни и Тирвит — худощавый и неулыбчивый, похожий на хорька и все время кутавшийся в меха, — заняли места напротив. «Как много знает Тирвит? — подумала она. — Не выдал ли уже Денни мою тайну? А если так, то зачем этот фарс?»
— Расскажите нам о ваших отношениях с адмиралом, — с ходу начал Денни.
— Он был мне добрым отчимом, когда я жила в доме королевы.
— Чересчур добрым, если верить слухам, — заметил сэр Энтони, не сводя с нее взгляда. — Мне говорили, что он потворствовал вашему недостойному поведению.
Элизабет заставила себя улыбнуться.
— Адмирал отличался извращенным чувством юмора, — признала она. — Он постоянно шутил. Я была еще ребенком, и он играл со мной в глупые игры.
— Говорят, эти игры зашли слишком далеко, — заметил Денни.
— Да, так считала и миссис Эстли. Конечно, она ошибалась, но ей всегда хотелось окружить меня чрезмерной заботой. — Элизабет криво усмехнулась. — Она даже пожаловалась королеве, но ее светлость вполне разумно не придала этому значения. Она знала, что эти игры вполне безобидны и ничего дурного в них нет. Порой она даже сама в них участвовала.
— Понятно, — сказал сэр Энтони, зная куда больше, но предпочитая сменить тему. — Адмирал когда-нибудь предлагал вам выйти за него замуж?
— Он писал мне с подобным предложением в конце прошлого года, но я не ответила. Я ждала, когда он обратится к совету, поскольку решила во всем полагаться на мнение его членов.
— Он говорил вам, что намеревается свергнуть лорд-протектора? — допытывался Денни.
— Никогда.
— А когда он предлагал вам выйти за него замуж, — вмешался Тирвит, — он намекал вам хоть раз, что хочет сделать вас королевой?
Элизабет удивленно взглянула на него.
— Нет, — ответила она.
— Думаю, вы знаете намного больше, чем готовы нам рассказать, — не унимался Тирвит.
— Вы ошибаетесь, сэр, — возразила Элизабет. — Я рассказала вам все, что знаю, и готова ответить на любые ваши вопросы в меру моих возможностей.
— Роберт, прошу вас, позвольте мне продолжить допрос, — вмешался Денни. — Время поджимает, и нужно еще допросить мастера Перри.
Сэр Роберт встал, скрежетнув креслом.
— Конечно, — молвил он. — Всего доброго, миледи.
Изобразив поклон, он вышел. Дверь захлопнулась.
— А теперь, сударыня, — изрек сэр Энтони, поворачиваясь к Элизабет, — давайте кое-что обсудим.
Элизабет промолчала. Наступила тишина, которую лишь усиливал треск поленьев в камине.
— Я обещаю, что никогда вас не предам, — сказал сэр Энтони, неловко ёрзая в кресле. — Если кто-нибудь пустится разглагольствовать о том, что на самом деле случилось в Чесханте, я скажу, что был там и вы просто страдали от лихорадки. Правду знают только моя жена, миссис Эстли и акушерка. Вряд ли ее стоит опасаться — эту женщину привели в дом с завязанными глазами. Моя жена скажет то, что велю ей я. Остается миссис Эстли. Если она в чем-то признается, я заявлю, что это полная чушь, предположив, что она сломалась при допросе и все выдумала. В конце концов, я сам был тогда в Чесханте и мое свидетельство имеет куда больший вес, чем ее.
— Почему вы покрываете меня, сэр Энтони? — удивилась Элизабет.
Тот серьезно взглянул на нее:
— Миледи, хотя я глубоко сожалею о вашем грехопадении, я служил вашему отцу и служу вашему брату. Я предан дому Тюдоров, и я благочестивый протестант, как и вы. Вы дочь короля Генриха, и если что-то случится с королем Эдуардом, то чтящие Божье слово будут считать вас хранительницей и защитницей истинной религии в этом королевстве. И потому я ни единым словом не подвергну вас опасности. За своих собратьев по совету я говорить не могу. Некоторые готовы от вас избавиться, — боюсь, они не слишком дальновидны. Так что решать вам, и вы должны сами о себе позаботиться.
Сердце Элизабет исполнилось благодарности. Она не ожидала, что верноподданный законник окажется ее союзником.
— Не знаю даже, как вас благодарить, — облегченно вздохнула она. — Надеюсь, вы на меня не сердитесь. Мне было всего четырнадцать лет, и я оставалась слишком неопытной.
— Винить следует ваших опекунов, — строго молвил сэр Энтони. — Что ж, мне пора возвращаться в Лондон. Только не думайте, будто опасность миновала. Пусть ваш природный ум поможет ее избежать. Всего вам доброго.
Он встал и поклонился, чувствуя себя по-прежнему неловко в ее присутствии, а затем вышел, не успела Элизабет поблагодарить его еще раз.
Вернувшись в свои покои, Элизабет не обнаружила там никого, кроме двух испуганных горничных и Бланш Перри.
— Я вас искала, миледи, — сказала та с певучим валлийским акцентом. — Всех зовут в большой зал.
— Тогда лучше будет спуститься, — кивнула Элизабет.
Сэр Роберт Тирвит собрал в зале всех домочадцев и прислугу. Всячески стараясь сохранять спокойствие, Элизабет заняла свое место на помосте. Когда в зал поспешно вошли последние припозднившиеся, Тирвит встал рядом с ней и обратился ко всем.
— Вынужден сообщить вам, что лорд-адмирал заключен в Тауэр по обвинению в государственной измене, — скрипучим голосом начал Тирвит. — Он замышлял свергнуть лорд-протектора, своего брата, и выдать свою подопечную, леди Джейн Грей, замуж за короля. И что самое отвратительное, он намеревался взять в жены леди Элизабет, поставив себе целью самому править королевством.
Послышались удивленные и недоверчивые возгласы. Сэр Роберт поднял руку:
— Все здесь присутствующие будут допрошены. Если вам ничего не известно об этих высоких материях, вам нечего опасаться. Но среди вас есть те, кто поступил опрометчиво. Сэр Энтони арестовал миссис Эстли и мастера Перри и забрал их для допроса в Лондон.
Элизабет содрогнулась от ужаса, но ничем не выдала тревоги, несмотря на подступившие к глазам слезы.
— В их отсутствие, — продолжал Тирвит, — совет уполномочил меня, сэра Роберта Тирвита, взять на себя заботу о хозяйстве леди Элизабет. Распоряжения теперь будете получать от меня. Это все, можете разойтись.
Слуги разбежались, в страхе перешептываясь об услышанном. Сэр Роберт повернулся к Элизабет.
— Сожалею, но должен сообщить вам, сударыня, что миссис Эстли и мастер Перри заключены в Тауэр, — негромко поведал он.
Элизабет лишилась дара речи. Закрыв лицо руками, она разрыдалась. Сэр Роберт бесстрастно стоял рядом.
— Умоляю вас, освободите их! Они столь же невиновны, как и я, — всхлипывая, проговорила она.
— Боюсь, это невозможно, — ответил Тирвит. — Их невиновность, как и вашу, еще предстоит доказать.
— Мне казалось, что доказывать требуется вину! — резко бросила Элизабет, вытирая глаза. — Они в чем-то сознались?
— Я думаю, вам нужно отдохнуть, сударыня. — Тирвит пропустил ее вопрос мимо ушей. — Поговорим после, когда вы успокоитесь.
Элизабет нехотя встала.
— Позаботьтесь о госпоже, — обратился Тирвит к Бланш Перри, стоявшей возле помоста.
— Я уезжаю. — Лорд Поле натянул перчатки. — Вы согласны взять расследование на себя?
— Да, милорд, — кивнул Тирвит.
— Постарайтесь получить как можно больше свидетельств измены — нисколько не сомневаюсь, что вы их найдете. Регент требует неопровержимых доказательств, прежде чем казнят его брата.
— Насколько я могу давить на леди Элизабет? — осведомился Тирвит.
— Насколько пожелаете. Пусть немного поволнуется, — посоветовал Поле. — Дайте ей время подумать день-другой. Наверняка ей есть о чем рассказать, и немало.
— А если она возьмет вину на себя? Все-таки она сестра его величества.
— Зависит от обстоятельств. Если она сознается в безнравственном поведении или даже в намерении выйти замуж — убедите ее возложить вину на слуг, Эстли и Перри. Но если раскроется, что она участвовала в заговоре адмирала, — закон есть закон. У совета не останется иного выхода, кроме как поступить по справедливости.
Сэр Роберт нахмурился и потеребил бороду:
— И каково наказание?
— Смерть через обезглавливание или сожжение, — мрачно ответил Поле.
Элизабет отчаянно пыталась сосредоточиться на книгах, но понимала, что где-то рядом допрашивают ее слуг, одного за другим. Те, кто ей прислуживал, нервничали и явно боялись с ней заговаривать. Лишь Бланш Перри, милая преданная Бланш, по-прежнему радовалась ее обществу. Бланш оставалась с ней последние два дня, спала на соломенном тюфяке в ее комнате, подавала еду и играла роль камеристки. Конечно, Бланш не могла сравниться с Кэт, по которой Элизабет тосковала и крайне за нее тревожилась, но одно присутствие Бланш несколько успокаивало девушку.
Странно, однако сэр Роберт больше не вызывал ее на допрос. После разговора в большом зале она его не видела. Элизабет оставалась в своих комнатах, пытаясь жить обычной жизнью и ежеминутно ожидая, что ее позовут к нему, но Тирвит так за ней и не послал, и это ее весьма тревожило. Лишь побеседовав с ним, она могла догадаться, что говорят о ней самой, — о чем ей было крайне необходимо знать. Скажи о ней кто-то хоть слово, сэр Роберт наверняка уже вызвал бы ее к себе. Неведение было самым мучительным испытанием.
В конце концов Элизабет не выдержала.
— Иди к сэру Роберту, — велела она Бланш, — и передай, что я вспомнила кое-что, о чем забыла рассказать сэру Энтони Денни. Поторопись.
Через час в дверь постучали, и сэр Роберт вошел. Элизабет, не вставая, царственно кивнула.
— Сударыня, вы собирались о чем-то мне рассказать?
— Да, — ответила она. — Я вспомнила, что написала адмиралу несколько писем о повседневных делах. В одном я просила помочь отобрать назад Дарэм-хаус у лорд-протектора. И еще я вспомнила, что, когда миссис Эстли ездила в Лондон, она слышала сплетни, будто адмирал рассчитывает на мне жениться, и я написала ему, чтобы он ко мне не приезжал, так как испугалась ненужных подозрений.
— Это все, миледи? — чуть раздраженно осведомился Тирвит. — Мне кажется, что вам еще много есть о чем рассказать.
— Честное слово, сэр, я ничего больше не знаю, — невинно ответила Элизабет.
— Сударыня, подумайте о вашей чести и опасности, которая может вам грозить, если вы откажетесь сообщить известные вам факты, относящиеся к делу. Вы подданная королевства и подчиняетесь его законам. Мы знаем, что адмирал вел себя с вами постыднейшим образом, а миссис Эстли ничем ему не препятствовала — скорее, поощряла. Послушайте, сударыня, если вы честно расскажете обо всем, что случилось, никто вас ни в чем не обвинит. Вся вина и позор будут возложены на миссис Эстли и мастера Перри. Его величество и совет учтут ваш юный возраст и проявят к вам милость.
— Миссис Эстли и мастер Перри не сделали ничего дурного или позорного, — твердо ответила Элизабет, до конца готовая защищать своих слуг. — Я не стану ложно обвинять их лишь ради вашего удовольствия.
— Мадам, я вижу по вашему лицу, что вы в чем-то виновны, — вызывающе молвил Тирвит.
— В таком случае у вас что-то со зрением, сэр, — горячо возразила Элизабет. — Мне не в чем сознаваться, поскольку я ни в чем не виновата.
— Но между вами и адмиралом имелось некое тайное соглашение о браке? — настаивал сэр Роберт, не обращая внимания на ее дерзость.
— Никаких соглашений не было и в помине.
— Миссис Эстли предлагала вам всерьез подумать о подобном замужестве?
— Нет, — солгала она. — И я никогда не думала о замужестве с кем бы то ни было без очевидного согласия его величества и совета. Миссис Эстли и мастер Перри также не предполагали, что я могу выйти замуж за адмирала без этого дозволения.
Сэр Роберт взглянул на спокойно сидевшую перед ним девушку. «А ты умна, — подумал он. — Но меня не проведешь».
— Что ж, после продолжим, — изрек он, собираясь уходить. — Эстли и Перри сейчас допрашивают в Тауэре, так что не сомневайтесь — нам будет что обсудить в следующий раз.
— Вряд ли очень многое, сэр, — вызывающе бросила Элизабет.
Сэр Роберт вернулся на следующий день. Увы, он ничего не сообщил о ситуации в Тауэре. Элизабет мучилась догадками о том, что ныне творилось в этой недоброй памяти крепости.
В Тауэре она никогда не бывала и потому могла лишь представлять его в своем воображении, однако, зная о судьбе матери и Екатерины Говард, всегда считала его жутким местом, где люди лишались жизни и подвергались чудовищным пыткам. Теперь там томился адмирал, и она пролежала всю ночь без сна, пытаясь вообразить, что происходит с ее милой Кэт и добрым мастером Перри… Она боялась, что методы, используемые при тамошних допросах, не будут деликатными. Неужели несчастная Кэт дрожала сию секунду от холода в сыром подземелье? Мысль об этом казалась невыносимой. Все, что могла сделать Элизабет, — сохранять хладнокровие перед лицом опасности.
Сэр Роберт без приглашения сел за стол. Элизабет медленно закрыла книгу.
— Что ж, мадам, выкладывайте правду, — приказал он. — Сознайтесь, что согласились выйти замуж за адмирала.
— Я не могу сознаться в том, чего не было.
— Похоже, он считает иначе, — заметил Тирвит.
— Он всегда на это надеялся, — ответила она. — Но я не давала ему никаких поводов.
— Но вы об этом думали.
— Я обсуждала это с мастером Перри и миссис Эстли после того, как Перри побывал у адмирала в Лондоне, но лишь как возможность.
— Однако вы обращались к адмиралу с просьбой на время предоставить вам его лондонский дом.
— Он мой отчим, — сказала Элизабет. — Мой собственный дом заполучил его брат, милорд регент, и я не знала, у кого еще попросить помощи в поисках жилья. Мне всего лишь хотелось навестить на Рождество моего брата-короля.
— Гм, — пробормотал Тирвит. — А вы сообразительны.
— Приходится соображать, когда вы извращаете мои слова, — парировала она.
— Я пытаюсь вам помочь, — ответил сэр Роберт. — Вы молоды, и никто не покарает вас за необдуманное поведение. Мы пытаемся доказать вину адмирала.
— В таком случае спрашивайте кого-нибудь другого, так как я не имею к этому никакого отношения, — заявила Элизабет.
Так продолжалось целую неделю, но Элизабет не сдалась под градом вопросов и не предала своих слуг. Она до сих пор не знала, что говорят о ней в Тауэре, но сэр Роберт постоянно расспрашивал ее об одном и том же, и это вселяло надежду, что ни Кэт, ни Перри ни в чем не сознались.
Сэр Роберт все больше раздражался, явно считая, что она что-то скрывает. Сегодня он выглядел усталым и сердитым.
— Знаете, что о вас говорят? — осведомился он. — Будто вы тоже в Тауэре, так как беременны от адмирала.
— Да как они смеют! — потрясенно воскликнула Элизабет, смекнув, что Тирвит подошел к опасной черте. — Бесстыдная клевета!
Ей было больно при мысли, что люди способны столь дурно думать о ней.
— Что ж, пока вы не расскажете нам правду, люди будут делать всевозможные необдуманные умозаключения.
— Я уже рассказала всю правду! — взорвалась Элизабет.
Вместо ответа, он достал из кармана письмо:
— Это вам от регента. Он просит вас, как ваш искренний друг, рассказать обо всем, что вам известно.
— Я уже все рассказала, — повторила она. — Но в любом случае спасибо милорду за заботу. Откровенно говоря, меня больше волнуют порочащие мою честь слухи, ибо это бесстыдная клевета. Я напишу его светлости — пусть он публично объявит, что все это ложь, нечестивая ложь о сестре его величества! Прошу вас, сэр Роберт, спросите регента, могу ли я появиться при дворе, чтобы все увидели, что я не беременна.
— Я передам регенту вашу просьбу, — сказал Тирвит, — но он отнесется к ней более благосклонно, если вы признаетесь, что согласились с миссис Эстли в надобности выйти замуж за адмирала.
Элизабет вздохнула:
— Как я могу? Мы никогда ни о чем таком не договаривались, и миссис Эстли не стала бы выдавать меня замуж без согласия его королевского величества и совета. Сэр Роберт, я говорю вам чистую правду и никогда не взяла бы греха на душу.
Тирвит, на которого ее слова невольно произвели впечатление, сдался. Но он продолжал приходить изо дня в день, пытаясь использовать всевозможные ухищрения: убеждение, запугивание, угрозы, — чтобы вынудить Элизабет сознаться. И каждый день его попытки заканчивались ничем.
Наконец настал день, когда из Тауэра доставили большой пакет с показаниями. Похоже, удача все-таки улыбнулась ему.
Сэр Роберт с торжествующим видом вошел в комнату Элизабет.
— Прочтите, миледи, — пригласил он почти весело, кладя перед ней бумаги.
Элизабет прочла. Это были показания Кэт и мастера Перри, на которых стояли их подписи, — неровный почерк выдавал смятение и страх. Ее сердце отчаянно забилось, перед глазами все поплыло. Они рассказали обо всем: об утренних забавах со всеми их постыдными подробностями, о том, как адмирал бесстыдно добивался Элизабет, как он изрезал ее платье, как королева нашла их обоих в неподобающем виде, как Элизабет отправили в изгнание, а также о более недавних планах адмирала на ней жениться. К счастью, о потерянном ребенке не было ни слова, но хватало и всего остального, чтобы обратить ее репутацию в прах. Щеки Элизабет вспыхнули от стыда, и ей захотелось провалиться сквозь землю. У нее перехватило дыхание.
— Омерзительное чтиво, не так ли, миледи? — заметил сэр Роберт, пристально наблюдавший за ней.
К Элизабет вернулся дар речи.
— Как вы сами изволили выразиться, милорд, я была слишком юна, и меня совратил опытный негодяй.
— Даже при этом вам следовало помнить о своей чести, — бросил Тирвит. — Вы принцесса королевской крови.
— Знаю, сэр, и я помнила о чести, насколько было возможно. Это адмирал вел себя омерзительно, а не я. Я не совершила никакой измены. Меня не в чем обвинять, ибо я никогда не помышляла и не соглашалась выйти за него замуж. Миссис Эстли тоже ни в чем не виновата. Возможно, она вела себя глупо и неосмотрительно, но не более того.
— Вы весьма умны, сударыня, — раздраженно отметил Тирвит. — Но вот что я вам скажу: я до сих пор придерживаюсь мнения, что вам и миссис Эстли еще есть о чем поведать и вы сообщили нам далеко не все. Что касается мастера Перри, то он ничего не стоит, бесхребетный слизняк. Мы наверняка еще многое от него услышим.
Бесхребетный слизняк, горько подумала Элизабет, вспомнив, как Перри клялся, что его скорее разорвут дикие лошади, чем он ее предаст. И все же она не нашла в себе сил его осудить, зная, что значило для него дать, а потом нарушить подобное обещание.
— Как вы смеете на него клеветать! — возопила Элизабет. — Мне страшно даже помыслить, как из него вытягивали это признание.
— Уверяю вас, особого давления не понадобилось, — усмехнулся Тирвит. — Он и миссис Эстли провели пару дней в подземельях Тауэра, после чего их поставили лицом к лицу. О, они сразу заговорили! И будут говорить еще, попомните мои слова. Все вы поете одну и ту же песню, но, похоже, сговорились заранее. Скоро запоете по-другому.
Элизабет бросила на него испепеляющий взгляд, не в силах избавиться от мыслей о своих преданных слугах, заключенных в холодные темные подземелья.
— Мне потребуются ваши личные показания, — сказал сэр Роберт. — Я вернусь завтра.
Элизабет перечитала написанные ею строчки, большей частью лишь подтверждавшие сказанное Эстли и Перри. Она призналась только в том, что знала о намерениях адмирала на ней жениться и что о них гуляли сплетни, а также заявила, что слухи о ее беременности ложны, и просила их публичного опровержения. Все! Никаких поводов для каких бы то ни было обвинений. Поставив привычную размашистую подпись, она с милой улыбкой взглянула на сэра Роберта, зная, что ей все-таки удалось его провести.
Когда тот ушел, бросив на нее гневный взгляд, она снова написала лорд-протектору, прося его сделать все возможное, чтобы спасти ее доброе имя. «Умоляю вас, милорд, объявите публично о моей невиновности», — упрашивала она.
Потребовалось четыре письма, прежде чем Сомерсет ответил ей, заверив, что издаст декларацию о том, что все эти слухи — ложь. И точно в это время прекратились ежедневные допросы.
— Закончили свое расследование, сэр Роберт? — озорно спросила Элизабет, встретив своего мучителя и его высокомерную жену в саду, где прогуливалась ясным морозным утром.
— Мне дано распоряжение не продолжать его, поскольку лорд-протектор удовлетворен и считает вас невиновной, — сухо ответил Тирвит.
Судя по выражению его лица, сам он, в отличие от лорд-протектора, удовлетворен отнюдь не был, но предпочел промолчать.
Элизабет ощутила ни с чем не сравнимое облегчение. Ей больше ничто не угрожало, как и ее тайне. Но к облегчению примешивалась тревога.
— А что с моими слугами? Они тоже невиновны? — резко спросила она.
— Они пока останутся в Тауэре, — сообщил сэр Роберт, жестом не позволяя ей возразить. — Не беспокойтесь, их содержат в приличных условиях. Но скажу прямо: никто из них не вернется к вам на службу. В соответствии с решением совета вашей гувернанткой будет моя жена.
Элизабет в ужасе уставилась на стоявшую рядом с ним носатую женщину, которая запоздало присела в реверансе. Она помнила леди Тирвит еще с тех пор, когда жила в доме Екатерины Парр, и та ей никогда не нравилась. Леди Тирвит в числе прочих все с большим неодобрением относилась к Элизабет по мере того, как возрастал амурный интерес адмирала к девушке. И леди Тирвит наверняка видела горе, которое испытывала из-за этого королева. Элизабет не стоило рассчитывать на ее благожелательное отношение. В ледяном взгляде леди Тирвит не было ни капли тепла — лишь неприкрытая враждебность.
— Прошу прощения, сударыня. — Она повернулась к мужу и дерзко заявила: — У меня нет никакого желания служить этой юной леди.
— Извини, Бет, но так решил совет. — Сэр Роберт повернулся к Элизабет. — Надеюсь, вы примете ее с благодарностью, миледи.
— Но моя гувернантка — миссис Эстли! — в смятении вскричала Элизабет. — И ни она, ни я не провинились настолько, чтобы совету понадобилось ее заменить.
— Если вашей гувернанткой была миссис Эстли, — гневно возразила леди Тирвит, — то вряд ли вам стоит стыдиться, что ее место займет честная женщина!
— Мне не нужна другая гувернантка! — разрыдалась Элизабет и бросилась в дом.
Запершись в спальне, она упала на кровать, дав волю слезам. Так она пролежала весь день и всю ночь, отказываясь от еды и питья и оплакивая потерю своей дорогой Кэт.
Утром она вышла, бледная, с покрасневшими глазами, и разыскала сэра Роберта.
— Вот что я вам скажу, сэр, — дрожащим голосом проговорила она. — Я сделаю все, чтобы вернуть мою прежнюю гувернантку.
— Любовь, которую вы к ней питаете, достойна восхищения, — усмехнулся Тирвит. — Воистину, будь моя воля, вы получили бы двух новых гувернанток, ибо, похоже, вы в них крайне нуждаетесь.
— Меня не волнует ваше мнение, — ответила Элизабет. — Я написала регенту, что меня пугает назначение вашей жены моей гувернанткой, поскольку люди станут говорить, будто я заслужила его своим распутным поведением, а это более чем несправедливо. — Глаза ее вновь наполнились слезами. — И я еще раз попросила его объявить всем о моей невиновности, поскольку он этого так и не сделал.
— Желаю удачи, — сказал Тирвит, давая понять, что разговор окончен, и склонился над бумагами.
Он обвинял ее в чрезмерной дерзости! Регент, похоже, утратил к ней всяческое сочувствие и настаивал на кандидатуре леди Тирвит. Та уже перекладывала свои вещи в сундуки Кэт, превращая ее комнату в свою, покуда несчастный мастер Эстли обреченно переносил имущество жены в более скромную комнатку в северном крыле.
Элизабет обнаружила, что может отныне побыть в одиночестве только ночью, и даже тогда леди Тирвит запирала дверь спальни и почивала в соседней комнате, пренебрегая обществом мужа на супружеском ложе. Впрочем, Элизабет с трудом могла представить их исполняющими супружеский долг.
Леди Тирвит держала ее под неусыпным надзором, и Элизабет страдала от нового режима. Ей приходилось проводить бесконечные часы в классной комнате, а долгими вечерами ее заставляли шить. Как же она это ненавидела! Играть на лютне и клавесине ей запретили, так же как танцевать и ездить верхом. Элизабет думала, что рано или поздно умрет от скуки. Даже мастера Эшема возмущало постоянное присутствие леди Тирвит во время уроков.
— У меня приказ, — говорила та всякий раз, когда он указывал, что ей там совершенно нечего делать.
Вдобавок ко всему Элизабет постоянно тревожилась за Кэт, которой ей отчаянно недоставало. Никто не рассказывал ей о событиях во внешнем мире, и она беспокоилась, что с Кэт обращаются плохо или пытаются сломить в погоне за новыми показаниями. Хуже всего было то, что Элизабет никому не могла довериться. За мастером Эшемом постоянно следили, и она не осмеливалась даже передать ему записку. Не могла она написать и сэру Уильяму Сесилу, ибо передать письмо тайком не было никакой возможности, — столь бдительны оказались ее опекуны.
Элизабет снова и снова умоляла сэра Роберта ходатайствовать от ее имени об освобождении Кэт, но тот неизменно отказывал. Она начала сомневаться, что вынесет подобное существование. У нее прекратились месячные, ее начали мучить сильнейшие головные боли, и порой она чувствовала себя так плохо, что не могла подняться с постели.
Наконец в начале марта, когда на деревьях набухли почки, сэр Роберт вновь призвал Элизабет и ее прислугу в большой зал.
— Бывший адмирал, — объявил он, — признан виновным в измене и лишен парламентом всего имущества.
Элизабет неподвижно сидела в кресле, глубоко дыша и пытаясь унять сердцебиение. Она знала, что лишение имущества предшествует казни и адмирал умрет с той же очевидностью, как день сменяется ночью. Тому, кто впервые затронул ее чувства, забавлялся с ней, целовал ее и, пусть ненадолго, вступил с ней в самую близкую из всех возможных связей, предстояло в скором времени кормить червей. Ей хотелось плакать, но все взгляды были устремлены на нее, и она не могла выдать ни единым жестом, что это известие хоть сколько-то ее тронуло. Впрочем, она сомневалась, что сумела бы плакать; она не испытывала ничего, кроме чудовищного потрясения и жалости… причем все больше к себе. Какой же она была глупой!
Все начали расходиться, и леди Тирвит, как всегда, остановилась позади убитой горем Элизабет.
— Что ж, этого следовало ожидать, — заметила леди Тирвит, когда они вернулись в классную комнату. — Он получил то, что заслужил.
— Кто знает — если бы его способности признали и нашли им применение, ему, возможно, и не пришлось бы идти на измену, чтобы добиться своего, — возразила Элизабет. — Несправедливо, когда в руках одного брата вся власть, а у другого нет ничего.
— Каждому свое, — заявила леди Тирвит. — Он всегда был негодяем. Особенно по отношению к своей бедной жене. — В голосе ее прозвучал неприкрытый яд.
— Ко мне он всегда был добр, — молвила Элизабет, думая, с чего ей вдруг захотелось защитить адмирала. Или она оправдывала себя?
— Да уж, нам всем об этом хорошо известно! — усмехнулась гувернантка.
— Вы прекрасно знаете, что я имела в виду, — упрекнула ее Элизабет.
— Вы ничем не можете его оправдать, — пренебрежительно бросила леди Тирвит.
И это была правда, нехотя признала Элизабет.
В ту ночь она не могла заснуть, ворочаясь в постели, мучимая тревожными мыслями. Больше всего она боялась за Кэт — ведь если адмирала признали виновным в измене, не осудят ли и ее как сообщницу? И что с ней будет? Она не относилась к числу высокопоставленных особ, так что обезглавливание могли счесть для нее казнью не по чину. Оставалось сожжение — судьба изменниц. При мысли об этом Элизабет взвыла, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто услышал.
В конце концов она задремала, но ей приснился кошмар. Перед ней из врат преисподней выплывали корчившиеся в агонии тела, их лизали языки пламени. Тел было три, с отрезанными головами, повисшими над окровавленными шеями. Два тела были женскими, и, к своему ужасу, Элизабет признала Екатерину Говард, чье красивое лицо побагровело от невыносимого жара; на другую она взглянуть не осмелилась, но знала, что это ее мать. А третьим был сам адмирал, который что-то беззвучно шептал ей одними губами, простирая обугленные руки…
Проснувшись с криком, она судорожно заткнула рот простыней. Возвращение к реальности оказалось не лучше сновидения. Она прислушалась, но было тихо, лишь из соседней комнаты доносился храп леди Тирвит. Элизабет слегка успокоилась — та ее не услышала. А потом она разрыдалась, оплакивая адмирала, который любил ее плотской любовью, разжигая в ней пламя поцелуями; маленькую королеву Екатерину, согрешившую и нарушившую супружескую клятву, и свою мать, чьей любви ее жестоко лишили и которую обвинили в самых отвратительных преступлениях.
Их всех приговорили к смерти за то, что те предавались запретной любви, наслаждаясь самой сладостной из всех радостей существования. Они полны были жизни и страсти, но всем им пришлось узнать, что между теплой смятой постелью и холодным лезвием топора, а после — могилой пролегает ничтожный миг. Элизабет подозревала, что впредь не поддастся желанию, опасаясь возможных роковых последствий, и никогда не отдастся мужчине, помня о судьбе этих троих.
— Сударыня, у меня для вас новости, — сказал сэр Роберт несколько дней спустя. — Эстли и Перри освободили из Тауэра.
— Какая радость! — воскликнула Элизабет. Во тьме, объявшей ее, сверкнул луч света. — Когда я смогу их увидеть? Они вернутся сюда?
Сэр Роберт замялся:
— Боюсь, что нет, сударыня. Совет этого не позволит.
— Я напишу регенту, — решительно заявила Элизабет.
— Это ничего вам не даст, — предупредил он.
— Посмотрим.
Увидев в окно всадника, она понадеялась, что тот привез ответ от герцога Сомерсета. Но когда в комнату вошел сэр Роберт и она увидела его мрачное лицо, стало ясно, что он доставил известия куда серьезнее.
Сообщая новость Элизабет, Тирвит не сводил с нее взгляда. Леди Тирвит и мастер Эшем стояли рядом, наблюдая за ней не менее пристально.
— Сударыня, считаю своим тяжким долгом сообщить, что вчера адмирал умер на Тауэр-хилл.
Наступила короткая тишина.
— Да упокоит Господь его душу, — просто сказала Элизабет, ни словом, ни жестом не выдавая чувств.
— Надеюсь, он не слишком страдал, — тихо проговорил мастер Эшем.
— По словам епископа Латимера, его смерть была ужасной. Господь от него отвернулся.
Элизабет догадывалась, что Тирвит сказал это умышленно в надежде, что она выдаст себя неосторожным словом.
— Он что-нибудь говорил про леди Элизабет? — осведомилась леди Тирвит.
Они заранее обо всем сговорились, подумала та.
— Он написал последнюю записку, нацарапав ее кончиком шнурка на ботинке, но ее сочли изменнической и уничтожили, — ответил муж. — Глупо так поступать, когда собираешься предстать перед Божьим судом. — Он покачал головой. — Господь ему судья, но он, несомненно, был безнравственным человеком, и хорошо, что королевство от него избавилось.
Повернувшись к ним спиной, Элизабет посмотрела в окно на заснеженный сад.
— Ему хватало ума, но недоставало здравомыслия, — спокойно сказала она, зная, что они ловят каждое ее слово.
Больше она не собиралась говорить ничего, невзирая на боль и смятение. Вся эта печальная и опасная история научила ее одному: в будущем следует держать язык за зубами и не выдавать своих истинных чувств. Тяжелый урок для девушки, которой едва исполнилось пятнадцать.
Высокая молодая женщина раздвинула занавески и распахнула окно. В комнату ворвалось солнце, сверкнувшее в ее длинных, по пояс, волнистых волосах. Лицо ее было бледно, осанка полна достоинства. Строгое черное платье подчеркивало стройную фигуру, высокий стоячий воротник с белой льняной подкладкой и отсутствие каких-либо украшений указывали на скромность и целомудрие. В ней чувствовалась серьезность, делавшая ее старше своих девятнадцати лет, но не было ей чуждо и некоторое кокетство — достаточно было взглянуть, как движутся ее изящные руки с длинными белыми пальцами, выигрышно смотрясь на фоне черного платья.
Подойдя к столу, она взяла письмо и, хмурясь, перечитала его в третий раз. Она никак не могла отправиться на охоту, не ответив сперва на стоявший перед ней вопрос или, по крайней мере, не поняв, как на него отвечать. Но что ей делать?
Прошло несколько лет с тех пор, как перед ней возникла столь же трудная дилемма. Она знала, что ей тогда повезло и опасности удалось избежать лишь чудом. Элизабет содрогнулась при мысли о том, что ее доброе имя могло погибнуть. Даже когда она уже сочла, что больше ей ничто не грозит, объявилась та самая акушерка со своей зловещей историей, и Элизабет решила, что тайна раскрылась. К счастью, большинство отнеслись к рассказу акушерки как к небылице, да и к тому же она не могла точно знать, что помогала при родах именно леди Элизабет. Слова ее казались в высшей степени неправдоподобными.
Однако Элизабет мучила не только неуемная тревога. Ее месячные возобновились, но стали куда болезненнее, чем прежде. Она страдала мигренями, болями в животе и желтухой. Часто из-за недомогания она не могла подняться с постели, и дела ее настолько ухудшились, что сам лорд-протектор прислал к ней королевского врача. Благодаря его любезной помощи она постепенно выздоровела, хотя и сомневалась, что когда-либо будет чувствовать себя так же хорошо, как раньше.
В конце концов постыдные сплетни и низменные слухи отступили, и Элизабет решила не вспоминать о случившемся, отвергая любые домыслы и не давая никаких поводов для скандалов. Так она и поступила, нося скромную одежду, как подобало добродетельной протестантской девушке, отказавшись от драгоценностей, набожно посещая часовню, ведя экономную жизнь и пользуясь уважением при дворе и во всем государстве. Король, ее брат, любил Элизабет — она снова стала его милой сестренкой Темперанс. Он постоянно с ней переписывался и ждал ее визитов, хотя продолжал настаивать на строгом соблюдении всех формальностей в тех редких случаях, когда им позволяли увидеться. Каждый раз, получив его приглашение, она отправлялась во дворец с пышной свитой, как полагалось важной особе. Единственным ее увлечением оставалась музыка, без которой она не мыслила жизни, и не проходило ни дня, когда бы она не играла часами на своих инструментах или не приглашала в дом музыкантов.
Вошла постаревшая Кэт. Она страдала суставами после пребывания в Тауэре, но, как и прежде, отвечала за все хозяйство Элизабет. Когда Кэт пообещала совету, что впредь не станет строить планы замужества для своей подопечной, ей разрешили вернуться к Элизабет в конце того страшного лета, хотя к тому времени между Элизабет и леди Тирвит успели наладиться пусть и неприязненные, но вполне уважительные отношения. Именно леди Тирвит, любившая коллекционировать крылатые фразы, напомнила ей об изречении Цицерона «Semper eadem», которое Элизабет сделала своим девизом, вспомнив давний разговор с отцом, память которого она столь чтила. Но леди Тирвит никогда не заменила бы Кэт. Элизабет до сих пор помнила их счастливую встречу — обе плакали друг у дружки на плече, позабыв о положении и этикете…
— Что-то не так? — спросила Кэт, убирая со стола приборы.
Хотя письмо пришло накануне вечером, Элизабет никому о нем не сказала.
— Похоже, у меня снова болит голова, — ответила Элизабет, складывая бумагу и убирая в карман.
Ее головные боли — порой настолько сильные, что она не могла читать, — были наследием прошлых времен. Однако на сей раз она притворялась.
— Вам что-нибудь дать? — озаботилась Кэт. — Настой пиретрума?
— Нет, спасибо. Думаю, я немного отдохну.
Элизабет прошла в спальню и легла на кровать. Вспомнив, что всегда задергивала занавески, когда ее донимала головная боль, она встала и задернула их, прежде чем снова лечь и достать письмо. Если так пойдет и дальше, подумала она, у нее и впрямь начнется мигрень.
Письмо было от Джона Дадли, герцога Нортумберленда и председателя совета, правившего теперь Англией от имени пятнадцатилетнего короля. Нортумберленд четыре года назад сверг Сомерсета, а еще два года спустя отправил его на плаху.
— Можно сказать, что справедливость в некотором роде восторжествовала, — заметила тогда Кэт. — В конце концов, Сомерсет казнил своего собственного брата. Бог долго ждет, да больно бьет.
Кэт если изредка упоминала адмирала, то с неизменной печалью. Ясно было, что его смерть стала для нее немалым ударом, но Элизабет ни в чем ее не винила. Адмирал был сердцеедом, и она до сих пор испытывала к нему смешанные чувства. Теперь Элизабет уже не сомневалась, что никогда по-настоящему не любила его. Наверное, она просто увлеклась им, польщенная вниманием со стороны привлекательного и опытного соблазнителя, к тому же старше годами. Даже сейчас, вспоминая взгляд его темных глаз, она ощущала душевный трепет, смешанный с грустью и негодованием, поскольку Томас Сеймур своими дурацкими интригами не доставил ей ничего, кроме хлопот и боли. Он едва не втянул ее в свои опрометчивые планы захвата власти, воспользовавшись девичьей глупостью. Но он дорого поплатился за это, и она надеялась, что душа его обрела наконец покой.
Она до сих пор содрогалась, вспоминая, как все висело на волоске. Но теперь ей грозила новая опасность. Ей не нравился Нортумберленд, и она не доверяла этому холодному, безжалостному человеку, неразборчивому в средствах и одержимому жаждой власти. Судя по его пренебрежительному отношению к ней в тех редких случаях, когда она бывала при дворе, она подозревала, что для него она мало что значит. Он правил юным королем, а через его посредство и всей страной, и у него не было времени на незаконнорожденных королевских сестер. Единственное, что восхищало ее в Нортумберленде, — его непоколебимая протестантская вера, за которую он, вне всякого сомнения, готов был стоять насмерть.
Другим таким примером был сам король. Его называли «новым Иосией», [14]и не зря. Он был безгранично предан своей вере и постоянно пререкался с сестрой Мэри из-за того, что та в своем доме незаконно практиковала мессу. По слухам, Мэри даже пыталась бежать из королевства. Не будь угроз со стороны императора, ее родственника и самого могущественного принца христианского мира, она действительно многим бы рисковала. Элизабет всегда старалась держаться подальше от этой нескончаемой ссоры.
Но в последнее время Эдуард почти не вспоминал о Мэри. Странный, умный не по годам юноша заболел. Все началось в прошлом году с лихорадки, которую многие приписывали кори или умеренному приступу оспы, но с тех пор здоровье короля стало неумолимо ухудшаться. Его уже несколько месяцев не видели на публике, и ходили слухи, будто у него гибельная чахотка.
Элизабет в последние недели не раз просила, чтобы ей позволили его навестить, но Нортумберленд твердо отказывал, не обращая внимания на ее гневные протесты.
— Я бы не возмущалась, но он разрешил Мэри навестить короля, — пожаловалась она Кэт, после чего написала очередное рассерженное письмо Нортумберленду, требуя встречи с братом.
И снова герцог отделался извинениями, к ее все возраставшей досаде. В конце концов она решительно покинула Хэтфилд, отправилась в Лондон, но солдаты герцога встретили ее на дороге и приказали возвращаться. Раздраженная и злая, она посылала Эдуарду письмо за письмом, но ответа не получала.
Ее подозрения крепли. Если слухи правдивы и король действительно при смерти, к чему такая секретность? Похоже, Нортумберленд что-то замышляет, подумала она со свойственной ей проницательностью. В мае же пришло известие, что герцог женил своего сына Гилдфорда на леди Джейн Грей, и в голове Элизабет прозвенел тревожный звонок.
— Значит, ему нужен союз семьи Дадли с королевской династией, — раздраженно заявила она Кэт. — Что-то подозрительные у него намерения. Джейн была помолвлена с сыном Сомерсета.
— Не понимаю, почему это вас беспокоит, — недоуменно ответила Кэт, считавшая, что Элизабет переживала из-за пустяков. — Разве герцог не может женить своего сына на ком пожелает?
Элизабет сердито вздохнула, покачав головой.
— Ему хотелось женить лорда Гилдфорда на девушке, которая стоит в очереди на трон, — объяснила она.
— Но ведь следующая в очереди леди Мэри, а дальше вы. Ваш отец издал соответствующий указ, проведя его через парламент, и подтвердил свою волю в завещании.
— Да, но кто идет за нами? Наследники Мэри, сестры моего отца — то есть герцогиня Саффолк и ее дочь, леди Джейн.
— Но леди Мэри и вы идете впереди них, — озадаченно заметила Кэт.
— Мы обе незаконнорожденные и по закону, строго говоря, не можем наследовать трон. Между нами и родом Саффолков стоит лишь парламентский акт, дело нашего отца. — Элизабет встала и заходила по комнате. — Воля короля не имеет законной силы. Парламентский акт может быть аннулирован. Я буду рада ошибиться, но боюсь, что у герцога припрятан камень за пазухой.
У Кэт отвисла челюсть.
— Он не посмеет!
— Увидим, — мрачно сказала Элизабет. — От него можно ждать чего угодно.
Письмо подтверждало ее худшие подозрения. Нортумберленд приглашал ее во дворец, написав, что король плохо себя чувствует и желает видеть свою дорогую сестру. «Странно, — подумала она. — Он болеет уже много месяцев, а мне не позволяли с ним увидеться. Почему именно сейчас?»
Неужели Эдуард действительно при смерти? Просил ли он встречи с ней, надеясь, что успеет попрощаться? Если так — нужно ехать к нему, ее бедному брату. Сердце Элизабет преисполнилось тоски и печали. Столь многообещающий, такой юный — и до чего же страшная судьба. Она не могла вынести даже мысли о том, что его, быть может, скоро не станет.
Но вдруг это ловушка, в которую хочет заманить ее Нортумберленд? Ей все еще казалось странным, что тот, в течение многих месяцев не позволявший ей увидеться с больным королем, внезапно пригласил ее к одру. Она чуяла опасность нутром. Что же ей делать?
Вошла Кэт. Увидев, что Элизабет не спит, она села рядом и положила прохладную ладонь ей на лоб:
— Слава богу, жара нет. Как вы себя чувствуете, милая?
— Не очень хорошо, — пробормотала Элизабет, пряча под юбкой скомканное в руке письмо Нортумберленда.
— Глаза не болят? — спросила Кэт. — Вам письмо, держите.
Она протянула ей сложенную бумагу, скрепленную простым воском. Печати не было. Приподнявшись на постели, Элизабет вскрыла послание. Там было всего несколько слов: «Ни в коем случае не ездите во дворец, если Вам дорога жизнь». Подпись отсутствовала, почерк был незнакомый. Или?..
— От кого это? — спросила Кэт.
Элизабет пропустила вопрос мимо ушей.
— Кэт, не принесешь ли мою шкатулку — ту, которая на сундуке? — показала она.
Нахмурившись, Кэт поставила шкатулку на кровать. Элизабет оперлась на локоть, перебрала бумаги, достала несколько и положила рядом со свежим письмом.
— Так я и думала, — пробормотала она.
Уильям Сесил постарался изменить почерк — достаточно, чтобы провести некоторых, но не ее. Слишком много было сходства — возможно, намеренного.
— О, моя голова, — простонала Элизабет, убирая бумаги обратно в шкатулку, запирая ее и ударяя кулаком по лбу. — Принеси макового сиропа, мне нужно поспать.
— Конечно, — кивнула Кэт и, помолчав, добавила: — Что было в письме? И что вы такое делали?
— Ничего особенного, — вздохнула Элизабет. — Просто искала кое-что написанное мастером Сесилом. Скучные домашние дела, только и всего.
Чтобы все получилось, подумала она, даже Кэт — в особенности словоохотливой Кэт — надлежало оставаться в неведении.
Когда Кэт заглянула к Элизабет вечером, та ворочалась и металась, жалуясь на острую боль в животе и голове.
— Позови врача, — в смятении простонала она.
Когда тот явился, озабоченно морща лоб, она разыграла перед ним весьма убедительное, на ее взгляд, представление.
— Сенная лихорадка, миледи, — объявил врач, попробовав ее мочу и пощупав пульс. — Временное расстройство, вызванное жарой.
Что за чушь, подумала Элизабет и на мгновение усомнилась, достоин ли тот вообще своего жалованья. Но, рассудила она, врач действительно ей помогал, даже будучи полностью некомпетентным.
Слабо вздохнув, Элизабет провела рукой по лбу.
— Напишете мне свидетельство? — капризно спросила она. — Меня, знаете ли, пригласили навестить короля, и мне очень хотелось поехать, но… — Она не договорила. — Пусть он поймет, что у меня действительно есть причина, по которой я не могу его проведать, тем более что ему самому нездоровится.
— О нет, вашей светлости не следует приближаться к королю, — посоветовал доктор. — Судя по тому, что я слышал о его состоянии, это только повредит вам обоим. Я сейчас же напишу свидетельство. — Он начал рыться в своем чемоданчике.
— И не будете ли так любезны отправить его за меня? — вкрадчиво попросила Элизабет.
— Конечно, миледи, — ответил тот, водя пером по бумаге.
Элизабет откинулась на подушки, радуясь, что на какое-то время избежала опасности.
Девятого июля Элизабет получила новое письмо от Нортумберленда. Его принесла Кэт, когда та лежала в постели в затемненной спальне.
— Что пишет герцог? — осведомилась Элизабет слабым голосом.
Кэт сломала печать и быстро пробежала глазами страницу.
— О господи, — сдавленно проговорила она. — Король умер, да упокоит Господь его душу.
— Умер? — судорожно сглотнув, переспросила Элизабет. — От чего?
— От легочной чахотки, — прошептала Кэт. — Слухи подтвердились.
Элизабет тотчас пожалела, что не поехала во дворец. Ее умирающий брат нуждался в ней, а ее там не было. В мозгу промелькнули мимолетные образы пухлого малыша, властно сжимавшего золотую погремушку; серьезного мальчика, прилежно склонившегося над книгами; юного правителя, сидевшего на троне, как изваяние. Ее младший брат, надежда рода. Как оплакивал бы этот день отец!
Она представила страдания брата в последние дни, и слезы хлынули на подушку. Кэт сидела рядом, гладя ее по волосам и сама утирая глаза платком.
В конце концов Элизабет задумалась о том, что значила эта трагедия для нее самой. Объявили ли королевой сестру Мэри по ее законному праву? И стала ли она, Элизабет, следующей в очереди на трон?
Оправившись от горя, она перечитала письмо герцога.
— Что-то мне тут не нравится, — пробормотала она. — Он пишет, что спешит сообщить мне о смерти короля, случившейся три дня назад, шестого. Три дня, Кэт! — Элизабет села. — Почему ему потребовалось столько времени, чтобы меня известить?
— Наверное, он занят, — неуверенно сказала Кэт. — Дел очень много. И он должен все подготовить для коронации вашей сестры.
— Интересно, ей он тоже сообщил не сразу? — вслух подумала Элизабет. — Вряд ли он рад ее вступлению на трон. В последние годы герцог причинил ей немало горя и постоянно спорил с ней из-за ее религиозных взглядов. Сомневаюсь, что она будет к нему снисходительна. Что ж, посмотрим, что станется с нашим прекрасным герцогом!
Кэт уставилась на нее. Страхи Элизабет, казавшиеся беспричинными, начали обретать смысл. Внезапно Кэт поняла, из-за чего ее юная леди слегла в постель.
Следующая новость, услышанная Перри в таверне в Хэтфилде, оказалась еще тревожнее. Мэри не поехала в Лондон, и ее не объявили королевой. Вместо этого, если верить слухам, она отправилась в Норфолк, поднимая войско. Узнав об этом, Элизабет вновь притворилась больной, решив оставаться в постели, пока не станут известны подробности.
Ее покой нарушило прибытие делегации от совета. Встревожившись, она отказалась их принять.
— Я плохо себя чувствую! — заявила она.
— Но, миледи, они настаивают, — испуганно пробормотала Кэт.
Поняв, что у нее нет другого выхода, Элизабет забралась под одеяло, потерла щеки, придавая им лихорадочный вид, и откинулась на подушки. Лорды почтительно вошли в спальню, привыкая к полумраку. Кэт стояла в изголовье для соблюдения приличий.
— Нам бесконечно жаль, что вы столь больны, миледи, — мягко сказал государственный секретарь сэр Уильям Петре, взирая на постель. — Я мог бы и подождать, но дело, боюсь, не терпит отлагательства.
— Слушаю вас, — равнодушно ответила Элизабет.
— Милорда Нортумберленда заботит судьба трона. Англия не желает королеву-католичку — как вы понимаете, я имею в виду вашу сестру, леди Мэри. Возник вопрос о ее незаконном происхождении. — Петре нервно сглотнул. — Имею уведомить вас, что в согласии с последней волей покойного монарха корона должна перейти к его кузине, леди Джейн Грей, законнорожденной и правоверной протестантке.
Элизабет возмутилась. Маленькая леди Джейн — королева? Этого никто не допустит. Этого не захочет народ. И уж вряд ли этого хотела сама Джейн. Король, похоже, и впрямь помутился рассудком из-за болезни — или его подтолкнул к такому решению Нортумберленд.
— Парламент постановил, что первая в очереди на трон моя сестра, а за ней я, — столь же слабым голосом напомнила лордам Элизабет, едва сдерживая ярость. — Леди Джейн идет после нас и ее матери, миледи Саффолк.
— При всем уважении к вам, ваша светлость, — продолжил Петре, — по закону вы и леди Мэри незаконнорожденные, и король Эдуард аннулировал ваши права в заявлении, которое подписал на смертном одре. В ближайшее время оно будет утверждено парламентским актом.
— То есть законной силы оно пока не имеет, — подчеркнула Элизабет.
— Верно, — вмешался лорд Поле. — Поэтому мы здесь. Милорд герцог предлагает вам миллион крон за отказ от притязаний на трон.
Элизабет с трудом подавила желание сесть и заорать на них: «Презренные мошенники! Вам не лишить прав дочерей короля Генриха!» Но она сдержалась.
— Взятка? — сухо спросила она.
— Вознаграждение, — поправил Поле.
— Называйте как хотите, но я его не приму. Моей сестре тоже предложили подобную взятку?
— Пока нет. — Поле нервно кашлянул.
— В таком случае сперва договоритесь с леди Мэри, и, пока она жива, у меня нет ни прав, ни титула, чтобы от них отказаться.
Достав платок, Элизабет притворно вытерла лоб. Лорды неуверенно переглянулись.
— Сударыня, уверены ли вы, что нам не удастся вас убедить? — настаивал Поле.
— Вполне, — твердо ответила Элизабет. — А теперь, джентльмены, — вы крайне меня утомили. Мне нужно отдохнуть. Прошу вас оставить меня в покое, прощайте.
Лорды удалились, качая головой. Кэт подошла к двери, дабы убедиться, что они ушли, после чего вернулась к постели.
— Их нет, — облегченно сообщила она.
— Держу пари, что они вернутся, — предсказала Элизабет. — И будут донимать меня, пока я не сдамся.
— Не уверена, — возразила Кэт. — Похоже, они сами сомневаются. Я слышала, как они говорили, что следовало сначала разобраться с леди Мэри. И мне это не понравилось.
Элизабет ощутила укол тревоги.
— Мне тоже, — сказала она. — Ибо когда они разберутся с леди Мэри, им наверняка придется так же разбираться со мной. Нужно быть начеку. Я думаю, Кэт, пора мне снова серьезно заболеть.
В тот же вечер в дверь Элизабет настойчиво постучали.
— Это я, мастер Перри! У меня важные новости! — послышался голос.
Отложив шитье, Кэт поспешила открыть. Элизабет, сидевшая с книгой в постели, плотнее запахнула шаль.
— Леди Джейн Грей объявлена в Лондоне королевой! — запыхавшись, крикнул Перри. — Я узнал об этом от торговца, который остановился в таверне по пути на север. Она при полном параде отправилась в Тауэр, где будет ждать коронации.
— Как они посмели! — гневно воскликнула Элизабет. Ей вдруг захотелось яростно защищать Джейн, у которой наверняка даже не спрашивали, желает ли она в этом участвовать, — тихую Джейн, больше всего любившую сидеть в одиночестве над книгами и учебниками. — Ясно как день, что Нортумберленд женил своего сына на бедняжке Джейн, чтобы посадить их обоих на трон своими марионетками. Он почувствовал вкус власти и не желает от нее отказываться. Это безумие! Я знаю английский народ — он этого не потерпит. Монарха ему не навяжешь.
— Об этом ходит много разговоров, — сказал Перри. — Некоторые веселятся в Тауэре, но большинство разозлено. Люди не знают леди Джейн, но любят леди Мэри.
— Уже кое-что, — мрачно проговорила Элизабет. — А что слышно о леди Мэри?
— Говорят, она еще в Норфолке, сударыня. Ее пригласили во дворец, но кто-то, похоже, ее предупредил, поскольку она неожиданно бежала в свои владения в восточных графствах.
«Неужели Сесил написал и Мэри?» — подумала Элизабет. Странно, если учесть, что все эти годы он говорил ей о поддержке протестантов на троне. Но ее мог предупредить и кто-то другой, или же строгие принципы вынудили Сесила встать на защиту законной наследницы, какой бы ни была ее вера.
— Что будем делать? — горестно спросил Перри.
— Ничего, — решительно ответила Элизабет. — Заляжем здесь — а я и вовсе в буквальном смысле — и подождем развития событий. Мне кажется, так будет безопаснее.
Прошло несколько тревожных дней, которые не принесли никаких известий. Страстно желая быть в курсе происходящего, Элизабет ежедневно посылала Перри в поселковую таверну, чтобы выведать хоть какие-то слухи, но местным жителям нечего было добавить к тому, что он уже слышал раньше.
Джон Эстли полагал, что у совета и без того хватало дел, чтобы беспокоиться еще и из-за Элизабет.
— Возможно, вы правы, — осторожно заметила Элизабет. Супруги Эстли и мастер Перри сидели в ее спальне — единственные, кто знал, что ее болезнь имела дипломатическую природу. — Я вовсе не собираюсь привлекать к себе лишнее внимание.
— Чем дольше так будет продолжаться, — молвил Перри, — тем вероятнее, что леди Мэри удастся от них ускользнуть. Будь она в их руках, мы бы узнали об этом.
— Согласна, — кивнула Элизабет. — Но не будем спешить, цыплят по осени считают.
— В деревне говорят, что люди во множестве собираются под знамена леди Мэри, — сообщил мастер Перри на следующий день. — Не знаю, правда ли, однако в этом может иметься зерно истины.
Элизабет подавила возжегшийся оптимизм.
— Будем молиться за счастливый исход! — объявила она. — Все теперь в руках Божьих.
Прошло чуть больше недели с тех пор, как леди Джейн объявили королевой, и вот Кэт влетела в спальню вместе с мужем и мастером Перри.
— Леди Мэри провозгласили королевой! — воскликнула она.
Элизабет вскочила с кресла и просияла. Лучшей новости она и ждать не могла!
— В Лондоне? — взволнованно спросила она.
— Да, и во всех графствах! Сегодня утром об этом объявили в Хертфорде.
Элизабет обрадовалась. Восстановилась законная очередь на трон, и следующей стояла она. На нее нахлынула волна теплых чувств к сестре, которая сумела добиться этого благодаря своей отваге и присутствию духа. И она без устали славила Бога, ставшего на сторону истины и справедливости.
— Вся страна объединилась вокруг леди Мэри! — объявил Перри. — Нортумберленд взят в плен — арестовали в Кембридже, когда его покинули и войско, и сыновья. Сейчас он в Тауэре, и судьба его более чем очевидна.
— Узурпаторша Джейн тоже там, — добавил Джон Эстли. — Хотя сомнительно, чтобы ее приговорили к смерти за измену.
— Она очень молода, — сказала Элизабет, вспоминая стройную рыжеволосую девочку, которую она в последний раз видела в Челси, и собственную дерзость в ее годы. Ей было жаль Джейн — невинное орудие в чужих руках, — которую против воли склонили к измене. И теперь Джейн могла поплатиться за измену.
— Я уверена, что у нее не было выбора, это все дело рук Нортумберленда, — вмешалась Кэт. — Это он должен понести наказание, а не бедная девочка.
— Я знаю, моя сестра проявит милосердие, — молвила Элизабет. — У нее добрая душа, особенно когда идет речь о детях, а Джейн еще ребенок. — Она немного помолчала. — Королева Мария. Неплохо звучит. Но кажется странным, что править будет женщина.
— Действительно странно, — заметил Эстли. — Власть женщины над мужчиной противна природе.
— Мой опыт подсказывает, что этим занимаются многие жены, — язвительно проворчал Перри.
— У нее будут советники, — твердил Эстли. — Дело женщины — повиноваться и служить.
— Далеко не всегда, — насмешливо пробормотала Элизабет.
Мужчины насупились.
— Конечно, королева выйдет замуж, — сказала Кэт. — Иначе и быть не может — ей нужен сын, наследник.
— Не поздновато ли? — возразил муж. — Ее величеству тридцать семь лет — не лучший возраст, чтобы рожать детей.
— Много ты знаешь, — парировала жена. — По крайней мере, ей стоит попытаться.
— В ее замужестве будет одно преимущество, — заметил Перри. — Муж сможет руководить ею и принимать за нее решения.
— С этим тоже не оберешься хлопот, — задумчиво проговорила Элизабет. — Если она выйдет за иностранного принца, тот может излишне рьяно вмешаться в дела королевства. Но если ее мужем станет англичанин, его правление породит зависть и раздоры. К тому же подумайте: являясь королевой, она будет властвовать над подданными, но как ей примириться с обязанностью во всем слушаться мужа, своего господина и повелителя? Это неразрешимый вопрос.
— В самом деле, — признал Перри, впечатленный проницательностью и логикой Элизабет.
— Ей потребуется немало ума, чтобы в нем разобраться, — продолжила та. — Но меня, как и многих, больше заботит другое. Что будет с протестантской церковью? Нам всем известно, что королева — ревностная католичка.
— Не вправе ли мы надеяться, что она проявит терпимость к приверженцам новой религии? — задумчиво проговорил Перри. — В конце концов, в последние годы она сама немало претерпела за веру.
— Моя сестра редко меняет свое мнение, — сказала Элизабет. — И тем не менее она взошла на трон на волне народной поддержки. Я уверена, что она проявит добрую волю к своим подданным-протестантам.
— Или сочтет всеобщее одобрение наказом вернуть Англии старую веру, — заметил Джон Эстли.
— Вы весьма сообразительны, сэр, — улыбнулась Элизабет. — Что ж, мы скоро узнаем, пока же будем молиться за счастливый исход. Я со своей стороны буду вести себя как можно осторожнее, чего и вам желаю. Бог даст — и волки будут сыты, и овцы целы. А теперь прошу меня извинить, я должна написать ее величеству поздравление по случаю ее вступления на трон. Затем мы незамедлительно отправимся в Лондон, чтобы ее приветствовать, так что спешите собираться! Остальное может и подождать — сегодня радостный день!
Королевская кавалькада только что появилась на горизонте, и Элизабет, ждавшая на дороге в Уонстед, пришпорила лошадь. Позади нее ехали ближайшая прислуга и две сотни всадников в зелено-белых ливреях Тюдоров. Она знала, что хороша в седле — стройная, в ослепительно-белом платье из рельефного дамаста, со свободно падавшими на плечи рыжими волосами.
Она не видела Мэри уже пять лет. Большую часть правления Эдуарда ее сестра безвыездно провела в провинции, занимаясь бесконечными пререканиями с королем и религиозными спорами. Элизабет ожидала увидеть женщину средних лет, но к преждевременным морщинам на лице королевы оказалась не готова.
Сперва ей в глаза бросилось великолепие. Мэри всегда питала любовь к роскошным одеяниям, но сегодня она выглядела воистину величественно в пурпурном платье, алой мантии с горностаевым подбоем и сверкающих драгоценностях. Ее рыжие волосы тоже были распущены, как подобает девственнице и королеве, но при внимательном взгляде в них можно было заметить редкую седину. А лицо ее, с высоким лбом, проницательными настороженными глазами, прямым носом и тонкими поджатыми губами, казалось осунувшимся и усталым в жарких лучах августовского солнца.
Но размышлять над переменами во внешности сестры не было времени. Королеву надлежало приветствовать с должным почтением. Грациозно спрыгнув с лошади, Элизабет опустилась на колени в дорожную пыль и склонила голову.
— Сестра! — воскликнула королева Мария низким, грубым голосом, тоже спешиваясь и торопливо идя навстречу Элизабет.
Подхватив сестру, она подняла ее с коленей, обняла и поцеловала, а затем, продолжая держать за руку, обратилась к ней со словами и улыбкой:
— Я так рада тебя видеть! Какое счастье, что ты приехала меня встретить!
— Выражаю радость по случаю блистательного вступления на трон вашего величества и нашей великой удачи, — улыбнулась Элизабет. — Я глубоко восхищена вашей победой над врагами.
Марию настолько воодушевило всеобщее одобрение ее триумфа, что она была готова простить всех недругов, кроме заклятых. В своем великодушии она также была согласна забыть о прискорбных религиозных воззрениях Элизабет и связанном с ее именем скандале, разразившемся четыре года назад. Мария тоже поддалась обаянию того негодяя, а потому склонялась к мнению, что Элизабет не столько согрешила сама, сколько согрешили с ней; кроме того, Мария намеревалась отказаться от тревоживших ее подозрений насчет отцовства Элизабет. Ничто не должно было омрачить этих радостных дней. И все же, приветствуя и целуя миссис Эстли и других женщин из свиты Элизабет — многие из которых были присоединившимися по дороге знатными дамами, — она не могла не сознавать, что рядом со своей цветущей и просто одетой девятнадцатилетней сестрой она выглядела старой, увядшей и чересчур разодетой. Ей не хотелось, чтобы подданные видели ее такой, ибо она понимала, что в ней должны видеть не только правительницу, чьих сил и здоровья хватит для великого служения, но и выгодную брачную партию, способную родить наследников для продолжения католической династии.
Бок о бок — на чем, вопреки собственным опасениям, настояла Мария — сестры въехали в Лондон во главе большой процессии, впереди которой двигался лишь граф Арундел, державший сверкающий государственный меч. У Олдгейта им навстречу, низко кланяясь, вышел лорд-мэр с городским жезлом, обратившийся с приветственной речью. Мария в ответ поблагодарила его за преданность и уважение. Затем проревели трубы, и кавалькада медленно двинулась по улицам, забитым радостными людьми, которые махали руками, аплодировали и плакали от счастья. С украшенных цветами домов свисали флаги и вымпелы, повсюду можно было увидеть плакаты со словами: «VOX POPULI, VOX DEI» — «Глас народа — глас Божий».
— Боже, храни королеву! — кричали горожане. — Боже, храни дочь Великого Гарри! Да хранит Иисус ее светлость!
Иногда средь радостного шума Элизабет слышала громко выкрикиваемое собственное имя. Конечно, в том не было ничего удивительного: пока королева не родит ребенка, она была следующей в очереди на трон, надеждой народа на будущее. Она купалась в лучах обожания, хотя прекрасно знала, что оно весьма переменчиво и добиваться его приходится усердным трудом.
Вдали на пристани Тауэра прогремел салют. Мария, ехавшая слева от Элизабет, кивала и благосклонно воздевала руку, приветствуя народ. Позади, восторженно махая толпе, ехала леди Анна Клевская, изрядно раздобревшая с тех пор, как Элизабет видела ее в последний раз. Далее следовали знатные дамы королевства, лорды и джентльмены, иностранные послы и государственные чиновники — больше тысячи человек.
Один за другим они подъехали к подвесному мосту, ведшему к величественным вратам Тауэра, где королеве предстояло провести ближайшие две недели. Грохот пушек заглушал торжественную ораторию в исполнении сотни хорошенько отмытых детей. Одобрительно улыбнувшись, Мария двинулась через мост в крепость. Сестра чуть нехотя последовала за ней.
Когда над Элизабет нависла могучая громада Тауэра, она испытала приступ паники. Она никогда не бывала там, и ей не хотелось туда входить. Да, она знала, что в первую очередь это королевский дворец, но после того, как в Тауэре обезглавили двух королев, он приобрел более зловещую репутацию. Она содрогнулась, представив, как чувствовала себя ее мать, когда далеким майским днем оказалась здесь по обвинению в измене. Конечно, Анна входила в Тауэр без торжеств и не через главные ворота, а через речные, на пристани, куда, по словам Кэт, изменников привозили на баркасе.
Элизабет убеждала себя, что сейчас не время вспоминать о судьбе Анны, омрачая тяжкими мыслями радостное событие, но не могла не гадать о юной Джейн Грей — доносилось ли до нее, томившейся в темнице, народное ликование? Бедная девочка наверняка содрогалась от страха, думая о грядущем, хотя Элизабет знала, что королева намерена проявить милосердие, — об этом ей сказала сама Мария.
Внутренний двор был забит зрителями, но взгляд Элизабет немедленно привлекли четверо заключенных, преклонивших колена на лужайке возле ворот. Она знала всех. Первым был восьмидесятилетний католик, герцог Норфолк, обвиненный в измене Генрихом Восьмым, но избежавший плахи, так как король умер, не успев подписать смертный приговор, и проведший в Тауэре все годы правления Эдуарда. Дальше стоял Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, которого Мария когда-то возненавидела за то, что он аннулировал брак ее матери, но Гардинер, будучи ревностным католиком, проявил характер, сопротивляясь религиозным реформам регента Сомерсета, за что и оказался в тюрьме. Позади него стояла на коленях вдова Сомерсета, некогда гордая принцесса Анна, старая подруга королевы; ее заключили сюда после казни мужа. И наконец — юноша Эдвард Кортни, в чьих жилах текла кровь Плантагенетов, королей Англии. Он томился в заключении с самого детства, когда его семья поссорилась с королем Генрихом.
Узники простерли руки, моля королеву о снисхождении. Глаза Марии наполнились слезами.
— Это мои заключенные, — заявила она, — и их следует освободить.
Спешившись, она подошла к ним, по очереди поднимая каждого с коленей и обнимая. Когда они оказались в объятиях родных и друзей, королева и ее свита проследовали в примыкавший к Белой башне дворец, где Мария могла насладиться отдыхом, прежде чем обратиться к тяжелейшей задаче — управлению королевством.
Следуя за Марией и сдерживая свою резвую белую лошадь, Элизабет невольно взглянула на восток, на часовню Святого Петра в Оковах. Там покоились останки ее матери — по словам Кэт, поспешно захороненные в ящике для стрел, поскольку в тот ужасный день семнадцатилетней давности никаких других распоряжений не последовало. А перед часовней раскинулась лужайка, выглядевшая мирно и невинно в ярких лучах солнца. Именно здесь стояла плаха…
Элизабет поспешно отвернулась, не в силах вынести этой картины и пообещав себе в будущем держаться отсюда подальше. К счастью, королевские апартаменты выходили на реку, так что пользоваться этой дорогой ей не было нужды.
Элизабет ожидала, что двор королевы окажется пышным, как у отца, и последующие недели несколько разочаровали ее. Казна была почти пуста, и Мария не могла позволить особой роскоши, однако настояла на торжествах и радовалась музыке, танцам и театру.
— Именно этого ждет от меня народ, — сказала она Элизабет. — Людям нравится блеск. Вот почему наш отец пользовался такой популярностью. Но у меня нет средств на увеселения, какие устраивал он. А поскольку я не замужем, мне следует быть осмотрительной и соблюдать приличия.
— Мне и вправду не хватает маскарадов времен отца, — пожаловалась Элизабет Кэт после очередной морализаторской пьесы. — Но королева говорит, что у нее нет денег на подобную роскошь. На следующей неделе они хотя бы ставят «Ральфа Ройстера Дойстера». [15]Я видела эту пьесу при дворе брата, и ее стоит посмотреть. Я смеялась до упаду — герои все время перечат друг другу.
— На богатые одеяния королеве денег всегда хватает, — заметила Кэт, расчесывая волосы Элизабет.
— На мой взгляд, она одевается чересчур пышно, — сказала Элизабет. — Она слишком часто меняет платья и носит чересчур много украшений. Конечно, у нее католические вкусы.
Она понимала, что ее собственный простой наряд чересчур выделялся на фоне роскошных одежд придворных дам, подчеркивая ее предполагаемую девственность и протестантскую веру.
— Что ж, она выглядит как подобает королеве, — отозвалась Кэт. — Именно этого от нее ждут.
— Народ любил бы ее независимо от внешности, — заметила Элизабет, — хотя бы потому, что она дочь нашего отца и принадлежит к роду Тюдоров. И она сохранит их любовь, поскольку решила проявить милосердие. Сегодня вечером она сказала мне, что за недавний заговор казнят только Нортумберленда. Леди Джейн пощадят, хотя ей придется остаться в Тауэре. Ее поселили в доме тюремного надзирателя, со всеми удобствами.
— Юной леди повезло, — молвила Кэт. — Надеюсь, королева не станет проявлять чрезмерного милосердия, ради ее же блага.
— Вряд ли она могла бы казнить весь совет, — мрачно усмехнулась Элизабет. — В заговоре участвовали все его члены. Но ей нужны опытные государственные деятели, которые помогли бы ей править, хотя среди них хватает негодяев. И потому она всех помиловала.
— В душе она добрая женщина, — кивнула Кэт, — и я рада, что она, похоже, хорошо к вам относится.
Мария подтверждала это многим. Появляясь на публике, что в первые недели ее правления случалось часто, она настаивала, чтобы Элизабет стояла рядом с ней на почетном месте, неизменно держа ее за руку. Порой обнаруживалось, что Элизабет приветствуют не менее радостно, чем королеву, но если Мария это и замечала, то не подавала виду. Между сестрами царило полное согласие — вплоть до третьего воскресенья августа.
В предыдущее воскресенье в часовне Святого Иоанна Евангелиста в Белой башне по указу королевы служили мессу — впервые после смерти короля Генриха. Мария появилась со слезами на глазах, благодаря Бога за то, что наконец могла вновь открыто исповедовать свою веру, и, к своему удовольствию, увидела на службе немало придворных. Увы, среди них не оказалось ее сестры.
В следующее воскресенье, когда они вдвоем восседали на помосте и попивали вино после вечернего представления пьесы «Ральф Ройстер Дойстер», Мария обратилась к Элизабет:
— Мне доставит немалое удовольствие, если с утра ты посетишь со мной мессу.
Элизабет смутилась:
— Боюсь, не смогу, ваша светлость. Я принадлежу к реформатской вере.
Она дотронулась до висевшей на поясе маленькой золотой книжки с текстом протестантской молитвы, которую сложил ее брат на смертном одре. Мария тоже получила такую книжку, но считала ниже своего достоинства ее носить. Вместо этого, позволив похоронить Эдуарда по протестантскому ритуалу, она заказала в своей часовне личную поминальную мессу за упокой его души.
Мария нахмурилась:
— Боюсь, сестра, что тебя неправильно воспитали. Меня глубоко волнует твоя судьба, и я не позволю тебе предаваться ереси. Почему не взглянуть на мир непредвзято и не присоединиться к моим молитвам?
— Мне действительно очень жаль, мадам, — в замешательстве ответила Элизабет, — но я не могу. Я крайне опечалена, что мои взгляды расходятся с воззрениями вашего величества.
— Я тоже опечалена, — сказала Мария. — Я не могу даже представить, чтобы моя наследница исповедовала реформатскую веру.
— Позвольте со всем уважением напомнить вам, ваше величество, что в правление моего брата вас не однажды понуждали отречься от вашей веры, — заметила Элизабет. — Но вы следовали совести и твердо стояли на своем. Неужели вы не в силах понять меня, если прошли через это сами?
— Да, но моя вера истинная, и я вправе ее защищать, — возразила Мария. — Мое самое горячее желание — вернуть мой народ в лоно католицизма. Я верую, и Бог за это послал мне победу. Я должна стать орудием торжества Его воли.
Глаза ее блеснули, и Элизабет увидела в них неподдельную страсть, не позволявшую Марии терпеть взгляды, отличные от ее собственных.
— Поэтому ты понимаешь сама, — продолжала королева, сжимая руку Элизабет, — для меня крайне важно, чтобы ты хотя бы посещала мессу. Кто знает, — возможно, тебе это пойдет на пользу? И Господь направит тебя на путь истинный?
— Увы, мадам, что мне еще сказать? — ответила Элизабет. — Я меньше всего хочу вас обидеть, но не могу предать свою веру.
Взгляд Марии похолодел.
— Может, хотя бы подумаешь? — настаивала она.
— Хорошо, — пообещала Элизабет, огорченная размолвкой. — Прошу прощения, мадам, но мне хотелось бы удалиться. Обещаю молиться о наставлении Божьем.
— Доброй ночи, сестра, — кивнула Мария, даже не улыбнувшись.
Низко присев в реверансе, Элизабет удалилась, сопровождаемая поклонами лордов и леди.
Симон Ренар, новый испанский посол, стоял позади королевского кресла и провожал взглядом уходившую девушку. Когда Элизабет вышла, он наклонился к уху Марии. Будучи представителем страны ее возлюбленной матери и ревностным католиком, обходительный и умный Ренар — опытный дипломат и интриган — быстро добился расположения королевы. Уже сейчас она зачастую сперва обговаривала дела с ним и только потом — с собственными советниками.
— Ваше величество, — тихо произнес он, — прошу прощения, но я не мог не слышать вашей беседы с леди Элизабет.
Мария повернулась к нему, явно расстроенная ответом Элизабет на ее просьбу.
— Я боюсь за ее душу, Симон, — призналась она.
— Не доверяйте ей, — ответил посол. — Она умеет очаровывать и прекрасно знает, как манипулировать другими.
— Похоже, ее вера искренна, — сказала Мария. — Конечно, ее развращали с детства и мать ее была еретичкой, но, полагаю, ею движет истинное веление совести.
— Мадам, — снисходительно молвил Ренар, — вы сама добродетель и не замечаете чужих недостатков. Знаете, почему ваша сестра не пойдет на мессу? Уверен, что совесть тут вовсе ни при чем, — она просто хочет, чтобы ее считали наследницей-протестанткой, надеждой тех, кто препятствует исполнению священного долга вашего величества.
— Нет, друг мой, я не могу в это поверить. В последние недели она оказала мне немалую поддержку и проявила безграничную преданность.
— Подумайте, — не унимался Ренар. — Разве ее одежда — не одеяние протестантов? Да, платья ее просты, но она носит их напоказ, чтобы выделиться среди прочих благородно одетых дам. Вам не приходило в голову, что она делает это умышленно? Ваша сестра очень умна. Мой вам скромный совет: прикажите ей посещать мессу. Вы королева, и она обязана вам повиноваться.
Мария покачала головой:
— Я не желаю ее ограничивать. Это все же вопрос ее совести. Я предпочла бы мягко подталкивать ее, чтобы она пришла к истинной вере по собственной воле.
— Мадам, — вздохнул Ренар, — я буду молить Бога, чтобы она откликнулась на вашу доброту. Простите закоренелого циника, но боюсь, что все это тщетно.
— Посмотрим, — вздохнула Мария. — Я буду молиться за счастливый исход.
В следующую субботу Элизабет получила приглашение явиться в личные покои королевы. Зная, чего от нее потребуют, и сокрушаясь, что отношения между ней и Марией уже не такие теплые, как прежде, она с волнением переступила порог и присела в реверансе. Но Мария лишь улыбнулась и с прежней сердечностью предложила ей встать.
— Прости, что у меня находится слишком мало времени для тебя, — начала она. — Я почти постоянно пребываю в обществе советников — приходится заниматься множеством государственных дел и обсуждать многие важные вопросы.
Подойдя к стоявшей возле окна молитвенной скамье, она взглянула на богато украшенное настенное распятие:
— Мне не хватает времени даже на обычные молитвы, но я уверена, что Бог меня поймет. Все-таки отчасти я занимаюсь и Его делами. — Она повернулась, шурша роскошными красными шелками и золоченой тканью. — Я хочу поговорить с тобой о религии. Ты поразмыслила над моей просьбой?
— Ни о чем другом я даже не думала, мадам, — с тяжким сердцем ответила Элизабет.
— Все, о чем я прошу, — чтобы ты ходила со мной на мессу, — молвила королева. — Твое отсутствие уже заметили. Кое-кто хочет, чтобы я тебе приказала, но я предпочла бы твое добровольное согласие.
— Увы, мадам, моя совесть не позволяет мне, — с неподдельной грустью возразила Элизабет.
— Сестра, — строго сказала Мария, — я знаю, что в правление нашего брата многих склоняли к ереси. Ты была слишком восприимчива в силу юного возраста и не осознавала свою ошибку. Нет, выслушай меня. — Она не позволила Элизабет воспротивиться и воздела палец. — Имею тебе сообщить, что я намерена восстановить мессу и вернуть покаявшуюся Англию в лоно Рима. Однако я не собираюсь к чему-либо принуждать своих подданных или идти против их совести, возлагая надежду на знающих и добродетельных проповедников, которые наставят их на путь истинный. И потому, если ты согласишься, я найду тебе хорошего богослова, чтобы он научил тебя истинной католической вере.
Элизабет ощутила себя в ловушке. Согласиться она никак не могла. Речь шла не только о ее совести — народу следовало знать, что она защищает реформатскую веру. Но Элизабет с болью сознавала, что, если она желает сохранить любовь и благосклонность королевы, ей придется смириться. Одна мысль об этом казалась ей проклятием.
— Не могу, — наконец сказала она. — Простите, мадам.
— Я разочарована в тебе. — Мария отвернулась.
Разочарование Марии вскоре проявилось на публике. Элизабет уже не стояла рядом с ней на торжественных церемониях, они больше не держались за руки и не обнимались. А люди вроде Ренара, любившие Марию и не доверявшие Элизабет, делали все, чтобы причина их разрыва вскоре стала известна каждому.
Элизабет плакала, оставшись в своих покоях наедине с Кэт.
— Я была так счастлива! — всхлипывала она. — Я радовалась, что наконец-то вернулась ко двору и мне благоволят королева и народ. А теперь она сделала мою жизнь невыносимой, — похоже, королева считает меня врагом, хотя я всегда желала ей только добра.
Она с силой высморкалась в платок.
— Почему бы просто не пойти на мессу? — предложила Кэт. — Хотя бы ради приличия? Королеве это понравится, и она снова будет благоволить вам.
— Лицемерить? — язвительно осведомилась Элизабет. — Стоит лишь раз притвориться, и придется поступать так всегда. А как насчет тех, кто не желает предавать свою веру? Что они обо мне подумают? Ты слышала, что они выходят на демонстрации в Лондоне и кто-то даже метнул кинжал в священника, которого послали служить мессу в соборе Святого Павла? Многие ненавидят случившиеся перемены. Я — их единственная надежда на будущее, и, если они увидят, что я посещаю мессу, они этой надежды лишатся.
В дверь постучали, вошла Бланш Перри.
— Миледи, вас желает видеть французский посол, — сообщила она.
Элизабет удивленно вскинула брови, встала, утерла глаза и поспешила к зеркалу. Нет, он не должен видеть ее слез. Поправив головной убор, она потерла щеки, разгладила черную юбку и отступила, любуясь собой.
— Любопытно, — пробормотала она, отворяя дверь во внешние покои.
Когда она появилась на пороге, высокая и горделивая, в платье из черного дамаста, ей напыщенно поклонился посол Антуан де Ноайль. В последние недели Элизабет видела его при дворе и пришла к выводу, что он умен, хитер и отнюдь не друг ее сестре. Более того, он поддерживал предложение Нортумберленда сделать королевой леди Джейн Грей.
— Приветствую вас, посол. — Она протянула руку. — Чему я обязана вашим визитом?
— Мадам, я счастлив, что столь выдающаяся и прекрасная юная леди соизволила принять меня. — Де Ноайль улыбнулся, в ухоженной бородке сверкнули зубы.
Элизабет прекрасно знала, что такое лесть, но все же благосклонно одарила его легкой улыбкой.
— До меня дошли известия, что вопрос религии стал причиной раздора между ее величеством и вами, — вкрадчиво продолжал посол. — Это более чем достойно сожаления. Проблема в том, что королева, по своему характеру склонная к терпимости, попала под влияние испанцев, а вам известно, сколь ревностны бывают испанцы, когда речь заходит о вере. Не говоря об инквизиции…
Элизабет подавила улыбку. Ни для кого не являлось тайной, что французы и испанцы, соперничавшие за власть в Европе, славились искренней взаимной ненавистью и готовы были вцепиться друг другу в глотку ради завоевания дружбы с Англией. Именно поэтому английские короли десятилетиями вели тонкую игру, лавируя, подобно маленькому Давиду, между двумя Голиафами в лице Франции и Испании, заключая союзы и разрывая их с целью сдержать могущественные католические королевства. Поэтому намек де Ноайля был вполне прозрачен.
Она ждала продолжения.
— Мой король просит заверить вас в его дружбе, — изрек посол. — Во Франции есть те, кто предпочел бы не видеть на английском троне королеву, которая в силу родственных связей благосклонно относится к Испании и ее деяниям, сколь бы отвратительными те ни казались остальным. И я уверен, что вы, сударыня, пребываете в весьма затруднительном положении. Будь за вашей спиной Франция, вы могли бы стать сильнее.
Что он имел в виду? Что при поддержке Франции она сделается соперницей сестре? Она никогда не пошла бы на подобную глупость.
— Благодарю вашего господина за доброту, — ответила Элизабет. — Вы можете не сомневаться, что я обращусь к нему в случае нужды.
— Вам это может понадобиться скорее, чем вы думаете, ибо месье Ренар отравляет слух королевы, — возразил де Ноайль. — Мадам, вы молоды и красивы. Народ вас любит. Его любовь к королеве вскорости улетучится, стоит ей принудить его к католической вере. И тогда Франция будет готова вас поддержать.
— Разве ваш король не католик? — невинно осведомилась Элизабет.
— Да, но он не желает союза Англии и Испании, — заявил де Ноайль, и в его голосе, вежливом напоказ, появилась сталь.
— Я это запомню, посол, — молвила Элизабет, протягивая руку в знак того, что беседа закончена.
— Будьте осторожны, — предупредила Кэт, когда тот ушел. — По сути, он подстрекает вас к измене.
— Неужели? — ядовито спросила Элизабет. — Я думала, он заверяет меня в поддержке Франции в моих расхождениях с королевой по поводу мессы. И я не брала на себя никаких обязательств.
— Мадам, — твердил Ренар, — будьте бдительны, этот негодяй де Ноайль умышленно добивается дружбы леди Элизабет, рассчитывая противопоставить ее вам. Я видел, как они общались, — похоже, их водой не разольешь.
— Я не могу поверить, что моя сестра может быть нелояльна ко мне, — ужаснулась Мария.
— Она уже проявила нелояльность, когда зашла речь о мессе, — заметил Ренар. — Она еретичка и плетет интриги с вашими врагами. Ее популярность угрожает вашей безопасности.
— Мой народ любит меня! — потрясенно возопила Мария. — Это просто нелепость!
— Да, но как долго продлится эта любовь, когда иссякнет ликование? Всякое правительство в какой-то момент становится непопулярным. Такова природа власти — невозможно, чтобы народ одобрял все ваши действия. Но ваша сестра — умная, честолюбивая и коварная — только и ждет подходящего момента, чтобы нанести удар.
Мария со вздохом откинулась на спинку кресла.
— Должна признаться, — устало проговорила она, — что, несмотря на мое доброе отношение к Элизабет, к которой я всегда пыталась питать сестринские чувства, я не могу ни полюбить ее, ни доверять ей. Я не в силах забыть, что она дочь любовницы короля, женщины, вытеснившей из отцовского сердца мою праведную мать. Каждый раз, когда я на нее смотрю, я вижу Анну Болейн и вспоминаю страдания, которые мне причинила эта женщина. Что это — плод моих фантазий или Элизабет действительно представляет для меня угрозу?
— Вам следует довериться вашим инстинктам, мадам, — убежденно молвил Ренар.
— Я воспользуюсь вашим советом, друг мой, — заверила его королева.
После переезда во дворец в Ричмонде королева публично объявила о своей решимости восстановить старую веру и обещала не принуждать к ней своих подданных силой. Тем не менее протестантскому духовенству было запрещено проповедовать, и многие проигнорировали указ королевы, очутившись в итоге в тюрьме. Среди них был и архиепископ Кранмер, когда-то объявивший недействительным брак матери Марии и короля Генриха. В Лондоне вспыхнули массовые беспорядки, и многие протестанты сочли разумным бежать за границу.
Ходило немало слухов о предстоявшем замужестве королевы. При дворе поговаривали, будто она рассматривала кандидатуру испанского принца Филиппа, сына императора Карла Пятого и одного из самых рьяных поборников католицизма в Европе.
— Англичане никогда его не примут, — сказала Элизабет встревоженному де Ноайлю, прогуливаясь с ним по набережной Темзы в Ричмонде. — Не столько потому, что он католик, сколько потому, что он иностранец.
— Подобный брак явился бы полной катастрофой для всего христианского мира, — горячо заявил де Ноайль. — Но к счастью, это не единственный вариант. Епископ Гардинер выступает за то, чтобы королева вышла замуж за кардинала Пола.
Элизабет воззрилась на него:
— Но он должен стать новым епископом Кентерберийским и наверняка принял обет безбрачия?
Посол пожал плечами:
— Папа уступит. Кардинал — прекрасный выбор, так как в жилах его течет кровь Плантагенетов.
— Сомневаюсь, что он захочет, — отозвалась Элизабет. — Я слышала, что кардинал советовал королеве остаться незамужней. Так было бы безопаснее, однако она, боюсь, ни за что не согласится.
— Она хочет наследника-католика, — напомнил ей де Ноайль. — Что же касается возможного мужа, то всегда есть Эдвард Кортни, которого ее величество освободила из Тауэра. Он родом из известной католической семьи, и в жилах его тоже течет древняя королевская кровь.
— Но ему всего двадцать семь!
— Как и испанскому принцу, насколько мне известно, — парировал посол.
— И его много лет продержали в Тауэре. Говорят, он даже не умеет ездить верхом.
— Научится. Он хорошо образован, необычайно красив и от природы учтив.
Элизабет вспомнила высокого светловолосого юношу, которого встречала при дворе. Он показался ей усталым, осунувшимся и далеко не таким энергичным, как… Она немедленно взяла себя в руки и выбранила за то, что так и не сумела забыть адмирала.
— К тому же он чересчур наивен и ничего не знает о жизни при дворе и в обществе, — пренебрежительно заявила она.
— Епископу Гардинеру он очень нравится, — возразил де Ноайль.
— Слабая рекомендация! — рассмеялась Элизабет, хотя понимала, что ничего смешного в том нет: епископ-католик, известный своими жесткими взглядами, оказывал немалое влияние на королеву.
— Конечно, — понизил голос де Ноайль, — вы сами могли бы выйти замуж за Кортни. Идеальный брак для нынешних времен — смешение крови Тюдоров с кровью Плантагенетов, протестантов с католиками.
Элизабет холодно взглянула на него, прекрасно понимая намек.
— Я не собираюсь выходить замуж, — отрезала она.
Посол недоверчиво посмотрел на нее:
— Полагаю, вы шутите.
— Я никогда не была так серьезна! — возразила Элизабет и быстро удалилась, оставив ошеломленного посла позади.
Отправившись на поиски Уильяма Сесила, к советам которого она все больше прислушивалась, Элизабет застала его за сборами — тот помогал слуге укладывать вещи в потертый дорожный сундук.
— Вы уезжаете, Уильям? — резко спросила она.
Сесил обреченно повернулся к ней:
— Да, миледи. Мне больше нет места здесь. Мои протестантские взгляды слишком хорошо известны, и многие помнят, что я служил прежнему правительству.
— Но я надеюсь, вы продолжите служить мне?
— Конечно, сударыня. С удовольствием, — улыбнулся Сесил. — Собственно говоря, сегодня я отправляюсь в Хэтфилд условиться о ремонте печных труб.
— Отрадно слышать, — сказала Элизабет. — Некоторые сильно потрескались.
— Я предлагал вашему дворецкому заняться ими, но он, боюсь, чересчур медлит.
— И там нет меня, чтобы его подстегнуть! — улыбнулась Элизабет. — Как бы то ни было, Уильям, я пришла к вам не для бесед о трубах. Мне нужен ваш совет. Французский посол предлагает мне выйти замуж за Эдварда Кортни.
Сесил удивленно поднял брови:
— Я думал, у королевы на этот счет свои планы.
— Именно так, — кивнула Элизабет, рассеянно поднимая и складывая одну из рубашек. — Тогда зачем де Ноайлю предлагать его мне?
Сесил нахмурился:
— Боюсь, причина одна. Миледи, это не просто попытка найти вам мужа. Мне кажется, дело пахнет изменой!
— Мне тоже, — согласилась Элизабет. — И все-таки я не желаю лишиться дружбы и благосклонности французского короля. Я просто сказала, что не хочу выходить замуж.
— Разумный ответ, — одобрительно кивнул Сесил. — Никогда не берите на себя никаких обязательств.
— Я и не собираюсь, — улыбнулась она. — Вы слышали, что кардинал Пол тоже кандидат на руку королевы?
— Кардинал Пол? Они отлично подойдут друг другу, — усмехнулся Уильям. — Они всю ночь проведут за молитвами! — Он повернулся к ней, и улыбка исчезла с его лица. — Этот Эдвард Кортни, — молвил он, — вам не пара.
— Неужели вы думаете, что я вышла бы за него? — поморщилась Элизабет.
— Даже мыслей таких нет, — улыбнулся Сесил. — Но мой вам совет: будьте осторожнее. Вы рискуете предстать изменником, если хоть чем-то намекнете, что одобряете подобный союз.
— Я буду осторожна, мой друг, — заверила его Элизабет.
— Миледи Элизабет! — Кортни изобразил изящный поклон.
Они встретились на садовой дорожке, явившись с противоположных сторон. Элизабет прогуливалась под яркими лучами солнца в сопровождении Кэт, выглядевшей весьма величественно в новой роли главной наставницы и спутницы королевской наследницы, и нескольких фрейлин, назначенных ей в услужение.
— Лорд Эдвард! — улыбнулась Элизабет. Кортни уже не в первый раз подкарауливал ее на прогулке. — Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?
— Здоровье вашей светлости для меня куда ценнее, — ответил тот, быстро учась придворным обычаям после многих лет, проведенных в Тауэре.
— Когда я вижу вашу светлость, мне становится только лучше, — любезно сказала она.
Он и впрямь казался весьма привлекательным, хотя и выглядел намного моложе своих лет.
— В таком случае, миледи, надеюсь, вас обрадует известие, что королева милостиво согласилась восстановить мой титул графа Девона. — Ему явно не терпелось ей об этом сообщить.
Элизабет лукаво взглянула на него:
— Если верить слухам, милорд, у нее куда более далекоидущие планы.
Украдкой оглянувшись, Кортни предложил ей руку и повел по дорожке дальше, чтобы их не подслушали дамы.
— Сударыня, могу я говорить откровенно?
— Конечно, — кивнула Элизабет.
— Месье де Ноайль сказал мне, что ее величество королева намерена выйти замуж за испанского принца, — доверительно сообщил он.
— Месье де Ноайль слегка опережает события, — улыбнулась Элизабет. — Вряд ли это известно наверное. Королева краснеет всякий раз, когда заходит речь о замужестве, и ее советники ничего не могут добиться от нее на этот счет. Я слышала, как они недовольно ворчали.
— Но мы не ведаем, что обсуждается тайно, — настаивал Кортни. — Полагаю, у посла немало осведомителей и он знает то, чего не знаем мы.
— Вполне возможно, милорд, — чуть резко ответила Элизабет. — Мне важно одно — чтобы королева была счастлива.
— Думаю, единственное ее желание — выйти замуж за принца Филиппа, — заявил Кортни. — Что касается меня… увы, мое сердце принадлежит другой.
— Могу я узнать, как ее зовут? — любезно спросила Элизабет.
— Это вы, — выдохнул он, любовно глядя на нее.
Элизабет притворилась, будто крайне смущена, как и подобает девице.
— Милорд, — проговорила она, прижимая ладонь к щеке, — не знаю даже, как вам ответить… Уверяю вас, я весьма польщена, но мне нужно время подумать. Поверьте, я даже не догадывалась.
— Надеюсь, вы не сочтете меня чересчур бесцеремонным? — тревожно спросил Кортни.
— Нет, я… просто не ожидала, — жеманно улыбнулась Элизабет.
— Вряд ли королева откажет в соизволении, — уверенно заявил тот.
— В соизволении на что?
— На наш брак, — просиял Кортни.
«Бедный мальчик, — подумала Элизабет, — он наверняка еще девственник, просидев взаперти столько лет. Но выходить за него замуж!»
— Давайте пока не будем об этом, — поспешно молвила она. — Мне нужно поразмыслить. Все дело в том, что я решила вести незамужнюю жизнь.
— Оснований для нашего брака немало, — настаивал Кортни. — Мы оба королевской крови, а потому могли бы стать прекрасной парой; мы вполне подходим друг другу по возрасту, и я влюблен в вас, миледи.
Элизабет отвернулась, скрывая улыбку. Бедный глупец, он понятия не имел, что значит по-настоящему влюбиться. Для него это была лишь учтивая протокольная фраза. Но Элизабет подозревала, что за всем этим стоит нечто большее.
— Вам предложил это месье де Ноайль? — спросила она.
— Да, именно он посоветовал мне добиваться вашей руки, — ответил наивный юноша. — Он считает, что король Генрих непременно поддержал бы наш союз.
— Не сомневаюсь, — кивнула Элизабет. — Но как бы вы меня ни любили — чем я крайне польщена, — полагаю, нам следует немного подождать и проверить наши чувства.
— Надеюсь, вы не будете ко мне жестоки, — умоляюще проговорил Кортни.
— Как я могу быть жестока к столь пылкому ухажеру? — возразила Элизабет. — А теперь, милорд, нам придется отложить нашу беседу, ибо приближается время обеда и мне нужно подготовиться. Всего доброго.
Она протянула руку. Поспешно опустившись на колено, Кортни схватил ее и поцеловал.
— Что все это значило? — спросила Кэт, подозрительно глядя ему вслед.
— Всего лишь очередное предложение выйти замуж! — рассмеялась Элизабет. — Увы, на сей раз, похоже, достаточно серьезное благодаря махинациям французского посла.
— Надеюсь, вы отвергли его и дали надлежащий отпор? — возмутилась Кэт.
— Я подыграла его маленькой блажи, — коварно улыбнулась Элизабет. — Я обещала подумать и отсоветовала бежать к королеве за дозволением. В конце концов, его прочат в женихи ей, а не мне. Уверяю, ничего из этого не выйдет.
Кортни стал важной персоной — все ожидали, что королева выйдет за него замуж. Друзья Элизабет только об этом и говорили, и ее личные покои превратились в площадку для сплетен.
— Придворные толпятся вокруг него, жаждая его покровительства, — сказал Перри. — Они даже преклоняют колени, когда к нему обращаются. Представляете?
— Знать соблазняет его богатыми подношениями, — добавил Джон Эстли. — Милорд Пемброк только что подарил ему прекрасных коней.
— Какой от них толк, если он даже на лошадь забраться не может? — усмехнулась Элизабет.
— Зато говорят, что у него это куда лучше получается с женщинами, — пробормотала Кэт.
— Что ты сказала? — Элизабет резко повернулась к Кэт.
Та посмотрела на побагровевшего мастера Перри:
— Прошу прощения, миледи, но при дворе ходят слухи, будто милорд граф наверстывает упущенное в борделях Саутварка.
— Могу поспорить, — улыбнулась Элизабет, — что королеве об этом точно неведомо.
— Надеюсь, ему хватает ума не болтать, — молвил Эстли. — Вот только парень, похоже, и впрямь чересчур задирает нос. Он уже похваляется роскошным костюмом, который наденет на коронацию.
Улыбка исчезла с лица Элизабет. «Вот тебе и вся любовь», — подумала она. Вряд ли она испытывала к нему какие-то чувства, но неприкрытое стремление Кортни жениться на королеве выдавало корыстность всех его заявлений на берегу реки. Странно, однако ей пусть немного, но сделалось больно — до чего унизительно, когда тебя так обманывают!
— И королева подарила ему кольцо, принадлежавшее королю Генриху, — сообщила Кэт. — Оно стоило шестнадцать тысяч крон.
— Похоже, она всерьез намерена выйти за него замуж, — заметил ее супруг.
— Неужели моя сестра так глупа? — с горечью проговорила Элизабет. — Он же ничего собой не представляет — можно сказать, пустое место, и вскоре она сама в том убедится, несмотря на всю его лесть.
Оставшись вечером одна в спальне и все еще досадуя на то, что Кортни столь быстро переменил мнение, Элизабет посмотрела в зеркало, пытаясь утешить свое уязвленное самолюбие. Конечно, Мария — королева и куда лучшая пара, чем предполагаемая наследница трона. Но как мог Кортни сравнивать Марию с ней самой? Лицо, смотревшее из зеркала, было намного моложе и прекраснее королевского, и она могла осчастливить любого мужчину… Но не Кортни, мрачно подумала она. Она берегла себя для кого-то получше… Если, конечно, сумеет найти мужчину, достойного ее положения и ее любви; человека, ради которого она готова будет отказаться от свободы; мужчину, который сумеет убедить ее, что замужество стоит риска…
— Миледи Элизабет! — Кортни взмахнул шляпой и низко поклонился.
Придворные в галерее не сводили с них взгляда.
— Какая приятная встреча, милорд! — резко бросила Элизабет, высокомерно взирая на него. — Ну-ну! Я слышала, что ваша любовь отдана другой, чье имя я не осмелюсь произнести.
Кортни изобразил полнейшее замешательство:
— Не слушайте сплетен, сударыня. Мое сердце принадлежит вам, и так будет всегда.
— Но принадлежит ли мое вам? — усмехнулась она и пошла дальше.
Он растерянно таращился ей вслед.
Королева Мария смотрела на портрет молодого человека в черном, чья мужественная поза подчеркивала стройную фигуру и мускулистые ноги в шелковых панталонах. У Филиппа, принца Испании, были темно-каштановые волосы, большие чувственные глаза, прямой нос, полные красные губы под светло-коричневыми усами и мощная челюсть Габсбургов, которую не могла скрыть короткая ухоженная бородка.
Что так влечет одного человека к другому? Только наружность или некие особенности характера, которые можно понять по лицу? Почему Марии, чье сердце до сих пор не тронул ни один мужчина, хотя она и вынашивала романтические мечты о множестве ухажеров, хватило одного взгляда на Филиппа, чтобы тут же растаять? Потому что в ее глазах он был красавцем, воплощением всего того, что она желала видеть в мужчинах. Единственный взгляд на него очаровал ее полностью.
Ренар пристально наблюдал за королевой. Ее реакция на портрет сказала ему все, и даже больше, чем он мог ожидать.
— Мадам? — мягко проговорил он.
Мария опомнилась и лучезарно улыбнулась.
— Да, Симон, мне нравится, — ответила она.
— Он идеальная пара для вас во всем христианском мире, — заметил Ренар. — Он наследник огромной империи, охватывающей большую часть Европы и простирающейся до Америки. Он славится мудрой проницательностью, здравомыслием, опытом в государственных делах и сдержанностью.
— Глядя на него, я нисколько в этом не сомневаюсь, — сказала Мария, — но, увы, у меня есть иные сведения. Мои послы за границей сообщают, что он холоден и жесток.
Ренар печально покачал головой.
— Их вводят в заблуждение враги принца, — возразил он. — Он вовсе не холоден. Он любил свою покойную жену, а когда она умерла при родах, был вне себя от горя.
С тех пор принц жил с любовницей, но Ренар предпочел не говорить об этом Марии. Подобное было достойно сожаления, но не считалось чем-то необычным. Так уж заведено в мире — великие женятся во имя долга и спят с любовницами ради удовольствия.
— Что касается жестокости, мадам, то могу лишь предположить, что ваш посол принадлежит к новой религии и его оскорбило происходящее после великих актов веры, во главе которых иногда стоял принц.
Мария много слышала об этих актах, так называемых аутодафе, — долгих религиозных церемониях, устраиваемых испанской инквизицией, во время которых многочисленных еретиков и заблудших убеждали отречься от неправедной веры и публично покаяться. Тех, кто отказывался, осуждали и передавали светским властям для последующих пыток и сожжения на костре.
— Вашему величеству, как добродетельной дочери Церкви, должно быть известно, что для еретика подобное наказание — последний шанс на спасение, — продолжал Ренар. — Поэтому его высочество вовсе не жесток, — напротив, он проявил немалую милость в своих стараниях на благо инквизиции.
— Конечно, — согласилась Мария. — И он смог бы помочь мне убедить это Богом забытое королевство вернуться к истинной вере. Но боюсь, что у меня есть еще одно замечание.
— Какое же? — осведомился Ренар.
Королева медленно залилась румянцем:
— Принцу всего двадцать шесть лет, а мне тридцать семь. Он может счесть себя чересчур молодым для меня.
Ренар пренебрежительно рассмеялся:
— Разница в возрасте — пустяк, мадам. Его величество давно был женат, и у него семилетний сын! И он столь же страстно желает этого брака, как и вы. Вам стоит сказать лишь слово.
— Не знаю… — с сомнением проговорила Мария. — Поверьте, я лично готова выйти за него, но меня пугает мнение совета. Мне известно, что многие до сих пор втайне придерживаются еретических взглядов и многих возмущает мое намерение взять в мужья иностранного принца. Англичане весьма замкнуты, Симон, и подозрительно относятся к иностранцам. Некоторые даже думают, будто у французов растут хвосты!
— Вполне могу поверить! — усмехнулся тот. — Но я советую вам проявить осторожность в рассмотрении этой темы.
— Я вообще не могу ее рассмотреть, — отозвалась Мария, еще сильнее покраснев. — Я не представляю, как обсуждать столь деликатную тему с таким количеством джентльменов.
— Тогда я попрошу моего императора обратиться к ним с письмом, — успокаивающе сказал Ренар, думая, каково будет принцу, когда дело дойдет до более интимных вопросов. — Не сомневайтесь, он будет тактичен и любезен.
— Не знаю… — снова замялась Мария. — Все это слишком… слишком…
— Чего вы боитесь? — мягко спросил Ренар, сочувственно глядя на нее.
— Самого замужества, — призналась Мария, не осмеливаясь взглянуть ему в глаза. — Я никогда не испытывала того, что называют любовью, и даже не имела сладострастных мыслей. Мой отец, король Генрих, предлагал мне многих женихов, но ничего из этого не вышло, и, говоря откровенно, я не особо задумывалась о замужестве, пока Богу не стало угодно возвести меня на трон. Уверяю вас, лично у меня нет такого желания. Но… — Взгляд ее задержался на портрете. — Я потому и вверяю мою судьбу императору, к которому отношусь как к отцу.
— Понимаю, мадам, — покровительственно молвил Ренар. — Мой господин поступит так, как вы пожелаете.
Элизабет вошла в зал совета бледная и взволнованная, прекрасно зная, зачем ее позвали. За столом сидели в ряд закаленные и влиятельные мужи, со многими из которых она была хорошо знакома. Одни были ревностными католиками, другие с радостью обратились в старую веру, третьи же, как она знала, лишь притворялись, но все желали сохранить свои посты и именно потому были готовы на нее наброситься.
Она села напротив них. Лорд-канцлер епископ Гардинер сдвинул густые брови.
— Мадам, вам наверняка известно, что ее величество проявляет все меньшую терпимость к тем, кто упорствует в ереси, — начал он, — и ее особо гневит ваше нежелание посещать мессу.
— Насколько я поняла, милорды, ее величество выразилась вполне ясно: она не намерена кого-либо принуждать и ограничивать чью-то совесть, — заявила Элизабет, решив стоять на своем.
— Да, такова ее позиция, пока этот вопрос не решит парламент, — согласился Гардинер. — Но она надеется, что ее подданные — и прежде всего ее преемница — будут следовать истинной вере так же ревностно, как и она сама.
— Нам известно, что королева несколько раз звала вас на мессу, но вы отказывались! — рявкнул старый герцог Норфолк, чей возраст нисколько не смягчил его воинственных манер.
— Я отказалась, следуя моей совести, — возразила Элизабет, — и если ее королевское величество настаивает на принуждении подданных к послушанию, то почему она заявляет обратное?
Она тут же пожалела о своих словах, поняв, что в гневе забыла о свойственной ей осторожности и зашла чересчур далеко. Но она не сказала ничего, кроме правды. Что еще она могла ответить?
Лица лордов посуровели. Некоторые зашептались.
— Ваш ответ груб и непочтителен, — строго проговорил Гардинер, — и совет осуждает вас за неподчинение воле королевы не только в отношении мессы, но и за ваш неоднократный отказ последовать ее достойной уважения просьбе сменить простое платье на более подобающее одеяние.
— Что, скромно одеваться — теперь уже преступление? — язвительно бросила Элизабет. — Простите, не знала.
— Вы прекрасно знаете, почему носите такую одежду, и скромность тут совершенно ни при чем. Вы одеваетесь так, чтобы протестанты видели в вас свою, наперекор королеве.
Элизабет глубоко вздохнула. Несмотря на гнев, она понимала, что нет никакого смысла и дальше спорить с этими недоброжелательными людьми.
— Я хочу увидеться с королевой и объясниться с ней лично, — отрезала она. — Прошу вас, обратитесь к ней с просьбой выслушать меня.
Приглашение от Марии с предложением встретиться в длинной ричмондской галерее пришло только через два дня. Все это время Элизабет обдумывала свое положение и делилась мыслями с Кэт.
— Боюсь, мне придется пойти на компромисс, — призналась она. — Как бы мне ни хотелось, чтобы протестанты считали меня своей, я не могу рисковать вызвать гнев королевы, открыто следуя моей вере.
— Нет никакого смысла подвергать себя опасности, — согласилась Кэт. — Королева начала многообещающе, но ее настрой меняется, а если слухи верны и она действительно выйдет замуж за принца Филиппа, то может стать еще хуже. Воистину мы живем в опасные времена!
— Что верно, то верно, — откликнулась Элизабет, душа у которой ушла в пятки при мысли о предстоящей встрече.
— Не доверяйте ей! — предупредил Ренар, сверкая глазами в мерцавшем пламени свечей.
Марии не понравилась горячность, с которой он это произнес.
— Она моя сестра, — медленно проговорила королева, — и до сих пор была полностью лояльна ко мне. Она упорствует лишь относительно религии.
— Именно в этом и заключается предательство! — взвился Ренар. — Этот смутьян, французский посол, подбивает на мятеж раскольников и еретиков, пытаясь вызвать недовольство моего императора и помешать браку вашего величества и принца Филиппа. Я уверен, что леди Элизабет с ним заодно. Я даже слышал разговоры, будто ненадолго пришла власть папистов, но со временем леди Элизабет все исправит.
— Не могу поверить, — сказала Мария, взволнованно вертя перстни на пальцах.
— Не стоит ее недооценивать, мадам, — предупредил посол. — Похоже, она цепляется за новую религию, желая привлечь на свою сторону еретиков и завоевать их поддержку.
Мария встала и подошла к зарешеченному окну. Большой, залитый лунным светом двор был пуст. Большинство обитателей дворца уже спали, но она знала, что вряд ли сумеет заснуть, мучимая столь досадными мыслями о сестре.
— У вас есть доказательства ее интриг? — спросила она.
— Пока нет, — признался Ренар. — Конечно, я могу и ошибаться в своих подозрениях, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Она умна, коварна и умеет очаровывать. На мой взгляд, мадам, она настолько опасна, что ее стоило бы немедленно отправить в Тауэр или, по крайней мере, отослать подальше от двора, ибо само ее присутствие здесь — несомненная угроза вашему благополучию.
Мария воззрилась на него:
— Вы в самом деле полагаете, что она желает мне зла?
Ренар пожал плечами:
— Она тщеславна и вполне может замышлять зло. К тому же от ее имени вполне могут действовать другие.
— Должна признаться, меня тоже посещали такие мысли, — согласилась Мария. — Мне тяжело поверить, что она способна столь далеко зайти, но нет сомнения, что существуют лица, способные без колебаний и при первой возможности посадить ее на мое место. Но, не имея улик, я не могу отправить сестру в Тауэр. Нет, я не сделаю этого. — Она заходила по комнате. — Все можно устроить, если она согласится перейти в истинную веру. Это мое самое горячее желание. К тому же это необходимо, ибо она наследница престола.
— Пока у вас не родится сын, ваше величество, — вежливо напомнил Ренар.
Мария покраснела.
— Когда это произойдет, мне незачем будет опасаться сестры, — сказала она. — Но пока я должна делать все возможное, чтобы вернуть Элизабет в лоно истинной веры, разочаровав ее последователей-еретиков. Завтра я с ней встречусь. Она просила моей аудиенции, явно тревожась за свое будущее. Я же, с моей стороны, постараюсь в полной мере воспользоваться преимуществом.
Элизабет пала на колени перед королевой. Она долго готовилась к этой встрече, но, когда момент наконец настал, не сдержала дрожи. Ей хотелось плакать при мысли о том, что сегодня, в ее двадцатый день рождения, не будет никаких торжеств. И еще больше пугало присутствие мрачного, похожего на василиска имперского посла, стоявшего позади кресла Марии.
— Что ж, сестра, — без тени улыбки сказала Мария, настороженно глядя на нее, — мы обе знаем, зачем я тебя позвала.
Внутри Элизабет все оборвалось. Слезы были ближе, чем ей казалось.
— Я знаю одно, — пробормотала она, запинаясь. — Ваше величество недовольны мной, и я не вижу для этого никаких оснований, кроме религии. Однако прошу ваше величество простить меня, ибо я была воспитана в протестантском духе и меня никогда не учили догматам старой религии.
«Тяни время», — подумала Элизабет.
— Умоляю, ваше величество, — продолжала она, — предоставьте мне ученого наставника и книги, чтобы я могла понять, позволит ли мне совесть изменить мои убеждения.
Лицо Марии озарилось радостной надеждой, но Ренар лишь насмешливо покосился на Элизабет. Она не сомневалась — он прекрасно улавливал ее притворство.
— Я искренне рада это слышать, — молвила королева. — Обещаю, у тебя будет наставник.
— Благодарю, мадам, — прошептала Элизабет, склоняя голову.
— Мое самое сокровенное желание — чтобы ты следовала истинной вере, — продолжала Мария. — Уверяю тебя, сестра, достаточно будет посетить мессу, и вера сама придет к тебе. Я буду рада, если ты изволишь присутствовать на завтрашней службе в ознаменование Рождества Пресвятой Девы Марии.
Элизабет вновь прибегла к испытанному приему. Прижав руки к животу, она изобразила страдальческую гримасу:
— Увы, мадам, боюсь, я плохо себя чувствую. Меня мучают жуткие боли в животе.
Мария и Ренар нахмурились.
— Чтобы явиться сюда, здоровья тебе хватило, — твердо изрекла Мария. — Бог не терпит отговорок. Жду тебя завтра.
Когда Элизабет нехотя покинула свои покои в сопровождении фрейлин и Кэт, она ужаснулась при виде любопытных придворных, которые выстроились вдоль галереи, ведшей в часовню. Мало того что ей пришлось идти на мессу — люди знали об этом, и некоторые взирали на нее с разочарованием и неодобрением.
— Кэт, у меня ужасно болит живот, — страдальчески проговорила она, чуть пошатнувшись. — Ох, мочи нет.
Она продолжала вздыхать, когда узрела приближавшуюся королевскую процессию, и с тихим стоном присела в реверансе у дверей часовни.
— Доброе утро, сестра, — приветствовала Мария, поднимая ее. — Надеюсь, сегодня тебе получше?
— Нет, мадам, — простонала Элизабет. — Я больна.
Марию переполнял пафос.
— Тебе полегчает, когда молитва укрепит твою душу, — коротко бросила она и вплыла в часовню.
Отчаянно хватаясь одной рукой за живот, Элизабет потянула за рукав проходившую мимо Сьюзен Кларенсье, главную фрейлину королевы.
— Пожалуйста, потрите мне живот, Сьюзен, — простонала она.
Миссис Кларенсье яростно взглянула на нее, прекрасно зная, какую игру та ведет.
— Сударыня, нужно занять места — месса сейчас начнется, — прошипела она, отступая и пропуская Элизабет.
Не видя пути к отходу, Элизабет медленно прошла на свое место, нарочно теребя висевшую на поясе золотую книжечку с молитвой ее брата Эдуарда и молясь, чтобы жест этот стал знаком ее верности своей религии.
На исповеди она, разумеется, не была и потому не могла принять хлеб и вино, а когда вознесли Дары, она закрыла глаза и склонила голову, словно молясь. Но этого вполне хватило, чтобы удовлетворить королеву, которая тепло обняла ее после мессы и подарила дорогой бриллиант, рубиновую брошь и коралловые четки. Последние Элизабет убрала в ящик, решив никогда не носить. Не явилась она и на следующую воскресную мессу.
— Она притворяется, мадам, чтобы ей легче было вести свою игру! — прогремел лорд-канцлер Гардинер.
— Наконец-то она показала свое истинное лицо, — добавил Ренар. — Мадам, вы пригрели змею на груди, и я вас предупреждал!
Мария послала за Элизабет.
— Молю тебя, сестра, ответить честно, — воззвала королева. — Веришь ли ты в то, во что всегда веровали католики, — что в момент освящения Святые Дары превращаются в настоящие плоть и кровь Господа нашего?
Элизабет побледнела и судорожно сглотнула, зная, что Гардинер и Ренар наблюдают за ней, подобно коршунам, готовым наброситься на добычу, и понимая, какая опасность грозит ей при неверном ответе. Требовалось любой ценой сохранить расположение Марии — слишком многое было поставлено на карту.
— Мадам, я действительно заблуждалась, — тихо проговорила она, — и я собиралась публично заявить, что посетила мессу, поскольку так велела мне совесть, и я пошла туда по собственной воле.
Мария улыбнулась и порывисто обняла сестру.
— Твои слова греют мне душу, — молвила она. — Да ты вся дрожишь! Успокойся, сестра. Все хорошо.
— Я боялась, что ваше величество были мной недовольны, — ответила Элизабет.
— Уже нет, — тепло сказала Мария.
Ренар с трудом сдерживал гнев, провожая Элизабет взглядом.
— Она всех нас обманывает, — сказал он королеве. — Она уклонилась от прямого ответа на ваш вопрос.
— Она лжет, говоря, будто обратилась в истинную веру! — прорычал Гардинер.
Мария в замешательстве посмотрела на обоих:
— Вы до сих пор так считаете, друзья мои?
— Боюсь, что да, мадам, — ответил Ренар. — Она лицемерит. Вчера она ничего не знает о католической вере, а сегодня вдруг осознает, что заблуждалась. Она умна, но не настолько. Прошу прощения, ваше величество, но вы слишком доверчивы и готовы безоговорочно верить каждому.
Епископ Гардинер одобрительно хмыкнул.
— Меня беспокоит, что, если я умру до рождения сына, мой трон перейдет к той, чья вера внушает столько подозрений, — медленно проговорила Мария, снова вертя перстни на пальцах. — Да, я возьму слишком тяжкое бремя на душу, позволив Элизабет унаследовать трон, — если вы правы и она посещает мессу только из лицемерия. Это стало бы позором для моего королевства.
Она опустилась в кресло, вновь мучимая прежними сомнениями насчет Элизабет.
— В конце концов, вы наверняка наслышаны о доброй славе ее матери, — с иронией заметила она. — И о понесенном ею справедливом наказании.
— Дочь слишком многое унаследовала от этой леди, чтобы стать достойной королевой, — изрек Гардинер. — Признаться, я сам однажды поддался внешнему обаянию ее матери, но вовремя одумался.
Но Мария не слушала, сражаясь с тревожными мыслями, мучившими ее уже много лет, а в последнее время ставшими причиной многих бессонных ночей. И вдруг она поняла, что больше сдерживаться не может.
— Должна вам сказать — я сомневаюсь, что она дочь моего отца, — выпалила она, удивляясь самой себе, поскольку за всю свою жизнь никому и никогда об этом не говорила.
Гардинер и Ренар изумленно взглянули на нее.
— Выслушайте меня, — сказала она, чуть задыхаясь от собственной откровенности. — Много лет назад, после казни любовницы короля, до меня дошли слухи, будто Элизабет похожа на Марка Смитона, игрока на лютне, которого обвинили в преступных сношениях с этой женщиной. Многие отмечали, что у девочки его лицо. И если это правда, то она мне вообще не сестра, а тем более не законная наследница престола.
— Эти слухи доходили и до меня, но, боюсь, это сущий вздор, — пожал плечами епископ. — Я видел этого глупца Смитона и не заметил никакого сходства. И она действительно похожа на покойного отца вашего величества — разве нет?
— Я была бы рада это увидеть, — отозвалась Мария.
— Отцовство невозможно ни доказать, ни опровергнуть, так что советую вам не идти этим путем, мадам, — вмешался Ренар. — Я никогда не видел ни короля Генриха, ни Смитона и ничего не могу сказать по этому поводу, но ваши сомнения опираются на слухи. Нет никаких доказательств, на основании которых можно было бы лишить ее права на трон.
— Вот это-то меня и тревожит, — подхватила Мария. — Хотя и не развеивает моих сомнений.
— Будет лучше, — деловито заявил Гардинер, — если ваше величество как можно скорее выйдет замуж и родит наследника. Кортни давно к этому готов, так чего же вы ждете, мадам?
Мария поморщилась и еще больше покраснела, вспоминая тайные донесения о похождениях Кортни в лондонских борделях.
— Он слишком молод, — пренебрежительно бросила она.
— К тому же он заодно с французским послом, который намерен женить его на леди Элизабет, — добавил Ренар. — И это очень опасно, ибо она уже положила на Кортни глаз, можете не сомневаться. Я также боюсь, что, если вы отвергнете Кортни, мадам, его друзья измыслят некий план с целью запугать вас и посадить на трон Элизабет вместе с Кортни в качестве супруга.
— По-моему, вы несправедливы к Кортни, — возразил Гардинер. — Ему не хватит ума для подобного заговора.
— Что меня и тревожит, — кивнул Ренар. — Его легко могут повести за собой другие. Вы слишком любите мальчика, милорд епископ.
— Мы много лет провели в Тауэре, — сухо ответил Гардинер.
— Боюсь, тюрьма затуманила ваш разум, — пренебрежительно бросил Ренар. — Нет, мадам, — решительно продолжал он, не давая возмущенному епископу ответить, — вы должны выйти замуж, и принц Испании с нетерпением ждет вашего ответа.
— Народ Англии никогда не примет его как своего монарха! — гневно заявил Гардинер. — Кортни — намного лучший кандидат.
— Нет, — вмешалась Мария. — Довольно, джентльмены. Это слишком деликатный вопрос. Мне нужно пойти помолиться о наставлении Божьем.
Едва за ней закрылась дверь, Гардинер повернулся к Ренару.
— Королева — женщина, и ей многого не понять, — безнадежно проговорил он.
— Потому ей и следует выйти замуж, и поскорее, чтобы руководствоваться умом и наставлениями мужа, — заметил Ренар.
— И родить детей, — добавил Гардинер. — Оставив миледи Элизабет с носом! Ее величество должна выйти замуж за Кортни.
— Принц Филипп — лучшая партия, — возразил Ренар.
В день коронации Марии у Элизабет случился приступ мигрени. Она сидела с улыбавшейся и кланявшейся Анной Клевской в экипаже, который следовал сразу за королевским, когда перед глазами у нее вдруг все поплыло, а к моменту, когда ее усадили на почетное место в Вестминстерском аббатстве, половину ее головы пронзала мучительная боль, и все, чего ей хотелось, — лечь в постель в темной комнате с холодным компрессом на лбу. Величественная музыка, латинские песнопения и рев труб казались ей пыткой, как и сияние сотен свечей. Ей пришлось наклонить голову и смежить веки; за всю церемонию она не увидела почти ничего, кроме подола своей юбки из белого дамаста на фоне устилавшего церковь голубого ковра да роскошной обуви на ногах проходивших рядом. Лишь однажды она подняла взгляд, чтобы увидеть, как на голову сестры возлагают корону, и ее потрясло восторженное выражение лица Марии…
Потом ей пришлось сидеть с королевой и принцессой Анной за высоким столом в Вестминстер-холле, где давали торжественный банкет по случаю коронации. Она поморщилась, когда загремели копыта и в зал въехал всадник — почетный защитник королевы, по обычаю бросавший вызов любому, кто желал оспорить титул ее величества. При виде еды Элизабет затошнило, и она смогла лишь выпить несколько глотков вина.
Несколько часов спустя, когда сняли скатерти, убрали столы, подали вино Гиппократа и вафли, а королева пошла вкруг зала, принимая поздравления гостей, Элизабет уткнулась лбом в холодный камень дверного проема. Внезапно рядом объявился обворожительно улыбавшийся де Ноайль.
— Надеюсь, ваша светлость в добром здравии, — поклонился он.
— Откровенно говоря, венец мой слишком тяжел, — пожаловалась Элизабет, потирая горевший лоб. Неподалеку она заметила зловещую фигуру Ренара, как всегда одетого в черное.
— Терпение, мадам, — посочувствовал де Ноайль. — Эта маленькая корона скоро принесет вам большую.
— Не понимаю, — громко ответила она, но Ренар уже отошел.
«Интересно, что он теперь обо мне доложит?» — подумала Элизабет.
Уильям Сесил в последнее время редко бывал у Элизабет, поскольку больше не пользовался популярностью при дворе и боялся ее скомпрометировать. Но однажды, катаясь на лошади в Ричмонд-парке, она заметила знакомую конную фигуру, приближавшуюся к ней.
— Я рассчитывал найти вас неподалеку, миледи, — приветственно крикнул Сесил. — Спешу вас предупредить: вы слышали новости из парламента?
— Я знаю, что Англия официально вернулась к католической вере, — ответила Элизабет, придерживая лошадь и оглядываясь. Ее фрейлины были далеко.
— Да, — мрачно кивнул он. — Отныне запрещено критиковать мессу или иметь Книгу общих молитв. [16]В Лондоне начались мятежи — и знаете что? Люди оскверняют церкви и нападают на священников.
— Скоро станет слишком опасно исповедовать нашу веру, — содрогнулась Элизабет.
— Многие бегут за границу, — молвил Сесил. — И вероятно, поступают разумно.
Его явно беспокоило что-то еще — она заметила по лицу.
— Что вас тревожит, друг мой? — спросила она.
Ее прямота понравилась ему.
— Я должен вам кое о чем сообщить, — вздохнул он. — Вам следует знать, что парламент признал действительным брак вашего отца с королевой Екатериной, матерью ее величества, и этот акт подтверждает законность королевы…
— А я так и остаюсь незаконнорожденной, — горько рассмеялась Элизабет. — Значит, теперь меня лишат права на трон?
Сесил ответил не сразу.
— Нет, парламент не дал согласия, но королева спрашивала, возможно ли это, — сообщил он. — Я счел своим долгом оповестить вас. Как говорится, знай своего врага.
— Значит, она по-прежнему не доверяет мне, — молвила Элизабет, потрясенная услышанным.
Неужели Мария настолько ее ненавидит? Элизабет об этом не догадывалась.
— Вряд ли можно ее винить, — заметил Сесил. — Ей известно не хуже вас, что вы посещаете мессу из милости и в душе преданы своей вере. Ей нужен наследник-католик, вот почему она хочет лишить вас права на трон.
— И что же мне делать? — спросила Элизабет.
— Ждать, — посоветовал Сесил. — Ничем себя не выдавайте. Продолжайте посещать мессу — Бог поймет.
Вечером, когда они сидели за ужином в зале, Мария наклонилась к Элизабет и сунула ей в ладонь что-то маленькое, завернутое в шелк.
— Это тебе, — сказала она, и глаза ее заблестели.
— Благодарю, мадам, — ответила Элизабет, удивляясь и радуясь такому вниманию. — Весьма любезно с вашей стороны, ваше величество.
Но улыбка исчезла с ее лица, когда она открыла маленький золотой диптих и увидела внутри миниатюрные изображения короля Генриха и королевы Екатерины.
— Там есть ушко и цепочка, так что можешь носить его на поясе, — объяснила Мария, пристально глядя на Элизабет.
— Покорнейше благодарю, — сумела выдавить Элизабет.
Смысл подарка Марии был совершенно ясен. Если брак Екатерины с их отцом считался действительным, то брак Анны Болейн вообще не являлся браком. Таков был заключавшийся в подарке намек, подтверждавший и подчеркивавший незаконное происхождение Элизабет. Предполагалось, что она будет носить его, объявляя миру о своей ущербности.
«Ни за что!» — подумала она. Подарку сестры предстояло отправиться в ящик вместе с коралловыми четками.
Ренар взял предложенный табурет и благодарно уселся возле жаровни в обшитой резными панелями комнате Марии. Был поздний вечер, и королева выглядела крайне усталой, обмякнув в дубовом кресле.
— Мой император желает знать ваш ответ на предложение его сына, — негромко молвил Ренар. — Он писал совету вашего величества, но ответа не получил. Боюсь, его терпение подходит к концу.
Мария какое-то время молчала, думая о красивом мужчине на портрете; мужчине, заставлявшем трепетать ее девичье сердце; человеке, который помог бы ей в великом деле возвращения Англии в лоно Рима. Она думала и боялась, что он никогда не полюбит ее, старую деву.
— Благодарю императора за предложение лучшей пары, чем я заслуживаю, — ответила она наконец. — Однако я не уверена, что мои подданные примут в качестве короля иностранного принца, и до сих пор не знаю, даст ли мой совет согласие на брак. К тому же я опасаюсь, что при своей занятости на родине принц не сможет проводить много времени в Англии, а я вряд ли смогу надолго покидать королевство. И еще — о чем мы с вами уже говорили, — ему всего двадцать шесть лет. Двадцатишестилетний мужчина, — продолжала она, покраснев, но желая подчеркнуть свою мысль, — скорее всего, склонен к любвеобильности, на что у меня в моем возрасте нет никакого желания. Я никогда не вынашивала мыслей о любви. Поэтому вы должны понимать, что я вряд ли смогу принять решение быстро.
Ренар одарил ее своей самой добродушной улыбкой:
— Послушайте меня, мадам. Принц Филипп настолько замечателен, добродетелен, благоразумен и скромен, что даже удивительно существование таких людей. Несмотря на молодость, его высочество обладает твердым и непоколебимым характером. Если ваше величество примет его предложение, он освободит вас от забот и трудов, которые приличествуют скорее мужчинам, нежели женщинам. Его высочество — великий принц, к которому ваше королевство могло бы обратиться за помощью и защитой. Ваше величество, вы всегда должны помнить, что у вас есть враги: еретики и мятежники в вашем королевстве, французы и леди Элизабет. Будь у них возможность, все они давно уже восстали бы против вас.
Мария воспользовалась представившимся шансом, чтобы сменить тему:
— Рада сообщить, что у леди Элизабет таких возможностей больше нет. По крайней мере в одном отношении. На прошлой неделе я говорила с Кортни, и он признался мне, что никогда не собирался на ней жениться, поскольку она слишком упертая еретичка. Я посоветовала ему не рассчитывать на брак со мной, что, боюсь, его несколько задело, и предложила найти ему подходящую невесту-католичку, но он отказался. Надеюсь, он уедет за границу, и я недвусмысленно намекнула ему на это. Он только вредит королевству, а теперь, когда я его отвергла, может причинить еще большее зло. Взгляните. — Она протянула Ренару пачку памфлетов.
— Чудовищно! — воскликнул тот, быстро просматривая их и читая оскорбительные и непристойные заявления о моральном облике Филиппа, отчасти весьма близкие к истине и, несомненно, опиравшиеся на сведения, услужливо предоставленные той крысой — французским послом. — Их цель исключительно в очернении имени принца Филиппа, что выставило бы Кортни в лучшем свете, — изрек Ренар, оправившись от шока. — Не обращайте внимания, мадам, поскольку в этой клевете нет ни грана правды. — Он погладил бороду. — Меня больше тревожит заявление Кортни о нежелании жениться на леди Элизабет. Я в это не верю. Она оказывает ему явные знаки внимания и часто бывает в его обществе. Их дружба может угрожать вашему величеству.
— Я придумала, как поступить, — вдруг сказала Мария. — Элизабет нужно найти мужа-католика за границей. Это поумерит ее амбиции.
День был ясным и свежим, и Элизабет бодрил ветер, развевавший ее длинные волосы. Она пришпорила лошадь, упиваясь охотничьим азартом. Впереди мчалась королева в окружении своих фаворитов и вездесущего Ренара. Послышались дикие крики — оленя заметили и загнали; все придержали лошадей, дожидаясь, пока Мария не спешится, чтобы нанести смертельный удар.
Элизабет сидела в седле, бесстрастно наблюдая, как из горла затравленного оленя хлещет кровь. Когда его сердце замерло и придворные возликовали, она вдруг узнала в ближайшем всаднике Кортни, который, казалось, ее не замечал. Она слегка похлопала его по руке.
— Сударыня. — Он коротко кивнул и отвернулся.
Элизабет Кортни нисколько не волновал, — собственно говоря, она презирала этого глупца-позера, но ей нравилось с ним заигрывать, да к тому же хотелось раздуть побольше слухов о них двоих, чтобы досадить императорскому послу. Но будь она проклята, если позволит некогда пылкому ухажеру держаться столь неучтиво!
— С чего такая холодность, милорд? — вызывающе спросила она.
— Нас не должны видеть вместе, сударыня. За нами наблюдают, — сухо ответил Кортни, косясь на Ренара.
— За нами наблюдают уже много недель, — возразила Элизабет. — Раньше вас это совершенно не беспокоило, даже когда болтливые языки пытались нас поженить.
— Теперь я не могу на это рассчитывать, — пробормотал он.
— Ходят слухи, что вы рассчитывали на большее, но вас отвергли, — тихо сказала Элизабет. — Воистину, милорд, вы слишком переменчивы и жестоки к тем, кого якобы любили.
Кортни повернулся к ней, и она различила в его взгляде презрение.
— Разве я говорил, что люблю вас, сударыня? Не помню. Наверное, это лишь ваши фантазии, ибо у меня нет в мыслях жениться на еретичке, как и на той, что впала в немилость у королевы. Я ценю место, которое занимаю в мире. А теперь прошу меня извинить.
Слова его были подобны пощечине. Лишившись дара речи, Элизабет смотрела ему вслед. Ей вдруг захотелось оказаться как можно дальше отсюда, вдали от интриг, злословия, слухов, подозрений и всепроникающего ощущения близкой беды. Она понимала, что ее положение при дворе становится все более шатким, но при этом было ясно как день, что она лишилась уважения высших кругов, иначе Кортни никогда не посмел бы обращаться с ней в столь оскорбительной манере.
Внезапно она поняла, что тоскует по миру и спокойствию Хэтфилда, и ей захотелось вернуться туда вместе с Кэт, Эшемом и Перри, вновь погрузившись в привычные домашние заботы. На обратном пути во дворец Элизабет, повинуясь порыву, поравнялась с королевой.
— Ваше величество, могу я просить вашего позволения покинуть двор? — страдальчески осведомилась она.
Мария нахмурилась:
— Но почему?
— Я устала при дворе, мадам, и хочу вернуться домой.
— Нет, — отрезала королева. — Этого я не могу позволить.
— Но, мадам…
— Я сказала — нет! — загремела Мария. — И больше никаких разговоров!
Упав духом, Элизабет поотстала.
— В чем дело, мадам? — спросил Ренар, подаваясь в седле к королеве.
— Она спрашивает дозволения уехать в Хэтфилд, — ответила Мария, поджимая губы. — Она и впрямь думает, что я разрешу? Там у нее будет полно времени, чтобы плести заговор. Нет, она нужна мне здесь, под присмотром.
— Весьма разумно, мадам, — одобрил Ренар. — Я видел, как она разговаривала с Кортни. Уверен, что она затевает с ним и месье де Ноайлем интриги против вашего величества. И снова, мадам, советую отправить ее в Тауэр, где она никому не причинит зла.
— Нет, — упрямо ответила Мария. — Пусть остается здесь. А если Кортни что-то замышляет, он скоро расскажет об этом своей матери, поскольку во всем ей доверяет. А его мать поделится со мной, ибо мы уже много лет как добрые подруги. Нам нужно просто сидеть и ждать.
— Королева помолвлена! — сообщила Кэт Элизабет, которая угрюмо сидела в спальне и украшала шитьем книжный переплет. — Она выходит замуж за испанского принца! Двор только об этом и говорит.
Элизабет вскочила на ноги, забыв о вышивании:
— Значит, она все-таки решилась! Я надеялась, что она его отвергнет.
Она не сомневалась, что Мария совершала роковую ошибку.
— Многие тоже надеялись — если держать ухо востро и слушать, что говорят вокруг, — сказала Кэт.
— Признаться, я боюсь за королевство, — убежденно молвила Элизабет. — Этот принц приведет в Англию инквизицию. Он не выносит протестантов. И он может втянуть нашу бедную страну в свои разрушительные Габсбургские войны — вряд ли народ одобрит такой выбор.
Народ не одобрил. Начались мятежи и массовые протесты. Никто не хотел видеть королем испанца и не желал, чтобы Англия стала мелкой вотчиной Империи. Люди боялись, что Филипп будет править жестко и безжалостно, — не таковы ли испанцы? Кто не слышал жутких историй об их жестокости и кровавом преследовании еретиков? Королева, должно быть, сошла с ума, пусть даже только помыслила о подобном браке.
Но, дав однажды слово — нехотя, почти с болью, — королева уже ничего не могла изменить.
— Я буду всей душой любить принца и покорюсь ему, — поклялась она Ренару. — Я никогда не поступлю против его воли, и, если он пожелает взять на себя правление моим королевством, я не стану ему препятствовать.
— Ничто не должно помешать этому великому союзу, — настаивал Ренар. — Но остается еще леди Элизабет. Боюсь, что именно она опаснее всех. Она ваша наследница, ее еретические взгляды известны всем, и противники этого брака наверняка стремятся посадить ее на ваше место. Мадам, вы должны ее обезвредить — либо отправить в Тауэр, либо относиться к ней как к наследнице трона со всеми положенными почестями. Таким образом, вы могли бы заручиться ее лояльностью и поддержкой, хотя я в этом сомневаюсь. — Он покачал головой. — Я предпочел бы Тауэр.
— Я не могу заключить ее в тюрьму, — заявила Мария. — Это несправедливо, ибо безосновательно. Но мне все труднее относиться к ней дружески. Я не могу ей доверять и не в силах забыть той боли, которую мне причинила ее мать, да упокоит Господь ее душу. И тем не менее пусть лучше все остается как есть с той оговоркой, что всякий, кто пожелает посетить ее при дворе, сперва должен получить мое разрешение. Это положит конец козням месье де Ноайля.
Ненавидя себя, Элизабет шла по галерее в часовню. Снова было воскресенье, и ей предстояло очередное тягостное посещение мессы. В дверях ждала королева в окружении фрейлин. При виде Элизабет Мария повернулась к своим родственницам — герцогине Саффолк и графине Леннокс — и жестом пригласила следовать за ней к королевской скамье.
Элизабет стояла как изваяние, ошеломленная и оскорбленная. Королева публично унизила ее. Только она, наследница трона и вторая леди в стране, имела право следовать за ее величеством в часовню вперед остальных. Но Мария единственным жестом поставила под сомнение ее статус и опозорила Элизабет в глазах придворных, которые стояли, прикрывая рукой ухмылки, перешептываясь и откровенно на нее таращась. Вынести этого она не могла.
Все инстинкты Элизабет в очередной раз подсказывали: опасность! Ей следовало как можно скорее покинуть двор. После мессы она нашла сестру, опустилась перед ней на колени и вторично попросила отпустить ее в поместье. И снова Мария отказала.
Увидев однажды ноябрьским утром Уильяма Сесила, который мрачно ждал ее в зале, Элизабет поняла, что он принес дурные известия.
— Мне разрешили встретиться с вами под предлогом государственных дел, — объяснил он. — Но на самом деле я пришел сказать, что леди Джейн Грей и ее мужа судили и приговорили.
— Но ей всего шестнадцать лет! — потрясенно воскликнула Элизабет. — Она моложе меня. И я думала, что королева готова проявить милосердие.
— Полагаю, так оно и будет, — заверил ее Сесил, — но ее в любом случае никто не должен видеть на публике. Мои друзья при дворе говорят, что суд был просто формальностью с целью порадовать испанского посла, который хочет казни Джейн, и он вовсе не друг вам, сударыня, о чем вы наверняка знаете.
Элизабет охватила паника. Сердце забилось сильнее, ладони вспотели.
— Значит, на самом деле они не собираются казнить Джейн?
— Сомневаюсь, — ответил Сесил. — По моим сведениям, королева намерена оставить ее в Тауэре, пока у нее самой не появится наследник. Мастер Ренар этому не слишком рад, но королева, по слухам, полна решимости пощадить девочку. В конце концов, та вовсе не хотела надевать корону, ее заставили — так что она не изменница. Нет, ее величеству стоит опасаться не леди Джейн. От ее имени строят козни другие, поскольку эта глупая юная леди, в отличие от вас, сударыня, упорно хранит верность протестантской религии. Поэтому вокруг нее вполне может сплестись новый заговор. Слишком многих злит перспектива брака с испанцем, и найдется не одна горячая голова, готовая рискнуть собственной шеей и выступить в поддержку леди Джейн.
— Значит, ей все еще грозит опасность, — молвила Элизабет, и сердце ее билось отчаянно. — И мне, Уильям! Вокруг меня тоже может сложиться протестантский заговор. Я не настолько ревностно исповедую римскую веру и ясно дала понять, что посещаю мессу под принуждением. И если королева способна казнить шестнадцатилетнюю девочку, в жилах которой течет ее кровь, то может так же поступить и со мной. И что-то подсказывает мне, что она это сделает, если Ренар добьется своего.
— Успокойтесь, сударыня, — утешил ее Сесил, робко обнимая за вздрагивавшие плечи. — Большинство считает, что Джейн останется жива. Ее жизни ничто не угрожает. Хотя некоторые требуют ее смерти, королева милостива и справедлива.
— Молю Бога, чтобы вы оказались правы, — сказала Элизабет, глядя на него полными страха глазами.
Она понимала, что больше не может рассчитывать на любовь и милостивый нрав королевы. Внезапно мир показался ей еще более опасным, чем прежде.
Едва войдя в свои придворные покои, Элизабет увидела подсунутое под дверь письмо. Она осторожно нагнулась, чтобы поднять его.
— Что это? — с любопытством спросила Кэт, подошедшая сзади.
— Не знаю, — ответила Элизабет с тяжелым от дурного предчувствия сердцем.
Осторожно, словно письмо было отравлено, она сломала простую восковую печать. Подпись внизу короткой записки, за которой следовали слова: «Сожгите это ради всего святого», была ей незнакома.
— Это от сэра Томаса Уайетта, — сказала она. — Он утверждает, что пишет мне из любви к королеве и королевству Англии. Он желает предотвратить брак с испанцем, поскольку был в Испании и видел, что там творит инквизиция.
— Сэр Томас Уайетт? — переспросила Кэт. — Был такой поэт — сэр Томас Уайетт. Его семья, миледи, близко дружила с вашей матерью, а сестра до конца оставалась с ней на плахе. Поговаривали, что в свое время этот поэт был влюблен в вашу мать и соперничал за ее любовь с королем Генрихом.
— Я читала его стихи, — кивнула Элизабет. — Он много писал о любви. Он посвящал их моей маме?
— Некоторые, полагаю, да, — ответила Кэт. — Даже наверняка, поскольку после ее смерти эти стихи при дворе больше не ходили. Очевидно, это его сын.
— Жаль, что он не унаследовал талант отца, — заметила Элизабет. — Слишком уж неуклюже написано. — Она пробежала взглядом письмо. — Он сообщает, что у него есть друзья в высших кругах, которые готовы, если понадобится, применить силу, чтобы помешать королеве выйти замуж за принца Филиппа. Он называет Кортни, месье де Ноайля…
— Меня это совершенно не удивляет, — вставила Кэт.
— Он пишет, что не желает зла королеве, а он с друзьями — ревностные католики, но также патриоты Англии. Он просит моей поддержки.
— Только не это! — воскликнула Кэт.
— Думаешь, я так глупа? — возразила Элизабет. — У меня без того хватает хлопот, и время сейчас опасное. Я сожгу письмо и забуду о нем. Собственно говоря, — добавила она, расхаживая по комнате и взволнованно заламывая руки, — я предвижу множество неприятностей. Думаю, мне было бы намного безопаснее жить вдалеке от двора. Я просто обязана уехать отсюда. Я пойду к королеве и снова попрошу разрешения перебраться куда-нибудь к себе.
Мария подозрительно взглянула на коленопреклоненную сестру.
— Почему ты хочешь покинуть двор? — резко спросила она.
— Я тоскую по мирной сельской жизни, ваше величество, — твердо ответила Элизабет. — Я устала постоянно находиться на публике и хочу учиться дальше, в тишине и покое. Говоря откровенно, мне больше ничего не нужно от жизни.
Мария сидела молча, погрузившись в размышления. Стоит ли отпускать Элизабет? Так ли опасна сестра, как утверждает Ренар? Или она искренне желает уединения? На самом деле Мария была бы только рада с ней расстаться, лишь бы избавиться от этой занозы, чей юный облик столь контрастировал с ее собственным увяданием и чье спорное отцовство доставляло Марии немало тревог.
Внезапно она поняла, что впредь не вынесет даже вида Элизабет. Сестра причиняла одни лишь хлопоты, и Мария была счастлива от нее отделаться.
— Что ж, — холодно молвила она, — можешь уехать в Эшридж, как ты и хотела. Но предупреждаю, мне известно, какую игру ты ведешь. Если ты пренебрежешь долгом и продолжишь искать дружбы французов и еретиков — нет, не спорь со мной, я знаю, что у тебя на уме, — ты горько об этом пожалеешь.
— Мадам, — потрясенно воскликнула Элизабет, — я никогда не искала дружбы французов и не вступала в союз с еретиками. Я верная и любящая подданная вашего величества и никогда не стала бы строить заговоры против вас. Я благочестивая католичка и возьму с собой в Эшридж священников, чтобы обрести утешение мессы.
— Мне докладывали, что ты тайно встречалась с месье де Ноайлем, — упрекнула ее Мария.
— Ваше величество, кто бы этого ни сказал, он желает мне зла, — возразила Элизабет. — Это неправда. Я всегда беседовала с ним на виду у всех.
Марию, похоже, не убедили ее слова.
— Мадам, — продолжала Элизабет, — покорнейше благодарю вас за дозволение удалиться от двора. Клянусь, что в Эшридже буду делать все возможное, чтобы заслужить вашу благосклонность.
— Гм, — пробормотала королева. — Можешь идти. Желаю тебе счастливого пути.
Как только Элизабет поднялась с коленей и, присев в реверансе, вышла, Мария откинула занавеску, скрывавшую вход в нишу, где прятался Ренар. Вид у него был обеспокоенный.
— Ваше величество, я боюсь, что вы чересчур снисходительны к леди Элизабет. Вам следовало оставить ее здесь, под вашим присмотром.
— Я не хочу ее видеть, — твердо заявила Мария.
— Неужели вы поверили ее игре? — нахмурился Ренар.
— Нет. Как и вы, друг мой, я считаю, что она навлечет на нас великое зло, если с ней не покончить. Но совесть не позволяет мне подвергнуть ее преследованию, не имея никаких доказательств.
— Будете ли вы следить за ней? — озабоченно спросил посол.
— Разумеется. В ее доме будут мои осведомители, — ответила королева. — Вам нечего бояться.
— Превосходный план, мадам, — одобрительно кивнул Ренар, слегка успокоившись. — А поскольку она ничего не подозревает, предлагаю вашему величеству попрощаться с ней, как подобает сестре.
Мария вздохнула.
— Видимо, придется, — согласилась она. — Хотя я уже почти не верю, что она моя сестра. Она больше не та милая девочка, которую я любила, пока был жив отец. Боюсь, тщеславие, ересь и честолюбие сильно ее изменили. Для меня она больше не дорогая сестра, но змея, пригретая на груди.
— Пресвятая Богородица, дай мне силы пережить эту свадьбу, — молилась Мария. — Пусть я буду хорошей женой, и заступись за меня перед Сыном своим, дабы благословил меня детьми.
Мария представила, как наконец-то баюкает родное чадо, и на глаза навернулись слезы. Она была одна в своих покоях — стояла на коленях у молитвенной скамьи и обращалась к Небу столь истово, что не заметила, как позади нее медленно приоткрылась дверь и прозвучали чуть слышные шаги. Однако она различила глухой удар и ощутила запах мертвечины, а повернувшись, увидела лежавшую на тростниковом половике дохлую собаку с приоткрытой пастью и невидящим взглядом.
Она зажала рот, сдерживая крик, но, осознав, насколько было изуродовано несчастное животное, начала всхлипывать от ужаса. На голове собаки была выбрита тонзура, как у священника, уши разрезаны, а шею туго стягивала веревка — наглядное свидетельство удушения.
То было явное предупреждение, не меньше — возможно, даже предзнаменование новых жестокостей. Мария не сомневалась, что собаку подбросили в знак протеста против ее замужества. Подбежав к двери, она выглянула наружу, но никого не увидела. Дворец был велик, виновного не отыщешь.
Рыдая, она поспешила на поиски Ренара.
Элизабет заметила, что королева побледнела, осунулась и уже ничем не походила на счастливую невесту в ожидании замужества. Но вопреки внешнему виду вела она себя намного сердечнее, чем все предыдущие недели.
— Встань, сестра, — велела она. — Да хранит тебя Бог в пути.
Элизабет продолжала стоять на коленях. Слегка ободренная добрым отношением Марии, она осмелилась обратиться к сестре с просьбой.
— Ваше величество, — молвила она, — прошу вас, не верьте никому, кто будет злословить обо мне в мое отсутствие, а если услышите лживые и злобные сплетни, то прошу вас, дайте мне знать, чтобы я могла опровергнуть клевету.
Взгляд и слова ее были столь искренни, что Мария на миг смутилась.
— Я сделаю так, как ты просишь, — коротко ответила она, презирая себя за то, что смышленой сестре удалось ее разжалобить. — И прежде чем ты уедешь, прими мои новогодние подарки.
Взяв у фрейлины теплую соболью накидку-капюшон и две жемчужные нити, она протянула их Элизабет. Их взгляды на миг встретились, но Мария тут же отвернулась.
— Покорнейше благодарю ваше величество за прекрасные подарки, — сказала искренне тронутая Элизабет.
Мария быстро обняла ее.
— Ступай с Богом, — напутствовала она.
Несмотря на ледяной декабрьский ветер и утомительное путешествие на север, Элизабет, сидевшую в подпрыгивавшем на ухабах экипаже, грели мысли о теплом прощании с сестрой и неожиданных подарках. Надежда на счастливый исход крепла, и на подъезде к Эшриджу Элизабет позвала гонца и велела ему возвращаться в Уайтхолл.
— Она просит прислать ей мантии, ризы, потиры и прочее убранство для своей часовни, — задумчиво сообщила Мария Ренару.
— Мадам, — посоветовал он, — не позволяйте себя обмануть. Она лишь хочет усыпить вашу бдительность. Уж поверьте, я хорошо знаю ее проделки.
— Итак, вы продолжаете обвинять ее в лицемерии? Мне хочется надеяться, что она действительно вступила на путь истинный.
— Ваше величество, вы слишком добры, чтобы верить в чужое зло, — промурлыкал Ренар, — но вам нельзя расслабляться. Она глубоко порочна и только и думает, как бы сделать из Бога посмешище.
— И все-таки, если есть хоть малый шанс на ее искренность, я должна послать ей испрошенное, — заявила Мария. — В конце концов, все это предназначается для служения Господу.
Несмотря на морозную погоду и возражения Кэт, Элизабет отправилась на обычную утреннюю прогулку. Закутавшись в толстый плащ и новый меховой капюшон, в теплых сапогах и перчатках, она шагала через парк по сгнившей листве и грязному снегу Кэт, тяжело дышавшая, едва за ней поспевала.
— Прошу вас, миледи, давайте вернемся, — урезонивала она. — Я уже пальцев не чувствую от холода.
— Скоро, — пообещала Элизабет. — Но сперва я кое-что покажу тебе.
Она направилась к купе деревьев.
— Нельзя ли подождать до дома? — жалобно спросила Кэт.
— Нет. За нами следят, — тихо возразила Элизабет.
— Следят?
— Да. По-твоему, королева позволит мне запросто плести интриги, которых она так боится?
— Но вы же не станете этого делать! — воскликнула Кэт.
— Не стану, — решительно кивнула Элизабет. — Однако на это вполне способны другие. Взгляни. — Она вручила Кэт листок бумаги. — Еще одно письмо от нашего друга Уайетта, — пробормотала она.
Между ними и домом вздымались, подобно щиту, могучие стволы древних дубов.
Кэт прочла письмо.
— Это измена! — выдохнула она, побледнев.
— Она самая, — ответила Элизабет. — Они хотят, чтобы я вышла замуж за Кортни, — и знаешь зачем? Чтобы соединить королевскую кровь Плантагенетов и Тюдоров и посадить нас на трон. Вот тебе и все заявления Уайетта, будто он не желает зла моей сестре.
— Но четыре армии, готовые пойти на Лондон? — ужаснулась Кэт.
— Тсс! — прошипела Элизабет, нервно озираясь.
Вокруг не было ни души — только заснеженный лес и голые скелеты деревьев.
— Нужно предупредить королеву! — посоветовала Кэт.
— Кто это сделает? — спросила Элизабет. — Я? И как я объясню, откуда об этом узнала? Мне придется показать это письмо, в котором Уайетт спрашивает, готова ли я возглавить их на пару с Кортни. Дело предстанет так, будто я до сих пор их поддерживала, а у этого лиса Ренара появится повод настоять, чтобы королева поступила со мной как с изменницей. Нет, Кэт, все это уже было, помнишь? Тогда, с… с…
Она не смогла выговорить имени адмирала. Его не было в живых уже почти пять лет, но память о нем и опасности, ей грозившие, до сих пор ранили ее душу. Кэт сочувственно посмотрела на Элизабет — она тоже все помнила слишком хорошо и сама побывала в Тауэре.
— Нет, — сказала Элизабет, приходя в себя. — Я не стану в этом участвовать. Я уничтожу письмо и буду молчать. Последствия заговора против монарших особ бывают чудовищны. Мои враги возликуют, когда меня казнят за измену. И я не намерена доставить им такое удовольствие.
Она пошла дальше, не обращая внимания на Кэт, старавшуюся поспеть за ней.
— У них нет никаких доказательств против меня, — продолжала Элизабет, — но опасность сохраняется. Те заговорщики, которых называет Уайетт… среди них числится сэр Джеймс Пикеринг, которого я считала истинным другом. Всего два месяца назад он приходил и спрашивал моего мнения о предполагаемом браке королевы с испанцем. Он был весьма настойчив, но меня не так-то легко провести, Кэт. Есть еще сэр Джеймс Крофтс — он тоже недавно проявлял ко мне дружеские чувства.
Они углубились в лес.
— В ближайшие недели мне понадобится вся моя смекалка, — говорила Элизабет. — Я приглашу в дом несколько моих арендаторов и попрошу их тайно вооружиться для моей защиты.
— Защиты от кого? — спросила Кэт.
— От судьбы! — резко бросила Элизабет и, внезапно остановившись, взглянула на собеседницу. — Похоже, ты замерзла, милая Кэт, — сказала она. — Пора возвращаться.
— Я думала, вы никогда этого не заметите, — благодарно пробормотала Кэт. — Мало того что мне холодно, так я еще и вся дрожу при мысли об этом заговоре.
— Тебе ничего о нем не известно, — твердо заявила Элизабет. — И мне тоже. Наше молчание — наша безопасность.
Они вышли из-за деревьев. Неожиданно остановившись, Элизабет приложила палец к губам.
— Слушай! — прошептала она.
Кэт напрягла слух, но не услышала ничего, кроме птиц и шума ветра в ветвях. Но вот неподалеку раздался звук, напомнивший осторожную поступь в папоротнике. Гувернантка в ужасе взглянула на Элизабет.
— За нами кто-то следит? — еле слышно проговорила она.
— Наверняка, — мрачно улыбнулась Элизабет. — Чуешь — опять он. Но они ничего не должны знать. Разговор закончен, с той стороны идет наш невидимый соглядатай. Боюсь, слишком поздно! — Она невесело рассмеялась. — Подслушивать нет никакого смысла, — громко сказала она. — Представь себе, Кэт, — шпионить за леди и ее спутницей! Неужели вопросы дамской моды входят в область государственных интересов?
Дьявольски сверкнув глазами, Элизабет откинула капюшон и зашагала в сторону дома, ее рыжие волосы развевались на ветру. Далеко позади меж деревьев топтался в снегу соглядатай.
Рождественские украшения уже почти три недели как убрали, когда в Эшридж прибыл сэр Джеймс Крофтс.
— Я не могу с ним встретиться, — сказала Элизабет. — Мне нездоровится.
Она не лгала. Уже несколько дней она страдала от вздутия живота и лихорадки, и у нее отчаянно ныли суставы. Врач определил воспаление почек и предписал отдых, а потому она лежала в постели, горестно оплакивая свое состояние и пытаясь без всякого интереса читать. Меньше всего ей сейчас хотелось ввязываться в зловещие интриги Уайетта и его друзей.
Элизабет и Кэт не получали вестей ни из дворца, ни вообще извне — отчасти из-за плохой погоды, а отчасти по той причине, что королева была полна решимости лишить сестру всякой возможности вступить в преступный сговор с врагами короны. О назначенной дате бракосочетания королевы тоже не сообщали, — к счастью, не поступало известий также об интригах и мятежах. Элизабет уже начинало казаться, что весь пресловутый заговор не более чем фантазия Уайетта. Но теперь один из предполагаемых заговорщиков ждал ее в большой гостиной.
— Он говорит, что дело срочное, миледи, — тревожно сказала Кэт.
— Скажи ему, что я больна, — бросила Элизабет. — Нет, погоди. Мне надо быть в курсе происходящего. Передай ему, что я спущусь, как только приведу себя в порядок.
С этими словами она неуверенно поднялась с постели и тут же быстро села, застигнутая головокружением. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла встать и одеться.
— Идем со мной, — позвала она Кэт. — Мне нужен свидетель.
Хватило одного взгляда на растрепанный вид посетителя, чтобы понять, что это отнюдь не светский визит.
— Приветствую вас, сэр Джеймс, — молвила Элизабет, вопросительно глядя на него.
— Сударыня, у меня мало времени, — поспешно ответил он. — Подписан брачный договор с Испанией, и народ восстает против него. Совет послал войска для подавления мятежа в Эксетере. Наш план остается в силе, но Кортни нас предал, и королева все знает.
— Наш план? — холодно переспросила Элизабет.
— Сэр Томас Уайетт говорил, что вам он известен, сударыня.
— Мне ничего не известно, сэр! — отрезала Элизабет, зная, что должна любой ценой держаться подальше от заговоров, ибо это может стоить ей головы.
— Прошу прощения, сударыня, но мне дали понять, что вы с нами, — в замешательстве проговорил Крофтс.
— И кто же дал вам это понять? — осведомилась Элизабет.
— Сам Уайетт, сударыня. Уже сейчас он поднимает народ в Кенте — нам пришлось перенести дату нашего восстания. Герцог Саффолк тоже с нами, а я еду к валлийской границе, чтобы поддержать мятежников там. Мне нужно спешить, время не на нашей стороне.
Элизабет уставилась на него, кипя от ярости. Какая самонадеянность!
— Вы понимаете, что затеяли государственную измену? — спросила она, во гневе пугающе похожая на своего отца. — Вам не пришло в голову, что вы, приехав сюда, подвергаете риску как мою безопасность, так и свою собственную? Ваше безрассудство превосходит все границы!
— Я приехал как преданный друг, чтобы предупредить вас, — возразил Крофтс. — Кортни рассказал им, что вы с нами.
— Он… что? — в ужасе воскликнула Элизабет, заметив неподдельный страх на лице Кэт.
— Он сознался, что собирался на вас жениться и что ваша светлость… э… не были против, — стыдливо проговорил Крофтс.
— Я всегда была против! — вспылила она. — У него нет никакого права так говорить, ибо я никогда не обещала выйти за него замуж. А преданность, сэр Джеймс, вам следует проявлять к королеве, а не ко мне.
— Миледи, — возразил тот, — я действую исключительно в ваших интересах. Уайетт советует вам перебраться в ваш дом в Доннингтоне, который надежно укреплен, там вам будет безопаснее. Поверьте, сударыня, ваша жизнь — великая ценность для каждого истинного англичанина.
— Я никуда не поеду, — бесстрастно возразила Элизабет. — Я больна. Нет, не пытайтесь меня убедить. — Она подняла руку, не давая ему возразить. — Я верная подданная королевы и приказываю вам немедленно покинуть мой дом. Я не желаю находиться под одной крышей с изменником.
Сглотнув, Крофтс коротко поклонился и выбежал за дверь. Несколько минут спустя послышался удаляющийся стук копыт. Элизабет устало опустилась на пол, прижавшись лбом к холодной штукатурке стены. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. О том, что Крофтс у нее побывал, наверняка узнают — об этом позаботятся соглядатаи Марии. Но станет ли известно о ее ответе? Сочтут ли Кэт беспристрастной свидетельницей? И не следует ли прямо сейчас написать обо всем случившемся сестре?
Но она не осмелилась, решив, что лучше вообще ничего не делать. Ее уже скомпрометировало само появление сэра Крофтса. И в любом случае королева уже знала о происходящем.
Уайетт — вот наглец! — прислал курьера, сэра Уильяма Сэйнтлоу, с посланием для Элизабет.
— Он просит меня уехать как можно дальше от Лондона ради моей же безопасности, — сказала она Кэт. — Безопасности! Об этом ему следовало думать, когда он втягивал меня в свои интриги. Что ж, он получит ответ.
Она вернулась в гостиную, где ждал сэр Уильям. Тот с надеждой посмотрел на нее.
— Прошу поблагодарить сэра Томаса за заботу, — молвила Элизабет, — но передайте ему, что я буду поступать так, как считаю нужным.
Удрученный, сэр Уильям поспешил удалиться.
Последующие три дня были полны ожидания, волнений и тревог. От постоянных переживаний Элизабет снова слегла.
— Вам письмо от королевы, — взволнованно объявила Кэт, прервав ее беспокойный сон утром четвертого дня.
Элизабет с трудом села.
— Что там? — пробормотала она, пытаясь вскрыть послание.
В письме содержался приказ быть готовой вернуться во дворец по первому зову. Мария писала, что это продиктовано надобностью за нее поручиться.
— По крайней мере, она пишет, что будет искренне рада мне, — проговорила Элизабет. — И если бы она действительно подозревала меня в измене, то вообще не стала бы мне писать. Но смысл ее слов ясен: она мне не доверяет и хочет держать меня под присмотром. И требует немедленного ответа.
Она снова опустилась на постель.
— Откровенно говоря, Кэт, я чувствую себя до того плохо, что не могу никуда поехать, — простонала она, прикрывая глаза от света, чтобы облегчить головную боль. — Вдобавок у меня, похоже, простуда. Горло болит, и я вся дрожу.
Кэт приложила пухлую холодную ладонь ко лбу Элизабет.
— Вы вся горите, миледи, — объявила она. — Вам нельзя вставать с постели, а тем более куда-то ехать в такую погоду. Это смертельно опасно.
— Но королева решит, будто я притворяюсь больной, — простонала Элизабет.
— На сей раз ты и правда больна, — возразила Кэт. — Если хочет, пусть присылает своих врачей, они подтвердят.
— Похоже, у меня и в самом деле нет выбора, — ответила Элизабет. — Напишешь за меня?
— Я ей не верю, — заявила Мария, протягивая письмо Ренару. — Она явно замешана в этом заговоре. Я крайне недовольна ею.
— Епископ Гардинер считает, что она строит интриги и с французами, — заметил Ренар.
— Меня это не удивляет, — едко бросила Мария. — Воистину не могу поверить, что она в самом деле моя сестра. Истинная сестра не была бы столь лживой.
Она пошла по галерее, заламывая руки. Внезапно она оказалась лицом к лицу с портретом Элизабет в розовом платье, написанным несколько лет назад, и встретилась с настороженным взглядом девочки.
— Снимите! — отрывисто приказала она. — Я больше не могу ее видеть.
— Новости из Лондона! — объявил Перри.
По просьбе встревоженной Кэт он проехал несколько миль до ближайшей таверны и сумел вернуться невредимым.
— Рассказывайте! — потребовала Кэт, не успел он стряхнуть снег с плаща.
— Уайетта и его друзей объявили изменниками. Среди них герцог Саффолк — он выступил в поддержку своей дочери, заявив, что для него она королева Джейн.
— Бестолковый глупец! — воскликнула Кэт. — В прошлый раз он едва сохранил голову на плечах.
— Меня больше беспокоит не его голова, — сказал Перри, — но голова той несчастной девочки. Она сидит в Тауэре и не имеет к этому никакого отношения.
— Она полностью невиновна, — заметила Кэт. — И королева об этом знает.
— Невиновна или нет, но в жилах ее течет королевская кровь, и всегда найдутся те, кто поднимет ее на щит, объявив протестанткой — соперницей королевы. Что подтвердили недавние события. — Перри покачал головой.
— Королева милостива, — настаивала Кэт. — Она пощадит невинную девочку.
— Другие могут вынудить ее поступить иначе, — предупредил Перри. — По крайней мере, так я слышал. И еще одно: герцога Норфолка послали в Кент с войском, чтобы расправиться с Уайеттом и его людьми. Это серьезно, миссис Эстли.
— Я передам миледи, — содрогнулась Кэт. — Какие горестные известия! Боюсь, всем нам грозит великая опасность.
Прошло еще несколько беспокойных дней без каких-либо вестей. Состояние Элизабет не улучшалось, однако телесная болезнь казалась ничем по сравнению с мучившей ее тревогой. Постель стала для нее убежищем от опасностей внешнего мира. Закутавшись в одеяла, она воображала себя огражденной как от королевы, так и от изменников. Но в начале февраля к Эшриджу подъехала группа всадников.
— О Господи! — вскрикнула Кэт, прижав ладонь ко рту.
Глядя в окно, она узнала трех личных советников королевы и двух придворных врачей. В страхе поспешив к постели больной, она разбудила Элизабет.
— Делегация из совета… они здесь, миледи. Да смилостивится над нами Господь! — простонала она.
Элизабет сперва непонимающе заморгала, а после мигом очнулась, испытывая головокружение и сильнейшее сердцебиение. Комната пошла кругом, в висках застучала кровь.
— Мой халат, — слабым голосом распорядилась она. — Помоги надеть.
Кэт принесла черный бархатный халат и помогла Элизабет в него облачиться. Затем разгладила простыни и расчесала волосы на худых плечах, после чего поправила юбку и медленно спустилась, готовая к худшему.
Дворецкий принес вино, и управляющий Элизабет подавал его гостям. Вид у троих советников был мрачный и целеустремленный, столь же серьезны были и лица докторов.
Первым заговорил лорд Уильям Говард, родственник Элизабет:
— Миссис Эстли, мы прибыли навестить леди Элизабет и убедиться, что она достаточно хорошо себя чувствует для поездки в Лондон.
— Зачем? — возопила Кэт, не в силах сдержаться.
— Так приказала королева Мария, — ответствовал лорд Уильям. — Прошу вас, проводите нас к ней.
— Она в постели и очень больна, — с дрожью в голосе сказала Кэт.
— И тем не менее нам приказано проведать ее.
— Хорошо, — молвила Кэт, поджимая губы и понимая, что дальнейшие пререкания бесполезны. — Сюда, пожалуйста.
Когда они вошли в спальню, Элизабет притворилась спящей и сделала вид, будто посетители ее разбудили.
— Милорды, — слабо пробормотала она, — прошу извинить… Для меня это неожиданная честь.
Не обращая внимания на ее слова, лорд Уильям смотрел поверх ее головы на вышитый герб:
— Сударыня, королева приказала нам выяснить, так ли вы больны, как может показаться на первый взгляд.
— Можете убедиться сами, — прошептала Элизабет.
«Похоже, она действительно бледна, — подумал лорд Уильям. — Хотя с помощью грима можно изобразить что угодно».
— Королева была бы весьма довольна, если бы вы смогли отправиться с нами в Лондон, — молвил сэр Эдвард Гастингс. — Она прислала доктора Уэнди и доктора Оуэна, чтобы те решили, позволит ли вам ехать ваше здоровье.
Элизабет стало трясти.
— Как вы сами видите, я больна, — возразила она. — Мне хотелось бы знать, зачем королева хочет видеть меня в Лондоне.
— Это связано с недавним мятежом, — объяснил Говард. — Она считает, что с ней вам будет безопаснее.
— Мятежом? — переспросила Элизабет. — Каким мятежом?
— Вы не слышали? Изменник Уайетт, собрав семь тысяч солдат, неделю назад вошел в Лондон и захватил бы город, если бы не отвага ее королевского величества, которая отправилась в ратушу и, выступив со смелым обращением, которое слышал я сам, сплотила лондонцев вокруг себя.
— Вдохновляющая речь, — добавил сэр Эдвард. — Как будто король Генрих вновь явился к нам. Ее величество — настоящая дочь своего отца.
— Так что, хоть и с трудом, мятеж удалось подавить, — продолжал Говард. — Слава богу, королева цела и невредима, как и весь ее совет, а изменник Уайетт заключен в Тауэр вместе с другими заговорщиками.
— А леди Джейн, которую мятежники провозгласили королевой, приговорена к смерти, — вставил третий советник, суровый сэр Джордж Корнуоллис.
— Приговорена к смерти? — сдавленно прошептала Элизабет.
По спине ее пробежал озноб, и ей показалось, что сейчас она лишится чувств. Элизабет не сомневалась, что ее призвали в Лондон разделить судьбу несчастной леди Джейн. Судя по всему, о том же подумала и Кэт — добрая женщина разрыдалась.
— Так потребовал император, — сказал лорд Уильям. — Он предупредил ее величество, что принц Филипп никогда не ступит на землю Англии, пока жива леди Джейн, ибо слишком опасается за его жизнь и безопасность трона ее величества.
— Но королева обещала проявить милость к леди Джейн, — дрожащим голосом проговорила Элизабет.
— В свете недавних событий она не может себе этого позволить, — ответил лорд Уильям.
Он не собирался рассказывать подозрительной девице о том, как мучилась ее сестра, подписывая смертный приговор, и как она делала все возможное, чтобы избежать приведения его в исполнение. Даже сейчас она пыталась убедить Джейн обратиться в католическую веру и спасти свою жизнь.
От ужаса Элизабет лишилась дара речи.
— Нам приказано доставить вас обратно в Лондон, если вы в состоянии ехать, — пусть даже придется везти вас в личном паланкине королевы, который она прислала для этой цели, — изрек Говард.
— Миледи не в состоянии подняться с постели, а уж тем более куда-то ехать, — возразила Кэт с глазами красными от слез.
— Это решать нам, миссис Эстли, — возразил доктор Оуэн. — Королева велела нам осмотреть леди Элизабет, чтобы определить природу ее болезни. А теперь, джентльмены, попрошу вас выйти. Миссис Эстли, подготовьте миледи.
По ходу обследования Элизабет лежала, безразличная ко всему. Она не сомневалась, что Мария приказала осмотреть ее лишь затем, чтобы она не умерла по дороге в Лондон, иначе королеву могли бы обвинить в том, что кровь сестры пала на ее руки. Но стоит Элизабет оказаться в столице, где ее надежно заключат в Тауэр, а затем осудят и приговорят, Мария сможет спокойно делать с ней что угодно, и мир будет только рукоплескать ей за избавление от изменницы.
Элизабет было так страшно, что она едва осознавала, как руки докторов осторожно ощупывают ее тело сквозь тонкую ткань льняной сорочки; как она мочится в тазик, чтобы те исследовали ее мочу, которую перелили в высокую стеклянную бутыль; как доктора оценивают пульс, обсуждают ее бледность и спорят о том, избыток какой из четырех жидкостей наблюдается в ее теле.
— Ее знобит, но температура почти не повышена, — констатировал доктор Оуэн.
— В ее теле слишком много воды, согласны? — определил доктор Уэнди.
— Действительно. Но говоря между нами… — Он отвел коллегу от постели и понизил голос. — Большинство ее симптомов есть следствие страха перед справедливым наказанием. Да, она нездорова, но во многом притворяется. К ее переезду в Лондон нет никаких препятствий.
Кэт с тревогой наблюдала за их лицами, и увиденное не нравилось ей.
— Ну что ж, — молвил доктор Оуэн, подходя к постели. — У вас избыток воды в организме, миледи, который дурно влияет на ваши почки, но никаких поводов для беспокойства нет. По нашему мнению, если вы воспользуетесь любезно предоставленным королевой паланкином, вы наверняка сможете ехать.
Элизабет в ужасе уставилась на него.
— Нет! — страдальчески воскликнула она. — Мне плохо. — Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Конечно, я готова повиноваться ее величеству и очень хочу поехать, но не сейчас. Боюсь, я настолько слаба, что не вынесу путешествие без угрозы для жизни. Прошу вас, сэры, дайте мне еще несколько дней, пока не восстановятся мои силы.
Доктор Оуэн нахмурился:
— Сударыня, у вас нет ничего серьезного.
— Тогда почему мне так плохо?
— Могу предположить, что ваше недомогание имеет не телесную, но душевную природу, — мягко ответил врач.
— Но боли настоящие, — возразила она. — И меня всю трясет.
Элизабет знала, что дрожит лишь отчасти из-за болезни, но ей почему-то казалось, что переносом отъезда из безопасного Эшриджа она сохранит себе жизнь. Кто знает: возможно, через несколько дней откроется больше правды — ведь арестованных сейчас допрашивают в Тауэре, — и королеве станет ясно, что она невиновна.
— Я посоветуюсь с лордами, — сказал доктор Оуэн, и они с Уэнди вышли.
Едва за ними закрылась дверь, Кэт поспешила к постели Элизабет и обняла девушку.
— Я не позволю им вас забрать! — заявила она пылко.
— Боюсь, ты не сможешь им помешать, — всхлипнула Элизабет, чувствуя, как раскалывается голова.
Обнявшись, они пытались утешить друг дружку, пока не вернулся лорд Уильям.
— Сударыня, мы выслушали мнение докторов, — молвил он сухо, вновь отводя взгляд. — Все отговорки придется отбросить. Вы должны быть готовы через три дня.
Когда Марии сообщили, что леди Джейн отрубили голову, к горлу ее подступил горький комок. Шатаясь, она вошла в свою комнату и упала на колени перед статуей улыбающейся Мадонны.
— Кем я стала? — простонала она, закрыв лицо руками. — Я, обещавшая стать милостивой принцессой, пролила кровь невинной, и притом мою собственную! Господи, смилуйся надо мной, несчастной грешницей!
Чья-то ладонь мягко легла ей на плечо. Повернув залитое слезами лицо, она встретила сочувственный взгляд Ренара.
— Простите за вторжение, мадам, — молвил он. — Я видел, с какой болью вы отнеслись к случившемуся. Но так было необходимо. И даже при этом ваш трон остается под угрозой. Должны упасть еще две головы, прежде чем вы обретете истинное душевное спокойствие. Ваше величество знает, кого я имею в виду.
— Кортни, — ответила Мария, сглотнув, — и…
— Леди Элизабет, — спокойно продолжил Ренар. — Именно эти двое являются источником бед в вашем королевстве. Вы проявили силу воли, избавившись от леди Джейн. Будьте же снова сильны. Устраните угрозу раз и навсегда. А когда этих изменников не станет, вы сможете больше не опасаться за свою корону.
В дверях стоял епископ Гардинер, внимательно их слушавший.
— Его превосходительство говорит верно, мадам, — вставил он. — Отрубив злокачественные члены, вы проявите милость ко всему государству.
Лицо Марии исказилось от мучительной боли. Одно дело — казнить дальнюю родственницу, подумала она, и совсем другое — обречь на смерть сестру. Если, конечно, Элизабет действительно ее сестра. «Знать бы мне точно, что это не так…» — горько усмехнулась Мария.
— Уайетта надлежит досконально допросить, — заметил Гардинер. — Уверен, он может многое рассказать об участии леди Элизабет в его заговоре.
— Я распоряжусь, — произнесла Мария с усилием, понимая, что это значило для Уайетта. — Что насчет Кортни? Он заговорил?
— Его допрашивали несколько раз, но он молчит, — отозвался Гардинер. — Полагаю, он мало что знает. Бедному дурачку не хватило бы ума что-то скрывать.
— Что с другими мятежниками? — осведомился Ренар. — Я имею в виду — с рядовыми членами?
— Мадам, вам не следует проявлять слабость в столь критический момент, — посоветовал Гардинер, озабоченно хмурясь.
— Некоторые будут повешены в Лондоне и Кенте в назидание всем, кто злоумышляет против нас, — решительно сказала королева, понимая, что ее милосердие припишут женской слабости. — Остальным будет позволено вернуться домой. — Она твердо взглянула на Гардинера и Ренара. — Я уверена, что в итоге моя власть укрепится и союз с принцем Филиппом станет возможным.
— Так было угодно Богу, мадам, — изрек Гардинер.
— Его высочество уже готовится к приезду в Англию, — заверил ее Ренар.
— В таком случае столь жесткие меры вполне оправданны, — медленно проговорила Мария. — Пути Господни воистину неисповедимы, джентльмены, но я уверена, что рано или поздно Его церковь вновь воцарится в Англии, вернувшейся к истинной вере.
— Аминь, — откликнулся Гардинер.
Кутаясь в теплый плащ и соболиный капюшон, шатаясь и тяжело опираясь на руку Кэт, Элизабет спустилась по лестнице в большой зал и вздрогнула от порыва холодного ветра, который хлестнул ее, едва она ступила на крыльцо. Ее мутило от слабости, и она не могла сдержать дрожь, пробегавшую по телу при мысли об уготованной ей судьбе.
У паланкина ждали мрачные советники в черных одеждах. Когда Элизабет сходила с крыльца, колени подогнулись, и Кэт едва сумела ее удержать. Никто из мужчин не шелохнулся — они просто стояли и смотрели. Наконец сэр Джордж нерешительно шагнул вперед и помог Элизабет сесть в паланкин. Она едва не упала на бархатные подушки. Когда задернулись кожаные занавески, укрывшие ее от посторонних глаз, и небольшая процессия тронулась с места, Элизабет охватил ужас. В висках стучала кровь, сердце отчаянно колотилось, ладони вспотели, в животе похолодело. Она знала, что умрет прямо здесь и сейчас, и мысль об этом повергала ее в еще большую панику.
Кэт с ужасом увидела, как по телу Элизабет внезапно прошла судорога, и девушка скорчилась в позе эмбриона. Она не плакала, не будучи в состоянии даже говорить.
— Миледи плохо! — закричала Кэт.
Паланкин остановился, и сэр Уильям раздраженно заглянул внутрь. Сразу поняв, что Элизабет действительно дурно, он поспешил посоветоваться с коллегами.
— Я не хочу, чтобы она умерла, пребывая под нашей опекой, — пробормотал он. — Как бы там ни было, но она все еще наследница трона и дочь короля Генриха. И если завтра королева умрет…
— Говорить о смерти королевы — измена, — напомнил Корнуоллис.
— Да, но мы должны смотреть фактам в лицо. Если юная леди станет королевой — что вполне возможно, поскольку ее величество уже не молода и не в лучшем здравии, — то вряд ли она помилует тех, кто столь нелюбезно с ней обошелся. И она явно не притворяется. Идите взгляните сами.
— Поверим вам на слово, — ответил сэр Эдвард. — Я согласен, лучше обращаться с ней поосторожнее. Будем делать не больше шести-семи миль в день. Вряд ли это сильно подорвет ее силы.
— Во всем виноваты доктора, — буркнул Говард. — Сказали, будто она достаточно здорова для поездки, а сами сбежали во дворец. А теперь видите, с чем приходится иметь дело. — Он кивнул на паланкин.
Элизабет высунулась меж занавесок в жестоком приступе рвоты, а дракониха-нянька держала ее за плечи и сочувственно причитала. Рвотные массы стекала по борту паланкина. Мужчины с отвращением отвернулись.
Они двигались медленно. Элизабет лежала, как в трансе; лицо ее опухло и побледнело, руки дрожали, и каждые несколько миль Кэт кричала, чтобы процессия остановилась, так как ее юную леди снова тошнит. Когда они останавливались на ночь в скромных гостиницах или в домах преданных королеве людей, советникам приходилось относить Элизабет в постель, настолько она ослабела. Ужас и болезнь полностью лишали ее сил, и она едва могла сделать несколько глотков вина или кипяченой воды. Она худела с каждым днем, ее веки отяжелели, на щеках проступили скулы, из-под глубокого выреза платья выпирали лопатки.
К счастью, они уже приближались к Лондону.
— Уже недалеко, — взволнованно уверяли друг друга советники.
— Дай Бог, чтобы она добралась живой, — страстно проговорил Говард.
— Честно говоря, я опасаюсь за ее жизнь, — признался сэр Эдвард. — Она серьезно больна.
— Мне никогда не приходилось исполнять столь неприятные обязанности, — кивнул Корнуоллис.
— Есть ли новости о леди Джейн? — шепотом спросила Элизабет у Кэт за обедом в гостинице на Большой Северной дороге.
Элизабет почти не могла есть, и ей с трудом удавалось сидеть за столом. Кэт вздрогнула, ибо надеялась, что Элизабет не задаст этого вопроса.
Той хватило лишь взгляда на лицо Кэт, чтобы ужас пронзил ее, как ножом.
— Ее больше нет, — вымолвила Элизабет. — Можешь не говорить.
— Я подслушала разговор советников, — призналась Кэт. — Вы были настолько слабы, что я сочла за лучшее промолчать.
— Не могу поверить — моя сестра дошла до того, что обрекла ее на смерть, — содрогнулась Элизабет. — Она обещала быть милостивой.
Она подумала о своей бедной маленькой кузине, чье единственное преступление заключалось в родстве с Тюдорами. Жутко было представить, что эта умненькая девочка теперь мертва и что ее предали столь жестокой смерти, — ей не исполнилось и восемнадцати.
— Боюсь, события воспротивились добрым намерениям королевы, — печально заметила Кэт.
— Как и мне, — со страхом добавила Элизабет. — Я следующая?
— Вы не совершали никакой измены, — напомнила Кэт.
— Джейн тоже не совершала. Она стала орудием в руках безжалостных глупцов, восставших от ее имени. Так же как они восстали от моего. Для Марии я опасна не меньше, чем Джейн, и потому я боюсь за свою голову.
Ее вновь охватило возбуждение. Кэт сжала ей руку.
— Успокойтесь, — посоветовала она. — Джейн объявили королевой, и она приняла корону, зная, что та не принадлежит ей по праву. С вами совсем другое дело. Не поддавайтесь страхам. Против нее было достаточно улик, но против вас нет никаких. На том и стойте.
— Придется, — с дрожью кивнула Элизабет.
Наконец они прибыли в Хайгейт, селение на северных холмах, возвышавшихся над лондонским Сити. Чувствуя, как с приближением к цели к ней возвращаются силы, Элизабет все больше исполнялась уверенности, что ей удастся перехитрить врагов. Вечером, сидя в уютной спальне дома мистера Чомли, который ревностно служил королеве, но по-рыцарски отнесся к своей несчастной гостье, она даже сумела проглотить несколько ложек бульона.
На следующее утро ей стало еще лучше. Щеки вновь обрели цвет, и она уже не пошатывалась, проходя несколько шагов до уборной. Однако при взгляде в зеркало она увидела, что лицо ее оставалось слегка опухшим, а живот — чуть раздутым. Впрочем, подумала она, это даже могло сыграть ей на пользу. Вместе с силами к ней возвращалась надежда, и она готовилась к решающему сражению.
Элизабет предпочитала и впредь притворяться больной, что было не так уж трудно при неполном выздоровлении. Сегодня им предстояло въехать в Лондон, и она знала, что, если ей удастся завоевать сочувствие народа, это лишь укрепит ее позиции. Все-таки она была наследницей трона, юной протестанткой, вполне способной вдохновить граждан, бунтовавших против католических реформ Марии. И она не сделала ничего дурного, не совершила никакой измены. Ни у кого не было против нее никаких доказательств.
— Я надену платье из белого дамаста, — сказала она Кэт. — Без украшений. И дай мне немного буры и белковой мази обелить кожу. Пусть народ видит меня измученной и больной.
Похожая на привидение, она, спотыкаясь и опираясь на руку Кэт, прошла к ожидающему их паланкину.
— Оставьте занавески открытыми, — распорядилась она. — У меня жар, и мне нужен свежий воздух.
— Разумно ли это? — возразил лорд Уильям. — Вашей светлости следует оставаться в тепле.
— Делайте, как я сказала, — твердо заявила Элизабет с не терпящим возражений видом. Народ непременно должен был узреть ее.
— Хорошо, сударыня, — согласился Говард. — В Уайтхолл! — крикнул он, и процессия начала спускаться с Хайгейт-хилл.
Элизабет испытала неимоверное облегчение. Она боялась, что ее отвезут прямо в Тауэр, и не знала, что ее там ждет. Но они ехали в Уайтхолл, где у нее имелся шанс лично оправдаться перед королевой. Еще не все потеряно. Проезжая по узким улочкам Вестминстера, она видела признание, восхищение, надежду и сочувствие во многих взиравших на паланкин, и на душе у нее становилось теплее. Она не сомневалась, что переживет случившееся так же, как пережила скандал с адмиралом.
Выделенные ей покои находились в отдельной части дворца, и за дверью стояли двое крепких гвардейцев, которые скрестили пики за ее спиной, едва она перешагнула порог.
— Я буду узницей? — спросила она лорда Уильяма.
Несмотря на высокомерный тон, ей не удалось скрыть испуга.
— Вам нельзя покидать ваших комнат, — ответил тот.
— Я ничем не заслужила подобного отношения, — возразила она. — Я желаю видеть мою сестру-королеву. Прошу вас, лорд Уильям, передайте, что я требую аудиенции.
— Сожалею, но это невозможно, — сухо сказал тот. — Ее величество встретится с вами лишь после того, как вас допросит совет по поводу вашего недавнего поведения.
Элизабет вновь почувствовала, что близка к обмороку. Долгая поездка, путь через дворец, потрясение и слабость окончательно лишили ее сил. Едва лорд Уильям вышел, она опустилась на скамью и расплакалась.
— Идемте, миледи, эти покои не такие уж и плохие, — позвала Кэт, делая хорошую мину перед лицом надвигающейся трагедии.
И в самом деле — там висели два маленьких, но изящных гобелена и несколько картин, а в дальней комнате стояла красивая дубовая кровать с роскошным покрывалом и бархатными занавесками. Рядом стояли соломенные тюфяки для Кэт и Бланш, а в углу — молитвенная скамья с серебряным распятием. Во внешней комнате на столе ожидали холодная курица и вино. Имелась отдельная уборная в занавешенной нише, а многостворчатые окна выходили в сад.
Бланш Перри уже распаковывала сундук с одеждой Элизабет.
— Почему бы вам не прилечь, миледи? — предложила она.
— Пожалуй, — устало согласилась Элизабет, отпивая вина.
Больше ей все равно было нечего делать, пока ее не вызовет совет, — почему бы и не воспользоваться предоставленными удобствами.
Однако она не пролежала и десяти минут, как над ее головой внезапно раздался лязг и грохот.
— Господи, что это? — проворчала она. — Я спать хочу.
Кэт, сидевшая с шитьем у камина, посмотрела вверх. Шум продолжался, а затем комната постепенно наполнилась сильным запахом рыбы.
— Проклятье! — выругалась Элизабет. — Что там происходит?
Кэт нахмурилась.
— Пойду узнаю, — решила она. — Спрошу стражников.
Она открыла дверь. Двое стоявших за порогом стражников подозрительно взглянули на нее.
— Не беспокойтесь, мы не пытаемся бежать! — язвительно бросила Кэт. — Мне просто хотелось бы знать, кто занимает покои над нами.
Один из стражников озадаченно потеребил бороду. Второй немного подумал, после чего ответил:
— Графиня Леннокс, госпожа.
Кэт знала графиню Леннокс, бывшую леди Маргарет Дуглас, племянницу короля Генриха и двоюродную сестру королевы. Энергичная и честолюбивая, она доставила во время оно немало хлопот своими любовными похождениями и постоянными интригами. Ревностная католичка, она была близкой подругой королевы Марии и, соответственно, врагом Элизабет.
— Неужели графиня занялась стряпней? — криво усмехнулась Кэт. — Похоже, наверху у нее собственная кухня.
— Да, одну из комнат на прошлой неделе переоборудовали в кухню, — ответил стражник, которому понравилась привлекательная женщина с забавным чувством юмора. — Миледи столь важная персона, что ей предоставляют собственную кухню и поваров. Ходят слухи, — он почесал нос, — что ее хотят сделать наследницей королевы.
Его товарищ нахмурился, и внезапно стражник сообразил, с кем разговаривает.
— Но наследница королевы — леди Элизабет, — заявила Кэт.
— Я лишь повторяю то, что слышал, — попытался оправдаться стражник. Выпрямившись, он перехватил пику и уставился перед собой.
Кэт поспешила назад к Элизабет и рассказала ей про кухню графини, но не стала ничего говорить об упомянутых стражником слухах. Элизабет и без того хватало забот. Кэт лишь молилась о том, что это неправда.
— Графиня меня ненавидит, — заметила Элизабет. — Могу поспорить, она знала о моем приезде и специально все это устроила, чтобы мне досадить. Одному Богу известно, как мы сможем заснуть.
— Не могут же они готовить всю ночь! — усомнилась Кэт.
Но графиня, казалось, обладала ненасытным аппетитом и постоянно требовала еды. После трех дней шума и запахов Элизабет уже не сомневалась, что ее предположения верны и ей хотят вымотать нервы. Она считала, что хуже, в придачу к недомоганию и страхам, уже не бывает.
Но она ошибалась.
— Мадам, — раздраженно вздохнул Ренар, — какие еще нужны вашему величеству доказательства ее причастности к мятежу? Изменник Уайетт признался, что она отвечала на его послания; копии писем, которые она направляла вам, нашли в почтовой сумке французского посла, и нет никаких сомнений, что конечная цель состояла в ее восхождении на престол. Если вы не воспользуетесь возможностью ее наказать, ваша жизнь и трон останутся в опасности!
Мария перестала расхаживать по комнате и с несчастным видом взглянула на него.
— Элизабет не совершила никакой явной измены, — сказала она, — а наш закон не предусматривает смертной казни для тех, кто лишь смирился с предательством. Но я не могу не согласиться с вами: пока жива моя сестра, я не могу надеяться на мир в королевстве. Она оказалась именно такой, какой я всегда ее считала.
В голосе королевы прозвучала горечь.
— В таком случае почему бы вам не обвинить ее в измене, мадам? — не отставал Ренар.
— Нет, — непреклонно ответила Мария. — Возбуждать против нее процесс сейчас нецелесообразно. Мои советники опасаются, что это может спровоцировать новый мятеж. Сами знаете, она слишком популярна. — Королева презрительно фыркнула. — Но лично я убеждена в ее виновности. Нужны лишь доказательства, и с этой целью я приказала совету ее допросить.
— Разумная мысль, мадам, — одобрительно улыбнулся Ренар. — И я нисколько не сомневаюсь, что этим все решится.
Элизабет с каменным лицом стояла перед камином, глядя, как в комнату один за другим входят лорд-канцлер Гардинер и остальные восемнадцать советников.
— Мадам, — начал Гардинер, сурово хмуря черные брови, — у нас имеются достоверные сведения, что вы участвовали в недавнем мятеже, и ее королевское величество приказала нам установить истину.
Элизабет смотрела на него немигающим взором.
— Я ни в чем не повинна, — заявила она. — Я ничего не совершила против королевы. Я верная подданная и сестра ее величества.
— Изменник Уайетт на допросе в Тауэре сообщил нам, что вы посылали ему письма, — возразил сэр Уильям Пейджет.
Элизабет позволила себе криво улыбнуться.
— Могу представить, как выглядел этот допрос, — молвила она, — иначе он не стал бы так лгать.
— Итак, вы отрицаете, что посылали копии ваших писем французскому послу? — пролаял сэр Джордж Корнуоллис.
— Посылала. Но какое это имеет отношение к мятежу? — озадаченно спросила Элизабет.
— Это подтверждает, что вы с ним в сговоре. Он помогал вам устроить замужество с Кортни. Мятежники намеревались свергнуть ее величество и посадить на ее место вас и Кортни.
Элизабет вспыхнула от гнева.
— Я никогда не говорила, что выйду замуж за Кортни, — бросила она. — Что касается остального, я не имею отношения ни к каким заговорам, даже если на меня имелись какие-то виды.
— Вы лжете, — указал Гардинер. — Не надейтесь нас одурачить. Предупреждаю, сударыня, если вы не признаете вину и не отдадитесь на милость королевы, вы понесете самое суровое наказание.
Несмотря на безумный страх, Элизабет продолжала стоять на своем.
— Я не сделала ничего достойного порицания, — настаивала она. — Я не могу просить пощады за проступок, которого не совершала. Ведь вы хотите от меня именно этого?
Советники с сомнением переглянулись. Некоторые явились сюда скрепя сердце и полагая, что королева ненадолго переживет замужество, а Элизабет вскоре станет их монархом. Им не хотелось оскорбить ее.
— Мне нужно лишь встретиться лицом к лицу с королевой, чтобы убедить ее в моей невиновности, — заявила Элизабет. — Еще раз прошу вас, попросите ее об аудиенции от моего имени.
— Об этом не может быть и речи, — быстро сказал Гардинер, зная, как отнесется к подобной просьбе Мария. — Королева скоро отбывает в Оксфорд и с радостью отправит вас в Тауэр на более пристрастный допрос.
Его слова оглушили. Тауэр… Ей предстояло отправиться в Тауэр, всегда ее страшивший, в роли подозреваемой в измене арестантки — как и ее матери много лет назад. И Анна Болейн этого не пережила, испытав муки заключения и встретив страшную смерть. Не уготована ли ей та же судьба? Отказ Марии встретиться с ней и отъезд в Оксфорд не предвещали ничего хорошего. Она не сомневалась, что судьба ее уже предрешена, а допрос — обычная отговорка. Достаточно вспомнить, что стало с леди Джейн Грей. Не была ли казнь Джейн лишь прелюдией к ее собственной?
От страха она почти лишилась дара речи, но отчаянно старалась сохранять самообладание, зная, что придется защищаться до последнего. Нужно было любой ценой избежать надвигавшегося кошмара, и Элизабет вновь обрела голос.
— Бог свидетель, — поклялась она лордам, — я отрицаю всякую связь с изменником Уайеттом. Клянусь, я полностью невиновна и верю, что ее королевское величество достаточно милосердна, чтобы не отправлять меня в столь печально известное и скорбное место.
Слова ее завершились рыданиями.
— Таков приказ королевы, — мрачно изрек Гардинер, отступая к двери, и остальные советники, кланяясь, поспешно последовали за ним.
Элизабет заметила, что шляпы у некоторых надвинуты по самые глаза. «Неужели им настолько стыдно? — подумала она. — Или они не хотят быть узнанными? Какая дерзость — скрывать лицо в присутствии наследницы трона!»
Но она тут же поняла, что ей, возможно, недолго осталось быть наследницей и вскоре она станет осужденной изменницей, лишенной права на жизнь, титулы и состояние. Силы покинули Элизабет, и она безвольно опустилась на пол.
Когда четверо лордов вернулись через четыре часа, она все так же сидела на полу, горестно всхлипывая, и Кэт тщетно пыталась ее утешить.
— Нам приказано уволить всех слуг вашей светлости, кроме миссис Эстли и миссис Перри, — сообщил Корнуоллис.
— Так что же, теперь мне придется обходиться самой? — скорбно возопила Элизабет.
— Нет, сударыня, их заменят люди проверенные и преданные ее величеству, — сказал он, и в комнату вошли шесть суровых, неброско одетых мужчин и женщин. — Утром они поедут с вами в Тауэр.
Элизабет не хватило сил ответить.
Стемнело. Кэт, сама не в силах унять дрожь, предложила зажечь свечи, но Элизабет, по-прежнему скорчившаяся на полу, помотала головой. Около полуночи темную комнату осветил мерцающий свет снаружи. Элизабет в страхе поднялась на онемевших ногах, проковыляла к окну и всмотрелась в сад. Там выстроились шеренги солдат в белых мундирах. «Столько воинов для охраны одной беззащитной девушки», — горько подумала она.
— Ложитесь, — взмолилась Кэт. — Завтра вам потребуются все силы.
Она одна понимала мучившие Элизабет страхи. Даже сильные мужчины содрогались от ужаса, когда их заключали в Тауэр; к тому же там погибла страшной смертью мать девушки. Когда Элизабет была там во время торжественной встречи ее сестры, для нее это стало настоящим испытанием. Что же ей выпадет завтра?
— Думаешь, я засну? — проговорила Элизабет с мукой во взгляде.
— Просто отдохните, прошу вас, — увещевала Кэт.
Элизабет лежала, мечтая поскорее заснуть, но сон не шел, как она и боялась. Перед мысленным взором всплывали эшафоты, плахи, топоры… а может статься, ее обезглавят мечом, как и ее мать? Она представила, каково это — последние несколько шагов перед смертью с осознанием того, что через несколько минут наступит вечность. Она всегда страшилась, что если хоть раз переступит порог Тауэра в качестве заключенной, то никогда не выйдет оттуда живой. Ей оставалось только молиться о спасении души, ибо она почти не сомневалась в том, где окажется завтра.
Когда утром за ней пришли, она походила на привидение в строгом черном платье с капюшоном. Она предпочла отказаться от пышных нарядов, составлявших в последнее время ее одежду, решив, что покажется в них тщеславной и суетной; простая одежда подчеркивала ее юность и непорочность — о том, что последнее не соответствовало действительности, никто не догадывался.
Их было двое — маркиз Винчестер и граф Сассекс, оба знатные вельможи и когда-то, в более счастливые времена, ее друзья. Лица их были серьезны и деловиты, но ей показалось, что им не нравилась стоявшая перед ними задача.
— Сударыня, мы прибыли сопроводить вас в Тауэр, — молвил Винчестер.
Слова его обдали Элизабет холодом, хотя она и ожидала их услышать.
— Баркас ждет, — добавил Сассекс, — и вам следует поторопиться, миледи, ибо прилив не станет медлить ради вас.
— Могу я узнать, в чем меня обвиняют? — спросила Элизабет.
Лорды переглянулись. Винчестер невольно сглотнул.
— Вас ни в чем не обвиняют, сударыня, — сообщил он. — Вас забирают для допроса.
— Я невиновна! — в отчаянии воскликнула Элизабет, и мужчины неловко отвернулись при виде женских слез. — Умоляю вас, милорды, дождитесь следующего прилива. Я не готова…
— Сударыня, мы не можем, — с несчастным видом возразил Сассекс.
— Тогда позвольте мне встретиться с королевой и поговорить с ней.
— Королева не станет с вами встречаться, и вам уже сказали об этом, — напомнил Винчестер.
— Хотя бы позвольте мне написать ей, — взмолилась Элизабет, в отчаянии пытаясь оттянуть неизбежное.
Сумей она пропустить прилив, у нее появился бы еще один день благословенной свободы.
— Я не могу позволить этого, — отказал Винчестер.
— На пару слов, — прошептал Сассекс, потянув маркиза за рукав, и оба вышли в другую комнату.
Элизабет с надеждой затаила дыхание.
— Возможно, нам стоит удовлетворить ее просьбу, — сказал Сассекс.
— Боюсь, это принесет ей больше вреда, чем пользы, — возразил Винчестер.
— Милорд, — напомнил тот, — не забывайте, что перед нами леди, которая однажды может стать нашей королевой. Смеем ли мы отказать ей в просьбе? Впоследствии это может ударить по нам же самим.
Винчестер ненадолго задумался.
— Полагаю, вы правы, — согласился он. — Пусть напишет.
Когда они вернулись, Сассекс опустился на колени перед ошеломленной Элизабет.
— Вы можете написать что пожелаете, — молвил он, — и я, как истинный мужчина, доставлю ваше письмо королеве и попрошу ответа, каким бы он ни был.
Элизабет не знала, как его благодарить, с облегчением осознав, что у нее в совете нашелся по крайней мере один друг, и в ней зажглась искра надежды.
— Если я когда-нибудь смогу оказать вам услугу, милорды, просите чего пожелаете, — заверила она их и села писать самое важное письмо в своей жизни.
Зная, что речь идет о жизни и смерти, она излила в письме всю свою душу. Она напомнила Марии о ее обещании никогда ни в чем не обвинять сестру, не выслушав сперва ее слов в свою защиту. Она возражала против несправедливого заключения в Тауэр, поскольку она ничем этого не заслужила. Она клялась перед Богом, что никогда не участвовала ни в каких заговорах против королевы и никогда не желала ей зла. Она умоляла Марию о личной встрече перед тем, как ее бросят в темницу.
«Не осуждайте меня прилюдно, пока не выяснится истина, — умоляла она. Почерк ее становился все более неровным по мере того, как порхало перо и нарастало отчаяние. Она даже упомянула адмирала, заявив, что тот мог остаться жив, если бы ему позволили выступить в свою защиту перед его братом-регентом. — Молю Бога, чтобы борьба со злом не обратила одну сестру против другой, — писала она, униженно прося лишь одной встречи с Марией. — Я не виновна ни в какой измене и буду на том стоять до самой смерти».
Наконец она закончила письмо — не слишком аккуратное, так как она зачеркивала фразы и вставляла слова, полная решимости отвратить ужасную участь. Потом ее будто обожгло — последняя фраза заканчивалась наверху чистой страницы. Как только письмо попадет в руки ее врагам, они могли бы подделать почерк и дописать в оставшемся свободном месте что угодно. Но она не собиралась предоставлять им такой возможности. Снова взяв перо, она перечеркнула лист несколькими жирными линиями, а затем дописала в самом низу: «Покорнейше прошу ответить хотя бы словом. Самая верная подданная Вашего Величества, какая только была с начала времен и будет до конца жизни». Поставив привычную изящную подпись, она выпрямилась и отложила перо. Она сделала все, что могла, и остальное было теперь в руках Божьих.
— Вы закончили, мадам? — Винчестер и Сассекс нетерпеливо ждали.
— Да, милорды, — ответила она.
— Что ж, мы прозевали прилив, — вздохнул Винчестер. — Вода опустилась столь низко, что под Лондонским мостом безопасно не пройти. До опор слишком близко.
— Следующий подходящий прилив около полуночи, — сообщил Сассекс.
— Вряд ли разумно везти леди Элизабет под покровом ночи, — заметил Винчестер. — Каким-нибудь глупцам может взбрести в голову явиться на помощь. Лучше подождать до утра.
— Так лучше, — согласился Сассекс. — Завтра Вербное воскресенье, и все будут в церкви, а потому мы избежим каких-либо выступлений в поддержку миледи.
Он повернулся к Элизабет, лицо которой было исполнено невыразимого ужаса. Ей хотелось, чтобы народ видел, как ее забирают в Тауэр, и выразил недовольство. Люди должны были знать о ее судьбе и выступить с протестом.
— Я сейчас же доставлю ваше письмо королеве, — сказал Сассекс.
Сассекс трепетал при виде гнева Марии, которая даже не взглянула на него.
— И из-за этого вы отложили исполнение моего приказа? — вскричала она. — Вы позволили, чтобы вас обвела вокруг пальца хитрая и лживая девчонка?
— Ваше величество, она так жалостно просила, — оправдывался тот. — Нужно было иметь каменное сердце, чтобы ей отказать.
Он слишком поздно сообразил, что у самой Марии именно такое сердце. Королева сурово нахмурилась.
— Мой отец никогда бы не потерпел подобного, — бросила она. — Жаль, что он не может воскреснуть хотя бы на месяц, чтобы дать вам, моим якобы советникам, заслуженный нагоняй! А теперь ступайте, и больше никаких отсрочек.
Элизабет смотрела в окно, за которым на фоне свинцового неба хлестал проливной дождь. Мрачное воскресное утро вполне соответствовало ее настроению. Тянуть дальше возможности не было, и она знала, что скоро за ней придут. Как вела себя мать в тот роковой день, когда ее забрали в Тауэр? Кэт рассказывала, что та держалась отважно, но ее то и дело бросало то в смех, то в слезы. Элизабет чувствовала, что и сама на грани истерики. Надлежало быть смелой и помнить, что она королевская дочь — и к тому же ни в чем не повинная.
— Сударыня, нам пора, — сказал Винчестер, открывая дверь в ее комнату. — Нужно спешить.
Элизабет расправила плечи и глубоко вздохнула.
— Да свершится воля Божья, — произнесла она. — Если ничего нельзя исправить, значит так тому и быть.
В окружении стражников ее повели по лестнице в сад. Кэт и королевские слуги шагали следом. Шел столь сильный дождь, что бархатный плащ и черное платье с капюшоном Элизабет быстро промокли. Ступая меж аккуратных клумб по ходу водной галереи, уводившей к реке, она не сводила взгляда с окон дворца, отчаянно надеясь увидеть королеву и привлечь ее внимание. Но Мария, судя по всему, не собиралась смотреть, как уводят ее пленницу. Несправедливость происходящего потрясала Элизабет до глубины души.
— Воистину меня восхищают знатные вельможи этого королевства, — заявила она, с упреком глядя на Винчестера и Сассекса. — Как можно, зная о моей невиновности, настолько покорно вести меня в плен, который может закончиться бог знает чем?
Сассекс склонил голову.
— Миледи, многие члены совета сожалеют о случившемся с вами, — проговорил он тихо. — Мне самому жаль, что я дожил до этого дня.
Элизабет взглянула на него, удивленно подняв брови, но времени на ответ уже не оставалось — они подошли к пристани, где ждал баркас. Ее усадили в каюту вместе с лордами и слугами, и, как только они устроились на мягких скамьях, занавески задернули, а промокшие гребцы оттолкнули судно от берега, направляясь вниз по течению. Темза разволновалась, и Кэт мутило. Обычно Элизабет радовало непредсказуемое поведение речных судов и движение приливов, но сегодня, в сей страшный день, в качающемся и подпрыгивающем на волнах баркасе, она тоже не испытывала ничего, кроме тошноты.
Внезапно волны усилились, и лодка начала то вставать на дыбы, то нырять вниз. Снаружи донеслись неистовые крики.
— Похоже, приближаемся к мосту, — беспокойно сказал Винчестер.
Он поднялся и, шатаясь, вышел из каюты. Лодку неожиданно подбросило, а затем она рухнула вниз. В каюте заплескала вода, захлестнувшая нос баркаса, раздались проклятия гребцов и громкие команды капитана. Кэт всхлипывала от страха. Даже Элизабет начала опасаться, что они утонут. Их, беспомощных, швыряло под ударами стихии, и они могли в любой момент врезаться в массивные опоры Лондонского моста.
— Поворачивайте назад! — услышала она крик Сассекса.
— Нет, причаливайте к берегу, — приказал Винчестер.
— Слишком поздно! — рявкнул капитан. — Сядьте!
Не в силах вынести напряжения и страха, Элизабет высунулась за занавески. В лицо ей хлестнули потоки дождя. Над ней нависал мост, темный и грозный, а внизу бушевали безжалостные волны. Лодка находилась в опасной близости от опор, — казалось, еще немного, и она врежется в них, утопив всех… но этого не случилось. Внезапно течение пронесло их мимо, и секунду спустя суденышко выплыло по другую сторону моста, где вода, несмотря на волны, была спокойнее. Послышались радостные крики, благодарственные воззвания к Деве Марии, и вот гребцы вновь налегли на весла.
Впереди угрожающе возвышалась громада Тауэра. Элизабет со все возраставшим ужасом следила за приближением к зловещей каменной крепости и видела пушки на пристани — те самые, что возвестили о смерти ее матери. Из-за высоких стен вырастала Белая башня, под ними же виднелись речные ворота, массивные зарешеченные створки которых со скрежетом отворялись, готовясь принять новую узницу Тауэра — Элизабет.
Тем же путем прошла ее мать. И так здесь и осталась — кости гнили под полом часовни.
Баркас медленно поворачивал к воротам. Охваченная паникой и все еще дрожа от пережитых под мостом испытаний, Элизабет вдруг встала и распахнула дверь каюты. Лорды увидели ее дикий взгляд и прыгающие губы.
— Умоляю вас, милорды, позвольте мне войти через любые другие ворота, но только не в эти! — в отчаянии воскликнула она. — Ибо я знаю, что многие прошли через них, но никогда не вышли назад.
Винчестер и Сассекс сочувственно взглянули на нее, понимая, что ничем не могут помочь ее горю. Она попыталась еще раз.
— Входить через такие ворота не подобает принцессе, — заявила она. — Я ни за что не воспользуюсь ими!
— У вас нет выбора, мадам, — возразил Винчестер.
Элизабет не сводила с него яростного взгляда, вцепившись в дверную ручку, чтобы устоять на ногах. По лицу струилась вода, волосы прилипли к вискам, плечи обреченно поникли, одежда промокла насквозь. Маркиз рыцарски сжалился над ней.
— Сударыня, возьмите мой плащ, — предложил он, расстегивая плащ и протягивая его, но Элизабет оттолкнула его руку.
— Нет! — всхлипнула она. — Оставьте меня в покое.
Они почти достигли речных ворот. На ступенях стоял лейтенант Тауэра, сэр Джон Бриджес, крепко сложенный мужчина с широким лицом и покровительственной повадкой, готовый принять заключенную. Позади бесстрастно возвышались шестеро королевских лейб-гвардейцев.
Лодка ударилась о причал, гребцы подняли весла, и на швартовую тумбу накинули трос. Винчестер и Сассекс спрыгнули, разбрызгав скопившуюся меж булыжников воду.
— Прошу вас, миледи, — поманил ее Сассекс.
Элизабет жалась к двери каюты, решив, что никуда не пойдет и ничто не заставит ее покинуть последний оплот безопасности.
— Нет, милорды, — ответила она, содрогаясь, — я не хочу мочить туфли.
Она яростно уставилась на лейтенанта и его людей.
— Мадам, именем королевы приказываю вам сойти на берег! — прокричал сквозь шум ветра Винчестер. — Вы обязаны подчиниться.
Медленно и с неохотой Элизабет прошла между гребцами и осторожно поставила ногу на причал.
— Вот сходит на берег верноподданная королевы — такая же пленница, как и все, кто когда-либо ступал на сей причал! — громко провозгласила она, хотя голос ее дрожал. — Говорю это перед Тобой, о Господи, ибо нет у меня иного друга, кроме Тебя. Никогда не думала, Боже, что приду сюда пленницей.
Элизабет шагнула к ступеням, и голос ее сорвался. Она взглянула на ожидавших мужчин, страстно взывая к снисхождению:
— Прошу вас, милые друзья, будьте же свидетелями, что я прибыла не как изменница, но как самая преданная ее королевскому величеству из всех ныне живущих женщин — и потому приму смерть!
Она была близка к обмороку, слезы на пылавших щеках мешались со струями дождя. Несколько стражников порывисто шагнули вперед и упали перед ней на колени.
— Да хранит Бог вашу светлость! — воскликнули они.
Лейтенант, нахмурившись, повелительно рявкнул, и нарушившие строй, быстро поднявшись, пристыженно вернулись на свои места.
— Мадам, вам надлежит пойти со мной, — изрек сэр Джон Бриджес.
От прежней смелости Элизабет не осталось и следа. Она знала, что ей предстоит умереть, и подобная перспектива казалась ей столь ужасной, что она не могла сделать ни шагу. Ноги отказали, и она опустилась на мокрые ступени, содрогаясь от рыданий.
— Вам лучше уйти из-под дождя, мадам, — мягко сказал сэр Джон, протягивая ей руку.
— Лучше сидеть здесь, чем где-нибудь похуже! — скорбно возопила она, не обращая внимания на его жест. — Ибо одному Богу ведомо, куда вы меня отведете!
— На этот счет вам нечего опасаться, — заверил он ее. — Вас разместят во дворце, где уже приготовлены комнаты.
— Там, где держали мою мать?
— Полагаю, что да, сударыня.
— Я не могу туда идти, — отказалась Элизабет. — Для меня это станет пыткой.
— Это самые удобные из всех имеющихся покоев, подобающие высокому положению вашей светлости, — терпеливо объяснил Бриджес.
— Может, они и удобные, — бросила Элизабет, — но для моей матери они стали преддверием плахи!
Слуги уже выбирались из баркаса. Кэт со страдальческим выражением направилась было к Элизабет, но сэр Джон остановил ее жестом. Один молодой слуга разрыдался. Элизабет мрачно взглянула на него, и юноша, покраснев, утер глаза рукавом.
— Слава Богу, мне известно, что истина на моей стороне, и мужчинам незачем обо мне плакать, — заявила она.
— В таком случае это должно вас утешить, сударыня, — кивнул сэр Джон, снова протягивая ей руку. — Пойдемте в тепло, камин уже разожжен.
Собрав остатки отваги, Элизабет медленно поднялась на ноги. Опытный в обращении с мужчинами и женщинами, которым предстояло тюремное заключение, пытки или смерть, — меньше месяца назад, к своему великому сожалению, ему пришлось сопровождать на плаху леди Джейн Грей, — лейтенант взял Элизабет под руку и медленно повел вверх по ступеням.
Небольшая процессия прошла через внешний двор к королевскому дворцу, комплексу древних зданий, расположившихся между Белой башней и Темзой. Сэр Джон долго вел пленницу по бесконечным комнатам и галереям, прежде чем они подошли к королевским покоям, где находились приготовленные для Элизабет апартаменты — большая гостиная, спальня и уборная.
Элизабет удивило роскошное убранство, хотя было видно, что помещением не пользовались много лет. Воздух был затхлым, словно давно не вытирали пыль, и кое-где виднелись пятна сырости. Но фризы в классическом стиле были прекрасны, как и замысловатый узор напольных плит, и позолоченные дощатые потолки. Мебели оказалось мало, и она явно была не та, что когда-то украшала эти покои, однако вполне оправдывала свое назначение.
— Миссис Эстли и миссис Перри могут остаться с вами, сударыня, — сказал сэр Джон. — Остальных ваших слуг поселят внизу. Стражники будут пропускать их по мере необходимости.
— Благодарю вас, сэр, — прошептала Элизабет, взирая, как тот выбирает ключ с тяжелого кольца, которое держал в руке.
Лорды поклонились и вышли за сэром Джоном. Когда ключ заскрежетал в замке окончательно и бесповоротно, Сассекс вдруг горестно всхлипнул.
— Нам ни в коем случае нельзя выходить за пределы наших полномочий, милорды, — предупредил он. — Она дочь нашего покойного короля и сестра королевы. Будем относиться к ней так, чтобы впоследствии мы могли за это ответить, ибо всегда лучше поступать по справедливости.
— Вы правы, милорд, — тихо согласился Бриджес.
— Да, — подхватил Винчестер. — Не стоит излишне усердно исполнять свой долг, лейтенант.
Оставшись наедине с Кэт и Бланш, Элизабет без особого интереса обследовала комнаты. Первым делом она опробовала дверь в дальнем конце спальни, но та, разумеется, оказалась заперта. «Куда она ведет?» — подумала девушка. Если эти две комнаты служили Анне Болейн гостиной и спальней, то не было ли у той других личных покоев? Не находились ли они за дверью? В воображении Элизабет возникли пыльные пустые комнаты, поблекшая роскошь, украшенная лишь паутиной и пятнами плесени.
— Здесь жила моя мама, — прошептала она Кэт.
Кэт обняла ее, подавленная событиями этого дня:
— Да, милая, по крайней мере до суда. Леди Ли, которая была с ней в Тауэре, рассказывала, что после ее перевели в комнаты лейтенанта, так что вряд ли она пробыла здесь долго.
— Здесь очень красиво, — заметила Элизабет.
— Неудивительно, — отозвалась Кэт. — Эти покои украсили к ее коронации тремя годами раньше. Когда она прибыла сюда как узница, то сказала, что для нее они чересчур хороши.
— Для меня они более чем хороши, — возразила Элизабет, несколько воодушевившись.
Она подошла к многостворчатому окну, надежно запертому. Окно выходило в окруженный стенами внутренний двор, а дальше текла река.
— Они что же, думали, будто я попытаюсь бежать через окно? — спросила Элизабет, тщетно разбираясь с запором. — Далеко придется лететь.
— Они предпочитают не рисковать, — заметила Кэт. — Отсюда не раз бежали, историй много.
— Меня больше тревожит отсутствие свежего воздуха, — пробормотала Элизабет. — Здесь душно, хорошо бы проветрить. Пожалуюсь сэру Джону.
Она снова посмотрела на стены, на голую штукатурку под синими с золотом фризами, на потрескивавший в камине огонь, на прочный дубовый стол и скамьи и попыталась представить, как выглядела эта комната в дни славы ее матери.
Элизабет содрогнулась — ей показалось, что позади стоит призрак. В пышном зеленом рае Хивера, бывшего дома Анны, память о матери жила во многих вещах, но здесь, где Анна встретила свою судьбу, сами камни говорили о трагедии и злом роке.
— Мне здесь не нравится, — проговорила Элизабет. — Неужели королева решила умножить мои страдания, заточив меня именно тут?
— Мне тоже здесь не нравится, — согласилась Кэт, — однако не забывайте, что могло быть намного хуже. Вас могли заключить в темницу.
Первая ночь была ужасной, и это мягко сказано. Элизабет лежала в темноте, устрашенная осознанием места, где находилась, и рисовала кошмарные картины своей вероятной судьбы; когда же она наконец беспокойно заснула, ей привиделись страдания, кровь и смерть настолько реальные, что она пробудилась, вся в поту и тяжело дыша. К своему облегчению, она услышала лишь тихий храп Кэт и ровное дыхание Бланш, спавших на тюфяках.
И вдруг она поняла, что в комнате есть кто-то еще. В тусклом свете тлевших в камине углей виднелся темный неподвижный силуэт, стоявший в изножье кровати, — женская фигура в похожем на нимб головном уборе, лицо которой оставалось сокрытым мраком.
Как ни странно, Элизабет не испугалась, даже поняв, что силуэт не принадлежит к миру живых. Она тут же узнала его, припомнив многолетней давности визит в Хивер, к принцессе Анне, когда — в чем она не сомневалась — ей точно так же явилась та же фигура. Тогда, как и сейчас, она ощущала странное спокойствие и готова была до конца своих дней уверовать, что к ней явилась ее мать Анна, дабы утешить и придать сил ввиду грядущих испытаний. Анна, единственная, кто мог понять страдания Элизабет. Наверное, узы любви оказались сильнее смерти — так подумала Элизабет, желая, чтобы тень Анны осталась с ней еще хоть на несколько мгновений.
— Мама? — прошептала она не своим голосом.
Фигура не шелохнулась, но Элизабет вдруг почудилось — или, по крайней мере, так она надеялась, — что та узнала ее; затем призрак начал таять, пока не исчез совсем, и Элизабет подумала, не приснилось ли ей все это. И тем не менее к ней вернулись прежнее спокойствие и силы, которые, как она знала, понадобятся ей, чтобы достойно встретить неизбежное.
Сэр Джон услужливо откликнулся на жалобу насчет окон и немедленно послал людей, чтобы те открыли запоры. Он был безупречно вежлив, учтив и, не теряя времени даром, пригласил Элизабет каждый вечер ужинать с ним в его апартаментах. Хотя она и была благодарна за ежевечернее сопровождение своей особы в его уютный деревянно-кирпичный дом через дворцовую территорию, визиты эти стали для нее настоящим испытанием, ибо тот выходил на лужайку Тауэр-грин, где сохранялась зловещая плаха, возведенная для казни леди Джейн Грей.
«Почему ее не убрали?» — с трепетом думала Элизабет. Не потому ли, что плаху предполагалось использовать снова? И не она ли станет следующей жертвой? Неужели они настолько уверены, что сумеют доказать ее вину?
На второй вечер, сидя за жареной куропаткой и тушеными сливами, она не удержалась и задала сэру Джону вопрос.
— Я не получал никаких распоряжений, — ответил тот. — Поскольку приближается свадьба королевы с испанским принцем, у ее величества наверняка есть дела поважнее, чем убирать плаху.
Элизабет надеялась, что он прав. И все же она не могла избавиться от подозрения, что плаху держат для нее, и неизменно содрогалась при виде последней.
Сам дом лейтенанта повергал ее в уныние, навевая мрачные мысли. Плотно ужиная и поддерживая светскую беседу с сэром Джоном и леди Бриджес, она ни на минуту не забывала, что последние акты трагедии ее матери разыгрались в комнатах наверху. Каждый раз, приблизившись к дому, она видела их решетчатые окна, с болью осознавая, что те выходят прямо на Тауэр-грин. Если бы Анне хватило смелости выглянуть в окно, она бы увидела, как для нее возводили плаху.
— Леди Ли говорила, что плотники в последние ночи никому не давали заснуть, все стучали молотками и топорами, — рассказывала Кэт.
По прибытии в Тауэр Кэт избегала делиться с Элизабет сведениями об Анне, не желая причинять ей лишнюю боль, и той приходилось настаивать. Однако Элизабет считала, что должна знать правду о судьбе матери, ибо это придавало ей смелости перед лицом происходящего.
На самом деле не происходило почти ничего. Никаких допросов, никаких визитов из совета. Возможно, думала Элизабет, они пытаются изнурить ее ожиданием. «Что ж, — решила она, — этим они ничего не добьются. Я невиновна так же, как в день, когда очутилась здесь».
«Но так ли это?» — задавалась она вопросом, прогуливаясь вдоль стены — привилегия, которую Элизабет предоставили для восстановления сил. Для нее это стало испытанием не меньшим, чем визиты в дом лейтенанта, ибо со стены были видны река, суда и наслаждавшиеся свободой люди. Отводя взгляд и уходя вперед от пятерых прислужников, на которых настоял сэр Джон, она спрашивала себя, не изменила ли тем, что умалчивала о письмах Уайетта. Уместно ли было вообще не обращать на них внимания? Но что, собственно, она могла сделать? Ее лишь обвинили бы в сговоре с этим человеком — хватило бы факта, что он ей вообще писал. Поэтому она действительно поступила наилучшим образом. Правильно ли — другой вопрос.
Постепенно она успокаивалась. В первые дни в Тауэре она много негодовала и плакала, но по мере того, как становилось ясно, что враги не спешат предать ее смерти, она чувствовала себя все сильнее. Появился и аппетит — ее слугам разрешалось выходить и покупать провизию, а также готовить пищу.
— Так меньше риска, что меня отравят! — с мрачной усмешкой сказала она Кэт, однако в действительности даже не думала, что от нее могут попытаться тайно избавиться. По сути, если не считать несвободы и постоянного страха перед будущим, ее жизнь была вполне безмятежной.
Пока не прибыл сэр Джон Гейдж, констебль Тауэра.
— Вы позволили ей выходить на стены? — встревожился констебль.
Сэр Джон Бриджес с неприязнью смотрел на своего начальника. Гейдж всегда строго требовал соблюдения правил.
— На свежий воздух, сэр, — объяснил он.
— Я не могу этого допустить, — заявил Гейдж. — Это нужно пресечь. И я заметил, что у нее открыты окна. Кто разрешил?
— Я, — ответил Бриджес несколько вызывающе. — Она была очень больна и жаловалась на духоту.
— Чушь! — отрезал Гейдж. — Хватит ей потакать. Она такая же заключенная, как и любой другой.
— Высокопоставленные заключенные обычно пользуются некоторыми привилегиями, — настаивал лейтенант.
— Она не обычная заключенная! — рявкнул Гейдж. — Она сестра королевы, и мне приказано строго ее охранять. Она не должна ни с кем общаться, слышите? Не ходить по стенам и не высовываться из окон, привлекая к себе внимание.
— Она не… — начал Бриджес.
— И она не должна писать никаких писем, — прервал его Гейдж. — Надеюсь, вы не снабдили ее письменными принадлежностями?
— Не вижу в том никакого вреда, — осерчал лейтенант.
— Ради всего святого! Ее подозревают в измене. Если она начнет плести здесь интриги, нам не сносить головы. Заберите у нее перо и бумагу, и немедленно!
Элизабет было почти жаль сэра Джона, который с несчастным видом стоял перед ней и твердил, что ей предстоит лишиться всех привилегий.
— Боюсь, констебль действует по приказу, — говорил он. — И я не могу не подчиниться, как бы мне того ни хотелось.
— Понимаю, — бесстрастно ответила Элизабет, но душа у нее ушла в пятки.
Она не верила, что причиной новых строгостей явилась придирчивость сэра Джона Гейджа, который требовал неукоснительного исполнения всяких правил вообще. Она не сомневалась, что причина была намного более зловещей. Наверняка остальных уже допросили. Что, если Кортни, этот бесхребетный дурак, оговорил ее и лишение привилегий — только прелюдия к худшему?
Элизабет смотрела, как сэр Джон забирает ее бумагу и перья.
— Теперь я настоящая узница, — молвила она.
— Я сделаю для вас все, что в моих силах, сударыня, — пообещал тот.
Когда он ушел, она с трудом сдержала слезы. Чем ей теперь занять долгие унылые дни без прогулок, без учебы? И она задохнется здесь при закрытых окнах.
В замке повернулся ключ, и вошла запыхавшаяся Кэт.
— Какая наглость! — вознегодовала она, вся красная. — Солдаты у ворот заставили нас отдать всю провизию с рынка — якобы из соображений безопасности. Соображения безопасности, как же! Могу поспорить, эти негодяи просто забрали ее себе.
Элизабет гневно вскочила. Как они посмели!
— Немедленно ступай к сэру Джону Гейджу и скажи, что тебя послала я, — велела она. — Пожалуйся ему от моего имени.
— Уж я-то ему скажу! — бросила Кэт.
Преисполнившись решимости, она предстала перед суровым взглядом констебля.
— Чем ты недовольна, женщина? — огрызнулся тот.
— Действиями ваших людей, — отважно заявила она, поведя плечами.
— Во имя всего святого, да за такую дерзость я могу засадить тебя туда, где ты ни солнца, ни луны не увидишь!
— Могу ли я воззвать к вашей рыцарской чести? — схитрила Кэт, подавляя гнев. — Леди Элизабет боится, что ее отравят. Именно потому мы, ее слуги, ходим покупать для нее еду и сами готовим. Ей нужно хорошо питаться, чтобы восстановить здоровье. Вы даже это намерены отрицать?
Констебль задумался.
— Хорошо, — сдался он наконец. — Но если кто-либо попытается пронести с едой какое-то послание, он будет сурово наказан.
— Вы что же, за дураков нас держите? — возразила Кэт. — Мы желаем нашей госпоже только добра, к чему рисковать? Но все равно благодарю вас за эту скромную любезность.
Еду продолжали покупать как обычно, но Элизабет не могла есть — настолько ей было страшно.
— Убери, — говорила она, когда Кэт приносила благоухавшие деликатесы один за другим в надежде ее соблазнить.
— Вам нужно есть, для вашего же здоровья! — протестовала Кэт, но Элизабет только отмахивалась.
— Какой смысл в моем здоровье, если скоро меня отправят на плаху? — простонала она однажды, окончательно упав духом.
— С чего вы взяли? — возопила Кэт. — Даже не думайте об этом. Вас бы давно казнили, когда бы хотели.
— Они собирают доказательства, — горестно молвила Элизабет. — Они ищут повод, чтобы меня обвинить. Плаха леди Джейн стоит целехонькая. Вот увидишь, я буду следующей. — В ее голосе проступили истерические нотки.
— Возьмите себя в руки! — приказала Кэт.
Но Элизабет это не удавалось. Порой она едва могла дотащиться до постели — настолько она была подавлена и напугана.
«Что со мной будет? — раз за разом спрашивала она себя. — Когда за мной придут?» При каждом стуке в дверь она вздрагивала от ужаса, ожидая, что ее поведут на плаху. В отчаянии она могла думать лишь об одном: каково это, когда поднимаешься по ступеням, опускаешься на колени в солому, тебе завязывают глаза… А после — удар, и холодная сталь врезается в шею. Будет ли больно? Или все закончится, прежде чем она успеет что-либо понять?
Топор постоянно являлся к ней в дневных и ночных кошмарах. Она слышала чудовищные истории о неумелых казнях — во времена правления ее отца на плаху за измену отправили старую леди Солсбери, и неопытный палач буквально изрубил ее. Рассказывали, что иногда били несколько раз, дабы отделить голову от туловища. Она представляла клокочущую в горле кровь и предсмертные муки забиваемого животного.
Но ведь ее мать избежала топора! Отец послал за опытным мечником из Франции, дав Анне умереть более легкой и быстрой смертью. Нужно попросить королеву, чтобы та позволила ей пасть от меча, подумала Элизабет, и мысль об этом более не оставляла ее ни на минуту.
Она исхудала и побледнела, под глазами залегли тени. Кэт и Бланш бросали на нее тревожные взгляды — Элизабет стремительно угасала. Сэр Джон Бриджес, ежедневно интересовавшийся здоровьем Элизабет, тоже заметил ее состояние. Он знал, что она почти не ест, ибо уже много дней отказывалась от его приглашений на ужин.
— Она страдает от недостатка свежего воздуха, — предупредил он констебля. — Боюсь, сэр, что она может тяжело заболеть, если мы не окажем помощи.
Сэр Джон Гейдж нахмурился.
— У меня приказ, — заявил он.
— Да, но вряд ли королева поблагодарит вас, если Элизабет умрет под вашей опекой, — заметил Бриджес.
Гейджу пришлось признать его правоту.
— Что ж, будь по-вашему. Разрешим ей гулять в старых покоях королевы. Можете их отпереть. Но имейте в виду — окна должны оставаться запертыми.
Сэр Джон покачал головой, понимая, что этого мало, но радуясь хоть какому-то результату.
Испытывая головокружение от недосыпа и недоедания, Элизабет смотрела, как лейтенант отпирает дверь в спальне. Как она и предполагала, в тех комнатах обнаружилось пыльное запустение. Воздух был тяжелым и затхлым, она закашлялась.
Неужели здесь жила ее мать? Мрачные комнаты не обновляли десятилетиями. Не было ни фризов, ни свежей покраски, ни позолоченных потолков. На стенах виднелись выцветшие и потрескавшиеся красно-синие изображения древних королей и ангелов, а на столь же потрескавшихся и выцветших напольных плитах — узорные леопарды и лилии. В одном углу валялся сломанный табурет, в другом — стоял потертый сундук, но больше в покоях не было ничего. Окна покрывал слой грязи, бессмысленно было даже пытаться в них заглянуть. Кэт наморщила нос — здесь пахло смертью.
— Мне нужен свежий воздух, а не плесень и гниль, — горько сказала лейтенанту Элизабет. — Здесь почти невозможно дышать. Прошу вас, вернемся назад.
Когда дверь в заброшенные комнаты захлопнулась, Элизабет упала на постель.
— Без свежего воздуха я умру, — всхлипнула она.
— Я сделаю все, что будет в моих силах, — молвил Бриджес.
— Рядом с моим домом есть огороженный сад, — сказал он ей, вернувшись полчаса спустя. — Сэр Джон Гейдж разрешил вам пользоваться им в любое время при условии, что калитка останется запертой и возле нее будет стоять вооруженный стражник.
Его слова несколько воодушевили Элизабет. Вряд ли о ее здоровье и отдыхе стали бы заботиться, желай королева ей смерти.
Сидя в саду и на слабом предвесеннем солнце, Элизабет понимала, что никогда так не ценила простых радостей жизни. Яркие краски ранних цветов, зеленые почки на деревьях, пробивающаяся из-под земли трава… Расцветала новая жизнь, а с ней и надежда.
Над калиткой появилось детское лицо. Стражник, отец семейства, тайно сочувствовавший несчастной принцессе, улыбнулся.
— Ах, это ты, сорванец!
Мальчик лет пяти прыснул и продолжил разглядывать Элизабет. Та улыбнулась в ответ.
— Это сын хранителя королевского гардероба, — объяснил ей стражник. — Верно, Адам? А вот и его сестра. Привет, Сюзанна.
Сквозь решетку заглянуло еще одно щекастое личико в обрамлении светлых кудряшек. Девочка просияла, и Элизабет заметила дыру между молочными зубами. Она с улыбкой помахала девочке, и та исчезла, но через несколько минут вернулась, и пухлая ручонка просунула сквозь прутья букетик цветов.
— Можно? — спросила Элизабет стражника.
Тот кивнул. Быстро проделав несколько шагов по траве, она милостиво приняла подношение.
— Как вас зовут? — спросил мальчик.
— Элизабет, — ответила она.
— Леди Элизабет? — изумился тот.
— Ты знаешь, кто я? — удивилась она.
— Вы бедная леди, которую держат взаперти, — ответил мальчик. — Папа и мама говорят, что вас нужно выпустить.
Стражник печально улыбнулся.
— Молодой человек, я бы не стал болтать об этом на каждом углу, — посоветовал он мальчику и повернулся к Элизабет. — У стен есть уши.
— Что правда, то правда, — согласилась она, и ей сразу стало легче на душе. Приятно было знать, что кто-то верит в ее невиновность и сочувствует ей. — И что же говорят обо мне простые люди? — отважилась она задать вопрос стражнику.
— Ну… — Тот огляделся. — Мне не следует вам это говорить, миледи, но я слышал, что многие считают позором заточение королевской дочери в Тауэре. И никто не считает вас виновной. Народ вас любит, и многие недовольны теми, кто вас сюда посадил.
— Спасибо, — прошептала Элизабет со слезами на глазах. — Вы меня очень утешили.
Вряд ли королева пойдет наперекор мнению народа и осудит ее на смерть, подумала она. Ни один монарх не поступил бы столь безрассудно…
На следующий день, когда она сидела в саду, дети появились снова. Из-за калитки на нее уставились две пары глаз.
— Леди! — пропищал голосок. — Это вам!
Сюзанна что-то держала в руке, просунув ее сквозь прутья калитки. Это оказалось игрушечной связкой ключей. Элизабет принужденно рассмеялась:
— Надеюсь, сэр Джон Гейдж не станет возражать, если я приму твой подарок. — Она улыбнулась стражнику, весело смотревшему на них, склонилась и погладила девочку по голове.
— Девочка дала ей ключи? — в гневе спросил Гейдж.
— Игрушечные ключи, сэр, — ответил стражник, жалея, что вообще упомянул о подарке лейтенанту, который, естественно, счел своим долгом доложить начальству.
— Они безобидны, — добавил Бриджес.
— На сей раз — возможно, — пробормотал Гейдж. — Но с помощью этих детей леди Элизабет могут передавать письма. Мне приказано препятствовать ее общению с кем бы то ни было на случай, если она замышляет новую измену.
— Просто присматривайте за детьми, — бесстрастно велел Бриджес стражнику.
— А если они попытаются ей что-нибудь передать, вы за это ответите! — пригрозил констебль, сверля его ястребиным взглядом.
Маленький букет весенних цветов был неуклюже перевязан ленточкой. Адам с поклоном протянул его Элизабет, которая уже собиралась присесть в реверансе, когда стражник выхватил у нее букет.
— Приказ, сударыня, — изрек он куда менее дружелюбно, чем раньше. — Эй, ты!
— Да? — откликнулся второй стражник, несший службу по другую сторону сада.
— Отведи мальчишку к констеблю и отдай ему вот это. — Он протянул букет.
Дети тотчас расплакались, и Элизабет с ужасом увидела, как перепуганного Адама уводят прочь, несмотря на слезы и протесты.
— Вам что, нравится мучить невинных женщин и детей? — гневно бросила она стражникам.
Но те не слушали, и ей оставалось лишь дрожать от ярости. Тот, кто еще вчера столь тепло с ней разговаривал, бесстрастно стоял у калитки, глядя прямо перед собой.
Мальчик стоял перед сэром Джоном Гейджем, от ужаса лишившись дара речи.
— Кто дал тебе эти цветы? — рявкнул Гейдж.
— Н-никто, сэр. Мы сами их собрали, — прошептал Адам.
— Кто-нибудь просил тебя спрятать в них тайное послание?
— Нет, — удивленно ответил тот.
— И заключенный Кортни не передавал тебе письма для леди Элизабет?
— Нет, сэр, честное слово, сэр, — ошеломленно пробормотал мальчик.
Сэр Джон мрачно взглянул на него:
— Ты поступал очень плохо, вручая этой леди подарки. Это запрещено. Предупреждаю, парень, если посмеешь снова с ней заговорить, тебя крепко выпорют. Ясно?
— Да, — пискнул юный ослушник, съежившись от страха.
На следующий день выдалась прекрасная погода, и Элизабет вернулась в сад. Лежа под деревом с книгой, она заметила какое-то движение у калитки и подняла взгляд. Стражник, жевавший хлеб с сыром, только что нагнулся за бутылью с элем.
В нескольких шагах от калитки стоял Адам.
— Простите, миледи, но мне теперь нельзя приносить вам цветы, — тихо проговорил он и скрылся, повергнув ее в смятение.
Больше она этих детей не видела.
— Сударыня, вас вызывает совет, — объявил лейтенант. — Они ждут внизу, в зале.
Элизабет задрожала. Долгие дни молчания поселили в ней надежду, что против нее так ничего и не нашли. Теперь упования рассыпались в прах. Пришло время использовать всю свою сообразительность, чтобы спасти шкуру. Никогда еще она не чувствовала себя столь одинокой.
Советники расположились за длинным дубовым столом. Посредине сидел епископ Гардинер, лорд-канцлер. Взгляды всех были устремлены на вошедшую Элизабет. Без тени улыбки, высоко подняв голову и скромно сложив руки на животе, она прошла к стоявшему по другую сторону стола креслу.
Гардинер с важным видом зашелестел бумагами, пронзая ее хищным взглядом:
— Миледи Элизабет, мы прибыли с целью выяснить подробности вашей беседы в Эшридже с сэром Джеймсом Крофтсом, который просил вас переехать в ваш дом в Доннингтоне. С чем была связана данная просьба?
— Дом в Доннингтоне? — переспросила Элизабет, пытаясь выиграть время. — У меня столько домов, милорд, что я даже не помню, о каком идет речь. И я совершенно точно никогда там не была.
— Сэр Джеймс Крофтс говорил вам, что тот дом укреплен лучше, чем Эшридж. Так что, похоже, вам известно о его существовании, — возразил Гардинер.
Элизабет притворилась, будто задумалась.
— Ах да, тот дом. Прошу прощения, сэры, я никогда там не была и забыла, что сэр Джеймс советовал мне туда перебраться.
Советники раздраженно переглянулись.
— Приведите Крофтса, — устало проговорил Гардинер.
Элизабет уставилась на заключенного, которого ввели в зал гвардейцы. В последний раз, когда она видела сэра Джеймса, тот показался ей красавцем, но сейчас на его лице пролегли тревожные морщины, руки дрожали. По требованию тюремщиков он во всех подробностях рассказал о случившемся в Эшридже. Элизабет собралась с мыслями.
— Насколько я понимаю, вы лишь заботились о моей безопасности, — возразила она. — И я не последовала вашей рекомендации. — Она повернулась к советникам. — Джентльмены, между мной и этим человеком ничего больше не было. Вы зря тратите наше общее время, ибо я мало что могу о нем рассказать, как и о любом другом, кто находится здесь в заключении по данному делу. — Элизабет встала. — Милорды, неужели вы собираетесь допросить каждого заключенного, чтобы заманить меня в ловушку? Ибо если так, то вы немало меня оскорбляете. Коль скоро они действительно причинили зло ее королевскому величеству — пусть отвечают по закону. Но, прошу вас, не втягивайте меня в их дела. Я не изменница, и вам это прекрасно известно!
Гардинер прикинулся, будто не расслышал.
— Значит, вы помните, что сэр Джеймс предлагал вам переехать в Доннингтон? — настойчиво переспросил он.
— Да, — согласилась она. — Но что из того? Разве я не вправе в любое время поехать в собственный дом, милорды?
Некоторые советники неловко заёрзали. Другие неуверенно переглянулись.
— Милорд епископ, похоже, мы зря теряем время, — сказал Сассекс. — Не забывайте, эта леди — наследница трона… — В его голосе прозвучало предупреждение.
Граф Арундел встал, обошел вокруг стола и упал на колени перед удивленной Элизабет.
— Сударыня, мы крайне сожалеем, что пришлось потревожить вас по такому пустячному делу, — повинился он.
— Милорды, — ответила она, — я уверена, что вы поступите со мной в согласии с Божьей волей, но не сверх того, и молю Господа о прощении всех вас.
Гардинер посмотрел на Элизабет, дивясь, как ловко ей удалось обратить допрос себе на пользу. Вряд ли это понравится королеве.
— Больше мы ничего не добьемся, — отрывисто бросил он остальным. — Можете вернуться в свои покои, сударыня.
— Хотите сказать — в мою тюрьму? — живо заявила Элизабет, радуясь тому, как завершился допрос.
Повернувшись, она с высоко поднятой головой прошла мимо склонившихся лордов.
— Я ожидал услышать, мадам, что леди Элизабет и Кортни преданы смерти, — мрачно проговорил Ренар.
— Против них так и нет никаких доказательств, — с нескрываемой тревогой ответила Мария.
— В таком случае мне очень жаль, как и моему императору, — отозвался тот. — Ему, как и вашему величеству, известно, что, пока эти изменники живы, возможность заговора с целью посадить их на трон сохраняется, и покарать их будет вполне справедливо, ибо общеизвестно, что они виновны и заслуживают смерти.
— Но не доказано! — прервала его королева.
— Что крайне достойно сожаления, мадам, для вас и вашего королевства.
Марии послышалась угроза в его голосе.
— Вы знаете, сколько усилий я приложил для обеспечения этого брака, — продолжал Ренар. — Поэтому вы наверняка поймете, сколь тяжко мне сообщить вам, что, по мнению императора, пока леди Элизабет жива, обеспечить безопасность принца Филиппа в этой стране будет чрезвычайно трудно. И потому я в данных обстоятельствах не могу рекомендовать его высочеству ехать в Англию, покуда не будут предприняты все необходимые шаги для устранения малейшей угрозы.
Поняв, что ее заветные мечты грозят пойти прахом, Мария расплакалась. Она содрогалась от рыданий, униженно сознавая, что правящей королеве не подобает вести себя так перед иностранным послом.
— Скорее я готова умереть, чем пострадает его высочество! — всхлипнула она. — Уверяю, доказательства найдутся, и этих двоих осудят еще до его приезда.
— Мой господин будет рад это слышать, — холодно отозвался Ренар.
Советники совещались. Лица у всех были хмурые и подавленные.
— Но что делать с леди Элизабет? — говорил Винчестер. — Ее вина ничем не доказана, и против нее нет никаких улик.
— Да, — послышались голоса, в том числе Сассекса и Арундела.
— Не спешите, милорды, — прервал их Гардинер. — Речь идет о безопасности королевы и самого государства, во имя которой леди Элизабет следует отправить на плаху.
Послышался неодобрительный ропот.
— Она наследница трона!
— Она невиновна!
— Против нее нет никаких улик!
— Подумайте о будущем, — посоветовал Сассекс. — Она еще может стать нашей королевой. Ее величество слаба здоровьем, она слишком поздно выходит замуж, а роды опасны даже в лучшие времена. Представьте, что может случиться, если леди Элизабет казнят, а королева умрет? Соперничество за трон приведет к гражданской войне.
— Франция наверняка заявит о правах своей дофины, королевы Шотландии, — предупредил Арундел. — И если понадобится — применит силу. И чем мы тогда станем? Вассальным владением Франции и Шотландии.
— Ни за что! — воскликнул Сассекс, и его поддержал хор возмущенных голосов. — Но единственная альтернатива — никому не известные сестры леди Джейн. Я за то, чтобы освободить леди Элизабет, ибо у нас нет ничего против нее даже после самых пристрастных допросов мятежников.
— Все вы глупцы! — прорычал Гардинер. — Она перехитрила нас. Вне всякого сомнения, она по уши увязла в недавнем мятеже, но ловко замела все следы. Я выступаю за казнь.
Сэр Уильям Пейджет нахмурился:
— Возможно, милорд, вам неизвестно, что королева, придерживающаяся того же мнения, только что совещалась с верховными судьями и те заключили, что для обвинения нет никаких оснований. Не просто недостаточно, милорды, а вообще никаких. Леди Элизабет надлежит освободить и вернуть ей прежнее положение в обществе.
— Нет, — упирался Гардинер. — Тогда она сможет снова замыслить измену. Если другого выхода нет, то следует, по крайней мере, лишить ее права на трон.
— И мы опять возвращаемся к вопросу престолонаследия, — возразил Пейджет.
— Королева вполне может родить здорового сына и наследника, — заметил Гардинер.
— Или умереть при родах, что более вероятно.
Остальные советники согласно забормотали.
— Самый лучший выход, — заявил Пейджет, — освободить леди Элизабет, а затем выдать ее замуж за какого-нибудь дружественного принца-католика. Таким образом, мы удовлетворим королеву и императора, обеспечив преемственность католиков на троне.
Лорды одобрительно кивнули.
— Я сообщу королеве о нашем решении, — буркнул Гардинер. — Но сомневаюсь, что оно ей понравится!
Элизабет, сидевшая на каменной скамье в саду, подняла взгляд и увидела высокий темный силуэт, заслонявший солнечный свет. На короткой дорожке, ведшей в Садовую башню, стоял симпатичный молодой человек и восхищенно смотрел на принцессу.
— Миледи Элизабет. — Он учтиво поклонился. — Лорд Роберт Дадли, к вашим услугам. Навряд ли вы меня помните, ваше высочество. Когда-то мы играли в детские игры и посещали уроки.
— Я прекрасно вас помню, лорд Роберт, — улыбнулась Элизабет, радуясь при виде знакомого лица, к тому же принадлежавшего столь обаятельному джентльмену. — Я победила вас в фехтовании!
Лорд Роберт улыбнулся в ответ.
— Я неизменно краснею при этом воспоминании, — печально проговорил он.
— Что вы здесь делаете? — осведомилась Элизабет.
— Мне иногда позволяют здесь прогуляться, — ответил Дадли со все той же обезоруживающей улыбкой.
Трудно было поверить, что надменный мальчишка превратился в темноволосого Адониса, возвышавшегося над ней и застилавшего небо. Дадли чуть повернулся, и солнце осветило лицо, подчеркнув его мягкие черты и гордый вид. Он походил на цыгана — смуглые мужчины всегда казались Элизабет привлекательнее, чем пресные блондины вроде Кортни, выглядевшего так, будто в его жилах вместо крови текло молоко. Адмирал тоже был смуглым…
— Сочувствую вашему положению, миледи, — молвил Дадли. — Я тоже под стражей и понимаю, каково вам приходится.
Конечно, сообразила она, он здесь уже много месяцев. Он поддерживал своего отца Нортумберленда в стремлении посадить на трон леди Джейн, а теперь расплачивался за измену. Она слышала, что его, как и родителя, приговорили к смерти. Наверняка он все еще оплакивал потерю и гадал, пошлют ли его тоже на плаху…
Но Дадли, похоже, не собирался унывать и всем своим видом излучал отвагу. Элизабет нравились храбрые мужчины. Силой духа, как и наружностью, он напоминал адмирала, тоже не робкого десятка… Адмирал — теперь, обезглавленный, тот истлевал в могиле при часовне, до которой было рукой подать. Элизабет надеялась, что эта участь не уготована красавцу-лорду Роберту. Возможно, все дело было в его чарующей улыбке… Она отважно улыбнулась в ответ, вложив в это действие все бессознательное умение искушать.
Роберт считал, что эта юная леди и впрямь могла бы ему понравиться. Конечно, не красавица, зато очаровательно живая, пусть живость и подавлена. Всем своим видом она бросала ему вызов, а он был из тех, кто только радовался этому, и подозревал, что в этом смысле они одного поля ягоды.
Элизабет взглянула на хмуро наблюдавшего за ними стражника.
— Мне нельзя с вами разговаривать, милорд, — сказала она.
— Конечно, миледи, я все понимаю, — ответил Дадли. — Но если я когда-нибудь понадоблюсь и в моих силах будет помочь, вам стоит лишь попросить.
Еще раз поклонившись, он скрылся из виду. Весьма смелое обещание для признанного изменника, с улыбкой думала она. И все-таки ей почему-то казалось возможным, что Дадли сумеет его исполнить. В нем угадывались решимость, упорство и честолюбие. Он пробыл здесь так долго, что мог надеяться избежать топора. Такой человек не мог пребывать в Тауэре вечно.
— Прошу прощения, Симон, но мой совет ни при каких условиях не согласится на казнь леди Элизабет, — сообщила Мария Ренару, едва осмеливаясь взглянуть ему в глаза. — Против нее нет никаких улик, и маловероятно, что всплывет нечто новое. И, судя по тому, что сказал нынче утром на плахе изменник Уайетт, дальнейшее разбирательство не имеет никакого смысла.
— Вы знаете больше меня, ваше величество, — ответил Ренар. — И что же сказал Уайетт?
— Он заявил, что ни Элизабет, ни Кортни ничего не знали о его мятеже. Многие сочтут, что человек, готовящийся предстать перед Божьим судом, не станет лгать, но я не из их числа. Однако я не верю, что мятежники вступили бы в сношения с моей сестрой при наличии сомнений в ее поддержке.
— Согласен, мадам, — ответил Ренар, — но даже при отсутствии доказательств мы не можем позволить ей обрести свободу.
— Я этого не хочу, — поспешно сказала Мария. — Но и позволить держать невинную в Тауэре я тоже не могу. Мои советники хотят выдать ее замуж за иностранца, но это опасно, коль скоро с нее не снято подозрение в измене, и я посоветуюсь с ними вновь. Но я должна знать одно, Симон, — согласится ли теперь император на приезд принца?
— Император наверняка поймет ваше сложное положение, мадам, и согласится с тем, что вы не можете прибегнуть к тирании, чтобы достичь своих целей. Он решил поступить практично, написав, что союз между нашими королевствами крайне важен и ничто не должно ему помешать. Довожу до вашего сведения, что принц уже готовится к отъезду и скоро будет здесь.
Глаза Марии радостно вспыхнули.
— Слава богу! Мои молитвы услышаны! — воскликнула она.
— Вы знаете, что в Лондоне состоялись выступления против вашего замужества? — мягко осведомился Ренар.
— С ними уже расправились, — резко ответила Мария, и улыбка исчезла с ее лица. — Боюсь, некоторые мои подданные не разумеют блага. Остальные же, к счастью, радуются за меня и за Англию.
— Как и я, мадам, — улыбнулся Ренар, — а также его высочество. Я слышал, ему не терпится заключить брак.
Он надеялся, что голос его звучал достаточно убедительно.
— Ему не придется долго ждать, — скромно ответила Мария.
Ренар был готов оплакать королеву при взгляде на ее поблекшее, усталое лицо и плоскую фигуру.
— Нет никаких оправданий тому, чтобы и дальше держать леди Элизабет в Тауэре! — заявил Сассекс, еле сдерживая гнев. — Позвольте ей вернуться во дворец, мадам.
Мария, сидевшая в мягком кресле во главе стола совета, взглядом заставила замолчать самого Сассекса и всех вознамерившихся его поддержать.
— Вернуть мою сестру ко двору не будет делом ни достойным, ни безопасным и разумным, — сказала она. — Меня бы устроило ее пребывание под домашним арестом в надежном месте и под надлежащим надзором.
Советники не рискнули спорить, поскольку было ясно, что Марию не переубедить. Лишь один Гардинер удовлетворенно кивнул.
— Вы уже решили, где именно, ваше величество? — осведомился Арундел.
— Я собиралась спросить вас, милорды, готов ли кто-нибудь стать ее стражем? — с надеждой молвила королева.
Повисло длительное молчание. Затем поднялся сэр Генри Бедингфилд:
— Я возьму на себя, мадам, честь нести эту ответственность.
Мария взглянула на него благодарно. Она знала Бедингфилда как преданного, добросовестного и надежного человека, обладавшего непоколебимым чувством долга, однако ему недоставало воображения, и он отличался некоторой медлительностью. Вряд ли она вообще обратила бы на него внимание, если бы не одно: его отец был тюремщиком ее матери в последние годы ее жизни и тоже строго придерживался правил. Сэр Генри, имевший перед собой подобный пример, явился для нее идеальным и очевидным выбором.
— Похоже на то, сэр Генри, что ваше семейное ремесло — присматривать за леди королевской крови, — улыбнулась Мария.
Коротышка выпятил грудь и рыцарски поклонился.
— Для меня великая честь служить вам, мадам, — изрек он высоким капризным голосом.
— Уж вас-то, сэр, моей коварной сестре не провести, — кивнула королева. — Вы не станете потакать ее прихотям.
— Никогда! — горячо согласился он. — Хотя, боюсь, мне предстоит нелегкая задача.
«Это уж точно», — подумали остальные советники, признательно взирая на него и радуясь, что столь неприятная обязанность обошла их стороной.
— Я решила, что леди Элизабет поселится в старом дворце Вудсток в Оксфордшире, — объявила Мария. — Вы проводите ее туда при первом случае, удобном для всех.
Услышав приближающийся топот множества ног, Элизабет подбежала к окну. Внизу, во дворе, выстраивались шеренги солдат, перед которыми проезжались верхом сэр Джон Бриджес и сэр Генри Бедингфилд, которого она почти не знала в лицо, — наверняка один из членов совета.
От ужаса у нее перехватило дыхание. Вот и все — за ней пришли. Надвигалась неотвратимая смерть.
— Кэт! — в панике закричала она, и Кэт немедленно примчалась. — Плаху леди Джейн убрали?
— Я не знаю, — ответила Кэт.
— Да, — вмешалась услышавшая их Бланш. — Ее разобрали вчера.
Элизабет перевела дух.
— Почему ты мне не сказала? — спросила она. И тут к ней вернулся страх. — Смотрите, — показала она, и те взглянули на строй. — Они пришли за мной, — почти в истерике простонала Элизабет, и ледяные пальцы ужаса стиснули сердце Кэт.
Когда наконец объявили о прибытии сэра Генри Бедингфилда, Кэт обняла девушку, решив защищать ее до конца.
Сэр Генри поклонился. Элизабет едва могла дышать.
— Миледи, — надменно заявил он, — я пришел сопроводить вас в более подходящее место заключения, в королевский дворец Вудсток, где по приказу ее королевского величества я буду вашим стражем.
Значит, все-таки не плаха, лихорадочно соображала Элизабет. Они собирались спрятать ее подальше и расправиться с ней тайно. Придется остерегаться — отравят вином, задушат подушкой… Если они не сумели избавиться от нее честно, то вполне могут сделать это куда более грязным образом. Вот почему они выбрали на роль ее сторожа столь малозначительную личность, от которой легко можно отделаться раз и навсегда…
— Если вам тайно прикажут меня убить, вы и об этом позаботитесь? — вызывающе бросила Элизабет. Отчаяние оказалось сильнее паники.
У потрясенного сэра Генри отвисла челюсть.
— Конечно же нет! — вознегодовал он. — Я человек чести. И можете быть уверены, ее королевское величество никогда не опустится столь низко. Она честная леди и даже предоставила вам в сопровождение солдат, чтобы защитить вас от возможных нападений католиков. Должен предупредить вас, что волнения улеглись далеко не полностью.
— Не обманывайте себя, сэр Генри, — оборвала его Элизабет. — Солдаты здесь для того, чтобы помешать протестантам меня спасти.
— И это тоже правда, — невозмутимо согласился он. — А теперь, сударыня, велите вашим женщинам поторопиться со сборами. Я не намерен тянуть с отъездом. У меня приказ.
Эту фразу в ближайшие месяцы Элизабет пришлось слышать неоднократно, и она едва не срывалась на крик, стоило сэру Генри ее произнести. Пока же, однако, она еще не знала, на что он способен, как не знал этого и он о ней, и они ограничились легкой словесной перепалкой. То, что их отношения не будут легкими, стало ясно, как только баркас, который должен был доставить их в Ричмонд, к первой остановке на пути следования, отчалил от пристани Тауэра, где собрался гарнизон во главе с лейтенантом. Сэр Джон низко поклонился на прощание, заверив Элизабет в своей дружбе. К счастью, тирана-констебля нигде не было видно — вот же малодушный пустозвон!
Бедингфилд, намеревавшийся по возможности тайно доставить пленницу к месту ее нового назначения, ужаснулся при виде людских толп, заполонивших оба берега.
— Что они все тут делают? — спросил он, не веря глазам. — Кто сообщил им о вашем сегодняшнем отъезде?
— Откуда мне знать? — ответила Элизабет, благожелательно раскланиваясь и наслаждаясь радостными возгласами махавших ей зрителей.
— Кто-то, похоже, проболтался, — заволновался сэр Генри. — Задерните занавески!
— Не могу, мне нужен воздух! — возразила Элизабет. — У меня голова кружится!
— Сегодня довольно жарко, — услужливо добавила Кэт; в самом деле, стояла необычная для апреля жара.
Сэр Генри умел признавать поражение.
— Ладно, — сдался он, — но вы не должны выражать признательность народу.
Элизабет смиренно подчинилась и села, склонив голову и улыбаясь. Сэр Генри подозрительно на нее взглянул.
— Вам следует скромно потупить взор, — сказал он.
— Это тоже приказ королевы? — вызывающе спросила она.
Он не нашелся что ответить, взирая на самодовольную улыбку на ее лице.
Внезапно раздались оглушительные пушечные залпы.
— Господи, что это? — Бедингфилд вскочил столь поспешно, что баркас угрожающе накренился.
Элизабет рассмеялась.
— Это со Стального двора, — сказала она. — Похоже, немецкие купцы устроили салют в мою честь.
Сэр Генри пришел в неописуемую ярость:
— Боже милостивый, как они посмели? Проклятые протестанты! Это не торжественная поездка, сударыня, — не забывайте, что вы все еще узница.
— Сомневаюсь, что вы позволите мне об этом забыть, — язвительно ответила Элизабет.
— Вне всякого сомнения, им это так просто не сойдет с рук! — раздраженно бросил он. — Королева разгневается.
Приподнятое настроение Элизабет мгновенно улетучилось. Она отчетливо поняла, что может случиться: Мария, уверенная после подобных демонстраций, что Элизабет представляет для ее трона еще большую опасность, чем она предполагала, может решить, что с нее хватит, и подписать смертный приговор…
— Задерни занавески, — вдруг приказала она Кэт.
Элизабет было странно вновь очутиться в Ричмондском дворце, где когда-то она наслаждалась жизнью при дворе, пребывая в счастливом неведении о будущем. Конечно, она была рада сменить обстановку после двух месяцев в Тауэре, но страх не отступал. Несмотря на все увещевания сэра Генри, к ней могли тайно подослать убийцу — даже прямо сегодня ночью, особенно после всего случившегося…
Когда доброжелательный лорд Уильямс, ехавший с ними как заместитель сэра Генри, пожелал ей после ужина спокойной ночи, Элизабет придержала его за рукав.
— Помолитесь за меня, — попросила она. — Боюсь, сегодня ночью я могу умереть.
Лорд Уильямс сочувственно взглянул на нее. «Бедная девочка, она столько пережила, и совершенно незаслуженно», — подумал он.
— Вам нечего опасаться, миледи, — как можно искренне утешил он ее. — Со мной вам ничто не угрожает.
Но она все равно не могла заснуть. Невзирая на заверения Бедингфилда и Уильямса — которых она считала вполне приличными людьми, — ее жизнь пребывала под угрозой. Достаточно было вспомнить случившееся с несчастными принцами в Тауэре во времена зловещего правления короля Ричарда. Они исчезли, и никто их больше не видел, — по слухам, бедных невинных детей задушили во сне. Она могла исчезнуть точно так же, и, если ее врагам достанет решимости, ни Бедингфилд, ни Уильямс не смогут ее защитить.
На следующее утро она с тяжелым сердцем поднялась в ожидавший ее паланкин.
— Довольно убогий, — сердито пожаловалась Кэт. — У вас не найдется ничего получше для миледи, сэр Генри?
— К сожалению, нет, — ответил тот, вскакивая в седло. — Поехали, нужно спешить. Вперед!
То же повторялось в каждом городе и селении, через которые они проезжали. Слух о прибытии Элизабет опережал их, и повсюду, к негодованию сэра Генри, ее ждали люди, которые благословляли принцессу, бросали в паланкин цветы и восторженно провожали ее аплодисментами.
— Боже, благослови Элизабет! — кричали они. — Да здравствует наша принцесса!
Воин, ехавший рядом с паланкином, наклонился в седле.
— Они любят вас, миледи! — восхищенно заявил он.
Элизабет улыбнулась ему, уже успев понять, что друзья могут неожиданно найтись где угодно, даже среди тюремщиков.
Ей вдруг пришло в голову, что любовь и преданность народа могут помочь ей избежать печальной участи. Она никогда прежде не осознавала силу общественного мнения и лишь теперь с немалым воодушевлением поняла, что народная поддержка может оказаться могущественным оружием, которое следовало обратить себе на пользу.
— Скажи им, что меня тащат, словно овцу на бойню, — велела она, и солдат осторожно передал это стоявшей неподалеку компании.
Когда ее слова разошлись дальше, послышались крики: «Позор!» — и громкие протесты. Не в силах понять, с чего народ так озлился, сэр Генри пришпорил коня, стремясь поскорее убраться подальше, но Элизабет приободрилась, вновь обретя уверенность в себе.
В Виндзоре они остановились в доме настоятеля, где к Элизабет отнеслись со всеми подобающими почестями. Утром, когда она уезжала, вдоль улиц выстроились толпы, а когда они ехали через Итон, студенты подбрасывали в воздух шапочки и кричали:
— Виват Элизабет! Виват! Виват! Да здравствует Элизабет!
На глазах у нее выступили слезы. Она не представляла, насколько был предан ей народ.
Сэр Генри был крайне недоволен и обеспокоен. В каждом поселке в честь Элизабет звонили в церковные колокола и добрые селяне шли с дарами — пирогами, фруктами и цветами.
— Любой, кто станет звонить в колокола, будет закован в колодки! — объявил разгневанный Бедингфилд, но стоило ему проехать, как нарушителей тут же освобождали. — Сударыня, вы не должны принимать никаких подарков.
Его тревожило, что в них могут скрываться тайные послания. Кто знает, на что способен французский посол! Но люди не обращали внимания на угрозы сэра Генри. Они бросали свои дары в паланкин или совали их в руки слугам, пока Элизабет не сделалось тесно от подношений.
— Боже, храни ее светлость! — кричали селяне.
— Похоже, вопросы религии совершенно не волнуют этих людей, — гневно бросил Бедингфилд лорду Уильямсу.
— Вы не сможете наказать всех, кто проявляет добрые чувства к леди Элизабет, — ответил тот, втайне радуясь народной любви.
— Нет, но мне бы этого отчаянно хотелось, — пробормотал сэр Генри.
У лорда Уильямса имелись свои поводы для беспокойства. Если народ столь предан Элизабет, то лучше было относиться к ней с должным уважением и почтением. И потому, когда на третий вечер они прибыли в его поместье в Райкоте, он закатил в ее честь пир, тайно послав вперед гонца, чтобы тот пригласил соседей.
— Не слишком ли пышно? — пренебрежительно заметил Бедингфилд, глядя на уставленный блюдами стол, почетное место рядом с хозяином и ожидающих гостей. — Вы, кажется, забыли, что леди Элизабет — королевская пленница?
— Она еще и королевская наследница, — парировал Уильямс, — и нам надлежит об этом помнить.
Сэр Генри предпочел не перечить. Весь ужин он просидел истуканом, не в силах ни насладиться яствами, ни поддержать беседу. Однако Элизабет воспользовалась случаем в полной мере, оживленно общаясь с гостями и наедаясь до отвала, — ей хотелось пусть ненадолго, но забыть о пугающей реальности.
— Благодарю вас за чудесное угощение, — сказала она лорду Уильямсу в конце вечера. — Жаль, что вы не едете с нами дальше.
Утром им предстояло продолжить путь до Вудстока без него. Уильямс уловил ее страх.
— Я уверен, что все обойдется, ваша светлость, — молвил он, — и вы напрасно тревожитесь. Я всегда буду рад вам служить чем могу.
— Меня согреет мысль, что вы неподалеку, — ответила Элизабет.
Сэр Генри раздраженно отметил, что толпы собрались даже у ворот Вудстока. Слава Богу, процессия уже приближалась к цели.
Когда ворота затворились, Элизабет выглянула из паланкина. Она никогда не была в Вудстоке — им перестали пользоваться еще в начале правления ее отца. Теперь она поняла почему: средневековый дворец, расположившийся к северу от остатков рва, выглядел заброшенным и полуразрушенным. Подъехав ближе, она увидела осыпающуюся и потрескавшуюся каменную кладку, разбитые окна, сорняки и полчища насекомых. Идеальное место для убийства.
— Я что, должна здесь жить? — испуганно воскликнула она.
Сэр Генри придержал коня, поравнявшись с паланкином:
— Нет, сударыня, дворец непригоден для жилья. Вам приготовлены комнаты в доме для стражи, у ворот.
Дворец поверг Элизабет в такой ужас, что она даже не заметила дом для стражи, который выглядел не менее древним, но явно в лучшем состоянии.
— Что-то маловат, — капризно заметила она, и так оно и оказалось.
В доме было всего четыре комнаты — две наверху и две внизу. Ей никогда еще не приходилось жить в такой тесноте.
— Где же поселятся мои слуги?
— Им придется поискать жилье в деревне, — объяснил Бедингфилд, которого самого не радовала перспектива жить столь близко от своей непредсказуемой пленницы.
— Это крайне неудобно, — возразила Элизабет.
— У меня приказ, — устало заметил тот. — Миссис Перри может жить с вами и прислуживать вам.
— А миссис Эстли? — воскликнула Элизабет в не меньшем отчаянии, чем Кэт.
— Ей запрещено здесь находиться, — ответил Бедингфилд.
Обе горестно вздохнули.
— Я не могу с ней расстаться, — настаивала Элизабет.
— У меня приказ, — повторил тот. — Вам будет прислуживать одна миссис Перри. Миссис Эстли придется найти жилье в другом месте.
— Она может ко мне приходить? — резко спросила она.
— Боюсь, что нет, сударыня. У меня…
— Я напишу королеве! — прервала его Элизабет.
— Сожалею, но это невозможно, — молвил Бедингфилд. — В соответствии с данным мне приказом вы не можете ни писать письма, ни получать их. Однако я сообщу совету о вашей жалобе. А теперь, миссис Эстли, попрошу вас уйти.
Кэт обняла Элизабет и слезно простилась с ней.
— У меня нет слов, — всхлипнула она. — Мы столько перенесли вместе… Мы пережили Тауэр… А теперь нас жестоко разлучают!
Высвободившись из объятий, Элизабет стиснула руки Кэт и посмотрела ей в глаза.
— Держись! — посоветовала Элизабет, смаргивая слезы. — Найди жилье где-нибудь в деревне, и меня утешит даже то, что ты рядом. С Божьей помощью я скоро освобожусь от лживых обвинений, и мы снова будем вместе. Выше голову!
Кивнув, Кэт шмыгнула носом и утерла глаза. Элизабет смотрела ей вслед, беззвучно плача, а после позволила сэру Генри проводить ее наверх, к месту заточения. Она критическим взглядом окинула новую обстановку: здесь явно пытались обеспечить все подобающие ее положению удобства. В спальне висел гобелен тонкой работы, но столь древний, что его вполне могли позаимствовать из старого дворца. У стены стоял дубовый буфет с несколькими блюдами, а у противоположной — большая кровать с балдахином. По крайней мере, мебель была приличной — Элизабет узнала предметы из Хэтфилда, а кое-что явно предоставила королева.
— Взгляните на потолок, миледи! — воскликнула за ее спиной Бланш Перри. — Одному Богу известно, когда это сделано.
Сводчатый потолок наружной комнаты был выкрашен в голубой цвет и выложен золотыми звездами в стиле прошлого века. Со стен свисали расцвеченные полотнища, скрывавшие голую штукатурку, но, несмотря на горевший в камине огонь и майское солнце, в комнате было прохладно из-за узких, глубоко врезанных в толстые каменные стены окон. По мнению Элизабет, это мрачное помещение имело всего одно преимущество: здесь негде было спрятаться убийце.
Бланш начала распаковывать вещи. Сэр Генри вился вокруг, скрежетал ключами в дверях и все сильнее возбуждался.
— Три замка не работают, — пожаловался он двум стражникам, сопровождавшим его. — Попробуйте сами повернуть ключи.
— Бесполезно, — ответили те после недолгой возни и ругани.
— Позовите слесаря, — сердито приказал он. — И пусть на страже стоят еще двое.
— Я никуда не сбегу, сэр Генри, — резко бросила наблюдавшая за ними Элизабет.
— У меня приказ, — ответил он. — И мне, наверное, следует все хорошенько объяснить вам, если вы, сударыня, соблаговолите присесть.
Указав на единственный в комнате стул, он встал перед ней, полагая, что это придаст ему больше авторитета. Его раздражало, что даже он отчасти поддался обаянию этой стройной и непокорной — и даже опасной — девчонки.
— Королева поставила условие, чтобы к вам относились со всем должным почтением, — заявил он не без напыщенности. — Однако вы не вправе с кем-либо общаться без моего разрешения, за исключением миссис Перри. Вы можете выходить в сад, но лишь в моем сопровождении. Вести ваши финансовые дела по-прежнему будет Томас Перри; мне сообщили, что он прибыл раньше, но отправился на поиски жилья в гостиницу «Бык», хотя, боюсь, это самое подходящее место для дурных дел. — Он неодобрительно поцокал языком.
— Для дурных дел? — переспросила Элизабет.
— Для сплетен! — сердито бросил сэр Генри. — И там его могут разыскать изменники. Мало ли кто тут ходит! Придется не спускать с него глаз.
— Перри можно доверять, — возразила она.
— Настолько можно, что он на пару с Эстли несколько лет назад оказался в Тауэре, — напомнил Бедингфилд. — Так что придется проявить бдительность. Остальных ваших слуг будут обыскивать на случай, если они попытаются пронести письмо, а потому не надейтесь, сударыня, что вам удастся связаться со своими друзьями. — Последнее слово он произнес подчеркнуто пренебрежительно. — А теперь перейдем к домашним делам. Вам запрещено принимать пищу под балдахином с изображением государственного герба.
«Вот уж что меньше всего меня беспокоит в этом Богом забытом месте», — подумала Элизабет.
— Вашу стирку будут обыскивать на предмет спрятанных писем, — продолжал сэр Генри. — Любая книга, которую вы захотите прочесть, должна быть сперва одобрена мной. И если у вас есть какие-то просьбы, их следует адресовать совету.
— А дышать мне можно? — вызывающе спросила Элизабет.
Бедингфилд пропустил ее слова мимо ушей:
— Скоро подадут ужин. Надеюсь, вы окажете мне честь, составив мне компанию?
— Я устала, — ответила Элизабет, — и не особенно голодна. Пожалуй, я лягу спать раньше.
В конце концов, что еще ей оставалось делать?
— Мне нужны мои книги, — попросила Элизабет. — Цицерон, английская Библия и латинские псалмы.
Сэр Генри с тревогой подумал о пагубном влиянии этих книг. Псалмов, по его мнению, можно было не опасаться, но он понятия не имел, кто такой Цицерон, а уж английская Библия…
— Сомневаюсь, что ее величество одобрит английскую Библию, — ответил он. — Псалмы я дам.
Разгневанная, Элизабет вышла.
— Мне нужны еще горничные, — потребовала она.
— Не положено. Одной вполне достаточно. У меня приказ.
— Мне нужен учитель, чтобы практиковаться в иностранных языках, — заявила она в следующий раз. — Боюсь, в последнее время я несколько подрастеряла свои навыки.
— Совет никогда на это не согласится, — возразил сэр Генри.
— А вы сами не могли бы найти мне учителя? — схитрила она.
— Об этом не может быть и речи. Вам запрещено общаться с кем бы то ни было. У меня приказ.
— Мне нужны перо и чернила, — сказала Элизабет. — Я хочу написать совету.
— Я передам вашу просьбу, — ответил Бедингфилд.
— Незачем ждать. Вы сможете прочесть письмо до того, как его отошлют.
— Сударыня, меня ставят в тупик ваши постоянные требования, — страдальчески проговорил тот. — Боюсь, что не смогу с этим согласиться.
— Только не говорите, что у вас приказ, — поморщилась она.
— Это несправедливо. Вы хотите, чтобы я его оспорил? — взвился сэр Генри.
— Я хочу, чтобы вы следовали здравому смыслу! — парировала Элизабет. — Позвольте мне хотя бы написать моей сестре-королеве. Всего лишь короткую записку. Пожалуйста.
— У меня приказ, — твердил он.
— Вы похожи на попугая! — вскричала она, позабыв о вежливости.
— Сударыня, прошу вас, проявите терпение. Я не могу ни удовлетворить вашу просьбу, ни отказать в ней. Все решает совет. Поверьте, я сделаю для вашей светлости все, что в моих силах.
По истечении первых недель чувство опасности притупилось. Здесь ей ничто не угрожало — лишь бесконечная монотонная скука. Не было и новостей из дворца. Бедингфилд не обсуждал с ней события в мире, и она понятия не имела, назначена ли дата бракосочетания королевы, — возможно, оно уже состоялось. Писем тоже не было, поскольку ей не разрешалось ни посылать их, ни получать. Элизабет особенно недоставало остроумных, проницательных посланий Сесила.
Однообразие стало ее злейшим врагом, и единственным удовольствием сделалась травля Бедингфилда. По мере того как ослабевал ее страх, Элизабет все больше негодовала на то, что ее держат взаперти без всяких изобличающих улик. А поскольку она не могла выразить протест королеве или совету, все ее недовольство выплеснулось на их орудие — несчастного сэра Генри. Он же, в свою очередь, был полон решимости выполнять приказ, глухой к ее капризам и гневным вспышкам.
Ее перестали радовать даже привычные прогулки в саду, хотя они, по крайней мере, немного облегчали скуку. Меры безопасности, на которых настаивал сэр Генри, доводили ее до отчаяния. Однажды после того, как он на ее глазах терпеливо отпер и запер по очереди шесть ворот, она не выдержала и заорала:
— Ах вы, тюремщик! Да вы надо мной просто издеваетесь!
Обвинение, конечно, было несправедливым, но гнев затмил ее разум. Ошеломленный сэр Генри упал перед ней на колени:
— Сударыня, я простой служащий, назначенный королевой, чтобы заботиться о вас и оберегать вашу светлость от всякого вреда. Надеюсь, вы согласны, что я был добр к вам и оказывал все надлежащие почести?
Его искренность остудила гнев Элизабет.
— Успокойтесь, добрый человек, — утомленно проговорила она. — Я просто устала сидеть взаперти. Я молода, мне хочется выйти в свет, насладиться радостями жизни, а не торчать здесь под гнетом множества правил и ограничений. Хоть это вы можете понять? Или вы позабыли, каково это — быть полным сил и жажды жизни?
Сэр Генри никогда себя подобным образом не чувствовал и потому даже не нашелся что ответить.
— Прошу вас, проявите терпение, — взмолился он.
Терпение? Как можно терпеть, когда тебя несправедливо заключили в тюрьму?
Элизабет рассеянно смотрела в окно, мечтая, чтобы время текло быстрее и плен закончился. Хуже всего было то, что заточение в известном смысле подтверждало ее виновность — столь наглядно, как будто об этом кричали на каждой рыночной площади. Конечно, она понимала причины недоверчивости Марии, но в Англии существовали законы, предназначенные защищать невиновных. По крайней мере, так она полагала. Если бы она смогла хотя бы на пять минут — всего на пять — увидеться с Марией, выступить в свою защиту…
В сотый раз остро ощутив несправедливость случившегося с ней, Элизабет сняла кольцо и принялась вырезать кривые буквы острым краем бриллианта на толстом стекле окна.
«Меня во многом подозревают, но ничего не могут доказать, — начертала она и добавила: — Писала Элизабет, узница».
Сэр Генри нахмурился, когда увидел, но ничего не сказал.
Наступило лето, и с ним вернулась болезнь. Лицо и тело опухли, Элизабет бил озноб. Худшим же явилась черная депрессия, сковавшая саваном ее живой дух.
Сэр Генри не без сочувствия взирал на лежавшую в постели Элизабет.
— Пусть мне отворят жилы, — слабо выговорила она. — Нужно выпустить из моего тела дурные соки. Прошу вас, пошлите за королевскими врачами Оуэном и Уэнди. Они уже лечили меня, и я им доверяю.
— Я передам вашу просьбу совету, — ответил сэр Генри, в замешательстве глядя на Элизабет, на которой не было ничего, кроме ночной сорочки. Ему не терпелось уйти.
— Пока я лежу и страдаю? — простонала она, разгневанная тем, что бесчеловечные приказы тот ставил выше ее здоровья. Но у нее не было сил протестовать, да и сэр Генри уже сбежал.
Неделю спустя пришел неблагоприятный ответ совета, а вскоре после него явился местный доктор, вызванный сэром Генри.
— Я скорее умру, чем увижусь с ним! — заявила Элизабет, скрывая под маской гнева очевидную слабость. — Я не желаю подпускать к себе чужого человека. Похоже, придется отдаться воле Божьей!
С этими словами она молитвенно сложила руки на груди и осталась лежать, напоминая надгробное изваяние. В отчаянии Бедингфилд спешно направил совету очередное письмо из многих и многих. Когда прибыли доктор Уэнди и доктор Оуэн, Элизабет стало уже по-настоящему плохо.
— Ей нужно немедленно пустить кровь! — встревоженно объявили врачи.
Стоявший рядом сэр Генри отвел взгляд, когда Элизабет подтянула одеяло, обнажив перед врачом стройную ступню и лодыжку, но от него не ускользнуло победное выражение ее лица при виде королевских врачей — она поняла, что победила в этом раунде бесконечного поединка.
То была не единственная ее победа.
— Совет одобрил ваши неоднократные просьбы написать ее величеству, — процедил Бедингфилд в ходе своего обычного утреннего визита, ближе к концу месяца. — Вам принесут письменные принадлежности.
— Хорошо, — ответила Элизабет, уже почти выздоровевшая и полная решимости посетовать Марии на несправедливое обращение.
Едва перед ней появились бумага, перо и чернильница, по листу разлетелись полные страсти слова, во всех подробностях сообщавшие ее горе и давая выход гневу и разочарованию. Когда она закончила, сэру Генри хватило одного взгляда на письмо, чтобы швырнуть его на стол.
— Сударыня, это нельзя посылать! — возразил он. — Вы оскорбите королеву.
— Это меня оскорбляют, — вскричала Элизабет, — держа за изменницу без суда и приговора!
— И тем не менее посылать это как есть нельзя. Советую вам смягчить тон.
Он был неумолим, и ей ничего не оставалось, как только переписать письмо. Сэр Генри прочел его и одобрительно кивнул.
— Так намного лучше, — сказал он и ушел за печатью.
Едва он вышел, Элизабет быстро подменила послание первым вариантом, сложив его точно таким же образом. Вернувшись, сэр Генри, ни о чем не подозревая, запечатал его и забрал.
Бедингфилд стоял перед ней с трагическим выражением на лице.
— Ничего не понимаю, — печально сказал он. — Я получил выговор от совета за то, что позволил вам отослать королеве столь неуважительное и грубое письмо. Ничего не понимаю. Я же его читал…
— Да, сэр Генри, — мило улыбнулась Элизабет. — И я переписала его по вашему указанию.
— Будь это ваш первый вариант, — недоумевал он, — я бы понял. Но так или иначе, вам снова запрещено писать ее величеству.
— Мне очень жаль, — ответила Элизабет, но ее это уже не слишком заботило, поскольку она высказала Марии все, что хотела, облегчив себе этим душу. Возможно, Мария все-таки ощутила угрызения совести, что и вызвало ее гнев? — Полагаю, писать совету мне все еще можно?
— О нет, — поспешно возразил сэр Генри. — Они, скорее всего, имели в виду, что вам запрещено писать как королеве, так и совету.
— Там так и сказано? — спросила Элизабет, кивая на письмо в его руках.
Бедингфилд быстро проглядел письмо:
— Нет, там говорится только про королеву, хотя то же, конечно, относится и к совету.
— Это лишь ваше предположение! — вознегодовала Элизабет. — Вы не можете помешать мне обращаться к совету без прописанного запрета. Иначе я окажусь отрезана от всего мира — как распоследний заключенный Ньюгейта, [17]если не хуже!
— Прошу прощения, сударыня, но я должен придерживаться духа, а не буквы закона, — настаивал сэр Генри.
— Тогда выходит, что я проведу здесь всю жизнь без всякой надежды, полагаясь лишь на веру в мою правоту! — взорвалась Элизабет и разразилась безутешными рыданиями.
Не зная, как вести себя с ней в подобном состоянии, сэр Генри поспешно ретировался, предоставив Бланш Перри успокаивать госпожу.
— У меня для вас хорошие новости, сударыня, — смиренно доложил Бедингфилд четыре дня спустя. — Королева сама все прояснила. Вы можете писать совету когда пожелаете.
— Рада слышать. Я знала, что вы ошибаетесь, — ответила Элизабет.
Она надеялась, что бурные слезы пошли ей на пользу. Королева не сомневалась в ее невиновности, иначе она и дальше держала бы ее в Тауэре. Или Мария еще надеялась на появление каких-то новых улик? Если так, то можно остаться здесь навсегда… Нужно добиться оправдания любой ценой!
Тем же утром она написала совету, прося о королевской аудиенции. Она надеялась, что на сей раз ее просьбу удовлетворят, но дни текли, а ответа не было.
— Совет сейчас занят, — объяснил ей Бедингфилд. — До бракосочетания королевы остаются считаные дни, и у них слишком много дел.
— Испанский принц уже в Англии? — с любопытством осведомилась Элизабет.
Отчасти она была рада за Марию, которая наконец нашла себе мужа, но в то же время боялась, что сестра быстро родит от Филиппа наследника, лишив Элизабет ее места в очереди на трон. Это была невыносимая мысль.
— Его ожидают со дня на день, — ответил сэр Генри. — Возможно, он уже прибыл.
Прошло еще какое-то время, но ответа так и не последовало. Элизабет начала тревожиться.
— Все уехали в Винчестер на свадьбу, — сообщил сэр Генри. — Осмелюсь предположить, вы получите ответ, когда они вернутся в Лондон.
— Только не говорите, будто совет не захочет заниматься в Винчестере никакими делами! — возразила Элизабет. — Или все они плетут гирлянды для подружек невесты?
Ей отчаянно хотелось переговорить с Марией, пока та еще пребывала в приподнятом настроении ввиду скорого замужества — возможно, королева отнеслась бы к Элизабет с большей снисходительностью и сочувствием. Но двадцать пятое июля, назначенный для королевской свадьбы день, наступило и прошло, а от совета так и не было никаких писем.
Элизабет замкнулась и ушла в себя, решив, что Филипп, испанец-католик, известный друг внушавшей ужас инквизиции, еще пуще настроил Марию против нее. Что еще ей оставалось думать?
Она пошла на мессу. Она уже давно регулярно посещала службу, надеясь, что это поможет ей помириться с правительницей, но сейчас, когда священник попросил молиться за королеву Марию и короля Филиппа, Элизабет не смогла вымолвить ни слова. Бедингфилд заметил это и доложил совету. Еще одна черная метка.
Мария лежала в постели, глядя на лунный свет, который падал в распахнутое окно. Рядом ровно дышал Филипп — ее Филипп, ее радость и любовь. Их брак определенно принес немалую политическую выгоду, но лично она не могла и мечтать о большем. Ее молодой и статный муж был воплощением учтивости, как в постели, так и вне ее, и постоянно оказывал ей знаки внимания. Он был мягок с ней в брачную ночь и проявил бесконечное терпение, несмотря на ее неопытность и девичью скромность. Она перенесла боль с достойной королевы силой духа и через несколько недель открыла, что ей стало намного легче исполнять супружеский долг. Ей даже начало это нравиться, хотя, конечно, она не могла Филиппу сказать об этом: никто из них никогда не упоминал о том, что происходило в супружеской постели. В понимании Марии ее роль заключалась в том, чтобы лежать неподвижно, покоряясь его ласкам, и молиться о наследнике, — что, по ее мнению, у нее получалось неплохо. Оставалось лишь забеременеть, и тогда сестра Элизабет, ставшая бельмом на глазу, — если, конечно, она вообще ей сестра — могла пойти и удавиться.
Рядом с ней притворялся спящим Филипп. Он молился о том, чтобы эта высохшая старая дева наконец забеременела и у него появилась причина воздерживаться от супружеского долга и, возможно, на какое-то время вернуться в Испанию. Он ненавидел Англию и знал, что точно так же здесь ненавидят его самого. Что касалось невесты — он сделал все, что требовал от него отец, оказывая ей все положенные знаки внимания, хотя ему пришлось зажмуриться и чуть не изнасиловать себя, осаждая неприступную крепость ее девственности. К счастью, на помощь ему пришли сладкие мысли о прекрасной любовнице в далеком Мадриде.
Что ж, сделанного не вернешь — он начал привыкать к своей невинной, любящей и покорной жене. В конце концов все женщины примерно одинаковы в постели — вот только эта почему-то считала, что лучше лежать не шевелясь, покуда он отрабатывал свою повинность. К счастью, при английском дворе хватало дам, и многие готовы были отдаться добровольно… Ему потребовалось не так много времени, чтобы супружеская постель перестала быть для него единственным ночным пристанищем. И все же он проводил в ней большую часть ночей, делая все возможное, чтобы обрести наследника, и наступая на горло собственному отвращению. Возможно, в смысле будущего английской церкви и в силу прочих политических соображений брак этот был заключен на небесах, но лично ему, Филиппу, приходилось платить за это слишком дорогую цену. «Господи, — страстно молился он, — дай мне сил испить эту чашу. Прошу тебя, Боже, пусть она поскорее зачнет».
— Я снова напишу совету, — заявила Элизабет в августе, когда королева уже месяц как была замужем.
— Повремените еще, — посоветовал Бедингфилд.
— Нет, я больше этого не вынесу, — вызывающе ответила она.
— Я не могу вам позволить.
— Проклятье! — взорвалась Элизабет. — Да над вашей щепетильностью все лорды небось посмеиваются в кулак! Умоляю вас — пожалуйста, напишите совету от моего имени. Пусть походатайствуют за меня перед королевой, ибо я, вопреки надеждам, не получила утешительного ответа на свою просьбу.
— Хорошо, напишу, — проворчал Бедингфилд.
— И заодно, — продолжила Элизабет, обретая прежнее спокойствие, — пусть от моего имени попросят королеву проявить милость. Учитывая, что я уже пять месяцев нахожусь в заключении, пусть она либо выдвинет против меня обвинения, чтобы я могла ответить за свои поступки, либо предоставит мне свободу, чтобы я могла перед ней предстать. Поверьте, сэр Генри, я бы не просила об этом, если бы не знала, что чиста перед Богом.
Сэр Генри уже привык к экстравагантным заявлениям Элизабет, но, будучи честным человеком, подозревал, что они скорее плод отчаявшейся невинности, чем бравада злодейки. Ему самому хотелось, чтобы она сумела убедить королеву в своей невиновности, ибо уже изрядно устал от обязанностей и был бы рад избавиться от беспокойной подопечной.
— Если королева не согласится меня принять, — говорила Элизабет, — я попрошу прислать ко мне делегацию советников, чтобы я могла заявить перед ними о своей невиновности, надеясь хоть на какую-то помощь в этом мире.
— Постараюсь запомнить, — обреченно молвил сэр Генри. — Я напишу сей же час.
Уже близился сентябрь, когда Элизабет получила ответ в виде письма самой Марии, адресованного Бедингфилду.
— Королева наконец сказала свое слово, — сообщил сэр Генри. — Об аудиенции не может быть и речи. Говоря откровенно, ваши жалобы она считает несколько странными. Конечно, вы вправе думать как угодно, но она пишет, что помнит о вашем деле и вам незачем опасаться забвения.
— Я знаю, какую игру она ведет, — медленно проговорила Элизабет. — Она ждет, пока не забеременеет, а уже потом будет решать, что делать со мной. Тогда я перестану представлять для нее серьезную угрозу.
— Не забывайте, что говорите о ее королевском величестве, — упрекнул ее сэр Генри. — Вам следует проявлять к ней больше уважения. Если я правильно понял, это письмо вселяет надежду и, может статься, сулит вам лучшее будущее.
— Хотелось бы вам верить, — с сомнением молвила Элизабет. — Мне известно одно: меня держат взаперти без каких-либо надежд на свободу, и этому не видно конца. Единственное утешение — книги, но многие вы запретили. — Она свирепо уставилась на него. — Могу я получить хотя бы «Послания святого апостола Павла», раз вы не позволяете мне английскую Библию?
— «Послания» вы получить можете, — согласился тот, — но английскую Библию — никогда. Правительство теперь относится к реформатской религии жестче, чем раньше. Иметь подобную книгу теперь не только незаконно, но и крайне опасно. На вашем месте, миледи, я вообще постарался бы забыть, что она у меня когда-то была.
Верный своему слову, он вскоре принес ей экземпляр «Посланий святого апостола Павла» на латыни. Чтение несколько утешило Элизабет, и она провела многие часы, делая переводы на разные языки, но после отложила перо, дивясь, зачем вообще этим занимается. Ее жизнь — нет, сама ее юность — проходила впустую; сейчас она могла бы сполна наслаждаться жизнью, украшая собой королевский двор и очаровывая молодых джентльменов. Но вместо этого она сидела взаперти в Вудстоке, как некогда святая Варвара в своей башне.
Она вновь уныло уткнулась в книгу, пытаясь найти в ней утешение, а затем написала на чистом листе: «Август. Я раз за разом ступаю по милым моему сердцу полям Святого Писания, где собираю прекрасные травы фраз, дабы сладостью их заглушить горечь убогого существования». Опустив голову на руки, она горько разрыдалась от жалости к себе.
Однажды утром в конце сентября сэр Генри провозгласил:
— Великая новость, миледи! Ее королевское величество ожидает дитя! У Англии будет наследник.
Элизабет охватил ужас. Она никогда всерьез не думала, что Мария способна забеременеть, ведь та была уже немолода и не отличалась здоровьем. Свое место в очереди на трон Элизабет считала непоколебимым, воспринимая его как данность и с нетерпением ожидая дня, когда она по воле Божьей станет королевой, встав во главе государства и своего народа, ибо уже считала его своим. Но она ошибалась. Разве предстоящее рождение наследника королевы — не Божий промысел? А если Он в своей милости соблаговолит послать Марии сына, какое будущее ждет ее, Элизабет? Жизнь взаперти или под постоянным подозрением? Замужество с каким-нибудь надежным джентльменом или мелким принцем, дальше — роды из года в год, вереница детей? Ни первая, ни вторая перспектива ее нисколько не грели. Внезапно она со всей отчетливостью поняла, что трон — единственное безопасное для нее место.
Невзирая на страх, внешне она оставалась спокойной. Элизабет прилагала все усилия порадовать Марию — регулярно посещала мессу, перестала бомбардировать совет просьбами и даже поумерила свои неустанные требования к сэру Генри.
— Чудесная новость, — заметила она вслух. — Буду молить Бога, чтобы послал ее величеству легкие роды и здорового сына.
— Аминь, — отозвался сэр Генри, впечатленный ее словами. — И мне кажется, миледи, что, когда у королевы родится сын, она будет к вам более благосклонна.
— Когда у нее родится сын, — вздохнула Элизабет. — Это еще через много месяцев!
— Насколько я понимаю, в мае. Не так уж долго ждать.
Он не передал Элизабет другого известия: совет и парламент подбирали ей иностранных женихов. Подобные предложения слишком часто заканчивались ничем — к чему ее беспокоить попусту?
Близилось Рождество. Сэр Генри заказал всевозможные деликатесы, и слугам разрешили украсить дом еловыми ветками, но Элизабет опасалась, что нынешний праздник не сравнится с былыми торжествами. Чем они станут развлекаться? Чтением святого апостола Павла? При мысли, что величественный Бедингфилд может отбросить все свое достоинство и возглавить рождественское веселье в роли Князя Беспорядков, она едва не рассмеялась, хотя на душе у нее было тяжко.
Дальнейшие события лишь больше омрачили это Рождество. Всего за несколько дней до сочельника сэр Генри явился к ней. Вид у него был весьма мрачный.
— Сударыня, у меня важные новости, которые могут коснуться и вас, если вы не будете осторожны, — сказал он.
Элизабет отложила перо и настороженно взглянула на Бедингфилда, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок.
— Как я уже сообщал вам, в прошлом месяце кардинал Пол был провозглашен епископом Кентерберийским и Англия вернулась в подчинение Риму. Ныне парламент восстановил закон о еретиках, в соответствии с которым подозреваемые в ереси могут быть допрошены и, в случае признания их виновными, сожжены на костре.
Элизабет нахмурилась, ощутив, как стынет кровь в жилах.
— Но королева в начале правления пообещала, что будет снисходительна ко всем! — воскликнула она, позабыв о решимости хранить спокойствие.
— Времена изменились, — печально молвил сэр Генри. — Я прекрасно знаю: ее величество надеялась, что подданные добровольно обратятся в католическую веру. Многие так и поступили, но многие не стали, бунтуя против новых законов. Теперь же, когда королева надеется родить сына и Англия помирилась с Римом, она и король Филипп страстно желают, чтобы в королевстве установилась истинная вера. Миледи, я сам исповедую эту веру, и я истинный англичанин, но боюсь, что новый закон положит начало таким же преследованиям, какие имели место в Испании, и возвещает о появлении в нашем королевстве инквизиции.
— Именно этого я и боялась, — ответила Элизабет, удивленная тем, что они с сэром Генри порой способны думать одинаково. — Поверьте, я боюсь не за себя — чего мне бояться, если я тоже примирилась с римской верой и регулярно посещаю мессу? Но я боюсь за тех, кому принять новую веру не позволяет совесть. Кто может заглянуть в человеческую душу? Есть лишь один Иисус Христос, а прочее — мелочные споры.
— Я сомневаюсь, сударыня, что королева и кардинал Пол согласятся с вами, — сказал сэр Генри. — Они могут даже счесть подобные слова ересью. Но не тревожьтесь, я никому ничего не скажу. Я видел, что вы преданно посещаете мессу.
— Рада слышать, — ответила Элизабет, пытаясь подавить страх.
— Хочу лишь предупредить вас: во всем, что касается вопросов веры, держите язык за зубами, — продолжал сэр Генри. — Я знаю, что вы воспитывались преимущественно в реформатской вере, и неизменно страшился, что в силу привычки вы можете чем-то выдать ваше к ней отношение, а если вас кто-то подслушает, вы рискуете непониманием.
— Спасибо за вашу заботу о моей безопасности, — признательно молвила Элизабет, а затем, не удержавшись, добавила: — Наконец хоть что-то полезное!
Даже сэр Генри был вынужден улыбнуться.
— Начали жечь людей, — в ужасе прошептала Бланш Перри. — Я слышала, сэр Генри говорил, что в Смитфилде сожгли одного мужчину, а вскоре в Глостере отправился на костер епископ Хупер. Он страшно мучился — я не могла слушать. О миледи, откуда в людях такая жестокость?
Элизабет усадила Бланш на скамью рядом с собой и взяла ее за руки.
— Они верят, что, давая этим несчастным испытать адское пламя на земле, заставят их в последнюю минуту покаяться и тем спасти свои души, — серьезно объяснила Элизабет. — Они вовсе не считают это жестокостью, напротив, они полагают, будто проявляют милость. Что такое недолгое земное пламя в сравнении с адской вечностью? Такова их логика. Но мне сдается, что тем, кто отдал такой приказ, — не стану их называть — неведома жалость, и причина тому — новый союз с Испанией.
— Я в этом не разбираюсь, — печально проговорила Бланш. — Но я не могу забыть услышанное. Это ужасно!
— Избавь меня от подробностей, — поспешно сказала Элизабет. — Я вполне могу их представить.
Эхо всеобщих протестов против сожжений вскоре достигло Вудстока.
— Народ недоволен, — сказал сэр Генри. — Протесты ширятся, появляются мятежные сочинения против королевы и совета. Многие схвачены и закованы в колодки.
Учитывая начавшиеся в стране брожения и все растущее число отправленных на костер, новости и слухи расходились быстро, в том числе жуткие истории о страданиях протестантских мучеников — как их теперь называли.
— Большинство из них, несомненно, суть люди глупые и невежественные, — заметил сэр Генри за ужином. — Кто-то не знал «Отче наш», кто-то не перечислил таинства, — так я, по крайней мере, слышал.
— Им нужно просвещение, а не преследование, — сказала Элизабет. — Неужели никто об этом не подумал?
— Епископы и королевские чиновники ревностно исполняют свой долг, — отозвался сэр Генри, — и не задают лишних вопросов. В Гернси был чудовищный случай — не знаю даже, стоит ли вам рассказывать.
— Расскажите, — велела Элизабет.
Предупрежден — значит вооружен, особенно если учесть, что многие знали о ее прежней открытой приверженности протестантизму и, несомненно, догадывались, какой оставалась ее истинная вера.
— Это была женщина, — сказал сэр Генри, — беременная. Когда ее привязали к столбу, у нее начались схватки, и младенец родился, когда поджигали костер. Палач швырнул его обратно в пламя.
— О Господи, — проговорила Элизабет.
Позади нее в ужасе всхлипнула Бланш, прислуживавшая за столом.
— Часто хворост оказывается сырым, — безжалостно продолжал сэр Генри, — и сожжение затягивается надолго. Народ же вместо того, чтобы осуждать несчастных, ярится и делает все возможное для облегчения страдания еретиков. Дошло до того, что во избежание этого совет выделил для каждой казни дополнительную стражу.
— Мне кажется, что эти сожжения не искореняют ересь, а лишь поощряют ее, — заметила Элизабет. — Найдутся люди, которые сочтут, что реформатская вера стоит того, чтобы за нее умереть.
— Я слышал, — доверительно сообщил сэр Генри, — хотя и не уверен, что можно полагаться на местные слухи, ибо они обрастают множеством подробностей, прежде чем доберутся до нас, — так вот, масштабы преследований внушают ужас самому епископу Гардинеру, и он рекомендовал королеве применять более мягкое наказание, но та не согласилась. Возможно, это неправда.
А может, и правда, подумала Элизабет, вспоминая целеустремленность Марии и фанатичный блеск, который появлялся в ее взгляде всякий раз, стоило ей заговорить о своей вере. Отчасти же свою роль наверняка сыграло влияние ее мужа, короля Филиппа. Похоже, он полностью покорил королеву — или вскружил ей голову. Неужели она настолько потеряла разум, что готова была рисковать народной любовью — самым ценным, что только может иметь монарх?
Ближе к ночи, когда сэр Генри ушел и со стола убрали, вернулась Бланш, чтобы помочь Элизабет приготовиться ко сну.
— Я не могла сказать раньше, миледи, — прошептала она, — но сегодня я ходила в поселок, и стражник зашел выпить пива в «Быке»; там, пока он ходил на улицу по нужде, я быстро переговорила с мастером Перри. Он просил передать вам, что народ по всей стране ненавидит королеву и многие молятся, чтобы ее беременность завершилась смертью. Вас же, миледи, народ считает своей избавительницей.
Ее слова глубоко тронули Элизабет, вновь возродив надежду, что народная любовь, которой лишилась Мария, обратится на нее саму, предоставив шанс на спасение вопреки ожидаемому рождению наследника-католика. Но природная осторожность быстро возобладала.
— Ты поступила неразумно, — укоризненно сказала она. — Надеюсь, никто не подслушал.
— О нет, миледи, — заверила ее Бланш. — На крыльце не было никого, кроме нас. Мастер Перри вышел следом за мной, пока я ждала стражника.
— Что ж, хорошо, — отозвалась Элизабет. — Если кто-нибудь об этом узнает, пострадаем мы все. Я знаю, что могу на тебя положиться.
— Обещаю держать язык за зубами, — ответила Бланш, беря щетку для волос.
— Милорд, дорогой мой муж, — нежно проговорила Мария, неуклюже поднимаясь с кресла, когда в ее покои вошел Филипп. — Рада вас видеть.
Король поклонился, глядя на осунувшуюся и побледневшую жену. Беременность со всей очевидностью причиняла ей немалые страдания, к тому же ее чрезвычайно беспокоили волнения, вспыхнувшие после сожжений еретиков.
— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, мадам, — молвил он, целуя ей руку.
— Один ваш вид придает мне сил, милорд, — ответила та, взирая на него с обожанием.
— Я пришел сообщить, что принял решение.
— Вот как? — с тревогой ответила Мария.
Филипп вспомнил охвативший ее ужас, когда он впервые рассказал ей о своих планах отправиться из Англии в Нидерланды сражаться с французами. Как же она умоляла его остаться! Глядя, как она унижается перед ним, он не испытывал ничего, кроме отвращения, и ничто не тронуло его холодное сердце. Поколебали Филиппа лишь опасения совета, что без него королева может зачахнуть и умереть.
— Я решил остаться в Англии, пока не родится наш сын, — заявил он.
— О, какая радость! — воскликнула Мария, и глаза ее заблестели. — Вы сами не знаете, сколь утешает меня само ваше присутствие. С вами я стала самой счастливой женщиной на свете!
Высвободившись из ее благодарных объятий, Филипп сел в кресло по другую сторону камина.
— Я также хотел поговорить с вами о вашей сестре и Кортни, — продолжил он. — Меня беспокоят недавние планы французов устроить их брак… хотя подобное вряд ли возможно. В этом королевстве никогда не наступит мир, пока не решится судьба этих двух мятежников.
— Что я могу сделать? — спросила Мария, которой не хотелось обсуждать с Филиппом государственные дела, когда выдался случай поговорить о любви.
— Отправить их в ссылку туда, где они будут под надзором, — посоветовал Филипп. — Отошлите Элизабет в Брюссель, где за ней присмотрят представители моего отца, а Кортни — в Рим, где можно положиться на бдительность Его Святейшества папы.
— Мне нравится ваше предложение, — ответила Мария, поразмыслив. — Но если сослать Элизабет сейчас, в столь критическое время, может вспыхнуть новый мятеж. Мои шпионы сообщают о недовольствах по всей стране.
Мария нахмурилась. Она слышала о росте популярности Элизабет и оставалась крайне удручена этим, однако с реальностью приходилось мириться.
— Гардинер хочет, чтобы вы лишили ее права на трон, — сказал Филипп, — но я ответил, что в таком случае, если с вашим величеством что-то произойдет, король Франции станет настаивать на правах своей невестки, королевы Шотландии, а мне меньше всего хочется, чтобы Англией правили французы. Мой отец и я лишимся всех преимуществ, которые дал нам этот брак.
— Если я умру, начнется гражданская война, можете не сомневаться, — холодно проговорила Мария. — Еретики поддержат леди Элизабет. Единственное спасение — выдать ее за принца-католика, преданного вашей светлости. Были разговоры насчет герцога Савойского.
— Он тверд как кремень. Отличный выбор, — задумчиво ответил Филипп, теребя золотистую бороду. — Но прежде, чем принять какое-либо решение, я хотел бы встретиться с вашей сестрой. Должен признаться, мне любопытно познакомиться с леди, ставшей поводом для столь многих раздоров.
— Встретиться с Элизабет? — в страхе переспросила Мария.
Она не могла вынести мысли, что Филипп способен противопоставить ее увядание сестринской юности и энергии. Элизабет вполне могла очаровать Филиппа — увы, Марии доводилось слышать, что он легко поддавался обаянию красивых женщин, — и склонить его на свою сторону.
— Нет, — отказала она столь резко, что Филипп бросил на нее удивленный взгляд.
— Почему? — спросил он. — Мы ничего не станем решать о ее будущем, пока не родится наследник, но мне кажется, ее нужно вернуть во дворец, чтобы я мог не спускать с нее глаз.
И, подумал он, неплохо бы установить с Элизабет хорошие отношения на случай, если она все-таки станет королевой, и в этом деле поможет ее благодарность за освобождение из тюрьмы.
— Я не хочу ее видеть, — раздраженно бросила Мария. — От нее сплошные проблемы.
— Судя по докладам тюремщиков, в последнее время ее поведение безупречно, — напомнил Филипп. — Она регулярно посещает мессу и ведет себя как примерная католичка. Поскольку скоро у нас родится сын, она ничем не может вам угрожать, мадам.
— Она притворяется, — усмехнулась Мария. — Я ни секунды не верю в ее искренность.
Филипп подумал, что, даже будучи тайной протестанткой, Элизабет намного предпочтительнее Марии, королевы Шотландии.
— Доклады Бедингфилда свидетельствуют о другом, — возразил он. — Пусть возвращается во дворец, а я позабочусь, чтобы она не доставляла никаких хлопот. Вам незачем переживать из-за нее.
— Отлично, — нехотя согласилась Мария, внутри которой все оборвалось. Интуиция вопила, что возвращение Элизабет принесет одни неприятности, но отказать Филиппу она не могла.
— Что касается Кортни, он должен отправиться в ссылку, — постановил Филипп.
— И с этим согласна, — уступила Мария, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза.
Пусть с этим разбирается Филипп. Он прав, беспокоиться не о чем. Но Элизабет при дворе? Невыносимо.
Вновь наступил апрель, зазеленели почки. Элизабет провела в Вудстоке без малого год, и весна поселила в ней беспокойство. Ей не терпелось вырваться на свободу, подальше от этого ненавистного места.
И внезапно ее молитвы оказались услышаны.
— Королева повелевает мне сопроводить ваше высочество во дворец, — сообщил Бедингфилд.
Элизабет радостно взвизгнула, хлопая в ладоши.
— Наконец-то! Наконец-то! — закричала она. — Именно об этом я молила Бога!
Только сейчас она заметила, что лицо сэра Генри сохранило мрачное выражение.
— Вы останетесь под стражей, сударыня, — предупредил он.
— Не важно, — пропела она, вне себя от счастья. — Наконец-то я смогу доказать свою невиновность, раз и навсегда!
Элизабет почти не замечала порывов ветра, раскачивавших паланкин, покуда процессия двигалась к Лондону, оставив Вудсток позади. Она радовалась уже тому, что вновь вышла в мир и дышала другим воздухом, наслаждаясь видом домов, поселков и людей, весенних цветов и пасшихся в полях овец.
Но ветер все усиливался, и в итоге даже Элизабет стало страшно. Не в силах вынести яростного хлопанья занавесок, она прикрепила их к окнам, но ветер теперь бил ей прямо в лицо.
— Может, укроемся в каком-нибудь доме? — крикнула она Бедингфилду, который пытался не дать лошади встать на дыбы.
— Нет, сударыня! — крикнул он в ответ. — Мне приказано останавливаться только в специально выделенных местах. Придется ехать дальше.
Внезапный порыв стихии сорвал с Элизабет чепец и унес в окно. Волосы рассыпались по плечам, заколки сбились. Грум принес головной убор назад, но в паланкине было невозможно привести себя в порядок, и процессии пришлось ненадолго остановиться. Присев возле живой изгороди, Элизабет поспешно заплела и уложила волосы и надежно укрепила чепец.
— Наверное, я выгляжу как пугало! — раздраженно бросила она, вернувшись в паланкин. — Что подумала бы королева, если бы меня увидела? В самом деле, сэр Генри, вам следовало проявить обо мне большую заботу и переждать бурю в каком-нибудь укрытии!
— Сударыня, у меня приказ, — уныло талдычил тот.
Весть о прибытии Элизабет неслась впереди нее, и народ, как и годом раньше, высыпал, невзирая на ветер, к обочинам, приветствуя ее криками ликования. В последнее утро, когда они покинули гостиницу «Георг» в Колнбруке, Элизабет при виде большой группы ее личных камердинеров и йоменов восторженно устремилась навстречу им со словами признательности, но сэр Генри поспешно загнал ее в паланкин и приказал задернуть занавески.
Они приблизились к Хэмптон-корту. Взволнованная Элизабет увидела знакомый дворец из красного кирпича, величественно возвышавшийся на берегах Темзы. Как же она мечтала вернуться ко двору — и вот сбылось, она была готова вновь занять подобающее ей место.
Элизабет думала, что они пройдут через главный двор к большой лестнице, ведшей в королевские апартаменты, но, к ее разочарованию, процессия направилась к отдельному входу в задней части дворца. Стражники подняли пики, и ее препроводили через арочные двери и дальше, по винтовой лестнице наверх, в королевские покои.
Там их ждал лорд-камергер. Поклонившись, он объяснил, что ей выделены комнаты возле покоев короля Филиппа и кардинала Пола.
— Слуги, которых вы привезли с собой, могут остаться с вами, сударыня, — изрек он, — но вам нельзя покидать ваши комнаты, пока не станет известна королевская воля.
Это было ясно — у двери стояла очередная пара стражников с воздетыми алебардами. Элизабет повернулась к ожидавшему сэру Генри, чьи обязательства в отношении ее подошли к концу.
— Прощайте, господин тюремщик, — бросила она колко. — Я не держу на вас обиды. Вы лишь исполняли свой долг и, думаю, рады освободиться от бремени.
— Воистину это самая радостная весть из всех мной слышанных! — горячо отозвался тот. — Поверьте, сударыня, я желаю вам только добра.
Элизабет наклонилась и прошептала ему на ухо:
— Если у меня когда-нибудь появится узник, которого придется охранять со всей строгостью, я обращусь к вам, сэр Генри!
Озорно улыбаясь, она смотрела, как он с нескрываемым облегчением уходит прочь, намереваясь скрыться в зале совета. Потом Элизабет повернулась и вошла в свое новое жилище, где ее приятно удивила великолепная обстановка.
Бланш, которой позволялось приходить и уходить в любое время, вскоре развеяла надежды Элизабет на оправдание перед Марией.
— Королева уединилась в ожидании родов, миледи, — сообщила она своей раздосадованной госпоже.
— Тогда что я здесь делаю? — спросила Элизабет. — Ведь говорить со мной наверняка хотела именно она. Совет прислал бы делегацию.
К ее немалому удивлению и тревоге, последняя явилась на следующий день.
— Сударыня, — поклонился епископ Гардинер, — королева пребывает в своих покоях и не может встретиться с вами, но она убеждена, что вы готовы во многом признаться ей. Прежде чем удостоиться ее аудиенции, вы должны рассказать все нам. Заверяю вас, что, если вы признаетесь, ее величество будет к вам милостива. — Старик упал на колени. — Прошу вас, подчинитесь королеве!
Элизабет надеялась услышать вовсе не это. Она вернулась в надежде на встречу с сестрой. Неужели ее все еще подозревают в измене и привезли во дворец лишь затем, чтобы снова бросить в темные объятия Тауэра? Подобного она даже не могла вообразить. Ей следовало оставаться сильной и не выдавать своего страха.
— Я невиновна, и потому мне не в чем признаваться, — твердо заявила Элизабет. — Лучше томиться в тюрьме за правду, чем жить за границей под подозрением моего принца. Если я подчинюсь, мне придется признаться в оскорблении ее величества, чего никогда не было, и король с королевой составят нелестное мнение обо мне. — Она гордо вскинула голову.
Лорды зашептались, опасаясь разгневать ее.
— Я передам ваши слова ее величеству, — молвил Гардинер, поднявшись.
— Мадам, поверьте, — сказал епископ, — мы больше ничего не добьемся от леди Элизабет.
Мария, лежавшая на постели, скрестив руки на огромном животе, поморщилась и попыталась встать. Фрейлины поспешили ей на помощь.
— Меня восхищает, сколь стойко она выступает в свою защиту, — горько проговорила она. — Что ж, ее нельзя отпускать на свободу, пока она не расскажет правду. Она останется здесь под домашним арестом.
Король Филипп, стоявший у окна с видом на сад, подошел к постели.
— Позвольте мне потолковать с ней, — сказал он. — Мне очень хочется с ней познакомиться.
— От этого не будет никакого проку, милорд, — ревниво ответила Мария.
— И тем не менее я настаиваю.
— Решаю я, — запинаясь, пробормотала она. — Я королева, а она моя сестра.
— А я ваш муж, — вызывающе бросил Филипп. — Я приказываю.
Взгляд его голубых глаз показался ей ледяным — прекрасным, но холодным.
— Хорошо, — с немалой неохотой сдалась Мария. — Как видно, мне вас не переубедить.
— Мое лучшее платье, Бланш, — распорядилась Элизабет. — Так сказал лорд-камергер. Королева велела надеть лучшие одежды и приготовиться принять короля. И мне самой хочется выглядеть как можно приличнее, ибо от этой встречи зависит многое.
Филипп был женат на ее сестре, но она знала, что это опытный и красивый мужчина двадцати восьми лет от роду, который не только интересовался ею, но и, по слухам, легко поддавался женским чарам. Ей следовало выигрышно одеться и предстать перед ним в лучшем свете…
Нарядов у нее было немного — большая часть гардероба осталась в Эшридже, — но она захватила одно придворное платье, надеясь, что ей представится случай его надеть. Платье было сшито из белого дамаста, украшенного жемчугом, с глубоким квадратным вырезом. Оно идеально подчеркивало ее маленькие груди и стройную талию. Рыжие волосы свободно падали на плечи, как подобало деве королевской крови.
Вечером, когда распахнулись двери и было объявлено о прибытии короля, Элизабет низко присела в реверансе. В комнату вошел крепкого сложения мужчина с каштановыми волосами и заостренной золотистой бородкой. Он был намного ниже ростом, чем она предполагала, со знаменитым выступающим подбородком Габсбургов и холодным взглядом. Учтиво приветствовав ее, он сам поднял Элизабет на ноги. Она улыбнулась ему, и в то же мгновение ледяные глаза вспыхнули, оценивающе разглядывая ее фигуру…
Пусть они были король и принцесса, но в эту секунду оба прекрасно понимали, что прежде всего оказались молодым мужчиной и молодой женщиной, оставшимися наедине. Элизабет, столь долго лишенная мужского восхищения, невольно отреагировала на восторженный взгляд короля и ощутила нежданное и вместе с тем сладостное желание, воспламенившее ее лоно. Внешне она, однако, сохраняла полное спокойствие и лишь скромно склонила голову, чтобы Филипп не увидел торжества в ее взгляде и румянца на щеках.
— Значит, вы и есть та самая леди, из-за которой столько шума? — обратился Филипп, изъяснявшийся на латыни с сильным акцентом.
— Я никогда этого не хотела, — ответила Элизабет тоже на латыни, которой свободно владела. — Уверяю вас, меня чудовищно оклеветали враги. Я совершенно не повинна в том, что мне приписывают.
Филипп молча разглядывал ее. Она рискнула взглянуть на него из-под ресниц, а затем, поняв, что от нее требуется более пылкое подтверждение, упала на колени, потрудившись настолько обнажить грудь в вырезе платья, насколько позволяли приличия.
— Бог свидетель, я никогда не желала вреда моей сестре-королеве! — горестно возопила Элизабет, встряхнув огненно-рыжими волосами. — Но никто мне не верит, и я уже почти год живу с мыслью, что все думают обо мне только дурное, и это великая несправедливость.
К глазам ее подступили неподдельные слезы, но она сдержала их. Мужчины не выносят женского плача, хотя толика страданий способна растопить самое жестокое сердце.
Глядя на нее и удивляясь, насколько она не похожа на сестру, Филипп теперь понимал, почему Мария противилась его знакомству с Элизабет. Перед ним на коленях стояла юная девушка, стройная и обаятельная, — не больно красивая из-за худого лица и носа с горбинкой, но в ней было нечто вызывавшее у него самые нескромные желания. А ну как уложить ее в постель и дать волю своим фантазиям? Уж всяко будет лучше мучений, которые ему приходилось испытывать на супружеском ложе!
Так ли она невинна, как утверждала? Этого он не знал, и, честно говоря, его это больше не интересовало, однако ему хотелось по меньшей мере с ней подружиться.
— Я верю вам, принцесса, — наконец молвил Филипп. — Не мучайте больше себя.
Внезапно, схватив ее сильными руками за предплечья, он поставил Элизабет на ноги. От облегчения при мысли, что теперь все наладится — она в этом не сомневалась, услышав его слова, — у нее закружилась голова; слегка пошатнувшись, Элизабет едва не утратила равновесие и, выпрямляясь, грациозно пала ему на грудь.
Она тотчас ощутила знакомое чувство, которое испытала много лет назад с адмиралом: телесное содрогание — трепет — и ни с чем не сравнимое физическое желание, продиктованное близостью. Она осознала, что к ней вернулась радость жизни, и поняла, что ее хотят.
Но Элизабет немедленно отстранилась. Филипп был королем и мужем ее сестры. О близких отношениях между ними не могло быть и речи, и что-то подсказывало ей, что это к лучшему. За время долгого уединения она познала, что главное в ее жизни — свобода ходить где захочется, делать свой собственный выбор и не зависеть от посторонней воли. Подобной свободы не мог даровать ни брак, ни вообще отношения с противоположным полом. Куда лучше было довольствоваться бездумным флиртом и ухаживаниями, чем полностью отдаться тому или иному мужчине. Она любила, когда ею восхищались, желали ее, домогались, но ей не хотелось явиться чьей-то добычей.
— Прошу прощения, сэр, — извинилась Элизабет, отступая на шаг.
— Я хочу стать вам другом, — отозвался Филипп.
— Ваше величество, вы исключительно любезны. Еще раз покорнейше прошу меня простить. Я отвыкла от знаков внимания и доверия.
— Надеюсь, когда-нибудь вам представится возможность отплатить мне тем же, — тихо молвил Филипп.
По его голосу Элизабет поняла, что он имел в виду нечто большее, чем просто политика.
— Если я смогу послужить вашему величеству, то сделаю это не колеблясь, — ответила Элизабет и вновь присела в реверансе, чувствуя, что удачно сыграла, перетянув Филиппа на свою сторону.
Королевское дитя могло явиться на свет со дня на день. Доктора говорили про начало мая, но, когда половина месяца миновала, а роды так и не состоялись, они почесали в бороде и заявили, что ошиблись в расчетах, — ребенок, должно быть, родится позднее, чем ожидалось.
Мария оставалась в уединении, а в другой части дворца точно так же не покидала своих комнат Элизабет, еще пребывавшая под стражей. И все-таки она улавливала напряжение, царившее в Хэмптон-корте. Благодаря Бланш, жадно впитывавшей любые слухи, она узнавала об иностранных послах, ждавших известия о рождении ребенка для уведомления своих правительств; о придворных, делавших ставки на пол младенца и рассуждавших о причинах, по которым королева настолько ошиблась в сроках; а также о том, что королю не терпится увидеть сына и отправиться на войну. Задержка в час казалась ему тысячелетием.
Но дни сменялись неделями, и уже подступил июнь. Поглядывая на жену, Филипп уверился, что живот ее чуть уменьшился, и у него возникло страшное подозрение, которое он не осмеливался высказать вслух, ибо Мария пришла в такое уныние, что большую часть времени сидела на полу, обложенная подушками, подтянув колени к подбородку и уставившись в стену. Филипп удивлялся, что женщина на последних неделях беременности вообще оказалась способна принять такую позу, но свои опасения он снова оставил при себе. Он начал сомневаться, что беременность возымеет счастливый исход, и даже предположил, что супруга не беременна вовсе и страдает каким-то женским недугом. В этом случае надлежало немедленно устранить пропасть между ней и ее сестрой Элизабет, поставив себе в заслугу их примирение и возвращение Элизабет положенного места в очереди на трон.
Но с Марией следовало быть крайне осторожным. Никто не должен был догадаться о реальном положении дел.
— Почему бы не послать за Элизабет? — мягко спросил Филипп. — Ваши страхи на ее счет ничем не подкреплены, и она желает вам только добра. Проявите к ней благосклонность. Она поддержит вас в эту нелегкую минуту, а ее общество поможет вам скоротать ожидание.
Мария меньше всего нуждалась в обществе Элизабет и подозревала, что той удалось очаровать Филиппа, заставив его изменить мнение. Но королева очень хотела сделать мужу приятное, поскольку, к ее немалой печали, он собирался уехать, едва родится этот припозднившийся младенец, а ей хотелось быть уверенной, что у него будет повод вернуться.
— Если вам это доставит удовольствие, муж мой, я пошлю за ней, — согласилась Мария, отгоняя дурные предчувствия.
— Я распоряжусь, чтобы ее позвали, — улыбнулся Филипп, что случалось с ним редко.
Элизабет удивилась и испугалась, когда в десять вечера на пороге возникла Сьюзен Кларенсье, главная фрейлина Марии. Что это значит? Неужели королева родила и Кларенсье, никогда не бывшая Элизабет подругой, явилась злорадствовать над тем, что ей уже не взойти на престол?
— Я пришла, дабы препроводить вас в покои ее величества, — холодно молвила Кларенсье. — Она желает вас видеть и лично выслушать, как вы отчитаетесь за себя.
Элизабет побледнела. Значит, заверения Филиппа оказались преждевременными и Мария продолжала ее подозревать. И если она не покажет себя с лучшей стороны — к чему Элизабет совершенно не была готова, — все может кончиться для нее чрезвычайно плачевно.
Дрожа, она повернулась к Бланш Перри.
— Молись за меня, — прошептала она, — ибо я понятия не имею, увидимся ли мы снова.
Бланш взглянула на нее глазами полными слез.
— Вам нечего бояться, — живо сказала фрейлина. — Королева сегодня милостива. Советую вам надеть ваше лучшее платье.
Когда Элизабет нарядилась, предпочтя красное бархатное платье с высоким воротником излишне откровенному белому, Кларенсье подняла факел и повела ее вниз по лестнице и дальше, через освещенный луной сад — к апартаментам королевы, где они поднялись в личные покои Марии. Та в одиночестве сидела в кресле, и ее седеющие рыжие волосы падали на плечи свободного халата, под которым почти не замечался живот. Она постарела и сильно осунулась, по углам рта пролегли глубокие морщины.
Она без улыбки протянула руку для поцелуя, но Элизабет, увидев сестру после столь долгого перерыва такой измученной, упала на колени и разразилась безутешными рыданиями. Перед ней восседала та самая Мария, ставшая для нее второй матерью; королева, которой она была безгранично предана, чей разум отравили враги Элизабет. Ей страстно хотелось, чтобы все стало как прежде, но времени оставалось мало, ибо Мария выглядела старой и больной, а речь шла не только о прежних отношениях двух сестер, но и о том, чтобы старшая проявила милость к младшей, которая могла стать ее наследницей.
— Да хранит Господь ваше величество! — воскликнула Элизабет сквозь слезы. — Что бы обо мне ни говорили, я не меньше других остаюсь вашей верной подданной!
Мария отвернулась, тяжело дыша. Махнув рукой, она отослала Кларенсье, и они остались вдвоем при мерцающем свете свечей. Мария заговорила, и голос ее был полон сарказма.
— Значит, ты не признаешься в своем прегрешении? Ты упорно настаиваешь на своей правоте. Что ж, молю Бога, чтобы это действительно было так.
— Если это не так, — с болью ответила Элизабет, — я не стану просить у вас ни снисхождения, ни прощения.
— Что ж, — сказала Мария, разочарованная тем, что Элизабет не слишком категорично отрицает свою вину, — коль скоро ты утверждаешь, что не совершила ничего дурного, значит ли это, что тебя наказали незаслуженно?
— Я не вправе так говорить перед вашим величеством, — смиренно ответила Элизабет.
— Но вправе перед другими? — не унималась Мария.
— Нет, ваше величество! — возразила Элизабет. — Я несла свое бремя и продолжаю нести. Все, о чем я нижайше прошу ваше величество, — будьте ко мне благосклонны и считайте меня своей верной подданной, отныне и навсегда.
Королева промолчала. Неловко поднявшись, она подошла к открытому окну, в которое задувал легкий ночной ветерок, колебавший штору.
— Одному Богу известно, говоришь ли ты правду, — пробормотала Мария, поворачиваясь и пристально глядя на сестру.
— Беру Его в свидетели, — твердо заявила Элизабет.
Пламя свечи осветило ее лицо, и Мария отчетливо увидела профиль их отца, короля Генриха. Вне всякого сомнения, то был вылитый он. Будучи в душе доброй и честной, она поняла, что глубоко оскорбила Элизабет своими необоснованными подозрениями. Слава Богу, теперь ей легче будет поступить по воле Филиппа.
Элизабет не могла понять, почему Мария не сводит с нее взгляда, но тут ее внимание привлекла тревожная деталь. Полы халата королевы слегка разошлись, открыв тонкой работы сорочку, но, несмотря на то что Мария была уже на сносях, живота почти не было видно. Элизабет озадаченно уставилась на нее, но времени на рассуждения уже не оставалось — Мария быстро шагнула к ней, простерла руки и заключила Элизабет в крепкие объятия.
— Я хочу верить тебе, сестренка, — со слезами на глазах проговорила она. — Ради нашего родства.
— Так поверьте же, мадам, ибо у вас нет никаких причин сомневаться! — ответила Элизабет. — Я могу присягнуть, что никогда не предавала вас и не желала вам зла.
— Значит, мы снова подруги, — сказала Мария, пытаясь улыбнуться. — С этой минуты ты свободна и можешь занять подобающее тебе место при дворе.
Элизабет снова упала на колени, горячо целуя руку королевы.
— Клянусь, у вас никогда не будет повода во мне усомниться! — пообещала она.
Когда преисполненная радости Элизабет скрылась за дверью, из-за гобелена вышел Филипп.
— Трогательная сцена, — заметил он. — Теперь страшиться нечего, она на вашей стороне.
Он подошел к столу и налил вина в кубок.
— По-вашему, я сумела бы притвориться? — возразила Мария. — Да, я вновь к ней благоволю. Да, возможно, я была к ней несправедлива. Может статься, она не настолько виновна, как мы подозревали. Но что касается опасений — да я до самой смерти буду ее бояться! — Она разразилась бурными рыданиями.
— Тем лучше, что она будет под вашим присмотром, — холодно сказал Филипп, отпивая из кубка. — Но постарайтесь относиться к ней пусть не с любовью, но хотя бы с уважением.
Мария печально взглянула на мужа. Будучи женщиной неглупой, она не сомневалась, что Элизабет попала под покровительство Филиппа и что в каком-то смысле она для него даже важнее, чем сама Мария. Неудивительно, горько подумала она, ибо за той было будущее.
«Боже милостивый, — взмолилась она, — когда же родится мой сын?»
Элизабет не вполне понимала, что делать дальше. Стражу убрали, и лорд-камергер сказал ей, что она может принимать посетителей, но к ней мало кто приходил, и она сочла разумным оставаться до поры до времени в своих комнатах — в том числе и потому, что в связи с затянувшимися родами королевы придворные слишком надолго задержались в Хэмптон-корте и во дворце стояла вонь от забитых уборных и сотен немытых тел. Во время редких прогулок за пределы своих апартаментов Элизабет не раз наблюдала стычки между придворными, доведенными до предела теснотой и смрадом.
Все напряженно ждали, когда же королева родит. Дела в королевстве встали, народ пребывал в мрачном настроении. Король редко появлялся на публике, обеспокоенный нескончаемой задержкой и слухами о том, к чему она может привести.
Прошел июль, и доктора опять сказали, что ошиблись в датах. Мария вновь выглядела стройной и явно никого не вынашивала. Однако все продолжали делать вид, будто роды вот-вот состоятся.
— Если это случится — это будет просто чудо! — по секрету заметила Элизабет Бланш, которая в отсутствие Кэт стала ее наперсницей. Она знала, что Бланш бесконечно ей предана и заслуживает доверия.
— Это суд Божий, — прошептала валлийка.
— Возможно, — отозвалась Элизабет с обычной практичностью, — но мне сдается, что этот долгий абсурд — простая уловка, чтобы народ не терял надежду и, соответственно, не бунтовал.
— Но так не может продолжаться вечно, — заметила Бланш.
— Конечно, — согласилась Элизабет. — Королева беременна уже одиннадцать с половиной месяцев.
— Не больна ли она?
— Вряд ли, — ответила Элизабет, поразмыслив. — Вероятно, ей так хотелось ребенка, что она уверовала в беременность. Если только не притворялась с самого начала, но в этом я сомневаюсь. Моя сестра слишком честна.
— Как бы там ни было, надеюсь, мы скоро уедем отсюда, — сказала Бланш. — Дворец невыносим, не говоря уже про жару и вонь.
— Я думаю, заявление прозвучит в ближайшее время. Дольше так продолжаться все равно не может.
Элизабет с трудом сдерживала волнение: потеря сестринской надежды означала восстановление ее собственной.
Никакого заявления так и не последовало — лорд-камергер просто сообщил ей, что королевская чета уехала в охотничий дом в Оутлендсе вместе с прислугой.
— Ее величество уведомляет вас, что вы полностью свободны и можете посещать любые места.
Манеры лорд-камергера стали намного почтительнее, ибо уже было практически ясно, что ребенка у королевы не будет, а придворные, отнесшиеся к этому кто с жалостью, кто с презрением, вновь начали воспринимать Элизабет как вероятную наследницу трона.
Сердце Элизабет замерло от радости. Она поняла, что обрела наконец подлинную свободу.
В августе королева пригласила ее в Гринвич — участвовать в проводах Филиппа в Нидерланды. Элизабет обрадовалась тому, что Мария возжелала ее видеть, но огорчилась, узнав, что королева настояла на речном путешествии взамен сухопутного.
«Она не хочет демонстрации народной любви, — подумала Элизабет. — И предпочитает держать меня под присмотром, так как не доверяет мне».
Элизабет еще больше оскорбилась, увидев полуразвалившийся старый баркас, который прислала за ней королева. Подлатанный и подкрашенный, он все равно представлял собой жалкое зрелище, и с берегов, где, словно бросая вызов королевскому приказу, собрались толпы народа, доносились крики: «Позор!»
В Гринвиче выяснилось, что сестра слишком занята, чтобы с ней увидеться, — большую часть последних часов Мария проводила с Филиппом. Время пролетело быстро, и, когда настал момент расставания, она слезно простилась с ним и с каменным лицом застыла наверху большой лестницы, беспомощно наблюдая, как он спускается и выходит за дверь, направляясь к кораблю, который должен был доставить его во Фландрию. Она держалась, пока Филипп не скрылся из виду, а затем, не в силах вынести разлуки, удалилась в свои покои и поспешила к окну в галерее, желая в последний раз взглянуть на возлюбленного. Следуя за ней вместе с другими леди, Элизабет видела, как ее сестра, рыдая взахлеб, махала платком вслед отходившему кораблю.
Нельзя всецело отдавать свое сердце мужчине, подумала Элизабет. Мужчины не ценят легкой добычи. Стоит лишь полюбить, и жизнь наполняется болью. Элизабет знала, что не повторит ошибки сестры.
После отъезда Филиппа дворец как будто погрузился в траур. Его обитатели надели темные одежды, якобы разделяя скорбь королевы, лишившейся как долгожданного ребенка, так и мужа.
— Похоже, мне предстоит уподобиться вороне, — проворчала Элизабет, держа в руках черное бархатное платье. — Можно подумать, король умер.
— Когда-то вы сами любили одеваться в черное, ваша светлость, — насмешливо напомнила ей Бланш.
— Это было во времена правления моего брата, — пренебрежительно ответила Элизабет. — Теперь мы все благочестивые католики и должны одеваться соответственно. Но мне не очень-то хочется походить на монахиню.
— По-моему, из вашей светлости не выйдет хорошей монахини! — прыснула Бланш.
— Я была бы весьма строптивой монахиней! — рассмеялась Элизабет. — И ела бы слишком много!
Поводов для смеха в последнее время находилось немного. Мария иногда посылала за ней, хотя присутствие Элизабет королеву не радовало. Она давала понять, что благосклонна к сестре лишь по велению Филиппа.
— Его величество снова про тебя пишет, — говорила она. — Он постоянно вверяет тебя моим заботам и требует, чтобы я была к тебе великодушна.
Таким и был ее тон, но вопреки увещеваниям Филиппа отношения между сестрами не отличались сердечностью.
В самом деле, как и боялась Мария, Элизабет стала для нее бельмом на глазу. Ее молодости и неудержимой энергии было достаточно, чтобы уязвить старшую сестру, но главным оставалось устойчивое недоверие Марии, которая всегда подозревала в ней худшее. Королева презирала себя за это, напоминая себе, что Элизабет ее родная сестра и заслуживает любви. По это было тяжело, очень тяжело.
— Она меня ненавидит, — сказала Элизабет Бланш. — При встрече мы лишь обмениваемся любезностями и беседуем о погоде. Я знаю, что она мне завидует хотя бы потому, что я пользуюсь расположением короля. И потому, что я ее наследница. Конечно, я могу ее понять — кому понравится собственный саван?
— Но вы ежедневно ходите с ней на мессу, ваша светлость, — заметила Бланш. — Ее величеству впору торжествовать.
— О да, и я даже постилась три дня ради спасения души, — напомнила Элизабет, содрогаясь при воспоминании, насколько изголодалась. — Но мне от этого мало пользы. Королева продолжает меня подозревать, кардинал Пол настроен враждебно, а придворные чураются моего общества. Но все-таки у меня есть один друг при дворе. Королева недавно назначила мастера Эшема своим секретарем и позволила ему еженедельно со мной заниматься. Я истомилась без учебы!
Она была счастлива вновь увидеть мастера Эшема, а тот, судя по его широкой улыбке, тоже радовался возможности возобновить занятия с Элизабет. Но вскоре стало ясно, что их познания сравнялись и он мало чему мог ее научить.
— Я восхищен вашей ученостью! — признал он. — Вы отменно образованны.
— Считайте это чудом, — отозвалась Элизабет, — ибо я не училась без малого год.
— Вы владеете греческим лучше меня, — похвалил ее Эшем. — И я поражен вашим пониманием сути политических конфликтов у Демосфена. Я сам никогда не разумел их столь глубоко. Я мог научить вас словам, миледи, но вы учите меня смыслу вещей!
Элизабет лучезарно улыбнулась, наслаждаясь похвалой. Однако их встречи далеко не всегда бывали радостными.
— Сожгли епископов Латимера и Ридли, — печально сообщил ей Эшем в октябре. — Это были лучшие умы королевства.
— Осторожнее, Роджер, — предупредила Элизабет. — Здесь даже у стен есть уши. Ваше сочувствие могут принять за ересь.
Эшем подался к ней.
— Что недалеко от истины, — прошептал он. — Внешне я подчиняюсь правилам, но в душе продолжаю исповедовать реформатскую веру. Насколько я понимаю, и вашу тоже, сударыня.
— Тсс! — прошипела Элизабет. — Нас обоих поджарят! Я верная подданная королевы и ни в чем не стану ей перечить.
— Безответный ответ, — заметил он.
— Удачно сказано, — улыбнулась она. — Постараюсь запомнить на будущее. — Улыбка тут же исчезла с ее лица. — Они сильно мучились? Я имею в виду епископов.
— Латимер умер быстро, — ответил Эшем. — Я слышал это от очевидца. Но Ридли… он ужасно страдал. Чтобы его сжечь, потребовалось три четверти часа.
Элизабет содрогнулась.
— Следующим будет Кранмер, — сказала она.
Кранмер, ревностный протестант, который помог ее отцу порвать с Римом, объявил брак матери Марии недействительным, а ее дочь — незаконнорожденной. Пощады ему не было.
— Откровенно говоря, мне хочется удалиться от двора, — взволнованно призналась Элизабет. — Здесь все пропитано предательством и злобой. Интриги, клевета… я так от них устала. Мне кажется, что меня терпят из милости. Боюсь, одного необдуманного слова или поступка будет достаточно, чтобы снова лишиться расположения королевы, а то и хуже…
Эшем понял, что она думает о мучениках, десятках отважных мужчин и женщин, которые предпочли огненную смерть отречению от веры.
— Мужайтесь, — прошептал он. — Народ вас любит. Люди открыто называют вас своей спасительницей, той, которая прекратит жестокие преследования и прогонит испанцев.
— Меня? Но что я могу? — печально улыбнулась Элизабет.
— Когда-нибудь сможете, — проговорил тот одними губами.
Через несколько дней с благословения королевы — которое Мария дала почти сразу, явно не желая больше видеть сестру, — Элизабет ехала в Хэтфилд, радуясь, что наконец возвращается на север, в собственный дом. Отовсюду сбегался люд, выкрикивая ее имя и приветствуя с обочин. Восторг был так велик, что Элизабет испугалась: не ровен час королева обидится, и в итоге пострадает она сама. Она послала слуг, велев им утихомирить народ. Но в каждом приходе все равно звонили колокола, возвещая ее приближение, и Элизабет не могла скрыть ликования.
— Хоть какая-то надежда на утешение — в темных тучах образовался просвет, — сказала она ехавшему рядом Роджеру Эшему, которому позволили сопровождать ее в Хэтфилд.
Но в свите были и те, кто не улыбался. Она знала, кто они, — назначенные советом слуги, несомненные шпионы. Заметив их угрюмые лица, она наклонилась ближе к Эшему:
— Не забывайте, Роджер, мы должны соблюдать осторожность даже в Хэтфилде. Куда бы кто ни пошел и что бы ни говорил — королева узнает.
— Вы думаете? — нахмурился Эшем.
— Я знаю! — мрачно усмехнулась она, наклоняясь и принимая букетик цветов от девочки, вынырнувшей из толпы. — За мной будут следить, так что лучше исправно посещать исповедь и мессу. Вы согласны, Уильям? — Она повернулась к Сесилу, который выступил им навстречу и теперь ехал рядом.
Она рада была увидеть своего верного друга, всегда находившего мудрый совет и безмерно ей преданного.
— Я рекомендую вам во всем подчиняться желаниям королевы, ваша светлость, — молвил тот. — И я постоянно молюсь за здоровье вашей светлости.
— Я тоже! — усмехнулась повеселевшая Элизабет, и мужчины ответили смехом.
В Хэтфилде ее ждала Кэт, милая Кэт, которую королева вернула на службу. Элизабет бросилась обниматься с ней, забыв о приличиях, и обе готовы были расплакаться, когда разомкнули объятия. Ее ждал и Томас Перри, вновь восстановленный в правах казначея; он низко поклонился Элизабет, но она велела ему встать и поцеловала. Им было о чем поговорить — прошло почти полтора года, и на ужине в маленькой гостиной присутствовали лишь Элизабет и ее ближайшие друзья. Они просидели до рассвета, пока не погасли угли в камине и в комнате не похолодало, хотя они не замечали этого, смеясь до упаду.
Той же ночью Бланш передала свои привычные обязанности Кэт, исполнявшей их на протяжении многих лет.
— Как же я рада, что ты снова со мной, — в сотый раз повторила Элизабет, когда Кэт начала расчесывать ее длинные волосы.
Кэт заметно постарела и чуть располнела.
— Если бы вы знали, как мне вас не хватало и как я за вас боялась, — призналась она. — Иногда я…
— Знаю, — вздрогнув, прервала ее Элизабет. — Не будем об этом. Все кончилось. Я хочу одного — не терять головы и остаться в живых. Прочее — в руках Божьих.
Элизабет не провела в Хэтфилде и трех недель, когда к ней явился Томас Перри, явно чем-то напуганный.
— Я только что вернулся с рынка, миледи, — пропыхтел он, отдуваясь. — Говорят… говорят, что кто-то замышлял убить королеву и посадить вас на трон.
— Кто? — похолодела Элизабет.
— Если верить слухам, он был не один. Но совет все раскрыл.
Элизабет охватила дрожь. Если ее пытались втянуть в этот заговор, то не было сомнений, что больше ей не позволят выпутаться.
— Трусливые глупцы! — воскликнула она. — Как они посмели устраивать заговор от моего имени? Они что, не понимают, что подвергли меня страшной опасности?
Она поняла, что в любой момент за ней могут явиться королевские офицеры. Их следовало опередить, написав оправдательное письмо. Она метнулась к столу.
«Я самая верная подданная вашего величества, — страстно заявляла она. — Я не имею никакого отношения к предательским заговорам».
Ответа не последовало. Через несколько недель мучительного ожидания Элизабет поняла, что его и не будет. Она заключила: либо у королевы не было никаких улик, либо никто из советников не отважился выступить против наследницы.
Элизабет воззрилась на письмо с висячей королевской печатью.
— Как она смеет! — вскричала она.
— Что пишет ее величество? — осведомился Сесил, отрываясь от своих бумаг.
В последнее время он почти всегда находился рядом, выступая не только в роли сюрвейера, но и неофициального секретаря и советника.
— Она хочет, чтобы я вышла замуж за сына короля Филиппа, дона Карлоса, — с гримасой отвращения ответила Элизабет. — Во имя всего святого, ему еще десять лет, он горбат и к тому же сумасшедший!
— Зато он благочестивый католик, — криво усмехнулся Сесил.
— Настолько благочестивый, что мучает детей, слуг и животных! — парировала Элизабет. — Я слышала, он однажды откусил псу тестикулы.
Она в негодовании заходила по комнате.
— Королева мне мстит! Она давно замышляла нечто подобное. Она хочет, чтобы я покинула страну и вышла замуж в Испании, поскольку считает, что в этом случае я перестану представлять для нее угрозу. Что ж, я никогда на это не соглашусь, о чем немедленно ей напишу. Она не может заставить меня выйти замуж за безумца!
— Хорошо сказано! — улыбнулся Эшем с другого конца стола.
— Она не выйдет за него замуж, — сообщила Мария кардиналу Полу. — Она утверждает, что он сумасшедший.
Пол задумался. Королева молча ждала. Увы, кардинал не блистал в вопросах политики в отличие от своего предшественника Гардинера. Марии остро недоставало Гардинера, которого уже полгода как не было в живых, а еще больше не хватало Филиппа. Он отсутствовал слишком долго, и она отчаянно жалела, что его нет рядом. Филипп подсказал бы, что делать с Элизабет и стоит ли всерьез относиться к ее предполагавшемуся участию в недавних мятежах. Но письма от Филиппа приходили все реже, а к Рождеству он вызвал из Англии оставшуюся прислугу. Мария предчувствовала дурное, но не осмеливалась высказывать свои опасения вслух, боясь, что они могут воплотиться в реальность. Что, если она больше никогда его не увидит? Мария знала, что без него она зачахнет и умрет.
— Вы настаиваете на этом браке, ваше величество? — осведомился Пол.
— Да, — ответила Мария. — Если моя сестра покинет королевство, я избавлюсь от главной причины всех недавних волнений.
— Вы не думали, ваше величество, что любая попытка выслать ее может стать причиной мятежа от ее имени? — сказал Пол, понимавший, что вопрос с принцессой придется так или иначе решать, поскольку тот отвлекал от великой задачи восстановления в Англии истинной веры. — Она пользуется популярностью, и нет никаких поводов в чем-либо ее обвинять.
— Меня оскорбляет само ее существование! — пронзительно вскричала Мария. — Откуда мне знать, не замышляет ли она чего-то против меня? Ее имя значится в центре всех этих недозрелых заговоров. И есть еще тот изменник, сэр Генри Дадли, который прячется во Франции и собирает силы, чтобы свергнуть меня, а французы его поддерживают. Вне всякого сомнения, они хотят посадить на трон мою сестру.
— И опять-таки у нас нет никаких доказательств, — заметил кардинал. — Прошлый опыт наверняка научил ее, что ввязываться в предательские интриги крайне глупо, да что там — смертельно опасно.
— А если она возражает против брака с доном Карлосом лишь потому, что не желает ехать в Испанию, питая надежды на престол?
— Мадам, это всего-навсего рассуждения, не подкрепленные ничем. — Навязчивые подозрения Марии уже успели утомить кардинала.
— Она до февраля была в Сомерсет-хаусе, и именно тогда мы впервые услышали о деятельности изменника Дадли, — вспомнила Мария. — Пусть тот дом обыщут, и если найдут какие-то бумаги, то тщательно их изучат. Возможно, мы все-таки найдем, в чем ее обвинить.
— Да будет так, мадам, — вздохнул Пол. — Я распоряжусь. Но предупреждаю, что в итоге вы рискуете выглядеть довольно глупо.
— Я рискну, — отрезала Мария.
В мае в Хэтфилд прибыли королевские офицеры.
— Нам приказано арестовать Кэтрин Эстли, — сообщили они ошеломленной Элизабет.
— Нет, — прошептала она, застигнутая врасплох.
Что это значило? Начало новой беды? Неужели королева никогда не поверит ей и людям, которых она любила?
— Нет! — скорбно возопила Кэт.
— Куда вы ее забираете? Что она сделала? — вопросила Элизабет.
— Нам приказано препроводить ее в Тауэр для допроса, — ответил капитан.
— Но почему? — настаивала Элизабет, крепко обняв плачущую Кэт.
— Совет намерен допросить ее по поводу некоторых бумаг, найденных в Сомерсет-хаусе.
— Бумаг?
— Я ничего не знаю ни про какие бумаги! — воскликнула Кэт. — Я ни в чем не виновата!
— Да, но они хотят использовать тебя, чтобы заманить меня в ловушку, — прошептала Элизабет. — Они не смеют ничего сделать мне, так как я нахожусь под покровительством короля, но смогут, если зацепятся хоть за что-то. Будь осторожна и не давай истолковать свои слова как измену. Они помнят, о чем ты уже говорила, и хотят попытаться еще раз.
— Ступайте же! — скомандовал капитан.
Кэт подтолкнули к ожидавшему ее паланкину, и она в последний раз отчаянно обернулась через плечо.
Бумаги, похоже, были лишь поводом. Насколько смогла понять Кэт, в них не содержалось никаких улик ни против нее, ни против кого-либо другого. Но мысли ее путались от страха, а вопросы сыпались один за другим.
— Расскажите еще раз — было ли вам или леди Элизабет известно о заговоре сэра Генри Дадли?
— Нет! — ответила Кэт уже, наверное, в тысячный раз.
— Общались ли вы или она с изменником Дадли?
— Никогда. Мы обе верны королеве, и леди Элизабет искренне любит ее величество. Если бы королева считала иначе, она не пожелала бы больше меня видеть.
Ей не верили, — похоже, она чересчур громко отстаивала свою невиновность, и после нескольких дней допросов Кэт бросили в сырую вонючую камеру Флитской тюрьмы, где ей составляли компанию лишь крысы и мыши. Кэт окончательно отчаялась — если они так обходятся с пожилой женщиной, то что могут сделать с ее любимой леди Элизабет?
Элизабет же томилась в Хэтфилде, гадая об участи Кэт и молясь о ее возвращении.
Наконец у нее появилась надежда: в июне прибыли лорд Гастингс и сэр Фрэнсис Энглфилд, верные ей члены совета.
— Сударыня, королева шлет вам свои извинения за то, что лишила вас вашей служанки миссис Эстли, — сказал сэр Фрэнсис. — Однако арест ее был необходим, поскольку своим поведением она могла обесчестить ваше имя.
— О чем вы, милорды? — удивилась Элизабет. — Миссис Эстли предана королеве не меньше моего и так меня любит, что никогда и ничем не могла бы мне навредить.
— Это еще предстоит выяснить, сударыня, — возразил Гастингс, — но в знак своего расположения ее величество посылает вам бриллиантовое кольцо и на словах передает, что вы, по ее мнению, достаточно умны и рассудительны, чтобы не злоумышлять против нее.
— Я никогда и не собиралась, — твердо ответила Элизабет. — Но меня беспокоит судьба моей служанки. Надеюсь, ее хорошо содержат и кормят?
Советники неловко переглянулись.
— Можете не отвечать — я и так знаю, что она в тюрьме! — бросила Элизабет. — Что ж, придется немедленно исправить это. Я дам вам денег, чтобы оплачивать ее содержание и питание. Пока, разумеется, ее не освободят, что должно случиться незамедлительно, ибо за ней нет никакой вины.
— Будем надеяться, она докажет свою честность, — почтительно молвил Энглфилд.
— Доказывать ее вину должно государство, — напомнила ему Элизабет.
— От этой Эстли им ничего не добиться, — сказал кардинал Пол.
Мария нахмурилась.
— Я надеялась, что ее удастся использовать, — призналась она. — Конечно, на самом деле мне хотелось бы допросить мою сестру, но это невозможно.
По крайней мере, без одобрения Филиппа, явно поддавшегося обаянию Элизабет. Без его санкции Мария не стала бы делать ничего.
— Я бы отправила ее в Тауэр, но опасаюсь последствий, — молвила она вслух. — Я послала гонца к королю, испрашивая совета.
Ответ известен, подумал Пол. И оказался прав.
— Его величество требует, чтобы я написала сестре любезное письмо, — сказала ему Мария несколько дней спустя. — Она должна понять, что я не питаю к ней ни пренебрежения, ни ненависти, но, напротив, люблю ее и высоко ценю. — В голосе королевы прозвучала горечь. Если бы Филипп так же заботился о ее собственных чувствах! — И он настаивает, чтобы я пригласила ее во дворец.
— Разумное предложение, — заметил Пол. — Его величество поступает мудро. Леди Элизабет лучше быть под вашим присмотром, чем замышлять мятеж в Хэтфилде.
— Благодарю ее величество за любезное приглашение, но, к сожалению, домашние дела не позволяют мне им воспользоваться, — объявила Элизабет королевскому курьеру. — Возможно, я передумаю, когда вернется моя служанка миссис Эстли.
Сочтя свой ответ достаточно смелым, она нашла Сесила и все ему рассказала.
— Не знаю, имело ли смысл столь вызывающе отвечать? — прошептала она.
— Вы не сделали ничего дурного и вправе выразить негодование, — заметил Сесил. — Конечно, им не удастся ничего доказать против миссис Эстли, и ее арестовали лишь потому, что не осмелились проделать то же самое с вами. Это очевидно, а коли так — успокойтесь, ибо ничто не угрожает ни вам, ни вашей доброй миссис Эстли.
— Благодарю вас, — ответила Элизабет. — Не знаю, что бы я делала без ваших мудрых советов.
Вскоре прибыл пожилой сэр Томас Поуп, доброжелательный джентльмен-католик, которого королева назначила гувернером сестры.
— Я не настолько глупа, чтобы не понять: его поставили следить за мной, — сказала Элизабет Сесилу. — Зачем мне гувернер?
— Он здесь и для того, чтобы вас защищать, — ответил Сесил. — Его бдительность не даст врагам обвинить вас в каком-либо заговоре. На вашем месте, сударыня, я оказал бы ему радушный прием.
— Последую вашему совету, друг мой, — пообещала Элизабет.
С сэром Томасом Поупом приехала вдовствующая дама, миссис Кокс, которую королева прислала на замену Кэт, — образчик порядочности, набожности, умеренности и скромности, но при этом доброжелательная и готовая помочь. Элизабет, однако, не позволила ей исполнять обязанности Кэт.
— Их возьмет на себя Бланш Перри, — уведомила она миссис Кокс. — Мы привыкли друг к другу, к тому же она и раньше прислуживала мне в отсутствие миссис Эстли.
Миссис Кокс смиренно склонила голову и присела в реверансе, но позаботилась о том, чтобы не спускать глаз с Элизабет. Ее можно было встретить повсюду — за обедом, в саду, в галерее, в гостиной по вечерам. Элизабет стойко переносила ее вездесущее присутствие, памятуя, что слова Сесила насчет сэра Томаса Поупа относились и к миссис Кокс.
Сэр Томас нравился ей. Он отличался живым умом и, будучи высокообразованным юристом, основал один из колледжей в Оксфорде. Он оказался приятным застольным собеседником, и в присутствии мастера Эшема их разговор всегда оживлялся.
— Вы знали, что в свое время я был другом сэра Томаса Мора? — спросил он Элизабет.
— Нет, не знала, — ответила та. — Но я слышала, что многие возмущались, когда мой отец, король Генрих, отправил его на плаху.
Сэр Томас вздохнул:
— Печальная и незаслуженная судьба. Он был прекрасно образован, обладал веселым нравом и выступал за то, чтобы девушки тоже могли получить образование.
— Всецело поддерживаю, — улыбнулась Элизабет.
Они немного поговорили о планах сэра Томаса насчет нового колледжа, и тот крайне оживился.
— А женщин вы будете принимать? — с намеком осведомилась Элизабет.
— Как можно! — усмехнулся он.
— Если бы вы брали на учебу девушек, миледи стояла бы первой в очереди! — восхищенно вставил Эшем.
— В таком случае я крайне сожалею, что наши правила не позволяют мне принять вас, сударыня, — великодушно изрек Поуп.
В другой раз разговор коснулся развлечений.
— Я слышал, вам нравится драма, — заметил сэр Томас Элизабет.
— Нет ничего лучше хорошего маскарада или пьесы, — согласилась она.
— Тогда, с вашего позволения, устроим театр прямо здесь! — посулил он, и вскоре Элизабет с домочадцами уже наслаждались отменными постановками ее любимой вещи «Фульгенций и Лукреция» и знаменитой старомодной интермедии поэта Скелтона «Великолепие».
— Мой отец часто говорил про эту пьесу, — призналась Поупу благодарная Элизабет. — Ему нравилось, как политическое зло сражается с политической добродетелью.
Сэр Томас одобрительно улыбнулся.
— На следующей неделе устроим маскарад, — объявил он. — Не окажете ли нам честь танцевать, ваша светлость?
— С превеликим удовольствием! — воскликнула она, вспомнив времена беззаботного детства, когда ее приводили в трепет придворные маскарады.
Лишь одно омрачало ее радость — тревога за отсутствующую Кэт.
В июле им пришлось обсуждать проблемы куда серьезнее маскарадов.
— Совет поручил мне сообщить вам, ваша светлость, о крайне тревожном инциденте, — взволнованно сказал сэр Томас.
Элизабет села.
— Говорите! — резко потребовала она, гадая, что еще могло приключиться.
— Школьный учитель по фамилии Клеобери, из Саффолка, недавно предпринял попытку выдать себя за Эдварда Кортни, графа Девона, — начал излагать Поуп. — Он заставил священника в Хантингдоншире объявить с церковного двора, будто королева Мария умерла и что ваша светлость и ваш… прошу прощения, я лишь цитирую здесь написанное… любовник Эдмунд Кортни — Господи, он даже имя графа не смог как следует запомнить — теперь королева и король Англии.
— Возмутительно! — в гневе воскликнула Элизабет. — Как он посмел на меня клеветать?
— Да-да, — подхватил сэр Томас. — Полагаю, вам будет приятно узнать, что его и священника арестовали, и на допросах стало ясно, что они действовали совершенно самостоятельно.
— Тогда почему совет счел нужным познакомить с этой дурной выходкой меня? — спросила Элизабет. — Я тут совершенно ни при чем!
— Они утверждают, что просто хотели, чтобы вы знали все обстоятельства случившегося и понимали, насколько эти люди злоупотребили вашим именем, ваша светлость.
— Воистину, — ответила она, — как сможет королева мне доверять, если какие-то глупцы столь безрассудно и предательски им распоряжаются? Придется написать ей, что я прекрасно понимаю, в какой ситуации она оказалась.
Теперь она полностью осознала, почему Мария видела в ней угрозу. Сколь бы верной и преданной ни была она сама, всегда могли найтись те, кто замышлял заговор от ее имени. Но не было ли в том и вины Марии? Будь ее правление популярным, не сжигай она еретиков, не насаждай свою веру силой — никто бы не бунтовал. Единственный путь к сохранению трона пролегал через сердца народа. Конечно, Элизабет не могла сказать этого королеве, но постаралась как можно красноречивее заверить Марию в своей преданности.
«Что бы ни предполагали или ни замышляли по злобе другие, — писала она, — мне прекрасно известно, что Ваше Величество не сомневается в моей верности, а потому чем больше тумана скрывает свет этой истины, тем ярче сияют чистотой мои мысли, затмевая потаенное зло».
Ей оставалось надеяться, что теперь, когда она понимала Марию и сочувствовала ей, та точно так же поймет сестру и посочувствует ей самой.
В августе Элизабет заболела и слегла в постель с желтухой и приступами одышки. Лишенная заботы Кэт, она томилась от жары, не в силах ни читать, ни надолго сосредоточиться на чем-либо и желая поскорее выздороветь, чтобы снова ездить верхом и отправляться на излюбленные долгие прогулки.
Она уже понемногу поправлялась, изнывая от праздности, когда в сентябре к ней явился сэр Томас и сообщил о смерти Кортни.
— Он умер в Падуе.
— От чего? — с любопытством спросила Элизабет.
— От лихорадки после неудачного падения, — ответил Поуп.
— Наверняка не только от этого, — сказал ей чуть позже Сесил, когда они ненадолго остались наедине. — Говорят, что человеческой помощи там было куда больше, чем Божьей. Ходят слухи про яд и наемных убийц. Его смерть была выгодна как Англии, так и Испании, ибо положила конец притязаниям на трон со стороны Плантагенетов.
— И планам выдать меня замуж, — добавила Элизабет и встревожилась. — Вы думаете, слухи обоснованы? Если да, то я могу стать следующей.
— Они не посмеют, — заявил Сесил, — пока вам покровительствует король Филипп. У него нет никакого желания видеть на троне королеву Шотландии — Испанию это никак не устраивает. Так что успокойтесь и ничего не бойтесь.
— Кортни был легкомыслен и не имел веса, — вспомнила Элизабет, пытаясь преодолеть удушье, порожденное страхом. — Не стану притворяться, будто не рада его смерти, да простит меня Господь. Я устала оттого, что мое имя постоянно связывают с ним. Бог снова явил нам свою справедливость.
В следующем месяце Божья справедливость свершилась вторично: Мария смилостивилась и освободила Кэт из тюрьмы. И снова Элизабет встретила преданную служанку с распростертыми объятиями, вновь они плакали друг у дружки на груди, горько сожалея о напрасных месяцах разлуки и тревог.
Дела изменились к лучшему, гроза в очередной раз прошла стороной. Королева заключила, что Элизабет более не нуждается в надзоре, что стало очевидно, когда сэр Томас Поуп объявил о своем отъезде.
— Мне грустно терять столь доброго друга, — искренне молвила Элизабет.
— И мне, сударыня, не хочется уезжать. Это было прекрасное время, — ответил он с низким поклоном.
Затем, оседлав коня, сэр Томас отбыл, держа курс на Лондон.
Глядя ему вслед, Элизабет задумалась, действительно ли она наконец свободна от интриг и опасностей последних нелегких лет. Ей почему-то не очень верилось в это.
— Королева призывает меня в Лондон, — сообщила она Кэт в ноябре. — Придется ехать, она хочет обсудить со мной нечто важное.
— Интересно — что? — Кэт полнилась подозрениями.
— Возможно, престолонаследие, — предположила Элизабет. — Король далеко, здоровье у нее неважное, и на свое потомство она уже не надеется.
— Будем молиться, что она наконец одумалась! — пылко молвила Кэт. — Вы более чем заслуживаете стать ее наследницей. А я позабочусь, чтобы вы достойно выглядели при дворе.
Вскоре кровать была завалена роскошными тканями и богатыми платьями, а Элизабет перебирала украшения, откладывая лучшие.
— Я позову моих арендаторов, — объявила она. — Пусть меня сопровождают две сотни джентльменов, все в новых бархатных костюмах.
Одетая по-королевски в темно-зеленый бархат с опушкой из беличьего меха, подчеркивавшей огненно-рыжий цвет ее волос, она ехала по Лондону, раскланиваясь перед восторженными толпами. В Уайтхолле ее любезно приняла королева — подняла, расцеловала и отвела в свои личные покои, где ждали сласти и вермут.
Элизабет была потрясена видом преждевременно постаревшей Марии и тоской в ее взгляде. Должно быть, ее изнурили государственные заботы и бесконечные интриги, однако Элизабет не сомневалась, что главная причина заключалась в долгом отсутствии короля. Мария увядала уже пятнадцать месяцев, и этому не было видно конца.
Сразу после обмена любезностями королева перешла к делу.
— Его величество нашел тебе мужа, — объявила она.
Элизабет воззрилась на нее в шоке.
— В свете недавних заговоров — в которых, как нам известно, твоей вины нет — мы с королем считаем, что тебе будет лучше выйти замуж за надежного принца-католика, преданного как Англии, так и Испании. Герцог Савойский именно таков.
Элизабет охватил ужас.
— Мадам, у меня вообще нет желания выходить замуж, — быстро ответила она.
Мария слабо улыбнулась:
— У меня его тоже не было, сестра. Мне тоже хотелось оставаться девственницей, но, когда дошло до дела, я поняла, что все мои страхи не имеют под собой никакого основания.
«Если бы ты только знала», — подумала Элизабет, но вслух ответила:
— Я не боюсь замужества, мадам. Я просто решила прожить жизнь девственницей, незамужней женщиной.
— Но это противно природе, — возразила Мария. — Все женщины нуждаются в удовлетворении, которое может принести лишь замужество. Не жить же тебе монашкой! К тому же мы, принцессы, выходим замуж в интересах государства. Мы с королем были так счастливы… — Она не договорила, и вид у нее был далеко не счастливый.
Элизабет пришла в отчаяние. Она и мысли не допускала о замужестве, зная, что, когда взойдет на трон — теперь уже «когда», а не «если», — ей не придется делиться властью ни с каким мужем. Она будет единственной повелительницей королевства — одна, без господина. Она видела, к чему привело замужество ее сестры, и совершенно не хотела, чтобы с ней эта история повторилась. И как ей, будучи королевой, вырвать Англию из когтей Рима, если она выйдет замуж за принца, самого ярого в христианском мире католика? К тому же она поклялась, что впредь ни с кем не разделит ложа, дабы не рисковать забеременеть и умереть при родах. Она гордилась, что стала выше подобных желаний. Обжегшись на молоке…
Она не могла выйти замуж за герцога Савойского, никак не могла!
— Я не могу вообразить! Скорее, я умру! — выпалила она, обнаружив, к своему вящему ужасу, что плачет. — Ваше величество, вы знаете далеко не все, но я, поверьте, претерпела такие страдания, что у меня пропало всяческое желание иметь мужа.
Элизабет замолчала, почувствовав, что подошла к опасной черте. Мария смотрела на сидевшую напротив крепкую и здоровую сестру, не зная, что ответить.
— Страдания? — переспросила она. — Какие страдания?
— Женские, — коротко ответила Элизабет.
Мария осторожно коснулась ее руки.
— Я не только твоя королева, но и сестра, — молвила она. — Ты можешь все рассказать мне как женщина женщине.
— Не могу, мне стыдно, — ответила Элизабет, понурив голову; пусть Мария думает, что она покраснела. — Но я точно знаю, что не способна сойтись ни с одним мужчиной. И потому прошу вас, мадам, не заставляйте меня выходить замуж.
Слова ее вновь повергли Марию в замешательство. Что это — очередная уловка Элизабет? Можно ли ей верить?
— Мне жаль это слышать, — мягко сказала она. — Возможно, нам как-то удастся разрешить это затруднение? Ты советовалась с врачом?
— Мне не нужен врач — я и так знаю, что это правда! — заявила Элизабет. — Прошу вас, мадам, не настаивайте дальше. Для меня это слишком болезненная тема.
Ее горе выглядело неподдельным, и Мария сочла разумным на какое-то время отложить всякие разговоры о замужестве.
— Мне жаль, что ты так расстроена. Поговорим об этом позднее, — молвила она. — А теперь, если ты хочешь уйти, я приготовила для тебя Сомерсет-хаус.
— Спасибо за вашу доброту, ваше величество, — ответила Элизабет, утирая платком глаза.
Присев в реверансе, она вышла, радуясь, что разговор о герцоге Савойском удалось отложить на потом. Был страшный миг, когда ей почудилось, что она перебрала через край и Мария настоит, чтобы ее осмотрели королевские доктора или коллегия матрон, которые сразу поняли бы, что она вовсе не девственница, а может — кто их знает? — даже обнаружили бы следы прошлой беременности. Однако она рассудила, что опасность невелика, с учетом природной сдержанности Марии в подобных вопросах. Во всяком случае, Элизабет выиграла драгоценное время, чтобы решить, как поступить дальше и отвертеться от замужества. Но сколько у нее было этого времени?
По числу лордов и леди, которые в последующие несколько дней приходили выразить ей свое почтение в Сомерсет-хаус, сразу сделалось ясно, куда дует ветер. Среди них оказалась Фрэнсис Сидни, графиня Сассекс, чей муж был другом Элизабет, особенно в мрачные дни заточения в Тауэре. Рыжеволосая Фрэнсис так походила на Элизабет, что их можно было принять едва ли не за близнецов. Вскоре они окончательно сдружились, и визиты графини становились все более частыми и долгими.
Элизабет прикидывала, можно ли ей довериться новой подруге. Она уже поведала верным домочадцам — Кэт, Эшему, Перри, Сесилу и Бланш — о пережитом страхе ввиду намерения королевы устроить ее брак с герцогом Савойском, и их реакция одновременно воодушевила и напугала ее.
— Сопротивляйтесь! — велел ей Сесил. — У королевы слабое здоровье, и долго она не протянет. Люди вам верят и рассчитывают, что вы избавите их от преследований. Брак с герцогом — шаг к катастрофе. Если отговорки не помогут, вы должны бежать за границу и быть готовы вернуться, когда пробьет час.
— За границу? — воскликнула Элизабет.
— Уильям прав, — молвил Эшем. — Вполне разумный совет, и вам следует к нему прислушаться.
— Но как это сделать?
— Французский посол будет только рад помочь, — улыбнулся Сесил. — Его господин сделает что угодно, лишь бы оно пошло во вред этому происпанскому правительству.
— Но я не могу напрямую к нему обратиться, — заметила Элизабет. — За любым моим шагом следят.
— А у меня нет никакого веса, — мрачно добавил Сесил. — Я персона нон грата для королевы и совета, а при иностранных дворах меня вообще не знают.
— Я могу написать письмо месье де Ноайлю, — предложила Элизабет.
— Слишком рискованно, — возразил Сесил.
— Требуется некое влиятельное лицо, которое могло бы, сударыня, обратиться к послу от вашего имени, — заключил Роджер Эшем.
— Увы, такого нет, — ответила она. — В любом случае мне нужно подумать. Это слишком решительный шаг — уехать из королевства.
Однако наутро она получила личную записку от королевы, где говорилось, что та будет рада, если Элизабет незамедлительно даст ей ответ по поводу брака с герцогом. Сомневаться не приходилось — на нее откровенно давили.
Но сейчас напротив нее сидела юная графиня. Посмеет ли Элизабет попросить ее стать посредницей в общении с французским послом?
— Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы помочь вам! — заявила графиня, когда Элизабет сказала, что собирается просить ее об очень важной услуге.
— Сперва вы должны поклясться, что сохраните тайну, — серьезно заявила Элизабет. — Это касается высокой политики, включая саму королеву, и может оказаться для вас рискованным предприятием. Если вы сочтете это неприемлемым, сей разговор не повторится.
— Милая госпожа, я уже сказала, что готова служить вам чем угодно, и никогда не отрекусь от своих слов! — горячо возразила Фрэнсис.
Элизабет облегченно вздохнула.
— В таком случае вот что я хочу сделать… — Она перешла к делу.
— Я не могу на это пойти, — отрезал де Ноайль. — Место леди Элизабет здесь, и ей не следует помышлять о столь отчаянном шаге. Ей нельзя забывать о том, что поставлено на карту.
— Но ее понуждают к замужеству! — взволнованно возразила графиня.
Ее лицо выделялось бледным пятном на фоне черного капюшона плаща, который она надела для вечернего похода во французское посольство.
— Ей ни при каких обстоятельствах нельзя покидать Англию! — решительно заявил посол. — Она должна сказать королеве, что не согласна на этот брак.
— Она так и сделала, но королева продолжает настаивать.
— Тогда ей следует сопротивляться. Ее невозможно принудить.
— Вряд ли вы понимаете, месье. Для нее слишком опасно вызывать недовольство королевы.
— И еще опаснее — бежать. Даже если ей это удастся, она поставит под удар свои шансы унаследовать трон, — непреклонно молвил де Ноайль.
— Вы меня разочаровываете, сэр, — пылко ответила графиня. — Я полагала, что вы готовы помочь даме, оказавшейся в затруднительном положении. Но раз я ошиблась, мне придется действовать самостоятельно. Я уверена, что ваш король прислушается к моей просьбе, если я изложу ее лично, и предоставит принцессе убежище.
Посол ошеломленно взглянул на нее.
— Умоляю вас, сударыня, не делайте этого, — взмолился он.
— Я уже все решила, и вам меня не переубедить, — парировала она.
Запахнув плащ, графиня вышла из комнаты, тайком скользнула за дверь посольства и, оглядевшись по сторонам, скрылась в ночи.
— Известно ли кому-нибудь, зачем графиня Сассекс посещала Францию? — спросила королева своих советников.
Большинство отозвалось непонимающими взглядами.
— По нашим сведениям, она недавно оттуда вернулась, — ответил кардинал Пол. — Удивительно, что она поехала туда, не обратившись сперва к вашему величеству за охранной грамотой. К тому же во Франции у нее нет никаких связей — соответственно, и причин туда ехать, что еще более странно.
— Мне достоверно известно, что до отъезда она часто навещала леди Элизабет, — сказала Мария. — Здесь что-то неладно.
— Может быть, нам имеет смысл ее допросить? — предложил лорд Гастингс.
— Уже допросили, — возразил Пол. — Она утверждает, что ездила по сугубо личным делам, но, будучи спрошена, по каким именно, не сказала ничего вразумительного.
— Советую не спускать с нее глаз, мадам, — подал голос Пейджет. — Возможно, это и вправду безобидная поездка. Но поскольку нельзя исключить участия в этом леди Элизабет, речь может идти о чем угодно.
Элизабет стояла перед Марией. В покоях было холодно, несмотря на пылавшую жаровню; за окном сгущались декабрьские сумерки.
— Я позвала тебя, чтобы получить ответ, выйдешь ли ты замуж за герцога Савойского, — приступила к беседе королева, кутавшаяся в меха.
Элизабет упала на колени. Сопротивляйся, говорили ей, сопротивляйся всеми силами. После того как французский посол и король Франции настояли, чтобы она осталась в Англии, у нее не было иного выбора.
— Мадам, прошу вас о снисхождении — я не могу выйти за него замуж, — заявила она. — И вы знаете почему, ваше величество.
Королева слегка покраснела.
— Это лечится, — сказала она решительно. — Я пришлю к тебе своих врачей.
— Мадам, умоляю, нет! — воскликнула Элизабет в панике.
— Почему ты постоянно упрямишься? — гневно спросила Мария. — Во имя всего святого, ты моя наследница, но иногда мне кажется, что ты, скорее, мой враг.
— Я самая верная подруга вашего величества, — горячо возразила Элизабет, — и мое отношение к замужеству тут ни при чем.
— Твой брак является делом государственной важности, направленным на благо королевства — моего королевства! — подчеркнула Мария. — Не смей мне перечить!
— Но, мадам…
— Довольно! — бросила Мария. — Тебе известно, что в моей власти лишить тебя права на трон? Или посадить в Тауэр, или даже отправить на плаху?
Элизабет набралась смелости.
— Полагаю, мадам, нам обеим известно, что ни король, ни парламент не одобрят ни одного из этих наказаний, — тихо ответила она, содрогнувшись от собственной дерзости.
Мария в ярости воззрилась на нее.
— Ты слишком много о себе возомнила! — крикнула она. — Может, тебе напомнить, что этого брака желает сам король? Вряд ли ему понравится твое упрямство. Предупреждаю, сестра, я этого так просто не оставлю и, если это в моей власти, найду кого-нибудь другого себе в наследники!
— Но в этом случае, мадам, навряд ли герцог сочтет меня подходящей партией! — возразила Элизабет.
— Вон из дворца! — взорвалась Мария. — Немедленно! Не желаю больше тебя видеть!
— Тогда, с вашего позволения, я поеду в Хэтфилд, — бесстрастно ответила Элизабет, начавшая ощущать свою власть.
— Можешь хоть в преисподнюю провалиться! — огрызнулась Мария. — И не сомневайся, я никогда не назову тебя своей наследницей!
— Назовете не назовете, а я останусь той, кто я есть! — бросила Элизабет.
Присев в реверансе, она удалилась, оставив королеву онемевшей от бешенства.
Филипп возвращался в Англию!
Мария стояла на коленях в часовне перед статуей Мадонны с Младенцем, и радость переполняла ее сердце. Он возвращался к ней, выслав прислугу вперед. Вскоре они воссоединятся и вновь насладятся благословенным союзом, который Бог даровал всем супружеским парам. А если Создателю будет угодно, у них все же родится ребенок, католик, который унаследует ее трон…
Счастье затмило недавнюю ненависть к Элизабет; позабыв о ссоре, Мария с радостью исполнила просьбу Филиппа пригласить сестру в Гринвич на Рождество, чтобы та ожидала его прибытия.
Элизабет удивленно взглянула на Марию, которая вновь призвала ее из Хэтфилда, при встрече любезно приветствовала и подарила блюдо филигранной выделки.
— Я недостойна, — прошептала она, ошеломленная столь неожиданной переменой в настроении королевы.
— Благодари его величество, — отозвалась Мария, но в голосе ее не было сарказма. Она любила, и скоро ее возлюбленный вернется…
Руй Гомес, близкий друг и советник Филиппа, недавно прибывший в Англию, стоял перед королевой.
— Вы наверняка слышали, ваше величество, — мрачно проговорил он, — что французы нарушили перемирие и атаковали Дуэ.
— Слышала, — ответила Мария, — и потребовала от совета, чтобы Англия вступила в войну на стороне Испании.
— Да, мадам, но до нас дошли сведения, что ваши советники отказались дать согласие, — осуждающе возразил Гомес, сверля ее суровым кастильским взглядом.
— Да, это так, — вздохнула она. — Они утверждают, что Англия не может позволить себе войну, что эта война нас не касается и мы не связаны обязательствами поддерживать короля в его военных предприятиях. Я, разумеется, высказала все, что о них думаю.
— Должен ли я вам напомнить, что объявление войны — личная прерогатива монарха? — холодно осведомился Гомес.
— Я боюсь это делать без поддержки совета, — призналась Мария.
— Возможно, вы измените ваше мнение, узнав, что король велел передать вам: его возвращение в Англию зависит от вашего обещания объявить войну Франции, — учтиво доложил Гомес.
Мария судорожно вздохнула. Какая жестокость… но даже сейчас она не винила Филиппа. «Либо рухнет королевство, либо разорвется мое сердце!» — подумала она. Но выбора не было.
— Уведомите короля, что я обещаю убедить совет согласиться на войну, — еле слышно выговорила она. — И я прошу вас — умолите его вернуться и ни о чем не тревожиться!
Звонили колокола, дворец готовился к торжествам по случаю прибытия Филиппа в Гринвич. Сойдя с украшенного цветами баркаса, Элизабет увидела, что утомленное лицо ее сестры полно предвкушения. Мария взволнованно дождалась, когда король сойдет на берег, и вот обняла его крепко, не в силах сдержать слез. Он, в свою очередь, держался с обычным достоинством, но прошептал, как только приблизился к застывшей в реверансе Элизабет:
— Не думайте, что я прибыл с единственной целью убедить этот народ пойти на войну. Я прибыл, чтобы заключить ваш брак с герцогом Савойским, а потому не пытайтесь противиться.
Элизабет опустила голову, ее щеки пылали. Неужели он рассчитывал ее подкупить, когда трон был уже так близок? Что ж, пусть знает, что встретил равную. Она уже давно решила, что не выйдет замуж ни за герцога Савойского, ни за кого другого.
Она ехала в Уайтхолл верхом вместе с королевской четой. Улицы заполонили толпы радостных горожан, но они приветствовали вовсе не Марию и не Филиппа. Улавливая недовольство королевской четы, Элизабет не осмеливалась отвечать на приветствия. Потом она раздраженно ждала, когда ее примут родственницы короля — герцогини Пармская и Лотарингская, которые, по слухам, прибыли в Англию, чтобы сопровождать Элизабет в Савойю для бракосочетания с герцогом.
Когда ее представили герцогине Лотарингской, бывшей Кристине Датской, чья прославленная красота еще не успела увянуть, Элизабет не удержалась и напомнила ей об опрометчивом поступке времен ее юности.
— Наверное, вы помните, ваша светлость, что могли стать моей мачехой, — улыбнулась Элизабет. — Вы не забыли, что мой отец-король Генрих просил вашей руки?
Щеки герцогини порозовели.
— Я была очень молода, ваше высочество, — ответила она.
— А это правда, будто вы говорили ему, что, окажись у вас две головы, одна была бы в его полном распоряжении? — лукаво спросила Элизабет.
Придворные рассмеялись.
— Возможно, — в замешательстве ответила герцогиня.
— Но вместо вас он женился на этой леди. — Элизабет показала на сильно располневшую Анну Клевскую.
Она слышала, что Анна нездорова; поговаривали, будто у нее в груди язва. Преодолев дрожь, Элизабет внезапно подалась вперед, чтобы слышала только герцогиня, и тихо молвила:
— Я скорее бы умерла, чем согласилась на подобный брак.
Герцогиня смущенно огляделась, но тут на помощь пришел король, который склонился и поцеловал ее руку.
— Надеюсь, вам оказали радушный прием, дорогая кузина, — изрек он, не сводя с нее взгляда.
В то же мгновение Элизабет поняла, что их связывают не только родственные отношения.
Наблюдавшая за ними Мария пришла к такому же, тошнотворному для нее, выводу. Слухи опередили приезд Филиппа. Как он мог привезти в Англию свою любовницу и так откровенно обхаживать ее? И этот брак, из-за которого столько шума, — вдруг де Ноайль был прав, когда предупреждал, что герцог Савойский, несмотря на свое положение, на самом деле беден и, по сути, лишен всего своего состояния?
Ревность победила. Мария не могла потворствовать интригам Филиппа, столь нагло щеголявшего своей любовницей.
На следующее утро Мария призвала к себе Элизабет и предложила ей вернуться в Хэтфилд, сказав, что сестре лучше держаться подальше от политических интриг, — на самом же деле не желая, чтобы Элизабет видела, как Филипп заигрывает со своей потаскушкой-кузиной. Она не могла допустить того, что Элизабет увидит ее преданной!
— Но что с моим замужеством? — спросила та. — Я думала, герцогини прибыли, чтобы сопровождать меня в Савойю. Говоря откровенно, мадам, я даже не догадывалась, что дело зашло столь далеко. Прошу вас, ваше величество…
— Тебе нечего опасаться, — прервала ее Мария. — Уезжай и не возвращайся, пока не позову. Тебя никто не станет беспокоить.
Радуясь, что обрела в лице Марии неожиданного союзника, Элизабет с легким сердцем уехала, на какое-то время позабыв о тревогах.
Филипп с нескрываемым отвращением взирал на Марию — на углубившиеся от волнений и тоски морщины, исхудавшее тело, плоскую грудь.
— Говорю вам, мадам, — она должна вернуться во дворец! — приказал он, не обращая внимания на ее протесты. — Если мне придется силой заставить ее выйти за герцога Савойского, значит так тому и быть.
Мария скорбно взглянула на него:
— Вам известно, что мой совет против этого брака и она его тоже не хочет.
— Тогда предложите ей наследование престола в обмен на согласие на брак, — посоветовал он.
— Даже если она согласится, в чем я сомневаюсь, совет этого наверняка не одобрит. А без его разрешения она не может выйти замуж.
Филипп прищурился:
— Насколько я понимаю, вы тоже согласны с ним?
— Я слышала, герцог беден, и он для нее не такая подходящая пара, как нам бы хотелось.
— Он готов переехать на жительство в Англию, — быстро сказал Филипп.
— И что же он может предложить Элизабет?
— Он правоверный католик и верен мне.
— Этого недостаточно, — бесстрастно молвила Мария. — Слишком мало для того, чтобы я могла противостоять совету и отвергнуть возражения моей сестры.
— В таком случае вы нарушаете свой долг во всем повиноваться мне, вашему супругу. — Тон Филиппа стал обвиняющим.
— А как насчет вашего долга передо мной, вашей королевой? — взвилась Мария. — Вы не правящий король, а мой супруг.
— Но вы моя жена! — горячо возразил он. — И в качестве таковой обязаны мне подчиняться.
— Вы забываетесь! — вскричала Мария, чувствуя, что сейчас разрыдается. — Я монарх этого королевства и правлю всеми моими подданными без исключения. Воистину я старалась во всем потакать вам, но иногда интересы королевства главенствуют. Я не могу выдать Элизабет замуж вопреки ее воле и против воли моего народа.
— Ха! — ухмыльнулся Филипп. — Вам придется заставить ее, если вы цените мою любовь.
Угроза была понятна, и даже слишком. С тяжелым сердцем Мария призвала Элизабет из Хэтфилда.
— Нет, мадам, я не могу согласиться, — сочувственно, но решительно ответила Элизабет.
— Если бы ты видела чуть дальше своего носа… — уговаривала Мария, во многом вопреки собственному чутью.
— Мадам, — страстно воскликнула Элизабет, — поверьте, я не буду поступать вразрез с намерениями, о которых уже не раз говорила вам, даже если мне сделает предложение величайший принц Европы!
— Значит, придется передать королю, что ты категорически отказываешься, — обреченно молвила Мария. — Хотя на самом деле я тебя не виню.
— Умоляю вас, мадам, так и сделайте.
— Возвращайся в Хэтфилд, — велела королева. — Не знаю, как поступит король, но лучше тебе при этом не присутствовать.
Второй раз Элизабет просить не пришлось. Позднее, в том же месяце, когда Мария нанесла неожиданный визит в Хэтфилд, где о браке с герцогом Савойским, как и о прочих деликатных материях, не было сказано ни слова, Элизабет заключила, что королева одержала победу над мужем и вопрос решился раз и навсегда.
На протяжении короткого визита Марии сёстры пребывали в полном согласии. Элизабет приняла королеву со всеми почестями и приложила немалые усилия, чтобы ее развлечь. Тут была и латинская пьеса, и травля медведя, и танцы, и ястребиная охота, и соло на вёрджинеле [18]в ее собственном исполнении, и многое другое. К столу подавали лучшие яства и превосходные вина. Мария искренне радовалась, что может хотя бы недолго побыть вне дворца, наслаждаясь мирной сельской жизнью.
Элизабет надеялась, что Мария выскажется о престолонаследии, но королева не касалась этой темы. Ее мысли были в основном заняты войной во Франции.
— Мне наконец удалось убедить совет послать войска, — сообщила она. — Из-за моего мужа я не могла поступить иначе.
«Но не ради нас», — сердито подумала Элизабет.
— Король и сам отправляется на войну, — с тревогой добавила Мария.
— Он снова покидает Англию? — удивилась Элизабет и тут же пожалела о сказанном — столь горестным сделалось сестринское лицо.
— В нем нуждаются на континенте, — сказала Мария. — Он ждет, когда за ним прибудет испанский флот. — Она страдальчески взглянула на Элизабет. — Прошу тебя, помолись за него. И за меня тоже. Мне тяжело разлучаться с ним.
Элизабет пообещала исполнить ее просьбу. Времени на разговоры у них было не так уж много — большую его часть занимали развлечения, — но отношения между ними оставались теплыми, если не задушевными, и визит слишком быстро подошел к концу.
В последнее утро сестры крепко обнялись во дворе.
— Да пребудет с вами Бог, мадам, — пожелала Элизабет, когда подвели лошадей.
— Еще раз благодарю за отменное гостеприимство! — крикнула из седла Мария. — Прощай!
Элизабет и все ее домочадцы опустились на колени. Она подумала, что визит прошел намного лучше, чем можно было ожидать.
В дверь королевской спальни постучали. Выбравшись из постели, Филипп накинул на голое тело бархатный халат и отворил. Последовал короткий приглушенный разговор, и он вернулся к жене.
— Флот уже на горизонте! — воскликнул он, и пламя свечей осветило его радостное лицо. — Мне пора собираться!
— Так скоро? — в страхе прошептала Мария.
Она наслаждалась прошлыми ночами, отдаваясь ему всем существом, и почти убедила себя, что Филипп не покинет ее, когда наступит время уезжать.
— Мое войско ждет, — сказал он, ополаскивая лицо из стоявшей на дубовом комоде золотой чаши. Мария поняла, что мысленно он уже не с ней. — Я оставлю с вами моего духовника, — возможно, ему удастся растолковать вам, насколько важен брак Элизабет с герцогом Савойским.
— Я думала, мы это уже обсудили, — поразилась Мария.
— Что ж, подумайте еще раз, — велел Филипп. — И представьте будущее нашего союза, если она сама выберет себе мужа, способного ввергнуть королевство в хаос!
Мария молчала, лишившись дара речи. Она могла думать лишь об одном: Филипп покидал ее.
— Подчеркиваю, вам следует поспешить, — безжалостно продолжал Филипп. — Если потребуется, бракосочетание может состояться в мое отсутствие. И еще одно…
Мария с несчастным видом подняла взгляд. Филипп повернулся к ней, завязывая лосины:
— Желательно — нет, даже необходимо, — чтобы вы объявили Элизабет своей наследницей.
На случай смерти Марии ему хотелось, чтобы на троне остался верный человек, способный сохранить союз, а поскольку Элизабет была многим ему обязана, Филипп не сомневался, что держит ее на поводке. Конечно, оставалась еще и весьма желанная возможность, что она станет не только верным человеком…
— Нет, — ответила Мария, горько сожалея, что в такую минуту ей приходится возражать Филиппу. — Может, она и моя сестра, искренне верная мне, но она дочь печально известной женщины, причинившей немало зла моей матери и мне самой.
— Об этом вам придется забыть, — пренебрежительно бросил Филипп. — Вопрос престолонаследия нужно решить как можно скорее.
— Бог еще может решить иначе, — сказала Мария, слегка покраснев. Хоть какой-то повод, чтобы Филипп вернулся…
— На это можете не рассчитывать, — ответил Филипп с некоторым раздражением.
После недавних усилий на супружеском ложе, явившихся для него немалым испытанием, он уже не сомневался, что Мария слишком стара, чтобы зачать. Хватило и того, что произошло в прошлый раз!
Мария откинулась на подушки, оскорбленная до глубины души.
— Мне самой больно, что я не могу вас порадовать, назвав Элизабет моей наследницей, — призналась она, — но я заглянула в свое сердце и поняла, что все равно права, ибо совесть подсказывает мне то же, о чем говорила уже много лет. В глубине души Элизабет еретичка, и я не оставлю ей свой трон.
— В таком случае я крайне недоволен, — молвил Филипп, чернее тучи.
Он все еще гневался, когда два дня спустя прощался с ней на пристани в Дувре. С каменным лицом поцеловав Марию в щеку, он поднялся по трапу на борт. Глядя, как корабль уносит его вдаль по волнам, Мария мужественно сдержала слезы, уверенная, что видит Филиппа в последний раз.
Письмо было скреплено простой печатью, без герба. Вскрыв его, Элизабет, к своему радостному удивлению, обнаружила подпись лорда Роберта Дадли. Значит, его наконец выпустили из Тауэра!
В послании он предлагал ей верную службу. Он писал, что продал землю и посылает отдельным курьером деньги как доказательство своей преданности. И если еще останутся сомнения, он в случае нужды готов был за нее умереть.
«Ну вот, — улыбнулась Элизабет, — нашелся настоящий мужчина, который думает о будущем. Человек закваски, подобной моей». Она вспомнила его: смуглый, итальянской наружности, отчасти похож на цыгана; горделивая осанка, крепкое телосложение, — Элизабет поспешно подавила невольное желание. В ее положении плотские чувства были неуместны. Она могла быть признательна лорду Роберту за восхищение ею и ее стремлением добиться своего, но и только. Больше ей от него ничего не было нужно, тем паче что Дадли был женат, — она сама присутствовала на его свадьбе еще во времена правления ее брата.
— Что вам известно о Роберте Дадли? — спросила она у Сесила как бы между делом.
Сесил подозрительно взглянул на нее.
— Тот еще плут, — усмехнулся он. — Отважный, но взбалмошный. Добрый протестант — или был таким, — но прирожденный интриган. Я слышал, что с тех пор, как его выпустили из тюрьмы, он пользуется успехом у женщин. Почему вы спрашиваете?
— Он прислал мне письмо. — Она протянула послание Сесилу.
— Славно, славно, — улыбнулся тот. — Неплохо иметь друзей.
— Думаю, мне понравится иметь своим другом лорда Роберта, — кокетливо заметила Элизабет, бессознательно прижимая письмо к груди.
Сесил задумался.
— Я слышал, он поговаривал о намерении завести друзей в окружении короля, — сказал он. — Он может оказаться полезен. Подружитесь с ним. Человеку, который продает ради вашего дела землю, можно доверять.
— По-моему, вы назвали его плутом, — съязвила Элизабет.
— Возможно, я его недооцениваю, — признался Сесил. — В конце концов, его измена — дело давно минувших дней. Полагаю, он несколько поостыл после пребывания в Тауэре!
Элизабет написала Дадли, поблагодарив его за подарок и желание ей служить. Письмо стало первым из многих. Вскоре они уже регулярно переписывались — Дадли рассыпался в любезностях и клятвах верности; Элизабет была более сдержанна, но многое обещала, выстраивая мосты, которые, возможно, однажды пожелала бы перейти. Она с волнением ждала его писем с новыми пышными комплиментами и охотно составляла ответы, которые он мог воспринимать как угодно. Элизабет решила, что в этом нет никакого вреда, — легкий флирт, добавлявший пикантности ее зачастую унылым дням.
— Да поможет нам Бог — Кале потерян! — с редкой для него страстью воскликнул Сесил, врываясь в кабинет, где Элизабет проверяла бухгалтерию Перри.
— Потерян? — потрясенно переспросила она.
— Французы захватили его в начале января, после внезапной атаки.
— Не могу поверить, — подавленно прошептала Элизабет. — Кале принадлежал Англии двести с лишним лет.
— Да, и был последним бастионом наших территорий во Франции, — добавил Сесил. — Его потеря — страшный удар для королевы.
— Но это ее вина! — заявила Элизабет. — Именно она втянула нас в эту войну лишь ради того, чтобы умаслить супруга.
— Да, вина лежит на ней, — согласился Сесил. — И с этим ей придется жить. Могу поспорить, что король и пальцем не пошевелил для спасения Кале.
— Ее величество, наверное, пошлет войска, чтобы его отбить? — осведомился Перри.
— Увы, мой друг, я сомневаюсь, что королевству это по средствам, — ответил Сесил. — Все знают, что казна почти пуста. Страна никогда не была так бедна силами, деньгами, людьми и сокровищами. Мне стыдно, что я англичанин.
— А сожжения продолжаются, — подхватила Элизабет. — Всем заправляет духовенство. Королевство истощено, народ готов бунтовать.
— Я даже слышал, что королеву обвинили в измене своей стране, — сказал Сесил.
— Мало нам хлопот, так еще и эпидемия инфлюэнцы, — добавил Перри. — Наверняка ее наслал Господь, чтобы покарать королеву за ее грехи.
— И что теперь делать? — риторически спросила Элизабет.
— Народ уповает на вашу светлость, — молвил Перри.
— Возможно, — поспешно кивнул Сесил, — но есть и другие новости, которые вам вряд ли понравятся, миледи. Королева снова считает себя беременной.
Элизабет в ужасе уставилась на него, затем быстро подсчитала в уме:
— Но король уже полгода как отсутствует!
— Мои знакомые при дворе говорят, что ее величество желает сначала удостовериться сама и только потом о чем-либо объявлять.
Элизабет недоверчиво смотрела на него:
— Неужели это правда? Или она опять заблуждается?
— Наверное, пора нанести визит во дворец, — предложил Сесил.
Иголка размеренно сновала туда-сюда. Ну наконец-то, удовлетворенно подумала Элизабет, обрезая нитку и встряхивая маленькую распашонку, завершавшую приданое для младенца, которое она спешно готовила в подарок королеве как предлог для посещения дворца.
Она приехала в феврале в сопровождении большой свиты, и Мария вновь приняла ее со всеми почестями. Под расшнурованным корсажем королевы отчетливо выступал живот, но она выглядела больной, истощенной и осунувшейся.
— Надеюсь, ваше величество в добром здравии? — Обычные слова вежливости показались Элизабет совершенно неуместными.
— Я немного устала, — ответила Мария, — но в моем состоянии это вполне естественно. Осталось уже недолго. Скоро я удалюсь в свои покои ждать родов.
— Я буду молиться за счастливый исход для вашего величества, — пообещала Элизабет.
Она показала изящную белую распашонку, украшенную шитьем. Тонкая работа впечатлила королеву, и подарок искренне тронул ее.
— Благодарю от всей души, — сказала она сердечно, — тем более что я знаю, насколько ты ненавидишь рукоделие!
Сестры улыбнулись друг дружке. Элизабет старалась не смотреть на измученное лицо Марии.
— Останешься до родов? — спросила Мария.
— Я затем и приехала, мадам, — отозвалась Элизабет.
«И чтобы выяснить, родится ли кто-нибудь», — подумала она.
Через несколько дней, в начале марта, Мария удалилась в свои покои, сопровождаемая лишь фрейлинами и акушерками. Весь двор затаил дыхание, ожидая развития событий.
Ребенок так и не родился. В душе торжествуя, Элизабет не могла вынести вида охваченной горем королевы. Они прождали два долгих месяца, пока королева наконец не сдалась, оставив всяческую надежду. Впав в черную депрессию и страдая от лихорадки, она почти не выходила из своих комнат.
— Оказалось, что это не ребенок, а просто водянка, — сообщила Элизабет по секрету графиня Сассекс.
— Я боюсь за ее величество, — призналась Элизабет. — Она лишилась всего, что имело для нее хоть малый смысл. И ходят слухи, что долго она не протянет.
— Она составила завещание, — доверительно сообщила Фрэнсис. — Мне сказал муж.
Элизабет мигом насторожилась:
— Она объявила меня наследницей?
— Нет, сударыня. Она еще рассчитывала родить и завещала королевство собственным детям.
Элизабет вздохнула:
— Рано или поздно ей придется решиться — особенно сейчас, когда она так плоха.
— Она не настолько больна, чтобы не интересоваться судьбой несчастных еретиков, — пробормотала леди Сассекс. — На этой неделе в Смитфилде сожгли семерых. И этому, похоже, не будет конца.
— Остается лишь надеяться, — нарочито двусмысленно ответила Элизабет.
Она стояла перед королевой, измученной и больной. Выразив сестре соболезнование, Элизабет попросила отпустить ее домой.
— Ступай с Богом, — сказала Мария, целуя ее.
— Надеюсь, когда мы увидимся вновь, вы полностью поправитесь, ваше величество. — Элизабет собралась присесть в реверансе, но королева ее удержала.
— Я знаю, сестра, что между нами немало различий, — молвила она, — и многого уже не исправить. Но я ценю твою поддержку в столь тяжкое для меня время, — она с трудом сдержала подступившие слезы, — и искренне молюсь, чтобы мы смогли стать добрыми подругами.
— Искренне желаю вам того же, мадам, — ответила Элизабет.
Они обнялись в последний раз — сестры и соперницы, против которых звезды словно сговорились с первого до последнего дня.
Элизабет знала, что теперь между ней и троном стоит лишь жизнь королевы, и преисполнилась решимости использовать спокойные дни в Хэтфилде для подготовки к великому служению. Она проводила многие часы наедине с Сесилом, строя планы, составляя списки тех, кто будет ей служить, и вспоминая все уроки, полученные от учителей, усвоенные из книг и собственного опыта, дабы достойно встретить свое грандиозное будущее.
В Хэтфилд прибыл герцог Фериа, которого прислал из Испании Филипп.
— Ваше высочество, мой господин король шлет вам наилучшие пожелания и просит меня засвидетельствовать вам его почтение, — молвил герцог с низким поклоном.
«Удивительно, — подумала Элизабет. — Он даже не собирается убеждать меня выйти замуж за герцога Савойского? Меня чуть не свели в могилу требованиями взять себе мужа! Что-то явно изменилось…»
Внезапно ей все стало ясно. «Филипп знает, что Марии осталось недолго, — сообразила она, — и он предлагает мне свою дружбу как монарх монарху». Ибо Филипп, как и она сама, рассчитывал на корону: его отец-император умирал, и вскоре ему предстояло стать королем Испании.
— Мой господин желает, чтобы вы знали, что он остается вашим другом, — продолжал Фериа, — и надеется со временем на большее.
Элизабет подняла брови. На что намекал посол? Не мог же Филипп предлагать себя ей в мужья при живой и правящей жене? Но что еще могла означать эта реплика? Этим, скорее всего, объяснялось, почему имя герцога Савойского, внушавшее ей ужас, больше не упоминалось. Но выйти замуж за Филиппа! Никогда!
— Передайте своему господину королю, что я была рада видеть ваше превосходительство и благодарю его величество за расположенность ко мне, — молвила Элизабет. — Я готова оказать ему всяческую любезность, если это будет в моей власти.
Однако Фериа на том не закончил.
— Есть еще одна довольно деликатная тема, которую я вынужден затронуть, ваше высочество. Если волею счастливого случая вы когда-нибудь окажетесь во власти, мой господин желает от вас гарантий преданности католической вере.
Элизабет насторожилась.
— Если бы я не знала, что королем движут лишь лучшие намерения, я бы упрекнула вашего господина за подобные речи, — пренебрежительно заметила она. — Королева пока жива, и да продлятся ее годы. Предсказывать ее смерть — измена, и я поэтому не стану ничего обсуждать.
Фериа поклонился и вышел, восхищенный тем, как ловко удалось отделаться Элизабет. Похоже, его господину придется нелегко с этой леди, да и со всей Европой тоже!
С наступлением осени Сесил начал все больше беспокоиться. Никто уже не сомневался, что королева умирает, однако она отказывалась назвать наследника.
— Возможно, вам еще придется побороться за трон! — предупредил он Элизабет.
Примерно о том же ей настойчиво писал из своего имения в Норфолке Роберт Дадли, предлагая, если потребуется, поднять на мятеж своих арендаторов. Он уже переписывался со своими друзьями при дворе Филиппа. «Король желает, чтобы королевство оставалось в руках того, кому его величество может доверять, — писал он Элизабет. — И это — вы. В его поддержке вы можете не сомневаться».
— Срок близится, ваша светлость, — сказал Сесил. — Приготовьтесь, уже недолго осталось ждать.
Не зная, сколько у них еще времени, Сесил и Томас Перри срочно написали командиру северного гарнизона в Бервике, который, в свою очередь, призвал поддержать Элизабет северных лордов и мелкое дворянство.
«Десять тысяч человек готовы выступить в защиту ее королевского трона, титула и чести!» — написал в ответ командир всего несколько дней спустя.
По мере того как распространялись известия о болезни королевы, в Хэтфилд начали приходить письма со всей страны от лордов, рыцарей, джентльменов и даже йоменов — в них они заверяли Элизабет в своей непоколебимой поддержке, которую готовы были при необходимости оказать даже силой.
— Я никогда не забуду этой любезности, — сказала она со слезами на глазах Сесилу, Кэт и остальным. — И достойно отплачу за нее, как только появятся время и возможности.
Затем в Хэтфилд начали прибывать придворные, подобные бегущим с тонущего корабля крысам, — оказать почести восходящей звезде и завоевать ее благосклонность. Когда она, поблагодарив их за доброжелательность, попыталась убедить их вернуться во дворец Сент-Джеймс и позаботиться о королеве, они попросили у нее разрешения остаться. Вскоре дом ломился от гостей, и новоприбывших пришлось отправлять на поиски жилья в деревню. Но поток доброжелателей и карьеристов не ослабевал.
В ноябре за ними последовали хранитель судебных архивов и королевский управляющий, которых прислала к Элизабет сама королева. Оба джентльмена мрачно поклонились ей, и Элизабет на мгновение почудилось, будто они пришли объявить, что королевой стала она. Но нет.
— Здоровье ее величества быстро ухудшается, ваша светлость, — сообщил хранитель судебных архивов. — Совет ежедневно молится о ее выздоровлении, но тщетно. Всем очевидно, что она долго не проживет, и потому милорды убедили ее сделать определенные заявления, касающиеся престолонаследия. Мадам, она назвала вас своей наследницей, прося лишь о том, чтобы вы сохранили истинную религию и выплатили ее долги.
Элизабет подошла к окну, невидящим взглядом уставившись через парк. Настал миг, к которому она так долго готовилась. В ближайшие дни она станет королевой. Ее великая битва за выживание почти завершилась — во что она сама не могла поверить.
Она вспомнила о поставленном Марией условии сохранить истинную религию. Что ж, она так и сделает! Она примет это условие и, если потребуется, даже поклянется — ведь Мария не уточнила, какая именно религия имелась в виду. Но покамест разумнее было промолчать — напрашивался еще один ответ без ответа!
— Смиренно принимаю волю ее величества, — молвила Элизабет, склоняя голову. — Прошу вас, милорды, передайте ей мои заверения в том, что, когда меня призовет Господь, я сделаю все, чтобы спасти королевство.
— Передадим, — пообещал управляющий. — Все, что теперь требуется, мадам, — чтобы совет подтвердил ваши права. Я уверен, что затруднений не возникнет.
— А я тем временем буду молиться о выздоровлении ее королевского величества, — отозвалась Элизабет.
— Это стало бы чудом, мадам, — ответил тот.
Хранитель печально кивнул в знак согласия.
Сэр Николас Трокмортон, один из верных друзей Элизабет при дворе, прислал ей короткую записку: «Когда вы получите от меня священный знак, ваш час пробьет». Вновь осознав, насколько она близка к трону, Элизабет мысленно поблагодарила его за предусмотрительность.
«Когда я увижу знак, — подумала она, — я точно буду знать, что стала королевой».
У герцога Фериа не было особых причин оставаться при дворе, и он, памятуя о наказе своего господина поддерживать дружеские отношения с наследницей Марии, снова приехал в Хэтфилд, куда Элизабет пригласила его на ужин. Его поразила образовавшаяся вокруг нее властная аура, но ничуть не порадовало присутствие в доме многочисленной молодежи, придворных и людей с подозрительными религиозными взглядами.
— Еретики и изменники, — пробормотал он себе под нос. — Отъявленные карьеристы! Неужели они не могли подождать, пока несчастная королева не испустит дух?
Показалось ли ему, или Элизабет и впрямь вела себя не так дружелюбно, как раньше? Он надеялся, что ошибается, ибо поведение ее было безупречно. Она поздравила Филиппа с долгожданным вступлением на испанский трон, блистала за ужином, поддерживая остроумную беседу, однако чувствовалось, что веселье ее довольно наигранное. А когда подали вино Гиппократа и убрали скатерть, она наконец посерьезнела.
— Прошу вас передать королю Филиппу мою признательность за все, что он для меня сделал, — сказала она герцогу, — и уведомите, что я и в будущем надеюсь на его дружбу. Скажите ему также, что, пока французы удерживают Кале, ни о какой дружбе с ними не может быть и речи.
Искренне ли она говорила? Ее слова казались Фериа слишком заученными. Он чувствовал, что имеет дело с разумом, который, возможно, не постичь даже мудрецам. Обещать она могла многое, но доверять ей не следовало.
— Его величество будет рад это слышать, мадам, — ответил он официально, после чего добавил, желая, чтобы его не поняли превратно: — В конце концов, своей будущей короной вы обязаны ему, ваша светлость, ибо это он убедил королеву объявить вас ее наследницей.
— Не совсем так, милорд! — воскликнула Элизабет с некоторой горячностью. — Своей будущей короной я обязана не только Филиппу, но и любви народа Англии, которому я всецело предана, и королева сама это знает в глубине души. Не забывайте: «VOX POPULI, VOX DEI» — «Глас народа — глас Божий!» — Заметив его оскорбленный вид, она сказала: — Но я, разумеется, благодарна королю за все усилия, которые он приложил ради меня.
Фериа не собирался легко сдаваться:
— Его величество также озаботился вашим замужеством, мадам.
Элизабет улыбнулась, отбросив назад длинные волосы с вплетенными в них бриллиантовыми нитями и проведя изящными пальцами по щекам.
— Я знаю — он хотел, чтобы я сочеталась браком с герцогом Савойским, но буду откровенной: я видела, как моя сестра лишилась народной любви, выйдя замуж за иностранного принца. Вряд ли мои слова вас оскорбят, ибо вы сами должны это сознавать и наверняка поймете, что у меня нет никакого желания повторять ту же ошибку.
Увидев его мрачное лицо — неужели он действительно собирался затронуть тему о ее возможном браке с Филиппом? — Элизабет наклонилась и игриво взглянула на него.
— Я могла бы выйти замуж за графа Арундела, — рассмеялась она. — Он постоянно болтается вокруг и строит мне глазки!
Фериа несколько покоробило ее легкомыслие. Элизабет оценила выражение его лица, и ее улыбка померкла.
— Не обижайтесь, милорд герцог, — порой мне нравится немного пошутить, а в последние годы такая возможность выпадала редко.
— Я знаю, ваше высочество, — тихо отозвался он.
Последовала пауза.
— Мой путь к престолу был тернист, — задумчиво проговорила Элизабет, — и он еще не завершен. Не стоит радоваться раньше времени. Но когда я думаю о том, что случилось со мной за время правления сестры, моему негодованию нет предела, ибо большую его часть я находилась под подозрением — имейте в виду, без каких-либо на то оснований — и мне даже грозила смерть. Нет, мне пришлось воистину нелегко. — Глаза ее блеснули. — Но мне повезло с друзьями, например с Сесилом — я уже представила его вам. За ум и преданность он назначен моим секретарем.
— Разумный выбор, — согласился Фериа.
«Еретики и изменники», — думал он, пока Элизабет перечисляла тех, кого отобрала себе на службу. И в то же время Фериа не мог не восхищаться ее проницательностью и острым умом. Она точно знала, что делает и чего хочет, и у него не оставалось ни малейшего сомнения в том, что она станет сильной правительницей. К тому же ей было свойственно обаяние Тюдоров — в не меньшей мере, чем их двуличие. Она унаследовала все черты своего отца, подумал он.
Когда Мария ненадолго пришла в себя, рядом сидела Сьюзен Кларенсье. Глаза этой преданной женщины были полны слез.
— Не плачь обо мне, — прошептала королева. — Там, куда я ухожу, слезы мне не понадобятся. А в своих снах, столь живых и ярких, я вижу предвестие рая. Я наблюдаю маленьких детей, похожих на ангелов, которые играют для меня нежную музыку, даруя неземное утешение.
То были дети, которых она так вожделела, но никогда не имела; дети, которых так хотелось качать ее пустым рукам.
К ней прибыли священники, чтобы отслужить мессу возле ее одра.
— Великое утешение, — молвила она, радостно принимая освященный хлеб.
Но позднее, бессильно лежа на подушках, Мария разрыдалась.
— Она оплакивает короля Филиппа, — зачирикали фрейлины.
— Нет, — донесся с постели слабый голос. — Не только. Я оплакиваю мое величайшее фиаско. Когда я умру, в моем сердце будет лежать слово «Кале».
Долгой ноябрьской ночью она прислушивалась к тому, как покидала ее жизнь.
— Пошлите людей к моей сестре Элизабет, — из последних сил попросила она. — Убедите ее сохранить римскую веру.
— Непременно, дорогая мадам, — пообещали прислужницы, глядя, как она вновь погружается в забытье.
И все же они отправились в Хэтфилд. Большая Северная дорога была на мили забита лошадьми, экипажами и вьючными мулами — придворные и прочие вельможи толпами спешили к наследнице трона. И как бы ни радовалась им Элизабет, эта картина поразила ее до глубины души.
Королева еще жива, думала она. Их первый долг — быть рядом с ней. Но они, похоже, об этом забыли; стремясь завоевать расположение будущего монарха, они бросили свою госпожу умирать в одиночестве. «Что ж, хороший урок, — подумала Элизабет. — Когда дело дойдет до объявления наследника, я никому не скажу ни слова. Пусть гадают!»
Едва забрезжил рассвет, вновь отслужили мессу, и Мария четким и ясным голосом читала молитву. Когда вознесли Дары, присутствовавшие узрели, как трясется ее преклоненная голова.
Потом, пока фрейлины суетились и наводили порядок в спальне, она заснула. Но позже те поняли, что сон перешел в смерть и королева отошла в мир иной, подобно безмятежному агнцу.
Стоял морозный ноябрьский день, задувал холодный ветер, но это никогда не останавливало Элизабет. Вскоре после завтрака она вышла прогуляться на свежем воздухе по парку Хэтфилда, радуясь, что может побыть одна, покинув дом, заполненный напряженно ожидавшими людьми.
Чуть позже, сидя под могучим дубом, кутаясь в тяжелый плащ и читая по-гречески Новый Завет, она услышала далекий стук копыт. Тот приближался, пока Элизабет не увидела троих всадников, направлявшихся к дому через парк. Пожав плечами, она вернулась к книге, но стало ясно, что всадники ее заметили, поскольку повернули коней в ее сторону. Когда они приблизились, она узнала важно восседавших в седлах графов Арундела и Пемброка, а между ними ехал Трокмортон — да, именно он!
Испытав сильное сердцебиение, Элизабет поднялась на ноги. Она не сомневалась, что пробил час, и ей казалось, будто судьба и провидение готовили ее к этому мигу всю жизнь, храня от всевозможных бед. Ее преследовало множество невзгод, кошмаров и препятствий: незаконнорожденность, казнь матери, непростое детство, скандал с адмиралом, опасности вероисповедания и близости к трону, заключение в Тауэре и последующий домашний арест, недоверие Марии и попытки насильно выдать ее замуж… Все это она пережила ради одной-единственной цели. Чем еще могло быть свершившееся, как не Божьей волей?
Спешившись, лорды опустились перед ней на колени на сырую траву.
— Королева умерла. Да здравствует королева! — ликующе воскликнули они.
Затем Трокмортон встал и вложил ей в ладонь знак, который обещал доставить, — коронационный перстень Марии.
Элизабет хотелось кричать от радости и возносить хвалу Небесам, но от нахлынувших чувств она лишилась дара речи. Тяжело дыша, она опустилась на землю, чувствуя, что ее сердце готово лопнуть от благодарности.
— Так было угодно Господу, — наконец объявила она. — На наших глазах свершилось чудо!
Собравшись, она встала и протянула коленопреклоненным мужчинам — теперь ее подданным — руку для поцелуя, после чего пригласила их в дом. Она шла через парк, высоко подняв голову и широко расправив плечи, во всех отношениях выглядя королевой. «Это мое государство, — подумала она, взирая на широкие просторы лугов, высокие деревья, далекие хижины и величественный дом впереди. — Моя Англия!» Шагая во главе лордов, ведших в поводу лошадей, она прибыла в Хэтфилд, где ее приветствовал восторженный люд. И там, во всем своем великолепии, ее ждал на белом коне лорд Роберт Дадли, который снял шляпу и низко поклонился в седле. Глаза его блестели, излучая тепло.
Повествуя о детстве и юности Елизаветы Первой, я старалась по мере возможности придерживаться известных фактов. Большинство персонажей и событий этой книги упоминаются в исторических хрониках, и большая часть диалогов — хотя местами слегка осовремененная — основана на реальных высказываниях людей той эпохи (иногда приписанных другому герою с целью донести до читателя точку зрения). Тем не менее я взяла на себя смелость опускать некоторые события, особенно в последних главах книги. Иные вопросы, к примеру, разрешаются в одном разговоре, тогда как в действительности таких бесед могло быть две или три, и я опустила пару несущественных эпизодов, чтобы избежать повторов, поскольку они выступают лишь эхом предшествующих событий.
Считаю вполне простительным, что драматизма ради я вплела сюжетную линию, целиком противоречащую моему естеству историка! В самом деле — я не однажды аргументировала в печати, в лекциях, по радио и телевидению мою точку зрения, согласно которой Елизавета Первая была королевой-девственницей, как заявляла она сама, поскольку исторические свидетельства этому не противоречат. Однако мы не можем доподлинно знать, что происходит в личной жизни конкретного человека. Ходили слухи и легенды, и именно на них основана весьма спорная часть настоящего романа — беременность Элизабет. Как историк, я не утверждаю, что подобное имело место в действительности, но как романист — довольна возможностью задать вопрос: «А что, если?..»
В хрониках есть сведения, что в тысяча пятьсот сорок восьмом году Элизабет, по слухам, родила недоношенного ребенка от Сеймура. Упоминается, что она «впервые почувствовала себя плохо в середине лета», примерно через месяц после приезда в Чесхант, и болезнь продолжалась до поздней осени; все это время, по словам миссис Эстли, Элизабет не уходила дальше чем на милю от дома. Скудость сведений об этой болезни может объясняться желанием скрыть ее истинные причины со стороны тех, кто стремился избежать скандала.
Слухи про отношения Элизабет и адмирала продолжали гулять и в тысяча пятьсот сорок девятом году. Джейн Дормер, герцогиня Фериа, — которая являлась подругой Марии Тюдор, а потому вряд ли была беспристрастна — много лет спустя вспоминала, как сельскую акушерку посетил посреди ночи таинственный джентльмен. Он велел ей отправиться с ним, завязал этой женщине глаза и отвез ее в дом, где она никогда раньше не бывала, чтобы помочь «благороднейшей юной леди», у которой начались роды. Как только родился ребенок, мужчина тотчас «жестоко его уничтожил». Акушерка проговорилась, и вскоре разошлись слухи, что юная леди — это сама Элизабет, хотя женщина не была в том полностью уверена. Таковы оригинальные источники, на которых основана данная часть романа, хотя, как историк, я хочу подчеркнуть, что нет никаких надежных свидетельств того, что у Элизабет случился выкидыш, и эта гипотеза опирается лишь на слухи и предположения.
Все рассказы об утренних забавах адмирала Сеймура с Элизабет, а также шокирующий эпизод с ее изрезанным платьем основаны на фактах. Однако при написании этой книги мне пришло в голову, что традиционный образ гувернантки Элизабет, Кэт Эстли, как любящей женщины, заменявшей ей мать, и ничего сверх, не вполне согласуется с тем, что известно о ее поведении в истории с Томасом Сеймуром. И потому я ввела побочную сюжетную линию о двигавших ею мотивах. В хрониках есть указания на то, что сразу после смерти королевы Екатерины Кэт начала подталкивать Элизабет к браку с Сеймуром.
Упоминаются в хрониках и подозрения Марии насчет происхождения Элизабет — которые, в отличие от изложенного в романе, так и не развеялись, — а также ее сложные отношения с сестрой. Современному читателю маленькая Элизабет может показаться не по годам развитой, но я считаю это вполне простительным, поскольку она действительно была исключительно умна и проницательна для своего возраста, и в данном произведении ее раннее развитие описано в основном в согласии со знаменитым высказыванием, с которым она обратилась к своему гувернеру, когда ей еще не было и трех лет: «А почему вчера вы называли меня „леди принцесса“, а сегодня просто „леди Элизабет“?» — и на ее ранних письмах, подобных тому, что упоминается в пятой главе, а также на моем личном опыте матери и педагога.
Вполне засвидетельствовано и восхищение Элизабет ее отцом, и почитание его памяти. Однако мы практически ничего не знаем о чувствах, которые она испытывала к матери, и нам неизвестно, считала ли она Анну Болейн невиновной или нет. Подозреваю, что мрачные подробности судьбы ее матери были слишком ужасны, чтобы в полной мере быть изложенными столь маленькой девочке, и она узнавала о них лишь постепенно. Не знаем мы и о том, отлучал ли Генрих Восьмой Элизабет от королевского двора в тысяча пятьсот сорок четвертом году, и я в этом случае предлагаю собственную вымышленную версию событий. Сверхъестественные сцены также вымышлены, но основаны на тех, что много лет назад пережила моя мать.
Я повсеместно именую Ворота Изменников «речными воротами», поскольку до семнадцатого века они не были известны под таким названием. Нет никаких исторических свидетельств в поддержку давнего убеждения насчет того, что Элизабет и Роберт Дадли встретились и, возможно, впервые испытали влечение друг к другу, будучи узниками Тауэра, но одну такую встречу я все же сочинила!
История Элизабет содержит в себе все элементы высокой драмы: неизвестность, трагедию, интригу и динамичные, живые характеры. Источники, с которыми я справлялась, слишком обширны, чтобы перечислять их здесь, а потому я отсылаю заинтересованного читателя к обширным библиографиям в моих книгах «Шесть жен Генриха Восьмого», «Дети Генриха Восьмого» и «Жизнь Елизаветы Первой».
Я в первую очередь стремилась сохранить верность Елизавете, величайшей из всех королев, и изобразить ее портрет, начиная с раннего детства. Она была воистину выдающейся женщиной, и я искренне рада, что смогла еще раз о ней написать.
Я в первую очередь выражаю сердечную благодарность моему выпускающему редактору в издательстве «Хатчинсон» Энтони Уиттому, который предложил мне данный проект и возродил во мне желание написать о Елизавете. Хочу также поблагодарить его за квалифицированные и тактичные редакторские поправки и выразить признательность моему литературному редактору, писательнице Кристи Кроуфорд, книги которой я очень люблю, а также команде редакторов издательств «Хатчинсон», «Эрроу» и «Баллантайн», в особенности Кейт Элтон, Джеймсу Найтингейлу, Мэнди Гринфилд и Шоне Маккарти.
Хочу выразить особую благодарность моему агенту Джулиану Александеру, чьей поддержкой я пользуюсь неизменно и чьи бесценные творческие замечания обогатили этот роман. Отдельное спасибо Сюзанне Портер, моему редактору в издательстве «Баллантайн» в США, за ее исключительно полезное содействие, и Лизе Барнс, моему американскому рекламному агенту.
Выражаю признательность Джеффу Коттендену и Ричарду Оглу за создание очередной великолепной обложки. Я также благодарю всех специалистов по маркетингу, рекламе и продажам за превосходную, но часто остающуюся непризнанной работу.
Я не в силах переоценить мою признательность историку Саре Гриствуд, автору книги «Элизабет и Лестер», за то, что она нашла время прочесть мою рукопись и сделать профессиональные и крайне ценные замечания. Огромное спасибо всем остальным за помощь и поддержку на разных этапах написания данной книги, в особенности историку Трейси Борман, которая сама сейчас работает над трудом о Елизавете Первой, а также, в произвольном порядке, моей матери Дорин Каллен, моему сыну Джону Уэйру, моей дочери Кейт Уэйр, моей двоюродной сестре Кристине Армор, Джону и Джо Марстон, Питеру и Карен Марстон, Дэвиду и Кэтрин Марстонам, Саманте Браун из Музея исторических королевских дворцов, Шивон Кларк, Энн Моррис, Лизе Митчелл, Лесли Рональдсону, Саре Левайн и Кэтлин Кэрролл из Хэмптон-корта, Дэвиду Крозерсу и Ричарду Стаббингсу из «Культуршока», Элисон Монтгомери и Роджеру Ингланду, Джин и Нику Хаббард, Ричарду Формену, Иену Франклину, Керри Джилл-Прайд, отцу Люку из церкви Святого Креста в Карсхэлтоне, Лорел Джозеф из Уайтхолла в Чиме, Роджеру Кацу и Карин Шерер из Хатчардса, Гэри и Барбаре Лидс, Патриции Маклеод и Аните Майатт из библиотеки Саттона, Хезер Маклеод, Иену Робинсону за вебдизайн и поддержку сайта, Шелли и Бернеллу Таккер, Джейн Робинс, Джесси Чайлдс, Николе Таллис, Марте Уиттои, Кристоферу Уорвику, Кейт Уильямс, Питу Тейлору, Джо Янгу, Ричарду Макполу, Линде Коллинз.
И как всегда, напоследок, со всей любовью благодарю моего мужа Рэнкина. Без твоей неизменной преданной поддержки эта книга не смогла бы увидеть свет!
Имеется в виду Священная Римская империя, объединявшая Германию и многие территории Центральной Европы. —
Князь Беспорядков — глава рождественских увеселений в Старой Англии. —
Входило в состав Священной Римской империи, находилось на территории современной Германии.
Великим делом был назван бракоразводный процесс Генриха и Екатерины. —
Шляпа без полей. —
«Анна Болейн, супруга Генриха Восьмого»
Традиционное английское рождественское украшение — футляр для ароматических трав. —
Небольшой круглый кекс из пшеничной муки. —
Гуманистами называли себя представители светской интеллигенции эпохи Возрождения, социальной группы, вызванной к жизни развивавшимся в Европе с конца XIII века торговым капиталом.
Вермут.
Сладкий ликер, вырабатываемый путем смешивания или редистилляции (мацерации) алкоголя с фруктами.
Карточная игра, напоминающая современный покер.
Оценщик земельной или недвижимой собственности.
Комическая пьеса Николаса Юделла, считающаяся первой комедией на английском языке.
Богослужебная книга Англиканской церкви.
Долговая тюрьма в Лондоне.
Разновидность клавесина; получил распространение в Англии и Нидерландах в XVI–XVII веках. —