Она редко покидала окрестности гостиницы. Первое время страдала бессонницей. Засыпала поздно, часа в три ночи. А в семь утра уже была на ногах и поспешно выбегала из номера. Покупала на площади Звезды утренние газеты, возвращалась на улицу Ла-Перуз и заходила в кафе на углу. Там просматривала короткие объявления в рубрике: «Требуются». Последние слова блондина в конторе по найму Стейварта: «Наберитесь терпения, мы с вами свяжемся» — ее мало обнадежили. Ясно, что на него рассчитывать не приходилось. Багериан аккуратно звонил ей по вечерам в семь часов. Удобно ли ей в гостинице «Севинье»? Нет, в банке она еще не была. Зачем? Денег у нее достаточно. Ей не хотелось просить у него рекомендательное письмо для конторы Стейварта. «Я, нижеподписавшийся, Мишель Багериан, хочу засвидетельствовать, что мадемуазель Маргарет Ле Коз добросовестно исполняла все мои требования…» В подобной формуле что-то ее смущало и даже огорчало. Совершенно очевидно: такие же письма он давал всем предыдущим «гувернанткам». Как знать? Возможно, в его деловом ежедневнике есть список «гувернанток», с которыми он жил, а в самом конце — ее имя. Она ругала себя за подобные мысли. Неблагодарные по отношению к человеку, что все-таки пытался ей помочь. Ведь так мало на свете людей, готовых оказать тебе услугу, выслушать тебя, а главное, понять… По телефону она отвечала ему лишь «да» и «нет», не знала, что еще сказать. И потом, его теперь было слышно все хуже и хуже, треск заглушал голос. Наверное, он перебрался с детьми из Швейцарии в Бразилию, как намеревался. Она даже не спросила, когда они уезжают, не поинтересовалась, в Швейцарии ли они. Он о себе не рассказывал. Считал, вероятно, что ей это неинтересно, раз она так холодно говорит с ним по телефону. Не важно, в Швейцарии он или в Бразилии, все равно скоро ему надоест, и он перестанет звонить. Отлично, так будет гораздо лучше.

В начале месяца ей исполнилось двадцать лет. Она даже не сказала Багериану, что у нее день рождения. Не привыкла праздновать его. Для праздника нужны любящие родственники, верные друзья, гладкий жизненный путь со столбами, отмечающими каждый километр, чтобы идти по нему размеренным шагом и позволять себе время от времени передышки. А ее жизнь, наоборот, шла неровно, с неожиданными скачками, переломами, то и дело обрывалась, начиналась с нуля. Какие уж тут дни рождения… Если знаешь, что много раз умирала и рождалась заново.

Но день своего двадцатилетия она запомнила. Накануне Багериан доверил ей свою машину, чтобы она отвезла обоих детей в закрытую школу Меримон — нужно было проехать километров десять в сторону Монтрё. Дети проводили там три дня в неделю, впрочем, живописное шале, окруженное огромным парком, не казалось ей настоящей школой. Хотя она побывала в классах и в маленькой столовой на первом этаже. В среду вечером она забирала детей домой, а в понедельник утром привозила обратно. Багериан объяснил, что им полезно проводить несколько дней с девочками и мальчиками их возраста, вместо того чтобы постоянно сидеть одним или с отцом. Так что, в сущности, детям была посвящена лишь часть ее времени. Существовала ли мадам Багериан? Маргарет Ле Коз догадывалась, что не стоит касаться этой темы. Может быть, она умерла или бросила семью?

На обратном пути Маргарет ехала вниз по улице Уши. Остановилась на красный свет у перекрестка — справа торчали средневековые башенки гостиницы «Рояль-Савой», похожей на декорацию к сказке о Белоснежке и семи гномах. И вдруг ее словно ударили под дых. На тротуаре она увидела Бойаваля, он собирался переходить улицу. Она попыталась отвернуться, пониже наклонить голову, но человек в черном прямом пальто приковывал ее взгляд. Маргарет уговаривала себя, что бояться нечего: она в машине, в укрытии. Не нужно только смотреть на него, не то привлечешь его внимание. Поздно: проходя мимо, он ее заметил. Изумился, осклабился. Она сделала вид, что не узнала его. Он стоял прямо перед ней, Боже, скорей бы зеленый свет! Его лицо не изменилось: скуластое, изможденное, рябоватое; только черные волосы бобриком отросли; те же серые злые глаза; неуклюжая скованная фигура в слишком тесной одежде. Здесь, в Швейцарии, она почти забыла о нем, но вот он стоит как вкопанный совсем близко, и Маргарет испытывает безграничный ужас. Хотя она бы предпочла сказать: безграничное отвращение. В юности по легкомыслию мы думаем, что дешево отделались, навсегда избавились от давнего проклятия, если нам повезло прожить несколько недель спокойно и беззаботно на берегу освещенного ярким солнцем озера в нейтральной стране. Но нас мгновенно призовут к порядку. Нет, задаром от беды не уйдешь. Будь она уверена в собственной безнаказанности, задавила бы его без малейшего зазрения совести, как только вспыхнул зеленый свет. Он подошел совсем близко, ударил кулаком по капоту. Наклонился, будто хотел прижаться лицом к лобовому стеклу. Вместо улыбки — глумливая ухмылка. Она задыхалась от страха. Резко нажала на газ. Отъехав на порядочное расстояние, опустила стекло и набрала побольше вольного воздуха в легкие. Ее подташнивало. Она не стала сворачивать налево к Бориваж, поехала дальше, прямо. Возле озера ей стало полегче. По широкой мощеной набережной мирно прогуливались группками туристы, приехавшие на автобусе. Гид указывал им на противоположный берег, принадлежащий Франции. Первое время, находясь в квартире Багериана, она тоже смотрела с лоджии на тот берег озера и думала, что Бойаваль не так уж далеко, всего в сотне километров отсюда. Представляла, что он напал на ее след и вот сейчас садится на паром, курсирующий между Эвианом и Лозанной. Она тоже собиралась отправиться в Швейцарию на пароме. Ей казалось, что так легче пересечь границу. Вообще какая граница может быть посреди озера? И почему она так боялась, что ее задержат? В конце концов ей надоело раздумывать и ждать, она отправилась на автовокзал и села в автобус. Так гораздо быстрее. Пора было покончить с этим раз и навсегда.

Она повернула обратно, снова проехала по улице Уши и припарковала машину возле дома, не стала возвращать ее в гараж. Захлопнув дверь подъезда, пожалела, что у нее нет ключа и нельзя запереть ее за собой. В квартире не было никого, кроме нее. Багериан возвращался с работы не раньше пяти часов вечера.

Она села на диван в гостиной. Хватит ли терпения дождаться его? При мысли, что Бойаваль мог узнать ее адрес, ею овладела паника. Нет, спокойно, он приехал сюда не из-за нее. Кто мог ему сказать, что она в Швейцарии? Разве что некто подслушал в апреле в Аннеси в холле гостиницы «Англетер» ее разговор с довольно приятным брюнетом, лет тридцати пяти, сообщившим ей, между прочим, что ищет девушку, способную приглядеть за его двумя детьми… Он оставил ей свой номер телефона и адрес на случай, если ее заинтересует это предложение. Скорее всего, никаких детей у него не было, просто задумал провести с ней вечер или ночь. Но когда она сказала, что торопится, поскольку у нее назначена встреча, он не стал ее задерживать. Вскоре за ней пришел коридорный и отвел к администратору, а тот сообщил, что, увы, работы в гостинице «Англетер» для нее не предвидится. Она вернулась в холл, но брюнета уже не застала. У нее остался клочок бумаги, на котором он написал: «Мишель Багериан, Лозанна, улица Бориваж, дом пять, телефон: 320-12-51».

В гостиной одна из балконных дверей была приоткрыта. Она вышла на балкон и облокотилась о парапет. Внизу на узкой улочке Бориваж, ведущей к гостинице с тем же названием, ни единого человека. Маргарет оставила машину прямо у подъезда. Бойаваль мог узнать ее или даже запомнить номер. Но поблизости никого, тротуар нагрет солнцем, тишина, слышно, как шелестит листва деревьев. Что за резкое несоответствие: мирная светлая улица и вдруг на ней черный силуэт Бойаваля, рябого человека в тесной одежде, тщедушного, но с огромными лапищами… Нет, она не могла себе представить его на этой улочке. Там, на перекрестке, он ей — просто померещился — так в кошмарах к тебе возвращаются мучительные детские страхи. Кажется, что ты снова в дортуаре интерната или в исправительной колонии. А когда проснешься, иллюзия рассеивается, и ты смеешься с чувством величайшего облегчения.

Но тогда в гостиной ей было не до смеха. Бойаваль постоянно преследовал ее, и она никак не могла от него избавиться. Рябой, с громадными ладонями, он повсюду шел за ней по пятам, дежурил возле каждого дома, куда она входила. Сбежать не удавалось даже с черного хода… И в будущем нет спасения. В конце концов он ее убьет. В Аннеси завсегдатаи кафе на Вокзальной улице говорили, что в восемнадцать лет он все время носил при себе револьвер в серой замшевой кобуре. Старинные приятели считали, что без злого умысла, для форсу, как повязывал шелковый платок на шею и надевал короткую кожаную куртку летчика. Или же она раздавит его, как таракана, уповая на смягчающие обстоятельства. Нет, это глупо, не нужно себя взвинчивать. Ей вдруг страстно захотелось поговорить с Багерианом. Только вот она не знала номера его рабочего телефона. А что, если немедленно поехать к нему, подняться в центр города, на улицу Гран-Шен? Но где он обедает, не известно. И она боялась, что снова встретит в центре Бойаваля. Лучше дождаться Багериана здесь.

Она решила все ему рассказать. Выбора не было, следовало предупредить его. Ведь тот мог напасть. Она ходила взад и вперед по гостиной, думала, с чего начать, и не находила слов. Поверит ли он, что между ними ничего не было? Она всегда выказывала Бойавалю безразличие и презрение. А он, вопреки всему, упрямо и настойчиво делал вид, будто вправе распоряжаться ею. Однажды вечером в Аннеси он шел за ней по улице Рояль, тогда она остановилась, обернулась и холодно спросила, к чему такая настойчивость. Чуть заметная глуповатая улыбка, похожая на нервный тик, тронула его губы. Но жесткий взгляд не потеплел. В нем читалась злоба.

Она снова посмотрела вниз с балкона. На улице ни души. Скорей бы вернулся Багериан! Ей предстоял еще час ожидания. Она горячо надеялась, что он придет один, не приведет с собой ту, что она про себя именовала «секретаршей», или другую — ее она окрестила «норвежкой». По всей видимости, «норвежка» чаще других бывала у него по ночам. Вправду ли она приехала из Норвегии? Вполне возможно, судя по легкому скандинавскому акценту. Голубоглазая блондинка, гораздо приветливей «секретарши». Та, черноволосая, стриженая, держалась с Маргарет высокомерно и не удостаивала ее беседой. Да, как только Багериан вернется, все пойдет на лад. Сейчас она пребывала в таком же смятении, как при первой их встрече в Аннеси, в холле гостиницы «Англетер». А когда ей сказали, что не возьмут на работу в гостиницу, она совсем отчаялась. Выскочила на улицу Рояль, даже не подумала переждать дождь. Впереди никаких перспектив, кроме неизбежного Бойаваля, что пойдет за ней и предложит выпить по стаканчику в «Таверне», со злобой глядя ей в глаза. Она, как всегда, откажется, но он все равно не отстанет, потащится следом по авеню Альбиньи вдоль ограды конного завода. Потом будет ждать у дверей ее дома, что она снова выйдет. И только через час ему надоест. Она увидит из окна, как фигура в кургузой кожаной куртке удаляется под дождем. Но в тот вечер Бойаваль так и не появился. Спрятавшись под аркадой, она вынула из кармана плаща бумажку с адресом недавнего знакомца, брюнета. Ей захотелось позвонить ему немедленно, однако она сообразила, что следует подождать хотя бы до завтра, иначе он не успеет добраться до Лозанны и дома его не будет. Хотя зачем ждать? Она могла бы вернуться в гостиницу «Англетер». Может быть, он еще не уехал. Тогда она не сомневалась, что этот человек — ее последняя надежда. И теперь в гостиной жаждала увидеть его с не меньшим нетерпением. То и дело выбегала на балкон и всматривалась в даль: не идет ли Багериан по улице Уши? В Аннеси она два дня подряд без конца набирала номер: 320-12-51. Никто не брал трубку. Она запомнила навсегда, с каким облегчением услышала наконец его голос; он предложил ей приехать завтра же. Яркое солнце, один из первых весенних дней. Автобус стоял возле крошечного здания автовокзала, она сидела внутри как на иголках, со страхом ждала, что вдруг придет Бойаваль и заметит ее за стеклом. С него станется войти, схватить ее и потащить к выходу, а шофер, уже взявшийся за руль, и не подумает защитить ее. И немногочисленные пассажиры не пошевелятся, только будут смущенно прятать глаза. В голове у нее сложилась формула: «В случае опасности тотальное неоказание помощи никому».

Автобус поехал, она была спасена. За окном медленно проплывали освещенные солнцем дома улицы Броньи, лицей Бертолле, казарма; лишь одно опасение слегка омрачало ее счастье: удостоверение личности, лежавшее в кармане плаща, просрочено на год. Впрочем, не важно, задержат ее на границе или нет. Она решила добраться до Швейцарии во что бы то ни стало.

Этот вечер тоже был теплым. На стенах гостиной плясали яркие солнечные блики. С какой охотой она бы вышла на улицу, погуляла по берегу озера и в парке, пока Багериан не вернулся. В погожий весенний вечер нужно радоваться жизни. Довериться свойственной всем людям беспечности, что выручала ее не раз. Ее забавляли таблички в парке. Странное, не совсем ей понятное правило на постаменте скульптуры, изображавшей нескольких обезьян: «Смотри вполглаза. Слушай вполуха. Молчи. Никогда не опаздывай». На всякий случай она его записала. Вдруг пригодится. И возле каждой лужайки запрет: «Газон недавно засеян. Не ходить». Она часто водила детей в этот парк. Но ни малейшего желания выйти из дома не осталось при мысли, что Бойаваль бродит взад и вперед по улице Уши, высматривает ее. И если раньше она чувствовала себя здесь в безопасности, то теперь внезапно поняла, что парк, берег озера, улицы, залитые солнцем, осквернены присутствием этого человека. С некоторыми мы не стали бы общаться по собственному желанию, ни о чем бы их не просили, могли бы даже не подозревать об их существовании, однако они, по неизвестной причине, упорно не хотят, чтобы нам было хорошо.

Около пяти часов вечера она наконец увидела, что Багериан подходит к дому, и успокоилась. К счастью, он не привел с собой ни «секретаршу», ни «норвежку». Чтобы спуститься сюда из центра города, расположенного на порядочной высоте, нужно было сесть на фуникулер, заменявший метро. Они с детьми не раз катались на нем. И знали наизусть все смешные названия станций: «Жордильс», «Монтрион». Выходили обычно у Центрального вокзала. В смятении она помахала Багериану с балкона и впервые назвала его по имени. Он поднял глаза и улыбнулся. Такая вольность ничуть его не смутила. Она открыла дверь прежде, чем он поднялся по лестнице. Вместо обычного рукопожатия сжала его плечо и потянулась губами к его губам — он снова не удивился. Поцелуй придал ей храбрости. Еще надежнее заслонил ее от Бойаваля.

Затем они ужинали в ресторане на авеню, круто спускавшейся к озеру, — дома со стенами цвета охры напомнили ей Лазурный Берег. В ясную погоду в сумерках ей казалось, что стоит только сесть на велосипед и такая вот безлюдная улочка приведет к пляжу и морю. Она не запомнила всех перипетий того вечера. Выпила больше обычного. Кажется, после ужина они поехали на машине в центр, он что-то забыл на работе. Несмотря на поздний час, застали там «секретаршу», она разбирала папки, громоздившиеся кипами на полу, как при переезде. Он все звонил кому-то, но Маргарет не понимала ни слова из того, что он говорил, поскольку слегка опьянела. Кто ему вдруг понадобился? «Секретарша» неохотно поздоровалась с ней, а потом вообще перестала ее замечать. Нет, что ни говори, «норвежка» лучше воспитана. Они все вместе вышли на улицу. Постояли на тротуаре улицы Гран-Шен, и Багериан предложил зайти в бар ближайшей гостиницы и пропустить по стаканчику. Затем Маргарет сидела в кожаном кресле между Багерианом и «секретаршей», перед ней на столе стояла водка. «По русскому обычаю», — проговорил Багериан, чокаясь с ней и «секретаршей». Багериан и «секретарша» выпили залпом, «до дна», как говорили в привокзальном кафе в Аннеси, а Маргарет лишь пригубила, потому что пробовала водку впервые. «Секретарша» сразу оттаяла. Стала ее расспрашивать, мило улыбаться. Нравится ли ей в Лозанне? Где она работала раньше? Есть ли у нее родные во Франции? Маргарет отвечала с грехом пополам, путалась, забывала слова. Тем не менее Багериан и «секретарша» слушали ее доброжелательно и, казалось, искренне сочувствовали человеку, что говорит с таким трудом. Она лепетала все менее внятно и вполне осознавала это, однако впервые в жизни не испытывала ни смущения, ни испуга. Мучивший ее всю жизнь страх оказаться в присутствии других «не на высоте» вдруг исчез. Нет, им придется принять ее такой, какая она есть, Маргарет не станет карабкаться на их «высоту», останется собой, а если это кому-то не по вкусу, тем хуже для них. Со дна памяти всплыла фраза: «Я люблю лишь того, кто любит меня». Она вдруг с удивлением поняла, что произнесла ее вслух при Багериане и «секретарше». Та посмотрела на Маргарет насмешливо. А Багериан придвинулся к ней поближе и ласково произнес:

— Да, совершенно верно, Маргарет, вы правы… Я люблю лишь того, кто любит меня…

Похоже, эти слова его растрогали.

Маргарет все ждала, не присоединится ли к ним «норвежка», однако «норвежка» и «секретарша» редко приходили одновременно. Они проводили ночи с Багерианом по очереди. Лишь однажды остались у него обе. Тогда Маргарет подумалось, что у него довольно запутанная личная жизнь. А что будет теперь? Посмотрим. Как говорил хозяин кафе на Вокзальной улице в Аннеси: «Нужно жить в свое удовольствие». «Секретарша» с каждой минутой становилась добрей. Взяла Маргарет за руку, сказала приветливо:

— И правда, как мило… Я люблю лишь того, кто любит меня… Запишите мне эту фразу, не то я забуду…

Багериан спросил заботливо:

— Вам не нравится водка?

Нравится. Ей все всегда нравилось. Она ведь непривередлива. Маргарет допила остаток одним глотком.

Когда они вышли из бара, ее занимал вопрос: поедет ли «секретарша» с ними вместе к Багериану? Но нет. «Секретарша» вскоре попрощалась:

— До завтра, Мишель.

Они пожали друг другу руки. Она с улыбкой обернулась к Маргарет:

— Так вы запишете мне эту фразу о любви, хорошо? Она такая милая, трогательная…

Они смотрели ей вслед, слышали мерное постукивание высоких каблучков. Потом сели в машину, и она заскользила с приглушенным мотором вниз, по улице Уши. От крутизны спуска у Маргарет закружилась голова. Все поплыло перед глазами. Она положила голову на плечо Багериану, тот включил радио. Послышался приглушенный голос диктора, немецкая речь, довольно странная, так не говорят в Берлине, где она родилась, скорее, на юге, решила она, и еще чувствовался легкий марсельский акцент. Она засмеялась при мысли о немецком языке жителей Марселя.

— Вижу, вы сейчас стали раскованнее, чем только что были в баре, — заметил Багериан.

Ее голова по-прежнему лежала у него на плече. Он остановился на красный свет, повернулся к ней вполоборота и слегка погладил по щеке и волосам.

Как только они выехали на улицу Бориваж, Маргарет заметила вдалеке у дверей их дома черный силуэт Бойаваля в узком пальто. Ну вот, как она и предвидела. Ее удивило, что не возникло и тени всегдашнего страха. Напротив. Она задыхалась от ярости. Что придало ей смелости: водка или присутствие Багериана? Маргарет захотела бросить вызов Бойавалю. Неужели это пустое место столько времени отравляло ей жизнь, заставляло красться вдоль стен и оглядываться? Ничтожество. Мелкая жалкая дрянь мешала радоваться солнцу… А она покорилась, восприняла как перст судьбы, как наказание свыше, будто лучшего недостойна.

— Задави его, — приказала она Багериану. И указала на того, другого, там, возле дверей.

— Ты хочешь, чтобы я его задавил, но почему? — спросил он очень тихо, почти шепотом.

Они впервые называли друг друга на «ты». Тут Маргарет почувствовала: страх снова завладевает всем ее существом, словно приступ мигрени, что возвращается, едва лишь перестает действовать болеутоляющее. Багериан припарковался, Бойаваль стоял неподвижно и загораживал дверь. Встречи с ним нельзя было избежать.

— Я боюсь этого человека. Давай посидим в машине, ладно?

Багериан обернулся к ней с удивленным видом:

— Чем он так тебя напугал?

Он говорил спокойно. С насмешливой улыбкой переводил взгляд с нее на Бойаваля.

— Хочешь, я спрошу, что ему здесь нужно?

Бойаваль подошел к машине поближе, чтобы рассмотреть, кто в ней сидит. Маргарет посмотрела ему прямо в глаза. Он улыбнулся ей. И снова встал у дверей.

— Сегодня днем я гуляла в парке, а он неотступно шел за мной.

Багериан распахнул дверцу и хотел выйти, но она удержала его, схватив за локоть. Пусть старинные приятели Бойаваля считали револьвер в серой замшевой кобуре обыкновенным «форсом», незначительной деталью костюма. Кроме него он носил с собой нож со множеством лезвий, и одной из любимых его забав перед началом партии в покер в кафе на Вокзальной улице было положить плашмя левую руку на стол, растопырить пальцы… И втыкать нож в стол между ними все быстрей и быстрей. Если он не поранился, партнеры по карточной игре платили ему по пятьдесят франков каждый. Если же задевал палец, то просто-напросто завязывал его белым носовым платком и садился играть как ни в чем не бывало. Как-то вечером она шла в кинозал казино и грубее обычного велела ему оставить ее в покое, когда на променаде Пакье он заговорил с ней. В ответ он выхватил нож — лезвие выскочило со щелчком — и легонько провел острием между ее грудей. Тем вечером она испугалась не на шутку, стояла перед ним не шелохнувшись. А он смотрел ей прямо в глаза со странной улыбочкой.

— Бояться глупо, — сказал Багериан. — Вот я никогда ничего не боюсь.

И вытащил Маргарет из машины. Взял за руку. Тот стоял прямо перед ними, загораживая проход. Багериан медленно приближался к нему, крепко сжимая ее руку. Рядом с ним она почувствовала себя несколько увереннее. Про себя она повторяла для большей храбрости: «В таких делах он отнюдь не младенец». Да, несмотря на безукоризненный французский язык и хорошее воспитание, человек, что вел ее за руку, занимался какими-то опасными махинациями. Она обращала внимание на необычные физиономии его деловых партнеров и запомнила, в какой странной компании застала его однажды в холле гостиницы «Рона» в Женеве, куда они с детьми зашли за ним вечером.

— Вы кого-то ждете, мсье? — спросил Багериан.

Бойаваль прислонился к двери, скрестив на груди руки. И смотрел на них обоих с застывшей улыбкой.

— Вы мешаете нам пройти, — продолжал Багериан тихо.

Маргарет пряталась за его спиной. Бойаваль не пошевелился, не проронил ни слова, стоял, по-прежнему скрестив руки.

— Вы позволите? — произнес Багериан еще тише, будто боялся разбудить кого-нибудь.

Он взял Бойаваля за плечо и попытался оттолкнуть его вправо, но тот не сдвинулся с места.

— Ну что ж, в таком случае я вынужден сделать вам больно, не обессудьте.

На этот раз он оттолкнул его с такой силой, что Бойаваль упал лицом вперед, растянулся во весь рост, ударившись о край тротуара. Маргарет заметила, что из уголка рта у него потекла струйка крови, и подумала, что он, наверное, потерял сознание. Багериан приблизился и склонился над ним:

— Сейчас уже поздно, мсье, но аптека на авеню Рюмин еще открыта.

Затем он распахнул дверь и пропустил Маргарет вперед. В подъезде снова взял ее за руку. В лифте не задал ей ни единого вопроса, словно ничего не случилось, во всяком случае, ничего особенного.

Они сидели вместе на диване в гостиной. И ей хотелось все объяснить ему, рассказать, что с некоторых пор этот человек неотступно преследовал ее. Но Багериан улыбался с милой непринужденностью, и казалось, будто никакой стычки не было, они вернулись домой после приятной вечеринки с друзьями. В Аннеси, когда история с Бойавалем только началась, она дважды обращалась в полицию, пыталась подать жалобу в надежде, что ее защитят. А ее там подняли на смех. В первый раз полицейский сказал: «Ничего удивительного, что у такой красавицы, как вы, мадемуазель, есть поклонники». Во второй уже никто не говорил любезностей, к ней отнеслись с подозрением. До нее никому не было дела.

— Мне очень жаль, — в конце концов пролепетала она.

— Чего тебе жаль?

Багериан налил им выпить. Приблизился к ней и прошептал на ушко: «По русскому обычаю». Теперь она постаралась залпом осушить бокал. Должно быть, присутствие Бойаваля у их дверей ничуть не заинтересовало его по той причине, что в его жизни было много гораздо более серьезных столкновений и этот случай показался ему заурядным и незначительным. Вот поэтому он ничему не удивлялся и сохранял хладнокровие, более того, беззаботность. Он был абсолютно прав, за бесстрашие она и подарила ему свою любовь. Он погасил свет в гостиной, Маргарет почувствовала, как его рука, расстегивая пуговицы на блузке, скользит там, где другой некогда, давным-давно, провел лезвием ножа. Сейчас все было по-другому. Она наконец-то расслабилась, доверилась. Да, рядом с Багерианом близость вдруг показалась простой и естественной.

Около четырех утра она ненадолго вышла из спальни и собрала свою одежду, разбросанную по дивану и ковру в гостиной. Ее на всю жизнь приучили к аккуратности в интернате, к тому же у нее никогда не было своей собственной комнаты, своего дома. Повсюду временно, всегда настороже. Всякий раз несмятая одежда под рукой могла пригодиться, чтобы мгновенно одеться и убежать при малейшей опасности.

Сквозь приоткрытое окно в гостиной Маргарет услышала шум дождя. Она прижалась лбом к стеклу. Внизу по-прежнему стоял Бойаваль. Она ясно видела его в свете горевших всю ночь фонарей у подъезда. Упрямый часовой на бессмысленном посту. Он курил. Засохшая кровь у губ и на подбородке. Даже не спрятался от дождя под козырьком. Вытянулся, будто по стойке «смирно». Лишь время от времени выдыхал клубы сигаретного дыма. Промокшее насквозь пальто облепило его фигуру. Неужели этот черный силуэт вечно будет застить ей горизонт? Ей придется запастись терпением, впрочем, она с раннего детства все терпит и терпит. За что? И до каких пор? В номере гостиницы «Севинье» бессонница мучила ее долгие ночи напролет, как прежде нередко в Аннеси. Маргарет никогда не принимала снотворное, боялась, что не проснется.

Однажды в Аннеси около трех часов ночи она поняла, что больше не в силах без сна сидеть у себя в комнате. Тогда она вышла из дома на пустынную улицу Вожеляс. Окна светились только в открытом до утра кафе на улице Вокзала.

Она приходила туда всякий раз, как ее одолевала бессонница. И заставала одних и тех же завсегдатаев. Ее удивляло одно: днем этих людей не видно поблизости. Хотя нет, некоторые попадались ей на глаза. Например, Рози работала в парфюмерном магазине на улице Рояль. Маргарет Ле Коз рассматривала ее сквозь витрину и пришла к выводу, что молодая, чрезвычайно ухоженная улыбающаяся блондинка не имеет ничего общего с ночной Рози. Еще по вечерам ей часто встречался доктор Эрвьё. Неужели это был один и тот же человек? Днем Рози и доктор Эрвьё не узнавали Маргарет, зато ночью охотно беседовали с ней. Остальные исчезали бесследно, словно испарялись с первыми лучами солнца: Олаф Барру, Ги Грен и девушка по прозвищу Нежная Ирма[5]… Именно здесь, в кафе на Вокзальной улице она в первую же ночь привлекла внимание Бойаваля. Сначала он ее не пугал. Напротив, был довольно любезен. Подходил к ней, здоровался, говорил какой-нибудь комплимент, а потом садился играть в покер. Но постепенно Маргарет стала замечать, что он, мягко говоря, неуравновешен. Как-то ночью он пригласил ее провести воскресенье в Ла-Клюзаз. Покататься вдвоем на лыжах. Она отказалась. Никогда в жизни ей не приходилось вставать на лыжи. И тогда он вышел из себя:

— Почему не поедете? Вы что, боитесь меня?

Она не ожидала такой реакции и не знала, что ему ответить. К счастью, товарищи увели его играть в покер как всегда. Позднее она узнала, что этот человек несколько лет тому назад мог войти в сборную Франции по лыжному спорту, но помешала серьезная травма. Раньше он был тренером в Ла-Клюзаз и Межеве. А теперь стал мелким служащим в муниципальном бюро по туризму. Наверное, ее равнодушие к лыжам и бесцеремонность отказа показались ему обидными. Однако мало-помалу в его отношении к ней произошла зловещая перемена.

Он стал часто встречаться ей после полудня, когда она шла в книжный магазин на улице Почты, где работала на полставки. Преграждал ей путь с таким видом, будто чувствовал, что она знать его не желает и не хочет с ним разговаривать. Маргарет старалась сохранять спокойствие и отвечала вежливо. Но от всех его предложений отказывалась под разными предлогами, и всякий раз он приходил в бешенство. Однажды она согласилась пойти с ним в кино. Понадеялась, что после этого он станет менее назойливым. В кинозале казино они оказались чуть ли не единственными зрителями. Теперь в Париже, в номере гостиницы «Севинье», ей с необычайной ясностью вспомнился тот черно-белый фильм и стало очевидно, что его серые полутона навсегда связаны в ее сознании с Аннеси, кафе на Вокзальной улице и Бойавалем. Она ожидала, что в темноте он не удержится, обнимет ее за плечи или возьмет за руку, а она все стерпит, подавив отвращение. Ей случалось испытывать такую мучительную неуверенность в себе, что она готова была сама сделать первый шаг, лишь бы другие не отталкивали ее и не выказывали больше враждебности. Да, довольно часто она оказывалась в неприятном положении жертвы, что без конца уступает шантажистам, выигрывая всего лишь минутную передышку.

Однако, вопреки ее опасениям, за весь сеанс он не предпринял ни единой попытки к сближению. Чинно сидел в своем кресле. Но когда в фильме девушка вошла в спальню молодого дирижера и застрелила его из револьвера, Маргарет заметила, что Бойаваль так и впился в экран, даже наклонился вперед, завороженный происходящим. И ее затошнило от страха. Она вдруг отчетливо представила, как Бойаваль с револьвером входит в ее комнату на улице Президан-Фавр.

Когда фильм закончился, он предложил проводить ее до дома. Говорил тихо, застенчиво — она и не знала, что он бывает таким. Мирно шел рядом с ней и не позволял себе никаких вольностей. Только опять предложил съездить как-нибудь днем в Ла-Клюзаз, мол, он ее поучит кататься на лыжах. Она не решилась ответить «нет», боясь, что он снова разозлится. Они миновали променад Пакье, поднялись к вилле Шмидта.

— Есть ли у вас друг сердца?

Она не ожидала, что он может задать подобный вопрос. И ответила отрицательно. Проявила благоразумие. Ей вспомнился фильм: ведь девушка застрелила дирижера из ревности.

С этого момента и вплоть до того, как они подошли к ее дому, он не сказал ни слова, только его глазах появился лихорадочный блеск. Она все думала, намерен ли он остаться у нее. И решила во всем ему уступать. Для храбрости повторяла про себя совет одной девочки в интернате, которому неукоснительно следовала: «Не стоит идти против течения». У двери дома она остановилась:

— Зайдете?

Спросила, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Чтобы увидеть реакцию загадочного человека, что не желал оставить ее в покое. Чтобы добиться хоть какой-то определенности.

Он отшатнулся и посмотрел на нее так, что ее бросило в дрожь, посмотрел с бессильной злобой, — позднее она часто ловила на себе его злобный взгляд и всякий раз хотела спросить, за что он ее ненавидит.

— И тебе не стыдно предлагать мне такое?

Он проговорил это с гневом, но голос его подвел, унизительно сорвался на фальцет.

Следом он внезапно ударил ее по левой щеке. Первая пощечина со времен интерната. На мгновение она ошалела от неожиданности. Потом инстинктивно поднесла руку к губам, проверяя, не течет ли кровь. Глянула ему прямо в глаза и поняла, что он ударил ее, не нападая, а защищаясь. Услышала будто со стороны, как произнесла ледяным тоном:

— Вы действительно не хотите зайти? Это же просто смешно… Вы боитесь? Так объясните мне, чего именно.

Филин, ослепленный светом солнца. Он не выдержал ее натиска, бежал. Она смотрела, как он неровной походкой спешил прочь по улице Президан-Фавр, пока его черный силуэт не слился с оградой конного завода. Отныне он бесследно исчезнет. Она была уверена, что больше никогда его не увидит.

Однако через два дня он появился. Она сидела за прилавком книжного магазина на улице Почты. Шесть часов вечера, уже стемнело. Он остановился перед витриной, словно рассматривал выставленные книги. Но время от времени бросал на нее взгляд исподтишка с жалкой улыбкой. Наконец вошел в магазин.

— Мне очень жаль, что я вас тогда обидел.

Она ответила ему с полнейшей невозмутимостью:

— Ничего страшного.

Ее ровный голос его успокоил.

— Вы на меня не сердитесь?

— Нет.

— Увидимся в кафе на Вокзальной?

— Возможно.

Она вновь погрузилась в бухгалтерские расчеты, и он не стал ее отвлекать. Вскоре она услышала, как за ним закрылась дверь. Хотя бессонница по-прежнему ее мучила, Маргарет перестала заходить в кафе на Вокзальной улице из страха встретить там Бойаваля. Но каждый вечер в шесть часов он возникал перед витриной книжного магазина. И следил за ней сквозь стекло. Она старалась выглядеть безучастной, надевала темные очки, чтобы спрятаться от его упорного взгляда, и тогда лицо Бойаваля расплывалось во мраке. Худощавый, узколицый, он тем не менее подавлял ее своей мощью, будто на самом деле был куда более крепкого сложения, чем казался на первый взгляд; и кожа у него при ближайшем рассмотрении оказывалась гладкой и белой, а не землистой и рябоватой. Наверное, партнеры по игре в покер в кафе тоже рассмотрели его как следует, раз прозвали: «Мамонт». Рози, продавщица в парфюмерном магазине, сказала ей, что у Бойаваля есть и другое прозвище: «Одним ударом». Но его значения Маргарет не поняла.

Теперь в Париже, в номере гостиницы «Севинье», все это казалось далеким прошлым… И все же, внезапно проснувшись посреди ночи, она невольно возвращалась к тем дням. Как-то раз они с Рози шли под аркадой, объединяющей ряд домов, неподалеку от «Таверны». Маргарет откровенно рассказала ей все и спросила совета, как от него отделаться. Тогда Рози сказала: «Он тебе досаждает, потому что у тебя ослабленный иммунитет… Пристал, как инфекция…» Так и есть, она часто оказывалась крайне уязвимой, беспомощной. И особенно ясно почувствовала это, когда обращалась в полицию, прося о защите. Полицейские сочли ее абсолютным ничтожеством. Будь она дочерью фабриканта или местного нотариуса, к ее жалобе отнеслись бы иначе. Но никакая родня за нее не вступилась бы, и в полиции сразу поняли, что она «Женщина, не стоящая внимания»[6] — пьесу с таким названием Маргарет читала тогда. Полицейский, проглядывая ее просроченные документы, осведомился, почему это она родилась в Берлине и где сейчас ее родители. Она соврала, будто отец был горным инженером из Парижа и часто ездил за границу вместе с женой, а она, их дочь, получила наилучшее воспитание в женском монастыре Святого Иосифа в Троне и в пансионе Ла-Рош-сюр-Форон. Но, судя по всему, полицейского нисколько не интересовала ее биография. И слава Богу. Расспроси он ее подробно, ей было бы трудно вывернуться. А так он просто посоветовал с насмешливой улыбкой не подавать жалоб на людей, что явно не желают ей зла. Подумаешь, какой-то влюбленный. «Знаете, — сказал он напоследок, — мы не вмешиваемся, пока нет жертв…»

Действительно, ей пришлось бы несладко, если бы фараона заинтересовали подробности… Вчера она получила письмо, первое, хотя прошло столько времени, вот оно, на тумбочке возле кровати. Она с удивлением прочитала на конверте:

Письмо на бумаге со штампом конторы по найму Стейварта. Несколько строк, напечатанных на машинке:

Автобиография… Бессонными ночами в номере гостиницы «Севинье» в памяти мелькали отдельные эпизоды прошлого, словно пейзажи за окном ночного поезда. Как потряхивает вагон во время движения, так же неровно, толчками шла ее жизнь. В купе она прислонялась лбом к стеклу. Снаружи темнота, лишь время от времени минуешь освещенную пустынную платформу станции, читаешь на указателе название города — хоть какой-то ориентир, — затем ныряешь в черный туннель… Берлин. Она почти его не помнила. Маленькая, сидела вместе с другими детьми рядом с развалинами домов на куче обломков и мусора, смотрела с полудня до вечера, как один за другим непрерывно снижались самолеты и садились где-то неподалеку. Если ей снился сон по-немецки, то всегда звучала пугавшая ее песенка про Ландверканал… Она долго берегла старую книгу, изданную во время войны, «Унесенные ветром». В качестве закладки в ней лежала открытка с пометкой: «Завод „Аргус Моторен“, Графроидерналлее, Берлин, округ Райникендорф». А следом — имя ее матери: Женевьева Ле Коз из Бреста. Француженка. Маргарет сохранила эту открытку, единственное, что ей осталось от матери. Бывает, что мгновенно теряешь то, чем по-настоящему дорожишь: четырехлистный клевер, любовное письмо, плюшевого медвежонка. Зато какая-нибудь ненужная вещь упорно сопровождает тебя годами, хочешь ты того или нет. Думаешь, что удалось избавиться от нее, но вновь находишь ее на дне ящика. Наверное, стоило бы послать мсье Ж. Туссену эту открытку, она безусловно заинтересует его клиентов.

И вот ее повезли из Берлина обратно во Францию, в Лион. Она была еще несмышленышем, но отчетливо запомнила ночной поезд, что останавливался на каждом полустанке и простаивал часами просто среди полей. Неведомо только, с матерью она ехала или совсем одна… В Лионе мать нанималась на поденную работу, вероятно, тоже ждала ответа из конторы по найму, вроде конторы Стейварта. Интернат на горе Святого Варфоломея. Ей до сих пор снилось, как она идет ночью неизменно от площади Терро к набережной Сен-Венсан и дальше вдоль Соны. И явственно ощущает, что кто-то присматривает за ней издалека, но не может разглядеть провожатого в тумане. Может быть, это ее отец, которого она никогда не видела? Она переходит реку по мосту и оказывается на площади Сен-Поль. Ни на миг не отводит взгляда от светящегося циферблата вокзальных часов. На платформе она ждет кого-то, кто должен приехать ночным поездом из Германии. Ее мать вышла замуж за владельца гаража из Круа-Русс, отчим ей не понравился. Интернаты в Троне и в Ла-Рош-сюр-Форон. Она рассорилась с матерью навсегда. В Аннеси впервые устроилась на работу: сначала к Зукколо, а летом в буфет «Спортинга». Служила официанткой в ресторане «Верный пастушок» и продавщицей в книжном магазине на улице Почты. В гостинице «Англетер» ей отказали. И тогда она поехала в Лозанну и стала гувернанткой двух детей мсье Мишеля Багериана.

Перед Босмансом шла девушка с детской коляской, со спины удивительно похожая на Маргарет. Он впервые гулял в этом парке, разбитом на месте винных складов Берси. А на другом берегу Сены вдоль набережной, теперь уже не называвшейся Вокзальной, построили небоскребы. Он никогда их не видел прежде. Возник новый Париж, не имеющий ничего общего с Парижем его детства, и ему захотелось все там разведать, рассмотреть улицы и дома. Девушка впереди в самом деле вылитая Маргарет. Он следовал за ней, не отставая и не приближаясь. Она толкала одной рукой коляску без ребенка. Пустую. Босманс не сводил с нее глаз и в конце концов внушил себе, что это Маргарет и есть. Накануне он прочел научно-фантастический роман «Лабиринт времени». Герои дружили в детстве, но потом некоторые не повзрослели и, встречая остальных сорок лет спустя, не узнавали их. Действительно, общаться друг с другом они не могли. Часто оказывались рядом, но каждый был в своем временном коридоре. Заговори один, другой бы его не услышал — их разделял прозрачный барьер, как стекло в аквариуме. Босманс остановился, глядя вслед уходящей к набережной Сены девушке. «Незачем догонять ее, — подумал он. — Она все равно меня не узнает. Но однажды свершится чудо, и мы с ней встретимся в одном коридоре. И у нас начнется новая жизнь в новом Париже».

Он вышел из парка на улицу Берси. Накануне он заходил в интернет-кафе. Фамилия «Бойаваль», надолго забытая, вернее, «спящая» в его сознании — так «спят» веками фамилии английских старинных аристократических родов, не оставивших наследников, пока в один прекрасный день их не пробудят к жизни нувориши, — фамилия «Бойаваль» вдруг всплыла на поверхность со дна памяти. Сорок лет летел сквозь пространство метеорит и только сейчас мелькнул у него перед глазами. Он набрал на клавиатуре: «Белые страницы». Потом: «Бойаваль». Во всей Франции, во всем Париже нашелся единственный Бойаваль. Ален Бойаваль, агентство недвижимости, улица Берси, дом 49.

На витрине — доска объявлений с фотографиями выставленных на продажу квартир и их ценами. Босманс вошел. В глубине помещения за столом с металлическими ножками сидел мужчина. Справа от него, ближе к витрине девушка раскладывала папки на полках стеллажа.

— Мсье Бойаваль?

— Он самый.

Босманс подошел к столу и замер. Он не знал, что сказать. Тот поднял на него глаза. Сероглазый седой человек, подстриженный бобриком. В сером костюме, под цвет глаз. Узкое лицо. С выступающими скулами.

— Чем могу служить?

Тихий голос, вежливая улыбка.

— Мне нужна квартира, — проговорил Босманс. — Если можно, в этом районе.

— Я продаю квартиры исключительно в этом районе. И еще в Тринадцатом округе, рядом с Национальной библиотекой.

— Только в новых домах. Вас можно понять.

— Да, с новым работать интереснее.

Он указал Босмансу на кресло, напротив стола.

— Вам нужна дешевая или подороже?

— Цена не имеет значения, — ответил Босманс.

Как перейти к главной теме? Впрочем, о чем его спрашивать? Смешно и глупо, ведь это другой Бойаваль. Девушка положила перед седым человеком раскрытую папку, он поставил подпись на каждом листке, и она убрала ее обратно на полку.

— Кажется, в прошлом я знавал одного мсье Бойаваля, — почти беззвучно произнес Босманс.

— Неужели?

Босманс заметил: в его серых глазах промелькнуло беспокойство.

— Давным-давно, в Аннеси…

Маргарет не говорила почти ничего конкретного о призраке, что ее преследовал. Но одно сказала: они познакомились в Аннеси.

Седой человек посмотрел на ручные часы, оглянулся на девушку, разбиравшую папки. Явно занервничал. Неужели его вывело из равновесия простое название «Аннеси»?

— Тут неподалеку есть кафе, не хотите выпить по стаканчику? Я часто беседую там с клиентами. Сможете объяснить мне подробнее, что вам нужно…

На улице Босманс обратил внимание, что тот слегка прихрамывал. Но держался прямо и своей осанкой, седым бобриком, строгостью изможденного лица напоминал отставного военного.

Они сели на террасе кафе, на солнышке. Других посетителей не было. На той стороне улицы начинался парк Берси, где Босманс только что повстречал двойника Маргарет или ее саму в ином воплощении с пустой детской коляской.

— Мне, пожалуйста, воду с мятным сиропом. А вам что заказать?

— То же самое, — отозвался Босманс.

— Вам нужна квартира какой, примерно, площади?

— Ну… Обычная однокомнатная.

— В таком случае могу предложить вам целый ряд на выбор и здесь поблизости, и на том берегу Сены.

Он указал на те самые небоскребы на набережной, неподалеку от парка, которые Босманс недавно внимательно рассматривал, поскольку не видел их прежде.

— Совсем новый район? — спросил он.

— Да, эти дома построили лет пять назад, не более того. Я сам живу в одном из них. Каждое утро перехожу через мост и уже в агентстве. В старом Париже почти не бываю.

— А в старом Аннеси? — осведомился Босманс.

Его реплика застала собеседника врасплох. Но сидел он по-прежнему прямо.

— Ах да… Вы уже говорили… что встречали некоего Бойаваля в Аннеси…

Он натянуто улыбнулся.

— Вы прежде жили в Аннеси?

— Нет, но у меня были друзья оттуда, и они мне рассказы вали о Бойавале.

— В незапамятные времена, должно быть.

Его улыбка стала более искренней, дружелюбной.

— Сорок лет назад, не меньше, — ответил Босманс.

Наступило молчание. Седой человек склонил голову, будто готовился сделать важное признание и подыскивал слова. Потом внезапно выпрямился и больше не сводил с Босманса серых глаз.

— Не знаю, чего уж вам наговорили друзья… Сам я почти ничего не помню.

— Ничего особенного. Тот Бойаваль мог войти в сборную Франции по лыжному спорту.

— Тогда мы с вами говорим об одном и том же человеке.

Его голос внезапно стал хриплым, черты лица смягчились, в улыбке проглянула грусть, — Босманса удивила эта перемена. Он заметил, что у Бойаваля рябоватая кожа на скулах, будто с помощью ультрафиолетового или инфракрасного излучения мог разглядывать это лицо в мельчайших подробностях. Тот, чтобы скрыть смущение, отхлебнул мятного сиропа и произнес после паузы:

— Хотя нет, я ошибся… Ведь он давно уже не тот…

Его кожа вновь стала гладкой, землистый оттенок исчез. Босманс недоумевал, как произошло это превращение. Словно его собственное зрение утратило остроту, не воспринимало больше ультрафиолетовых и инфракрасных сигналов. Тот снова с трудом подыскивал слова:

— Вы правы, мсье, прошло больше сорока лет…

Он зябко поежился.

— А кого именно вы знали из жителей Аннеси?

— Одну девушку. Ее звали Маргарет Ле Коз. — Босманс произнес ее имя очень отчетливо.

— Как вы сказали: Маргарет Ле Коз? Казалось, он пытался вспомнить ее. Брови сдвинуты. Отсутствующий взгляд.

— Она и ныне здравствует?

— Не знаю, — проговорил Босманс.

— Нет, никакой Маргарет Ле Коз я не помню. — Его голос опять стал хриплым.

Лицо смягчилось, рябины проявились на скулах.

— Видите ли, мсье, это как с застройкой этого квартала. — Босманса тронула глубокая грусть в его голосе. — Уж не знаю, помните ли вы прежние склады и набережную Берси… Тут когда-то росли платаны, их ветви смыкались зеленым сводом… На набережной рядами стояли бочки… А теперь не поймешь, на самом деле ты их видел или нет…

Он еще раз заказал воду с мятным сиропом.

— И вам заказать еще?

— Да.

Он наклонился вперед и пообещал Босмансу:

— Когда мы вернемся в агентство, я дам вам списочек подходящих квартир. Сможете выбрать какую-нибудь в тихом месте на солнечной стороне.

Он положил левую руку плашмя. Правой взял с блюдечка ложку и принялся тыкать ее черенком в стол между растопыренными пальцами левой. Босманс не мог отвести взгляд от бесчисленных шрамов на тыльной стороне ладони и на пальцах, безымянном и среднем. Можно подумать, что эту руку некогда безжалостно изрезали ножом.