Это была любовь с первого взгляда. Конечно, тут не было ничего предосудительного. Но Миллисент Грейвз растили вовсе не для того, чтобы она вообще влюблялась, тем более так поспешно и безоглядно.

Она была единственным выжившем ребенком весьма состоятельного предпринимателя, занимавшегося производством консервированных продуктов и прочих заготовляемых впрок припасов. И задолго до того, как она начала разбираться в подобных вещах, было решено, что она непременно выгодно выйдет замуж, соединив солидное состояние их семьи с каким-нибудь благородным титулом.

Поэтому детство Миллисент протекало в бесконечных уроках. Музыка, рисование, каллиграфия, риторика, хорошие манеры и, если оставалось время, современные языки. В десять лет она успешно спускалась по длинной лестнице с тремя книгами на голове. К двенадцати она умела часами обмениваться любезностями на французском, итальянском и немецком. А в день своего четырнадцатилетия Милли, не будучи музыкально одаренной от рождения, одолела наконец «Двенадцать трансцендентных этюдов» Листа исключительно благодаря упорному труду и непреклонной решимости.

В том же самом году отец ее пришел к заключению, что дочь нельзя назвать ослепительной красавицей, если вообще слово «красавица» к ней применимо, и начал подыскивать ей высокородного жениха, достаточно отчаявшегося, чтобы жениться на девушке, семья которой разбогатела — помилуй Бог! — на консервированных сардинах.

Поиски подошли к концу спустя двадцать месяцев. Мистер Грейвз не испытывал особого восторга от своего выбора, поскольку граф, согласившийся взять в жены его дочь в обмен на ее деньги, имел титул не слишком древний и не особенно прославленный. Однако позорное пятно, связанное с консервированием сардин, являлось столь отягчающим обстоятельством, что даже этот захудалый граф потребовал у мистера Грейвза все, что тот имел. До последнего пенни.

А затем, после долгих месяцев обсуждений и торга, после того как брачный договор был в конечном итоге согласован и подписан, граф имел неосмотрительность отойти в мир иной в возрасте тридцати трех лет, что было с его стороны крайне эгоистично. Или, вернее, мистер Грейвз расценил его смерть как оскорбительную бестактность. Милли, уединившись в своей комнате, горько рыдала.

Она видела графа всего два раза, и ее не привел в восторг ни его вялый, болезненный вид, ни вздорный характер. Но ведь он, с другой стороны, тоже не имел выбора. Поместье перешло к нему в ужасном состоянии. Его ухищрения улучшить положение дел мало что смогли изменить. А когда он пытался заполучить наследницу более благородного происхождения, ему всякий раз отказывали. Скорее всего по причине его непритязательной внешности и не слишком изысканных манер.

Более решительная девушка, возможно, взбунтовалась бы против такого непривлекательного жениха, который к тому же был старше ее на семнадцать лет. Более энергичная и предприимчивая особа, возможно, убедила бы родителей позволить ей попытать счастья на ярмарке невест. Милли не обладала ни одним из этих качеств.

Она была тихим серьезным ребенком, понимающим инстинктивно, сколь многого от нее ожидают. И если было желательно, чтобы она умела играть все двенадцать «Трансцендентных этюдов», а не только одиннадцать, ее тренировки в конечном итоге сводились не к совершенствованию в музыке — или в языках, или в умении держать себя, — а к воспитанию дисциплины, силы воли и самоограничения.

Любовь в этом плане никогда не рассматривалась. Мнение Милли тоже в семье не обсуждалось. Лучше всего было держать ее в стороне от задуманного, потому что она была всего лишь винтиком в сложном механизме организации удачного брака.

Однако в ту ночь она оплакивала этого непривлекательного мужчину, который, подобно ей, не имел голоса при решении собственной судьбы.

Но сложный механизм организации удачного брака продолжал работать. Две недели спустя после похорон безвременно почившего графа Фицхью Грейвз давал званый обед в честь его дальнего родственника, нового графа Фицхью.

Милли очень мало знала о покойном графе. Еще меньше знала она и о новом. Разве что ему всего девятнадцать лет и он пока еще учится на последнем курсе в Итоне. Его молодость несколько беспокоила девушку — ее готовили к браку со зрелым мужчиной, а не с юношей, близким ей по возрасту. Но помимо этого, у нее не было никаких возражений. Ее брак был всего лишь деловой сделкой. Чем меньше она будет вмешиваться, тем легче будет уладить дело.

К несчастью, ее безразличию — как и ее душевному спокойствию — внезапно пришел конец, стоило новому графу переступить порог.

Милли нельзя было отказать в здравомыслии. Она постоянно следила за тем, что говорит и делает, но редко ограничивала себя в мечтах. Это была единственная свобода, которую она могла себе позволить.

Иногда, лежа ночью в постели, она придумывала себе любовные истории в духе романов Джейн Остен — мать не разрешала ей читать книги сестер Бронте. Милли казалось, что любовь рождается в результате тщательного вдумчивого наблюдения. Мисс Элизабет Беннет, например, не считала, что из мистера Дарси может получиться хороший супруг, пока не увидела воочию великолепия его родового поместья Пемберли, что подчеркивало благородную натуру мистера Дарси.

Обычно Милли воображала себя богатой независимой вдовой, внимательно, со снисходительной усмешкой изучающей окружающих ее джентльменов. И, если повезет, находившей своего единственного, предназначенного ей мужчину — волевого, благоразумного и отличающегося добрым нравом.

Это и представлялось ей образцом романтической любви: спокойная радость двух родственных душ, проводящих дни в неизменном согласии.

Поэтому она оказалась совершенно неподготовленной к той буре чувств, которая разразилась в ее душе, когда новый граф Фицхью появился на пороге их семейной гостиной. Словно ангельское видение, перед ее взором вспыхнул яркий белый свет. И в ореоле этого сверхъестественного сияния перед собравшимися предстал молодой человек, должно быть, именно в этот момент сложивший свои крылья, чтобы смертные могли безбоязненно лицезреть его образ.

Врожденное чувство самосохранения заставило Милли опустить глаза, прежде чем она сумела подробно разглядеть его черты. Но она была в полном смятении, испытывая одновременно восторг и муку.

Наверняка произошла ошибка. Покойный граф не мог иметь родственника с подобной внешностью. Вот сейчас его представят как однокашника нового графа или как сына его опекуна, полковника Клементса.

— Милли, — сказала ее мать, — позволь представить тебе лорда Фицхью. Лорд Фицхью, это моя дочь.

Боже милостивый, это был он. Этот умопомрачительно красивый молодой человек и был новым графом Фицхью.

Милли пришлось поднять глаза, и она робко встретила твердый взгляд синих глаз лорда Фицхью. Они пожали друг другу руки.

— Мисс Грейвз, — произнес он.

Ее сердце бешено колотилось в груди. Она не привыкла к столь пристальному и нераздельному вниманию со стороны мужчины. Ее мать была заботливой и внимательной. Но отец лишь изредка заговаривал с ней, одним глазом продолжая заглядывать в газету.

Лорд Фицхью, однако, полностью сосредоточился на ней, словно она была самой важной персоной из всех, кого он прежде встречал.

— Милорд, — пробормотала она, остро чувствуя, как запылали ее щеки при виде совершенных скульптурных черт его лица.

Сразу после представления объявили, что обед подан. Граф предложил руку миссис Грейвз, и Милли, страдая от зависти, оперлась на руку полковника Клементса.

Она взглянула на графа. Он как раз посмотрел в ее сторону. На мгновение их глаза встретились.

Кровь закипела в ее жилах. Тревожное волнение охватило ее, она едва не лишилась сознания.

Что с ней такое? Миллисент Грейвз, необычайно застенчивая, покладистая девушка, всегда хорошо владевшая собой, ни разу в жизни не испытывала ничего подобного. Она даже никогда — упаси Бог! — не читала романов Бронте. Почему же она внезапно почувствовала себя похожей на одну из младших дочерей Беннета? На этих хихикающих легкомысленных девиц, совершенно неспособных контролировать себя? Смутно она осознавала, что ничего не знает о графе, о его натуре, чувствах или характере. Что ведет себя крайне глупо и легкомысленно, ставя повозку впереди лошади. Но буря, бушевавшая у нее в душе, не утихала, словно действовала по собственной воле.

Когда они вошли в столовую, миссис Клементс сказала:

— Какой великолепный стол! Не правда ли, Фиц?

— Совершенно с вами согласен, — ответил граф.

Полное имя его было Джордж Эдуард Артур Гренвилл Фицхью — родовое имя и титул были теми же. Но очевидно, те, кто хорошо его знал, называли его Фиц.

«Фиц… — Ее губы и язык неслышно поиграли с этими звуками. — Фиц».

За обедом граф предоставил поддерживать разговор в основном полковнику Клементсу и миссис Грейвз. Он так застенчив? Или все еще подчиняется правилу, что дети должны быть видны, но не слышны? Или просто воспользовался возможностью оценить своих вероятных будущих родственников — и вероятную будущую жену?

Правда, он вроде бы не изучал ее. Не то чтобы он имел такую возможность. Их разделяла огромная трехъярусная семисекционная серебряная ваза, полная орхидей, лилий и тюльпанов, стоявшая посреди стола, закрывая обзор.

Сквозь сплетение стеблей и лепестков Милли удавалось заметить иногда мелькавшую время от времени на его губах улыбку, адресованную миссис Грейвз, сидевшей слева от него. От каждой такой улыбки у Милли начинали гореть уши. Но чаще всего взгляд графа был устремлен в сторону ее отца.

Состояние семьи Грейвз сколотили дед Милли и ее дядя. Когда фамильный сундук начал наполняться, отец девушки был достаточно юн, чтобы поступить в Харроу. Он приобрел необходимые манеры, но, не отличаясь от природы живостью нрава, не имел того внешнего лоска и утонченности, на которые рассчитывали его родичи.

Теперь он сидел во главе стола, не будучи ни напористым дельцом, охотно идущим на риск, как его покойный отец, ни одаренным расчетливым предпринимателем, как покойный брат. Он был скорее исправным хранителем навязанного ему богатства и имущества. Едва ли впечатляющим образцом мужчины.

И все же этим вечером именно он приковал к себе внимание графа.

Позади него на стене висело большое зеркало в роскошной раме, в котором удачно отражалась вся компания, сидевшая за столом. Милли иногда смотрела в это зеркало, представляя себя сторонним наблюдателем, фиксирующим для чего-то отдельные моменты частной трапезы. Но этим вечером зеркало особенно притягивало ее взгляд, потому что граф сидел на противоположном конце стола рядом с ее матерью.

Милли отыскала его в зеркале. Их глаза встретились.

Он смотрел вовсе не на ее отца. С помощью зеркала он разглядывал ее.

В разговорах с дочерью миссис Грейвз много распространялась о тайной стороне брака — она не хотела, чтобы суровая правда жизни явилась для Милли ошеломляющей неожиданностью. То, что происходит между мужчиной и женщиной за закрытыми дверями, обычно заставляло Милли относиться к представителям противоположного пола с опаской. Но внимание графа вызывало только огненный вихрь внутри — сладкую дрожь и ощущение полного счастья.

Если они поженятся… и если останутся наедине…

Милли покраснела.

Но она уже знала: возражать она не будет.

С ним она была согласна на все.

Едва джентльмены присоединились к дамам в гостиной, как миссис Грейвз объявила, что Милли будет играть для собравшихся.

— Миллисент превосходно играет на фортепиано, — уточнила она.

В кои-то веки Милли была бесконечно рада продемонстрировать свои умения — может, ей и недоставало истинной музыкальности, но она обладала безупречной техникой.

Как только Милли уселась перед роялем, миссис Грейвз обернулась к лорду Фицхью.

— Вы любите музыку, сэр?

— Конечно. Очень, — ответил он. — Могу я чем-нибудь помочь мисс Грейвз? Может быть, перевертывать страницы?

Милли взялась рукой за пюпитр. Скамейка была не слишком длинна. Ему придется сесть прямо рядом с ней.

— Пожалуйста, приступайте, — сказала миссис Грейвз.

И вот лорд Фицхью уселся рядом с Милли. Так близко, что его брюки касались оборок ее юбки. От него пахло свежестью и чистотой, как в ясный день в деревне. А улыбка на его лице, когда он пробормотал благодарность, так смутила Милли, что она забыла, что это ей следовало поблагодарить его.

Он перевел взгляд с нее к нотам на пюпитре.

— «Лунная соната». У вас нет чего-нибудь подлиннее?

Вопрос привел ее в замешательство — и одновременно обрадовал.

— Обычно исполняют лишь первую часть сонаты, adagio sostenuto. Но там есть еще две части. Я могу сыграть все полностью, если хотите.

— Буду вам очень признателен.

Хорошо, что она играла автоматически и большей частью по памяти, потому что совершенно не могла сосредоточиться на нотах. Кончики его пальцев слегка касались уголка нотного листа. У него были очень красивые руки, сильные и изящные. Милли представила себе, как он этой рукой сжимает крикетный мяч, — за обедом упоминалось, что он состоит в команде колледжа. Мяч, который он подавал, летел быстро, как молния. Минуя отбивающего, он попадал прямо в ворота под одобрительный рев толпы.

— У меня к вам просьба, мисс Грейвз, — тихо произнес он. Под звуки ее игры никто не мог расслышать его, кроме нее.

— Да, милорд?

— Продолжайте играть, какие бы слова я ни произнес.

Сердце ее замерло на миг. Происходящее начало обретать смысл. Он захотел сесть возле нее, чтобы они могли тайно поговорить в комнате, полной старших.

— Хорошо. Я буду играть, — ответила она. — Что вы хотите мне сказать, сэр?

— Мне хотелось бы знать, мисс Грейвз, вас насильно заставляют выйти замуж?

Только десять тысяч часов предшествующей тренировки на фортепиано помогли Милли не остановиться. Ее пальцы продолжали привычно ударять по нужным клавишам, извлекая необходимые звуки. Но это мог бы играть кто-то в соседнем доме. Так смутно доносилась до нее музыка.

— Разве… разве я произвожу впечатление, что меня заставляют? — Даже голос ее прозвучал, будто совсем чужой.

— Нет, вовсе нет, — ответил он, слегка поколебавшись.

— Тогда почему вы спросили?

— Вам всего лишь шестнадцать.

— Общеизвестно, что многие девушки выходят замуж в шестнадцать лет.

— За мужчин, вдвое старше их по возрасту?

— Хотите сказать, что покойный граф был немощным? Он был мужчиной в расцвете лет.

— Я уверен, что существуют тридцатитрехлетние мужчины, способные заставить шестнадцатилетних девиц трепетать от романтических ожиданий, но мой родственник не входил в их число.

Она дошла до конца страницы. Он перевернул лист в нужный момент. Милли украдкой взглянула на него. Он на нее не смотрел.

— Могу я задать вам встречный вопрос, милорд? — услышала она свой голос.

— Пожалуйста.

— Вас принуждают жениться на мне?

При этих словах вся кровь отхлынула от ее лица. Она боялась его ответа. Только человек, вынужденный делать что-то против воли, стал бы задумываться над тем, не находится ли и она в том же положении.

Он некоторое время молчал.

— Вы не находите соглашения подобного рода крайне отвратительными?

Восторг и мука — вначале ее разрывали эти две совершенно противоположные эмоции. Но теперь осталась одна только мука, придавившая ее своей отупляющей тяжестью. Тон его был учтивым. Но вопрос прозвучал обвинением в соучастии. Его бы не было здесь, если бы она не согласилась.

— Я… — Она играла adagio sostenuto слишком быстро. Не лунный свет звучал в ее сонате, а удары ветвей, бьющих по ставням под порывами штормового ветра. — Думаю, у меня было время привыкнуть к этому. Всю свою жизнь я знала, что не имею права голоса в данном вопросе.

— Мой предшественник тянул с этим долгие годы, — сказал граф. — Он должен был сделать это гораздо раньше: обзавестись наследником и оставить все собственному сыну. Мы с ним в очень отдаленном родстве.

«Он не хочет жениться на мне, — ошеломленно подумала Милли. — Не имеет ни малейшего желания».

В этом не было ничего нового. Его предшественник тоже не собирался на ней жениться. Она принимала его нежелание как само собой разумеющееся. Никогда и не ожидала чего-то иного. В самом деле. Но равнодушие молодого человека, сидевшего рядом с ней на скамейке перед роялем… Это ранило так, будто ее вынудили держать глыбу льда голыми руками. Ледяной холод, переходящий в нестерпимую жгучую боль.

И самое досадное и унизительное — ее безудержно влекло к тому, кто не отвечал ей взаимностью, кто не допускал даже мысли взять ее в жены.

Он перевернул следующую страницу.

— Вы никогда не думали про себя: «Я не стану этого делать»?

— Конечно, такая мысль приходила мне, — сказала она, внезапно ожесточаясь после всех этих лет безмятежной покорности. Однако голос ее по-прежнему звучал спокойно и ровно. — Но затем я подумала: а что дальше? Убежать? Мои старания выглядеть как леди немногого стоят за пределами этого дома. Предложить свои услуги в качестве гувернантки? Я ничего не знаю о детях — совсем ничего. Просто отказаться и посмотреть, достаточно ли любит меня отец, чтобы не отречься от меня? Не уверена, что мне хватило бы решимости выяснять это.

Он потер угол страницы между пальцами.

— Как вы все это терпите?

На этот раз в его вопросе не прозвучало обвинительных ноток. Если бы она захотела, то могла бы уловить в нем даже слабый оттенок сочувствия, что только усилило бы ее муку.

— Я стараюсь занять себя делами и не думать слишком много по этому поводу, — сказала она таким резким тоном, какой редко себе позволяла.

Вот так, она привыкла быть бездумным автоматом, действовавшим по чужой указке. Вставала, ложилась спать, а в промежутке терпела пренебрежение тех, кого подыскивали ей в мужья.

Больше они ничего не говорили друг другу, только обменялись обычными любезностями в конце ее выступления. Все дружно захлопали. Миссис Клементс произнесла несколько теплых слов по поводу музыкальных способностей Милли, но та их едва ли услышала.

Остаток вечера тянулся мучительно долго, подобно царствованию Елизаветы.

Мистер Грейвз, обычно флегматичный и неразговорчивый, оживленно обсуждал с графом крикет. Милли и миссис Грейвз с большим вниманием слушали армейские истории полковника Клементса. Если бы кто-нибудь заглянул в окно, он счел бы компанию в гостиной вполне обычной, даже веселой.

И тем не менее в комнате скопилось достаточно грусти, чтобы увяли цветы и покоробились обои на стенах. Никто не заметил страданий графа. И никто — кроме миссис Грейвз, бросавшей украдкой встревоженные взгляды на дочь, — не обратил внимания на страдающую Милли. Неужели несчастье и вправду совершенно невидимо? Или люди предпочитают просто отворачиваться от него, как от проказы?

После того как гости уехали, мистер Грейвз объявил, что званый обед удался на славу. И он, скептически относившийся к прежнему графу, высказал явное одобрение его молодому преемнику.

— Я буду счастлив иметь лорда Фицхью своим зятем.

— Но он еще не сделал предложения, — напомнила ему Милли. — А может, это и не входит в его планы.

Вернее, она на это надеялась. Пусть найдут для нее кого-нибудь еще. Любого другого.

— О, за этим дело не станет, — сказал мистер Грейвз. — У него нет выбора.

— Я слышала, миссис Энглвуд прибыла в Лондон, — сказала за завтраком Миллисент, леди Фицхью.

Фиц поднял взгляд от газеты. Странное дело, его жена не была любительницей посплетничать, однако, похоже, узнавала обо всем в тот же момент, когда это случалось.

На ней было простое утреннее платье василькового цвета. Это платье, которое она надевала только дома, среди близких, было гораздо свободнее, чем другие, более обтягивающие прогулочные и выходные платья. Но его жене было присуще какое-то особое, ни с чем не сравнимое изящество, благодаря которому даже незамысловатое утреннее платье прекрасно сидело на ней и выглядело элегантно.

Ее светло-каштановые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в тугой аккуратный пучок. Ни одной выбившейся прядки. Никогда никакого беспорядка в прическе — за исключением случая, когда она однажды разбивала кирпичный камин, орудуя кувалдой. Ее глаза, того же оттенка, что и волосы, деловито просматривали одно приглашение за другим. Удивительно добрые ласковые глаза — она никогда не смотрела ни на кого с гневом и очень редко с недовольством.

По временам его удивляло, как прекрасно она выглядит. Как она все еще молода. Они были женаты уже почти восемь лет, а ей не было еще двадцати пяти.

— Да, — ответил он, — вы хорошо осведомлены, как обычно.

— Когда вы узнали? — Она потянулась за солонкой.

— Вчера вечером, — ответил он, и сердце его замерло в предвкушении.

Изабелл. Семь лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел ее в день ее свадьбы. Восемь — с тех пор, как они разговаривали в последний раз.

И теперь она снова возвращалась в его жизнь. Свободной женщиной.

Леди Фиц вскрыла еще один конверт и просмотрела его содержание.

— Она будет рада увидеться с вами, я уверена.

Фиц понял еще с момента своей первой встречи с Миллисент Грейвз, что та отличается необычайным самообладанием. И все же по временам ее спокойная сдержанность изумляла его. Он не знал ни одной другой жены, которая бы так ревностно заботилась о благополучии своего мужа, не проявляя при этом и тени собственнического чувства. По крайней мере ни одной, которая не имела бы любовника.

— Посмотрим. — Муж пожал плечами.

— Не хотите ли, чтобы я внесла изменения в ваш деловой график? — спросила она, не глядя на него. — Если не ошибаюсь, завтра нас ждут в разливочном цехе для дегустации игристого яблочного вина и нового сорта лимонада. А послезавтра на кондитерской фабрике представляют сливочные вафли и шоколадные орешки.

Возвращение Изабелл совпало с проводившейся каждые полгода дегустацией новой продукции на фирме «Крессуэлл и Грейвз».

— Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Я приглашен навестить ее сегодня.

— О-о, — сказала его жена.

Ее лицо часто напоминало ему бланманже — гладкое, спокойное и совершенно застывшее. Но в этот момент неожиданная эмоция на миг исказила ее черты. И неожиданно он заметил, что лицо ее скорее можно сравнить не с мягким десертом, а с поверхностью хорошо известного, но еще не исследованного озера. И он, стоя на берегу, только что увидел какое-то странное движение под водой, загадочную тень, скрывшуюся так быстро, что не было уверенности, не привиделось ли ему это.

— В таком случае прошу передать ей привет от меня, — сказала она, снова потянувшись к солонке.

— Непременно.

Милли просмотрела остаток почты в стопке, допила чай и поднялась — она всегда приходила к завтраку и уходила раньше мужа.

— Не забудьте, что нас ждут к обеду у Куинзберри.

— Не забуду.

— Тогда желаю вам доброго дня, сэр.

— Доброго дня и вам, леди Фиц.

Ее походка была столь же изящной, как и фигура. Синие юбки слегка шелестели, когда она удалялась по коридору. По обыкновению, он прислушивался к звуку ее шагов, пока они не затихли.

Темп и легкость ее поступи были так же знакомы ему, как ритм собственного дыхания.

Когда не стало слышно ее шагов, он вытащил письмо Изабелл из внутреннего кармана сюртука и снова перечитал его.

Письмо было очень сердечным, и особенно обнадеживала подпись в конце. В мыслях он долгие годы называл ее Изабелл, но в письмах неизменно обращался к ней «мисс Пелем» или — последнее время — «миссис Энглвуд». То, что она завершила письмо своим привычным именем, означало приглашение вспомнить юные годы.

Изабелл. Первая девушка, которую он поцеловал. Единственная, кого он любил в жизни.

Фиц спрятал письмо и снова раскрыл газету. Вошла служанка, чтобы забрать тарелку леди Фиц.

В голову ему пришла неожиданная мысль.

— Подайте мне эту тарелку.

Девушка непонимающе уставилась на него.

— Тарелку в вашей руке.

Его жена оставила на тарелке недоеденный омлет, что было совсем на нее не похоже. За завтраком каждый сам накладывал себе еду, и она никогда не брала больше, чем могла съесть. К удивлению служанки, Фиц подцепил кусок омлета своей вилкой.

И не смог бы проглотить его без помощи изрядного глотка кофе. Он знал, что жена любит соленый омлет, но в этом соли было больше, чем яиц. Нужно будет поговорить с ней на этот счет, когда они увидятся в следующий раз. Такое количество соли в пище может повредить ее здоровью.

С течением времени, как ни трудно было это себе представить восемь лет назад, они стали добрыми друзьями. Друзьями, настороженно наблюдающими друг за другом.

Две недели спустя после званого обеда поверенные с обеих сторон еще раз уселись за стол переговоров. Но хотя новый граф вынужден был склонить голову перед требованиями, предъявляемыми к нему его положением, цена, которую он запросил за свою капитуляцию, была высока, как гора Маттерхорн.

Таково уж воздействие юности и красоты, что мистер Грейвз лишь слегка посетовал по поводу необходимости платить вдвое за этого графа. Переговоры завершились быстро, и Милли снова была помолвлена.

Все это время она не получала никаких вестей от лорда Фицхью. Не было ни записок, ни цветов, ни обручальных колец. Ссылаясь на занятость, он отклонил приглашение на второй званый обед у Грейвзов. На четвертое июня, самый большой праздник в Итоне, когда все родственники и друзья учащихся стекаются в школу, Грейвзы не получили ни единого приглашения на торжества.

И почему бы он должен был вести себя иначе? На месте лорда Фицхью Милли тоже бы бурно веселилась, наслаждаясь последними днями свободы, и не стала бы тратить ни одной драгоценной секунды на тех, к кому вскоре будет прикована на всю оставшуюся жизнь.

Но понимание причин его холодности и отстраненности только ухудшало положение дел. Когда Милли не страдала от горя, ее переполнял стыд. Для будущего мужа она всегда будет символизировать все непривлекательное, что сопутствует совершеннолетию, — сокрушительное бремя долга, отсутствие выбора и ужасную необходимость отказаться от мечты, чтобы заплатить кредиторам.

Безразличие мистера Фицхью, однако, не помешало миссис Грейвз потащить Милли на крикетный стадион «Лордс» в день, когда встречались команды Итона и Харроу.

Крикет был популярной игрой, ею увлекались и молодые, и старые, и джентльмены, и простолюдины. Даже некоторые неравнодушные к такому зрелищу священники иногда присоединялись к своим прихожанам на воскресном послеполуденном матче. И конечно же, эта игра занимала важное место в жизни учащихся престижных школ.

Встреча команд Итона и Харроу на стадионе «Лордс», однако, была не совсем спортивным мероприятием. Или, вернее, спортивным, но также и поводом для всего общества устроить веселый пикник и провести целый день на свежем воздухе под ярким летним солнцем. И поскольку на стадион никаких приглашений не требовалось, это была также одна из немногих возможностей для людей просто богатых поприсутствовать среди титулованной знати.

По этой причине миссис Грейвз всегда начинала еще за несколько месяцев до знаменательного события планировать, как они с дочерью будут одеты. Но два года подряд им пришлось воздержаться. Сначала из-за смерти дедушки Милли со стороны матери, а второй раз из-за желудочного недомогания мистера Грейвза, нуждавшегося в нежной заботе жены и дочери.

В этом году, поскольку никто не испустил дух и даже не занемог, Милли оставалось только безучастно наблюдать, как миссис Грейвз с кипучим энтузиазмом готовится к выходу в свет.

В первый день матча их прекрасное ландо, багажник которого был загружен корзинками для пикника, еще до рассвета отправили в Сент-Джонс-Вуд, чтобы заранее занять место для почтенных леди рядом с игровым полем. Сами же леди покинули дом только в одиннадцать часов, одетые по последней моде в платья от самых дорогих парижских модисток.

Крикет их мало интересовал. Основная цель состояла в том, чтобы на других посмотреть и себя показать. А это лучше всего было сделать за ленчем.

Они прибыли как раз в тот момент, когда игроки покидали поле. С проворством, опровергавшим ее постоянные жалобы на больные суставы, миссис Грейвз выпрыгнула из кареты, доставившей их к стадиону, окруженному теперь припаркованными каретами, теснившимися в три, а кое-где и в пять рядов. Увлекая за собой Милли, она присоединилась к толпе зрителей, поспешно направлявшихся к игровому полю, только что покинутому обеими командами.

Голубое небо было безупречно чистым, ярко зеленел аккуратно подстриженный газон. Тысячи леди в лучших весенних нарядах прогуливались по траве. Куда ни погляди — пятна пастельных тонов, контрастно выделяющиеся на фоне темных дневных костюмов джентльменов, подобно драгоценностям, сверкающим на черном бархате ларца.

Великолепное зрелище, если вы настроены весело провести день. Однако Милли не испытывала радости. Она была не из тех, кто любит находиться в центре общественного внимания. В особенности ее тяготили косые взгляды исподтишка, которые она притягивала к себе в своем экстравагантном наряде, оказавшемся не по средствам многим высокородным леди. А хуже всего то, что миссис Грейвз неожиданно выступила в роли парвеню[1].

Обычно она так себя не вела. Миссис Грейвз гордилась своей принадлежностью к классу респектабельной состоятельной буржуазии. Восхождение по социальной лестнице не казалось ей первостепенной задачей. Однако она разделяла стремление мужа исполнить долг перед родственниками, в особенности перед его покойными отцом и братом, которые жаждали породниться с аристократическим семейством.

Но в данном конкретном случае у нее, видно, закружилась голова. Она заранее оповещала тех, кто оказывался рядом, что ее дочь, сочетающаяся браком с обаятельным графом Фицхью, непременно покорит все светское общество. «О, моя Милли неподражаема в танцевальном зале. О, моя Милли умеет искусно поддерживать светскую беседу. О, даже завзятые снобы будут очарованы моей Милли, и все двери будут перед ней открыты».

Протесты Милли, настаивавшей на собственной заурядности, только побуждали миссис Грейвз прибегнуть к еще большим преувеличениям.

В конце концов миссис Грейвз столкнулась со старым другом, который все знал о предстоящем превращении Милли в графиню Фицхью и не сомневался, что она достигнет высшего уровня популярности, заняв заметное место в свете. В результате их беседа свелась к обсуждению приданого Милли, предстоящего свадебного завтрака и медового месяца.

В тот момент, когда миссис Грейвз восторженно воспевала грядущий медовый месяц в Риме, от которого сама она была бы в полном восторге, если бы не яростные возражения мистера Грейвза, отказавшегося питаться одними лишь макаронами в течение двух долгих недель, толпа расступилась, открыв взглядам лорда Фицхью.

Он стоял в группе одетых в униформу учащихся Итона и их ярких, как бабочки, сестер. Девушек было по меньшей мере пять, но он смотрел только на одну, прекрасную молодую леди с угольно-черными волосами и изумительными розовыми губами, цвета любимых пионов миссис Грейвз.

Милли почувствовала укол ревности, но сначала не слишком встревожилась. Обычно красивые молодые женщины всегда притягивают внимание молодых мужчин. Но затем она заметила во взгляде графа не просто интерес, а безысходную тоску. Так смотрит узник, томящийся в темнице, на крошечный доступный ему квадратик неба.

Это потрясло Милли. А что, если ее суженый вовсе не желает жениться на ней? Не исключено, что он влюблен в кого-то еще. И вот реальное тому доказательство. Судя по его безутешному взгляду, лорд Фицхью очень несчастлив из-за потери возлюбленной.

Ей безумно захотелось скрыться. Он не должен увидеть ее. Не должен подумать, что она пришла, чтобы все увидели ее рядом с ним. И он не должен никогда, никогда узнать, что она испытывает к нему что-то, помимо вполне естественной признательности, предписанной долгом.

Господь услышал ее молитвы. Прозвучал предупредительный гонг. Милли потянула миссис Грейвз за рукав.

— Игра скоро возобновится, мама. Не пора ли нам вернуться в карету?

Миссис Грейвз усмехнулась над ее предложением.

— Никто не уходит с поля по меньшей мере до второго гонга.

Оглядевшись кругом, Милли вынуждена была признать, что ее мать права. Счастливая толпа вовсе не думала расходиться. Взрывы смеха раздавались тут и там, как артиллерийские залпы. И каждый оставлял новый след на ее сердце.

Она взглянула на графа, надеясь, что он ее не заметил. Но именно в этот момент он смотрел в ее сторону. Их глаза встретились. И выражение его лица — крик души, охваченной ужасом, — сказало ей все, что она и так уже знала и больше не могла отрицать.

Она отвела взгляд, полностью раздавленная, уничтоженная, страдающая.

Прозвучал второй гонг, значительно громче и резче. И сразу же появились полицейские, готовые обеспечить порядок для продолжения игры, если понадобится, даже силовыми методами. Но конечно же, элегантная толпа, прибывшая на встречу команд Итона и Харроу, никогда не стала бы связываться с полицией. Леди и джентльмены покинули игровое поле, заняв места на трибунах, скамьях или в своих каретах.

Однако беседы миссис Грейвз со знакомыми продолжались еще целый час. Милли с радостью воспользовалась поводом покинуть игру. Но повсюду, где они проходили, всегда оказывался поблизости маленький мальчик, фанат крикета, донимавший мать и сестер требованиями досмотреть игру. Имя графа упоминалось все чаще.

«Вы это видели? Фицхью только что отправил мяч за пределы поля. Это шесть очков!» — с энтузиазмом выкрикнул ярый болельщик Итона. «Нет, не за пределы; во всяком случае, он коснулся земли, так что всего четыре очка, — возразил ему преданный приверженец Харроу. — Фицхью уже набрал девятнадцать очков. Какой молодец!»

Наконец Милли с матерью добрались до своего ландо и приступили к ленчу.

— Теперь-то мы можем уйти? — спросила Милли миссис Грейвз, когда они поели.

— Конечно, нет! — ответила миссис Грейвз. — Когда игра прервется для чаепития, мы отправимся в павильон Итона и попросим твоего жениха представить тебе своих друзей.

Его сокурсники наверняка знают, как он на самом деле себя чувствует. Они скорее всего уже сочувствуют ему. Уместно ли миссис Грейвз проявлять свою безмерную радость, не обращая внимания на откровенное отвращение графа к неизбежной прогулке к алтарю? Милли прекрасно представляла себе, как нелепо будет выглядеть подобная церемония.

— Но нас не приглашали в павильон Итона. Мы попадем в неловкое положение.

Миссис Грейвз сжала затянутой в перчатку рукой ладонь Милли.

— Дорогая, ты не должна испытывать ни малейшей неловкости по поводу вашего брака. Никогда не забывай, что конкретно ты приносишь с собой в этот союз, и никогда не считай себя ниже только из-за того, что он молод и красив. Он заключил очень выгодную сделку. Ты понимаешь?

На самом деле следовало спросить: понимает ли он?

Он не понимал. И никогда не поймет.

Миссис Грейвз ласково коснулась щеки Милли.

— Я очень люблю твоего отца, но как бы мне хотелось, чтобы он не был столь безрассудно упрям в отношении твоего брака. Ты заслуживаешь мужа, который бы высоко ценил и берег тебя. Считаю, что мужчине, который получит твою руку, несказанно повезет. Но реальность такова, как она есть. Сегодня я привезла тебя сюда. Не прячься, любовь моя. И не отступай. Я знаю, тебе придется нелегко. Но будет только хуже, если ты возьмешь и запрешься в чулане. Держи голову высоко. Отстаивай свои права. Он не пригласил нас, хотя должен был это сделать. Значит, надо самой заявить о себе. Заставить его публично признать твое место в его жизни.

Она не могла. У нее не было сил кого-либо заставлять. Ей лишь хотелось исчезнуть.

— Да, мама, — сказала она.

— Прекрасно. — Миссис Грейвз похлопала Милли по плечу. — А теперь позволь мне немного вздремнуть. Затем мы во всем своем великолепии предстанем перед лордом Фицхью. И лучше бы ему остаться джентльменом и отнестись к нам с должным почтением.

Миссис Грейвз задремала. Милли не выпускала из рук носовой платок. Мальчик из соседней кареты громко комментировал ход игры, к счастью, не упоминая имен отдельных игроков.

Внезапно юнец замолчал на полуслове. Милли взглянула на него, подумав, не подавился ли он чем-то, что только что уплетал. Но мальчик замер, глядя вперед, челюсть его отвисла едва не до земли.

И не он один так реагировал. Остальные, сидевшие с ним в карете, — родители, сестра и брат — тоже замерли в немом изумлении. Вокруг них почти все находящиеся в экипажах побросали свои дела и уставились в том же направлении.

Милли повернулась кругом и увидела самую прекрасную женщину в этом Божьем мире. Сказочное создание, должно быть, возродившаяся Елена Троянская, или сама Афродита, спустившаяся с Олимпа, чтобы встретиться со своим Адонисом.

Она словно бы не шла, а скользила над землей. Ее кремовый кружевной зонтик прикрывал черты лица, поражающие своей безукоризненностью и в то же время тревожащие чем-то неясным, отделяющим прекрасное от просто красивого. Милли могла бы поклясться, что облака, защищавшие толпу зрителей от солнца последние полчаса, внезапно позволили одному сверкающему лучу упасть на эту женщину, чтобы высветить ее неземную красоту, потому что было бы невежливо оставить подобное очарование неосвещенным.

Невероятно, но она подошла к ландо Грейвзов.

— Мисс Грейвз, если не ошибаюсь? — спросила она с улыбкой.

Ее улыбка была настолько ошеломляющей, что Милли едва не упала в обморок. Ей стоило больших усилий обрести голос. И действительно ли она мисс Грейвз? Может быть, красавица спрашивает о ком-то другом?

— Ах… да?

— Я понимаю, что невежливо представляться самой, но, учитывая, что мы скоро станем родственниками, надеюсь, вы не станете слишком возражать?

Милли никак не могла взять в толк, о чем говорит с ней эта незнакомка. По правде говоря, она почти не слышала слов, ее внимание полностью сосредоточилось на движении ее губ. Но в одном она была твердо уверена: о чем бы ни попросила эта женщина, никто бы никогда не осмелился ей возразить.

— Нет, нет, конечно же, нет.

— Я миссис Таунсенд. А эта симпатичная юная леди — моя сестра, мисс Фицхью.

Пока миссис Таунсенд не представила свою спутницу, Милли даже не заметила, что с ней есть кто-то еще. Действительно, рядом стояла высокая, стройная рыжеволосая девушка, по-своему очень хорошенькая.

— Очень рада познакомиться с вами обеими, — сказала Милли, все еще потрясенная красотой миссис Таунсенд.

— Вы помолвлены с моим братом-близнецом, — сказала мисс Фицхью, заметившая, что Милли никак не сообразит, в чем дело.

— О, конечно.

У него есть сестры. Милли знала об этом. И теперь, оправляясь от потрясения, она даже вспомнила, что его сестры долгое время находились за границей. Мисс Фицхью в школе в Швейцарии, а несравненная, миссис Таунсенд в Гималаях, на охоте со своим мужем.

— Мы с мистером Таунсендом решили вернуться, как только узнали о кончине прежнего графа. Мы старались поспеть как можно быстрее, но только вчера пересекли пролив, — объяснила миссис Таунсенд, — прихватив в Женеве мисс Фицхью.

Сначала Милли подумала, что миссис Таунсенд не имеет возраста, как богиня. Но она действительно была очень молода, ей едва исполнилось двадцать.

— И я очень рада, что мы поспешили, — продолжала миссис Таунсенд. — И только когда мы высадились на английский берег, нам стало известно, что дата свадьбы уже назначена.

Мистер Грейвз, не желая потерять еще одного потенциального зятя из-за превратностей судьбы, потребовал, чтобы венчание состоялось, как только финансовое соглашение будет подписано. Но лорд Фицхью наотрез отказался. Он не может жениться, пока не закончит школу. Поэтому свадебная церемония была назначена на следующий день после окончания летнего семестра, до нее оставалось чуть больше двух недель.

— Наш брат прекрасный молодой человек — самый лучший из всех, — продолжала миссис Таунсенд. — Но он мужчина и поэтому ничего не знал о том, что необходимо делать в случае помолвки и свадьбы. Кроме того, он не мог руководить всем из Итона. Но теперь, когда я вернулась, мы быстро все уладим. Начнем с приема в саду, чтобы представить вас нашим друзьям, затем званый обед, чтобы отпраздновать помолвку, и, конечно, когда вы вернетесь после медового месяца, бал в вашу честь — то есть бал в деревне, потому что Лондон к тому времени опустеет.

Милли была крайне разочарована. Все оказалось совсем не так, как она предполагала. В ее сердце еще сохранялась тень надежды, вера в то, что прохладное отношение лорда Фицхью объясняется недовольством его родных тем, в какого рода брак он вынужден вступить, чтобы спасти их фамильное достояние.

Теперь, когда его сестры оказались добрыми и готовыми оказать поддержку, а миссис Таунсенд предложила использовать все свое влияние, чтобы помочь Милли войти в высшее общество, ей не на что было надеяться.

Этот брак уничтожит ее.

Она не могла бежать. Ей некуда было спрятаться. И свадьба должна была состояться через две недели.

Когда ее осенила спасительная идея, Милли только удивилась, как она не додумалась до этого раньше.

Или, возможно, додумалась за все те дни и ночи, прошедшие с тех пор, как стало ясно, что ей суждено стать женой лорда Фицхью. Пытаясь не зацикливаться на самом худшем, наверное, она планировала именно это.

Миссис Грейвз проснулась вскоре после того, как миссис Таунсенд объявила о своих планах относительно приема в саду, званого обеда и бала. Участия Милли больше не требовалось, и она могла свободно уточнять и улучшать свой план, притворяясь, будто прислушивается к обсуждению.

Потом подошло время вечернего чая и прогулки в павильон игроков Итона. Представление друзьям лорда Фицхью прошло для нее как в тумане. Милли была безмерно благодарна миссис Таунсенд, в чьем присутствии молодые люди с трудом могли произносить связные фразы. Не говоря уже о том, чтобы помнить, что лорд Фицхью не горит желанием жениться на этой серой мышке, которой их представляют.

Затем она попросила лорда Фицхью отойти на пару слов. Благодаря магнетическому влиянию миссис Таунсенд лорду Фицхью не оставалось ничего, кроме как отвести Милли на несколько шагов в сторону от возбужденных игроков в крикет, пытающихся произвести впечатление на его красавицу сестру. Шум окружающей павильон толпы обеспечивал Милли и ее жениху уединение, в котором они нуждались.

Он показался ей худощавее, чем она помнила, более настороженным, но голос его звучал спокойно:

— Чем я могу вам помочь, мисс Грейвз?

Неужели он всегда будет так говорить с ней, с этой педантичной отстраненной вежливостью?

— Я много думала о том, что вы сказали в тот день. Вы заставили меня лишний раз осознать, что меня принуждают к браку. У меня никогда не было другого выбора, я всегда знала, что единственный способ оправдать мое существование на этой земле — это стать средством, объединяющим имя Грейвзов с древним аристократическим семейством. Это нелепая цель. Но таковы уж обстоятельства нашей жизни, что мы должны забыть о себе и продолжать делать то, что от нас хотят, иначе нам обоим будет гораздо хуже. С вашим предшественником вопросов не было. Я должна была как можно скорее произвести на свет наследника. Но… могу ли я предположить, что вы не торопитесь стать отцом? — Он посмотрел налево. Милли не стала прослеживать его взгляд, но она не сомневалась, что если бы сделала это, то увидела бы юную леди, которую он любил.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — У меня нет желания посещать детскую в ближайшее время.

— Я того же мнения. Я не хочу становиться матерью ни сейчас, ни через несколько лет.

— Так что вы предлагаете? Договор о неразмножении? — Мрачный юмор промелькнул в его голосе, но не в глазах.

— Что-нибудь чуть более исчерпывающее. Договор о свободе.

Он вскинул голову. Разговор, похоже, впервые его заинтересовал.

— Что вы имеете в виду?

— Мы произнесем свои обеты, а затем, пока не встанет вопрос о наследниках, будем жить свободно будто никогда и не стояли у алтаря. Заметьте, я ни словом не обмолвилась о вашем титуле. Здесь я не смогу вам помочь. Пока не найдете генерала, готового терпеть лорда в своих рядах, вам не сделать карьеру в армии. Но во всем остальном можете поступать, как вам угодно: путешествовать, проводить время с друзьями, ухаживать за всеми женщинами, которые вам нравятся. Поступайте в университет, если хотите. Вас не станет допрашивать ворчливая жена, когда вы будете возвращаться домой. Никакой ответственности, никаких последствий.

— А вы? Что вы станете делать?

— То же самое, за исключением очевидных различий, конечно. Есть вещи, которые добропорядочная девушка не должна себе позволять, и я собираюсь придерживаться тех же правил. Скажем так, я буду счастлива вести хозяйство в собственном доме, и мне не надо будет беспокоиться о том, как поладить со своим мужем — по меньшей мере в течение нескольких лет.

Он молчал. В лучах послеполуденного солнца его спортивная форма сверкала белизной, он был удивительно хорош собой.

— Ну, что вы об этом думаете?

— Звучит соблазнительно. Но в чем подвох?

— Никаких подвохов.

— Все хорошее рано или поздно кончается. — По его тону было заметно, что он не совсем ей поверил. — Когда же закончится срок этого договора?

Она не подумала об определенном временном пределе, только решила, что срок будет долгим.

— Как насчет шести лет?

Шесть лет — это, пожалуй, слишком. Но даже если он урежет срок наполовину, ей все равно хватит времени, чтобы вновь обрести веру в себя и чувство собственного достоинства.

— Восемь, — сказал ее жених.

«Он никогда не прикоснется к тебе, если у него будет выбор».

Ей пора бы стать нечувствительной к унижениям, сопутствующим этому браку. Но ее сердце сжалось от боли. Она расправила плечи и протянула ему руку, чтобы обменяться рукопожатием.

— Значит, договорились?

Он взглянул вниз на ее протянутую руку. На мгновение его невозмутимость дрогнула. Его лицо исказилось от возмущения — но только на миг. Дело было сделано. Брачный контракт подписан. У него не было выбора. Его желания не принимались в расчет.

Когда он снова встретился с ней взглядом, глаза его ничего не выражали.

— Договорились, — сказал он, пожав ей руку. Голос его был столь же бесцветным. — Благодарю вас. Ваша любезность превосходит все ожидания.

Внутри у нее все дрожало.

— Не надо благодарить меня. Я делаю это ради себя.

Более правдивых слов она никогда не произносила.

Из-за затора на улице Милли с Хеленой так задержались, возвращаясь с чаепития в доме леди Маргарет Дирборн, что им едва хватило времени, чтобы переодеться, перед тем как отправиться на званый обед.

Фиц уже ожидал их внизу, когда они спускались по лестнице.

— Вы обе выглядите восхитительно.

Хелена не заметила никаких видимых изменений в облике своего брата-близнеца, который, должно быть, уже поговорил со своей Изабелл в первый раз за восемь лет. Но взгляд его задержался на жене дольше, чем обычно.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Милли. — Мы должны поторопиться, не то непременно опоздаем.

Ее тон был тоном обычной жены, состоящей в обычном браке, в обычный день. Странно, что Фиц, как видно, никогда не замечал, насколько это необычно. Такие неизменно учтивые, но ничего не говорящие сердцу ответы звучали неестественно — по крайней мере для Хелены.

Разговор в экипаже по пути к дому Куинзберри тоже протекал обычно, перескакивая с одного на другое. В обществе все еще обсуждают побег их сестры Венеции с герцогом Лексингтоном. Консервированные продукты расходятся все в больших количествах. Хелена достигла соглашения с мисс Эванджелиной Саут, чьи прелестные книжки с картинками она давно хотела издать.

И только когда они свернули на улицу, ведущую к особняку Куинзберри, Милли спросила, словно ей пришла в голову запоздалая мысль:

— А как поживает миссис Энглвуд?

— Кажется, хорошо. Рада, что вернулась назад, — ответил Фиц. Затем, после короткой задержки, добавил: — Она представила меня своим детям.

Наконец-то Хелена заметила, как у него прервался голос. У нее сжалось сердце. Она помнила его безысходное отчаяние, когда он сообщил новость о своей неизбежной женитьбе. Она помнила слезы, струившиеся по щекам Венеции — и по своим собственным тоже. Она помнила, как трудно было не расплакаться на людях, когда она в следующий раз столкнулась с Изабелл.

— Должно быть, у нее красивые дети, — прошептала Милли.

Фиц посмотрел в окно.

— Да, очень. Исключительно красивые.

Милли точно рассчитала время для вопроса. В этот самый момент экипаж остановился перед резиденцией Куинзберри, и больше ни слова не было сказано об Изабелл Пелем Энглвуд или ее детях, когда они вошли в дом и приветствовали собравшихся друзей и знакомых.

К великому неудовольствию Хелены, виконт Гастингс тоже был здесь. Гастингс был близким другом Фица, и именно он сообщил ее родным об их романе — после того как обманом выманил у нее поцелуй под предлогом, что будет хранить ее секрет. Его бесстыдное объяснение состояло в том, что он обещал всего лишь скрыть личность ее любовника, а не молчать о самом романе.

К счастью, его не усадили рядом с ней за обедом — она не была уверена, что не ткнет его вилкой в глаз, если проведет рядом с ним более четверти часа кряду. Но после обеда, когда джентльмены вновь присоединились к дамам в гостиной, он, не долго думая, приблизился к ней.

Хелена сидела на кушетке вместе с Милли и миссис Куинзберри, которая сердечно приветствовала Гастингса, а затем, словно по тайному сговору, они с Милли поднялись и отошли в сторону, смешавшись с другими гостями в комнате.

Гастингс уселся на кушетку и положил руку вдоль спинки так, чтобы ясно дать всем понять, что он не хочет, чтобы к ним присоединился кто-нибудь еще.

— Вы выглядите расстроенной, мисс Фицхью. — Он понизил голос. — Ваша постель пустует последнее время?

Он прекрасно знал, что за ней следят более пристально, чем за ценами на фондовой бирже. Хелена не могла протащить хомячка к себе в постель, не говоря уже о мужчине.

— Вы неважно выглядите, Гастингс, слишком бледны, — сказала она. — Снова утратили способность доставлять английским красоткам удовольствие, к их великому разочарованию?

— Ах, вижу, вам знакомо это чувство разочарования, — усмехнулся он. — Я ожидал этого от Эндрю Мартина.

— Как ожидаете этого от себя, без сомнения, — язвительно сказала она.

Он демонстративно вздохнул.

— Мисс Фицхью, вы постоянно стараетесь меня очернить, а ведь я всегда только воспеваю вам хвалу.

— Ну что ж, мы все делаем то, что должны, — заметила она с ядовитой улыбкой.

Он не ответил — словами по крайней мере.

Большую часть времени она отвергала его без всяких колебаний. Но стоило ему бросить взгляд на нее с этой легкой усмешкой на губах и сотней грязных мыслей в голове, и она обнаруживала, что сердце ее начинает учащенно биться.

Он занимался греблей, когда учился в Итоне, а затем в Оксфорде, и все еще отличался мощным телосложением спортсмена. В ту ночь, когда он повздорил с ней по поводу ее романа, когда Хелена позволила ему прижать ее к стене и поцеловать, она очень отчетливо ощутила его силу и мускулистость.

— Я подыскиваю издателя, — неожиданно заявил он.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы вырваться из плена воспоминаний об их полночном поцелуе.

— Я и не знала, что вы умеете писать.

Он укоризненно поцокал языком.

— Моя дорогая мисс Фицхью, если бы Байрон сегодня вернулся к жизни, он бы захромал на обе ноги от зависти к моему блистательному таланту.

Ужасная мысль промелькнула у нее в голове.

— Только не говорите мне, что вы сочиняете стихи.

— Боже милостивый, нет. Я романист.

Хелена вздохнула с облегчением.

— Я не издаю беллетристику.

Его это не обескуражило.

— Тогда рассматривайте мой труд как мемуары.

— Не вижу, что вы сделали в своей жизни такого, что заслуживает быть увековеченным в печати.

— Разве я не упоминал, что это эротический роман — или любовные мемуары, там видно будет?

— И вы полагаете, что это подходящий материал для моего издательства?

— Почему нет? Вам нужны книги, которые пользуются спросом, чтобы субсидировать нудные произведения мистера Мартина.

— Это не означает, что я готова ставить название моей фирмы на порнографии.

Он откинулся назад с выражением притворного ужаса на лице.

— Моя дорогая мисс Фицхью, все, что возбуждает вас, вовсе не порнография. Зачем такие громкие слова?

Жаркое чувство захлестнуло ее. Ярость? Да… но, наверное, не только.

Она подалась к нему, стараясь наклониться достаточно низко, чтобы продемонстрировать прелести, скрывающиеся за глубоким декольте, и прошептала:

— Вы ошибаетесь, Гастингс. Меня возбуждает именно порнография.

Его глаза широко раскрылись от изумления, а она стремительно поднялась, взметнув пышные юбки платья, и ушла, оставив виконта одного.

В голове у Фица поселился великан, без устали орудовавший кувалдой размером с гору Олимп. Фиц дернулся на твердом холодном полу, ощущая тупую боль во всем теле.

— Вставай! — кричал великан, его рев, словно острый гвоздь, вонзался в череп Фица. — Вставай, ради всего святого!

Но это кричал не великан, а Гастингс. Фиц хотел сказать ему, чтобы он заткнулся и оставил его в покое — если бы он мог встать, то не валялся бы на полу, как обычный пьянчуга. Но его глотка, как видно, была забита песком и грязью. Он не мог вымолвить ни слова.

Гастингс выругался и схватил Фица за воротник. Они были примерно одного веса, но Гастингс был мускулистее. Он поволок Фица по полу, при этом Фица затошнило и голову пронзила острая боль, как будто его колотили ею о стену.

— Стой! Будь ты проклят, остановись!

Гастингс оставил это без внимания. Он приподнял Фица в нечто близкое к вертикальному положению и затолкал его, полностью одетого, в ванну, полную обжигающей холодной воды.

— Боже милостивый!

— Приди в себя, пьяница! — ревел Гастингс. — Я не могу заставлять полковника Клементса ждать так долго.

«Полковник Клементс может отправляться к дьяволу».

Затем, под грохот кувалды, снова принявшейся за работу, Фиц вспомнил, что сегодня день его свадьбы. Никто не в состоянии остановить время, и меньше всех молодой человек, который хотел всего лишь сохранить то, что имеет.

Он вытер мокрой ладонью лицо и наконец открыл глаза. Он находился в ванной комнате с отставшими коричневыми обоями, рваными грязно-зелеными занавесками и погнутой рамой от зеркала, которого не было в помине. Его городской особняк, с раздражением понял он. Какая бедность!

Гастингс не испытывал к нему сострадания.

— Поторапливайся!

— Полковник Клементс… — Фиц с силой втянул в себя воздух. Ему показалось, будто он получил удар в правый глаз. — Он не должен был заявляться сюда до половины одиннадцатого.

Свадьба была назначена на половину двенадцатого.

— Уже четверть одиннадцатого, — угрюмо сказал Гастингс. — Мы пытаемся привести тебя в чувство последние два часа. Первый лакей не сумел заставить тебя даже пошевелиться. Второго ты вышвырнул из комнаты. Мне удалось натянуть на тебя твой утренний костюм, но ты выплеснул на него свой плохо переваренный вчерашний ужин.

— Ты шутишь. — Фиц ничего не помнил.

— Хотел бы, чтобы было так. Это произошло час тому назад. Твой костюм окончательно испорчен. Тебе придется надеть мой. А если ты и его испортишь, клянусь, я спущу на тебя моих собак.

Фиц прижал мокрые пальцы к вискам. Это была неудачная мысль. Острая боль пронзила его мозг. Он застонал от муки.

— Почему ты позволил мне так напиться?

— Я пытался остановить тебя — ты чуть не сломал мне нос.

— Это чудовищно.

— Именно так, лорд Фицхью. Одна из девиц, которых нанял Копли, сбежала, вопя на ходу, что не может совершать противоестественные действия, которые ты от нее требовал.

Фиц рассмеялся бы, если б смог. Двадцать четыре часа назад он был девственником — может, он им и остался, насколько он себя помнил.

— Это невероятно, — слабо пробормотал он.

— Но тем не менее, — сказал Гастингс. Лицо его выражало одновременно нетерпение, печаль и безнадежность. — Хватит, ты должен взять себя в руки. Соберись с духом. Карета отходит в одиннадцать — а ведь в одиннадцать мы должны быть уже в церкви.

— Почему это со мной случилось? — закрыв глаза, прошептал Фиц.

— Не знаю, не знаю, — ответил Гастингс, крепко сжав плечо друга. — Чем я могу помочь?

Чем он может помочь? Чем хоть кто-нибудь может ему помочь?

— Просто оставь меня сейчас одного.

— Хорошо. Даю тебе десять минут.

Десять минут.

Фиц закрыл ладонями лицо. Как он может собраться с духом, если вся его жизнь рассыпалась на куски? За десять минут ему это не удастся, это точно. Не хватит даже сотни минут, а то и десяти лет.

Каким-то чудом кортеж жениха прибыл на место раньше кортежа невесты, правда, всего лишь на пару минут.

Гастингс пытался побудить Фица вбежать в церковь, чтобы его не было видно снаружи, когда подъехала карета невесты. Но Фиц был не способен на подобный подвиг, даже если бы ему грозили ударом ножа в спину.

— Я ведь не опоздал, — сказал он, оттолкнув руку Гастингса. — Чего же еще им от меня нужно?

Церковь находилась в десяти минутах езды от его нового городского дома. Ему следовало быть в церкви по меньшей мере час тому назад, дожидаясь в ризнице, пока не настанет время идти к алтарю.

И он был бы там, Господи, непременно был бы, если бы женился на Изабелл. Он бы поднялся с рассветом и был бы готов раньше, чем любой из слуг. Это он постучался бы к ним в двери, чтобы удостовериться, что они поднимутся вовремя и будут одеты должным образом. И если бы на мальчишнике, устроенном по случаю окончания его холостяцкой жизни, появились девицы легкого поведения, он отправил бы их к своим однокашникам. Не для него это — марать свое тело в ночь перед свадьбой.

Но вот он здесь, замаранный, плохо одетый и опоздавший. Однако при всем при этом более чем пригодный для церемонии, которая торжественно узаконит продажу его имени, а со временем и его персоны.

Яркое солнце безжалостно пекло, делая стук в голове невыносимым. Воздух в Лондоне почти всегда был грязным — нередко угольная пыль скрипела на зубах. Но продолжительные проливные дожди, не прекращавшиеся всю тоскливую последнюю неделю его свободы, вымыли его дочиста. Небо было ясным, безоблачно голубым, неуместно красивым — идеальным для любого сочетающегося браком, кроме него.

Изнутри церковь была задрапирована белой органзой. Многие мили ткани ушли на убранство храма. Как и тысячи белых ландышей. Их запах густо наполнял воздух. Все еще не оправившийся желудок Фица свело спазмом.

Церковь была заполнена до предела. Когда он шел по проходу, все лица обернулись к нему, сопровождаемые громким шепотом, — без сомнения, комментировалось его почти непростительное опоздание.

Однако когда он приближался к алтарю, минуя ряд за рядом, все замолкли. Что они увидели на его лице? Отвращение? Печаль? Отчаяние?

Он ничего не видел перед собой.

А затем он увидел Изабелл, поднявшуюся со своего места на скамье и повернувшуюся к нему.

Он остановился, пристально вглядываясь в ее осунувшееся лицо. Глаза ее покраснели и припухли, кожа стала бледна, как снег. Она была необыкновенно прекрасна.

Она смотрела на него в упор. Губы ее приоткрылись, складываясь в слова: «Бежим со мной».

Почему бы нет? Пусть Хенли-Парк сгниет. Пусть его кредиторы сами позаботятся о себе. И пусть Грейвзы найдут кого-нибудь еще, чтобы приковать к своей дочери. Это его жизнь. И он хотел бы прожить ее так, как ему нравится. Почему кто-то должен ему диктовать?

Все, что ему нужно сделать, — это протянуть ей руку. Они найдут свое место в мире и выкуют собственную судьбу. Возьмут жизнь за рога и будут бороться до последнего.

Фиц поднял руку на дюйм, затем еще на один. Забыть честь, забыть долг, забыть все, для чего его растили. Все, что им нужно, — это любовь.

Но любовь сделает ее отверженной. Она потеряет свою семью, своих друзей и все надежды на будущее. А случись с ним что-нибудь, прежде чем они состарятся, он обречет ее на беспросветную жизнь, полную лишений.

Фиц опустил руку. Гастингс сжал его плечо. Фиц стряхнул его ладонь. Он взрослый мужчина и сам знает, как поступать. Ему не нужен кто-то еще, чтобы тащить его к алтарю.

Не отрывая взгляда от Изабелл, он беззвучно передал ей губами: «Я люблю вас».

Затем, высоко подняв голову, он прошагал остаток пути к своей погибели.

Милли не раз приходилось бросать взгляд на своего жениха во время брачной церемонии.

В нужный момент она поворачивала лицо к нему, но под вуалью смотрела только на подол своего экстравагантного платья, с отделкой столь же тяжелой, как тоска у нее на сердце. А когда он поднял вуаль, чтобы скромно поцеловать ее в щеку, она сосредоточилась на его жилете, бледно-сером в едва различимую мелкую клеточку.

Теперь они официально стали мужем и женой и ими останутся до последнего вздоха. Все присутствующие поднялись, когда новобрачные направились к дверям церкви. Ни один из друзей жениха не протянул ему руку, чтобы поздравить. Ни один даже не улыбнулся вновь испеченной паре. Несколько молодых леди, склонив головы друг к другу, перешептывались, усмехаясь.

Внезапно Милли увидела ее, мисс Изабелл Пелем, бледную, расстроенную, но в то же время почти величественную в своей гордости и спокойствии. Невероятно медленно по щеке ее катилась слеза.

Милли была потрясена. Столь открытая демонстрация эмоций — на грани дозволенного — была чужда ей.

Она не сумела сдержаться и посмотрела на лорда Фицхью. Он не проливал слез. Однако во всем остальном — в посеревшем лице, в потускневшем взгляде, в его отчаянии воина, проигравшего битву, — ясно угадывалось, что он испытывает те же чувства, что и мисс Пелем. Их красота только подчеркивала их страдания.

Не важно, что Милли не имела права голоса в этом деле. Не важно, что сердце ее разрывалось от боли, будто сам дьявол вонзил в него свои когти. Она читала неумолимый вердикт на лицах гостей: ее считали выскочкой, едва ли не парвеню. Грейвзы, с их вульгарным состоянием и еще более вульгарными амбициями, разлучили совершенную, пылкую пару влюбленных, лишив возможности обрести счастье.

Ей не хватало только чувства вины вдобавок к своим страданиям. Но это чувство все же пробралось к ней в душу, вцепившись безжалостно и очень больно.

Миссис Грейвз сама занялась туалетом Милли; стянув с нее тяжелое свадебное платье, она отложила его в сторону. Но Милли не почувствовала облегчения. Тяжесть, давившую ей на сердце, невозможно было снять.

Тело ее послушно двигалось, просовывая руки в рукава белой блузки, натягивая морскую, синюю юбку из шерстяного сукна. Миссис Грейвз протянула ей такой же жакет. Милли надела и его тоже.

— Тебе нужно побыть в саду, дорогая, — сказала ее мать, снимая венок из цветов апельсинового дерева с ее волос. — И посидеть на скамейке.

Для чего? Чтобы потом оживлять в памяти свое позорное венчание? Свадебный завтрак, отмеченный демонстративным отсутствием мисс Пелем, прошел не лучше. А теперь, вместо того чтобы переодеться в дорожное платье в своем новом доме, она оказалась снова в резиденции Грейвзов, потому что ее муж заявил, что его городской дом слишком обветшал, чтобы принимать в нем такую утонченную юную леди, как она.

— Сад всегда очень помогает, — мягко заметила миссис Грейвз. — И ты постоянно будешь занята делом, там всегда найдется работа. Ты останешься довольна, Милли.

Милли сидела, опустив голову. Разве сад поможет ей забыть, что муж любит другую? Или что она без памяти влюбилась в мужчину, который никогда не ответит ей взаимностью?

Миссис Грейвз настойчиво советовала им провести медовый месяц в Риме, но лорд Фицхью на званом обеде, устроенном его сестрой, спросил: «Разве болота в окрестностях Рима не представляют опасность в отношении малярии?» Тогда выбрали Озерный край, где не было риска подхватить неожиданную болезнь.

Милли встретилась со своим молодым мужем на железнодорожном вокзале. Он был спокоен, невозмутим и неизменно вежлив. Обнявшись в последний раз с матерью, она была вверена заботам этого мальчика, который сам еще не достиг совершеннолетия.

Поездка в поезде заняла большую часть остатка дня. Милли взяла с собой две книги почитать в дороге. Граф равнодушно смотрел в окно. Она аккуратно переворачивала страницу каждые три минуты, но в конце не могла бы сказать, читала ли она хронику наполеоновских войн или справочник по домоводству.

К месту назначения они прибыли поздно вечером.

— Леди Фицхью будет ужинать у себя в комнате, — сказал лорд Фицхью хозяину гостиницы.

Именно об этом Милли и хотела попросить: быстро поесть в полном уединении. Но она чувствовала, что он распорядился так не потому, что принял во внимание ее усталость, а просто чтобы убрать ее с дороги.

— А вы, милорд? — спросил хозяин гостиницы.

— То же самое — и бутылку вашего лучшего виски.

Милли внимательно посмотрела на него. Его смертельная бледность — не результат ли чрезмерного злоупотребления выпивкой? Фиц уныло взглянул на нее. Она поспешно отвела взгляд.

К ужину Милли едва прикоснулась. Она позвонила служанке, чтобы та унесла поднос, и сама разделась — своей горничной она дала отпуск на все время поездки к озеру Дистрикт, чтобы не всплыла правда о «медовом месяце».

Надев ночную рубашку, она села перед туалетным столиком, чтобы расчесать волосы. Из зеркала на нее грустно смотрело ее несчастное лицо. Не то чтобы она была некрасивой: в хорошем платье с правильно подобранной прической она выглядела вполне миловидной. Но это была заурядная, незапоминающаяся миловидность. Некоторые из знакомых ее матери постоянно забывали, что уже встречались с ней. Даже в ее собственной семье старшие тетушки регулярно принимали ее за кого-нибудь из ее многочисленных кузин.

Не отличалась она и силой характера, способной оживить малоприметные черты, сделав их привлекательными. Нет, она была тихой, благоразумной, замкнутой девушкой, которая скорее умрет, чем станет проливать слезы прилюдно. Как же могла она соперничать с магнетической страстностью мисс Пелем?

Милли погасила лампы в комнате. Вместе с темнотой пришла полная тишина. Девушка прислушалась. Из комнаты лорда Фицхью не раздавалось ни звука. Ни шагов, ни скрипа кровати, ни звяканья бутылки, передвигаемой по поверхности стола.

Ее окно выходило в гостиничный сад — неровные островки темных теней в ночи. Вспыхнула спичка, высветив мужчину, стоявшего возле окна. Лорд Фицхью. Он зажег сигарету и отбросил спичку в сторону. Сначала Милли не поняла, но несколько минут спустя, когда луна выглянула из-за облаков, оказалось, что он не курит, а только небрежно держит сигарету.

Когда сигарета превратилась в золу, он зажег еще одну.

И эта также сгорела сама по себе. Странная привычка!

Милли долго лежала без сна. Когда она наконец погрузилась в тревожную дрему, казалось, не прошло и минуты, как вдруг она широко открыла глаза и рывком села в постели. Зловещая тишина окружала ее. Но Милли могла бы поклясться, что ее разбудил громкий треск.

И вот он раздался снова, ужасный удар стекла по стеклу.

Милли выбралась из постели, набросила пеньюар и распахнула дверь в смежную комнату. В тусклом свете ее глазам открылась неприглядная картина. Осколки фарфора и ошметки пищи усыпали весь пол — ужин графа. Зеркало на стене сплошь покрылось ужасными трещинами, словно сама горгона Медуза стояла перед ним. Под зеркалом лежала бутылка виски, теперь в виде осколков.

Посреди всей этой разрухи стоял лорд Фицхью, спиной к ней, все еще в дорожном костюме.

— Отправляйтесь в свою постель, — скомандовал он, прежде чем она успела что-нибудь сказать.

Милли прикусила губу и подчинилась.

Утром дверь в смежную комнату оказалась заперта с его стороны. Она толкнулась в его дверь, выходящую в коридор, но та тоже была заперта. Едва притронувшись к завтраку, Милли следующие два часа провела в саду, в страшной тревоге, делая вид, что читает.

В конце концов его окно открылось. Графа ей не было видно. Спустя несколько минут окно снова закрылось.

К удивлению Милли, ее супруг явился, когда она села обедать.

Выглядел он ужасно, помятый и небритый. С горечью она осознала, что какое бы скверное впечатление ни производил Фиц, явившись на венчание, все же он — или, более вероятно, кто-то еще — приложил некоторые усилия, чтобы придать ему пристойный вид. Сегодня он об этом не позаботился.

— Милорд, — пробормотала она, не зная, что еще сказать.

— Миледи, — произнес он, усевшись напротив нее. Лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. — Не нужно беспокоиться о состоянии моей комнаты. Я уже все уладил с хозяином гостиницы.

— Понятно.

Она была рада, что он взял ответственность на себя. Для нее заниматься этим было бы слишком унизительно. Как она могла бы объяснить случившееся? «Мне ужасно жаль, но мой муж подпортил ваше имущество»?

— Я намерен переехать в более уединенное помещение в двадцати милях к северу отсюда, где мне будет удобнее.

Ему будет удобнее. А как насчет нее?

— Мое общество не доставит вам удовольствия, — продолжал он, устремив взгляд куда-то позади нее. — Я уверен, что вы гораздо приятнее проведете время здесь.

Всего один день женат и уже не может дождаться, как бы поскорее избавиться от нее.

— Я поеду с вами.

— Вам нет необходимости изображать преданную жену. Мы заключили договор. Он в силе.

— Я ничего не изображаю, — сказала она спокойно, хотя ей стоило огромных усилий не повышать голос и ничем не выдавать душевную тревогу. — Если я останусь тут, после того как мой муж разгромил свою комнату и уехал, вряд ли мне доставит удовольствие выносить жалость и праздное любопытство владельцев гостиницы и их слуг.

Он с минуту молча смотрел на нее. Его прекрасные синие глаза теперь были налиты кровью.

— В таком случае поступайте, как находите нужным. Я выезжаю через полчаса.

Место в двадцати милях к северу оказалось великолепным. Они очутились на крутом, густо заросшем лесом склоне, смотревшемся в зеркальную гладь озера. Окраска холмов постоянно менялась. Серые и туманные утром, сверкающие голубовато-зеленые днем, они казались почти фиолетовыми на закате.

Но жилое помещение оставляло желать много лучшего. Милли ожидала, что это будет сельская усадьба. Или хотя бы охотничий домик. Но она обнаружила небольшое строение, мало чем отличающееся от убогой хижины.

Ближайшая деревня находилась в шести милях от дома. У них не было повозки, не было слуг и не было кухарки. Граф полагал, что они смогут прожить на хлебе с маслом, мясных консервах и фруктах, которые им доставляли каждые три дня. Или, вернее, он полагал, что его жену все это устроит. Ему самому нужно было только виски, которое приходило ящиками.

На ночь он удалялся в свою комнату с несколькими бутылками. Каждую ночь он, озверев, что-нибудь разбивал: тарелки об стену, умывальник, крепкий дубовый письменный стол. Милли съеживалась в своей кровати во время этих неистовых вспышек ярости. Хотя он ни разу не сказал ей грубого слова — и никогда даже не посмотрел с недовольством, — при каждом ударе она содрогалась.

Иногда она покидала постель, надевала свое самое плотное пальто и выходила из дома, стараясь уйти как можно дальше, насколько хватало смелости в этой кромешной тьме, чтобы полюбоваться на звезды. Чтобы напомнить себе, что она всего лишь крошечная пылинка в этой бескрайней Вселенной и ее душевная боль столь же незначительна. А затем он обычно ломал что-нибудь еще, взрывая тишину ночи, и ее душа сжималась в одну-единственную точку безысходности.

Спал он днем. Милли часами бродила по холмам, не возвращаясь до тех пор, пока полностью не изнуряла себя. Она очень тосковала по матери, по своей доброй, мудрой и бесконечно любящей ее матери. Скучала по миру и спокойствию родного дома, где никто не напивался до бесчувствия день за днем. Скучала даже по бесконечным упражнениям на фортепиано — здесь ей нечего было делать, не было цели, которой можно было бы добиваться, не было эталона совершенства, к которому стремиться.

Она редко видела мужа. Один раз, после того как умывальник в его комнате разлетелся на осколки, она наткнулась на него, когда он мылся в ручье позади дома, обнаженный до пояса. Он страшно много потерял в весе, превратившись в скелет, обтянутый кожей.

В другой раз он шумно втянул в себя воздух с досадой, когда она зажгла керосиновую лампу в гостиной. Он лежал, распростершись на длинном диване, прикрыв лицо рукой. Милли извинилась, погасила лампу и ушла в свою комнату. По пути она заглянула в его спальню: гардероб был перевернут, стул превратился в дрова, и все было усыпано острыми как бритва осколками множества бутылок из-под виски.

У Милли перехватило дыхание. Его страдания пробудили бурю мучительных эмоций в ее душе. Ее захлестнула темная волна отчаяния, пронизанная скрытыми потоками ярости. Она ненавидела его в этот момент. Никто и ничто не заставляло ее до сих пор чувствовать себя такой никчемной. Как будто самый смысл ее существования заключался в том, чтобы разлучать родственные души и превращать безупречных, подающих надежды молодых людей в жалкое подобие их прежних.

И тем не менее она отдала ему свое сердце, которое он разбил на тысячу осколков. Как бутылку из-под виски.

Изолированное месторасположение их жилища, без сомнения идеальное для того, чтобы скрыть от общества душевные страдания, во всех остальных отношениях было крайне неподходящим. У лорда Фицхью здесь не было никаких дел, никаких обязанностей, заставивших бы его придерживаться определенного расписания. И никаких друзей или родственников, перед которыми ему нужно бы было сохранять достойный вид и держать себя в порядке и трезвости.

В его комнате больше не осталось ничего, что можно было бы сломать. После того как он в щепки изрубил свою кровать на прошлой неделе, он спал на полу, на соломенном тюфяке. Милли боялась, что он теперь примется за гостиную. Но вместо этого он погрузился в глубокую апатию. Виски, вначале только ночной утешитель, теперь стало его постоянным спутником.

Милли не имела жизненного опыта и совсем не разбиралась в столь темных сторонах бытия. Но у нее не возникало сомнений, что супруг ее все быстрее и быстрее скатывается вниз. Ему необходимо было помочь. Крайне необходимо — и как можно скорее. Однако усевшись за стол, чтобы сочинить призыв о помощи, она поняла, что не знает, кому адресовать письмо.

Разве сумела бы прекрасная миссис Таунсенд убедить брата прекратить пьянство? Или полковник Клементс? И уж точно никто из семьи Грейвзов тут не мог ей помочь. И даже если бы Милли, проглотив остатки гордости, обратилась за помощью к мисс Пелем, неужели ее семья разрешила бы ей оказаться вновь вовлеченной в дела графа? Да еще столь скандальным образом.

Благодаря практичным советам миссис Грейвз Милли была вполне подготовлена к тому, что ей придется столкнуться с неприязнью и отстраненностью мужа, пренебрежением слуг и настороженностью светского общества к еще одной наследнице, пробившей брешь в его обороне. Но никому не пришло в голову научить ее, как поступать, если ее муж твердо вознамерился утопить свою молодость и здоровье в виски и окончательно погубить себя.

Милли оставила мысль о письме и схватила шляпку. Плотные облака, затянувшие небо, обещали дождь, но ей уже было все равно. Необходимо было как можно скорее покинуть лачугу. И если она вернется вымокшей, как мышь, схватит пневмонию и скончается до конца месяца, ну что ж, тем лучше для…

Она осеклась на полуслове.

Ее муж, целыми днями не покидавший помещения, сидел на крыльце и заглядывал в дуло винтовки.

— Что… что вы делаете? — услышала она собственный голос, высокий и ломкий.

— Ничего, — ответил он, не оборачиваясь, поглаживая ладонью ружье.

Медленно, стараясь не шуметь, Милли вернулась в дом. И там впервые в жизни она схватилась за сердце. У нее перехватило дыхание. Кружилась голова.

Он задумал покончить с собой.

Фиц потерял счет времени, но ничего не имел против. Прошлое было куда предпочтительнее настоящего и даже будущего. И даже лучше, когда границы реальности и фантазий размыты.

Теперь он вовсе не был где-то возле озера Дистрикт, а находился в доме у Пелемов, оживленно беседуя с Изабелл, в то время как ее мать сидела за вышивкой в дальнем углу комнаты.

Она была такой интересной, Изабелл, и такой внимательной. Ее глаза сияли, как звезды в ночи, ее красота очаровывала, как весеннее утро, яркое и сверкающее, полное жизни и тепла. И когда он взглянул на нее, его сердце затрепетало от радости, воспарив к небесам.

— Мне нужно поговорить с вами, лорд Фицхью, — сказала она.

Лорд Фицхью? Кажется, это троюродный племянник его деда.

— Что случилось?

— Вы не можете продолжать так вести себя.

— Почему нет? — Он был обескуражен. Именно так он и хотел себя вести, беззаботный молодой человек, рядом с девушкой, которую любил.

— Если вы не хотите подумать о себе, тогда, пожалуйста, подумайте о своей семье. Ваши сестры будут в отчаянии.

Фиц открыл глаза. Странно. Неужели он все это время поддерживал беседу с закрытыми глазами? И когда это комната стала такой темной, полной тоски и уныния?

Он лежал навзничь. А она стояла, склонившись над ним, всего на расстоянии вытянутой руки. Он протянул руку и коснулся ее лица. Она задрожала. Ее кожа была нежнее, чем воспоминание о весне. Он так скучал по ней. Это была она. Его любовь и мечта.

Очень осторожно, чтобы не напугать ее, он притянул ее к себе и поцеловал. Боже, вкус ее губ был таким сладким, как у воды из родника весной. Он зарылся пальцами в ее волосы и поцеловал снова.

И только когда он расстегнул верхнюю пуговицу ее платья, она начала вырываться.

— Тшш. Тшш. Все в порядке, — пробормотал он. — Я буду очень осторожен с тобой.

— Вы бредите, лорд Фицхью! Я не мисс Пелем. Я ваша жена. Пожалуйста, отпустите меня.

Он был потрясен. С трудом приподнявшись, он сел… Боже, его голова!

— Что за… Почему вы разговариваете со мной в темноте?

— Последний раз, когда я зажгла лампу, вашим глазам стало больно.

— Ну ладно, сейчас можете зажечь.

Вспыхнул свет, больно ударив по глазам. Но он нуждался в хорошей встряске. Его жена ускользнула в дальний угол комнаты. Какого дьявола он так ошибся, приняв ее за Изабелл? Они ведь совершенно разные — по росту, по телосложению, по голосу. По всему.

— Наверное, пришло время задуматься, стоило ли так напиваться, что вы ошибочно приняли жену за свою возлюбленную, — холодно сказала она.

Он снова улегся. Мерцающий свет лампы рождал колеблющиеся круги различной яркости на потолке.

— Это помогает мне забыться, уйти от реальности в мир иллюзий.

— Что в этом проку, если на следующий день вы все равно обо всем вспомните?

Конечно, проку от этого не было. Пьянство — это слабость. Его отец никогда бы не одобрил подобного поведения, недостойного мужчины. Но с другой стороны, его отец в свои девятнадцать уже имел все, ради чего стоит жить. Остаток жизни Фица представал перед его мысленным взором бесконечным и бессмысленным. Несомненной оставалась только душевная боль. Его сокурсники по Итону получат офицерские звания. Изабелл выйдет замуж и будет вынашивать детей от другого мужчины.

А Фица что ждет впереди? Ремонт крыши в Хенли-Парке? Близкое знакомство с процессом консервирования сардин? Чопорная леди Фицхью с постоянным неодобрением на лице, сидящая напротив него за десятками тысяч завтраков?

— Постоянная трезвость не слишком привлекательна, — брякнул он.

По временам его удивляло, что он способен выдержать даже час в трезвом состоянии.

— Иногда вы забываете закрыть свою дверь. Я видела, как вы сжимали голову, мучаясь от головной боли. Я слышала, как вас рвало. Разве вам не достаточно сердечной боли? Нужно еще загубить свое здоровье столь отвратительным поведением?

— Я перестану пить, когда сам захочу.

Его рука по привычке потянулась к бутылке виски у него под боком, но ничего не нашла. Странно. Даже если он уже вылил ее содержимое себе в глотку, бутылка все равно должна была остаться здесь.

— Боюсь, вам придется перестать гораздо раньше, — сказала его жена. — Я избавилась от виски.

Черт бы взял эту настырную женщину. Он был ей отчасти признателен за то, что из этого благого замысла все равно ничего не получится. Не важно, что она вылила наземь содержимое одной бутылки. У него еще осталось пол-ящика.

Опираясь на ручку дивана, Фиц с трудом поднялся на ноги. Ходьба для него стала теперь опасным делом. На днях он упал и повредил плечо — пьяница постоянно рискует получить увечье. Пьяница, пьянчуга, бедолага, который топит свое горе в бутылке — или чертовски старается утопить по крайней мере.

Обычно Фиц держал десять или пятнадцать бутылок в буфете рядом со своей комнатой. Буфет оказался пуст. Он выругался. Теперь ему предстояло тащиться наружу.

Спотыкаясь и пошатываясь, Фиц добрался до сарая за домом. Он не стал бы держать виски так далеко, но однажды ночью, когда он крушил мебель в своей комнате, он случайно разбил несколько непочатых бутылок. На следующий день он перенес виски в сарай для пущей сохранности.

Ящики были аккуратно сложены штабелем в сарае. Бутылки смутно поблескивали. Сердце графа радостно встрепенулось от облегчения. Он схватил одну бутылку за горлышко и поднес к приоткрытым губам. Что-то было не так — она оказалась слишком легкой. Бутылка была пуста. Он отшвырнул ее в сторону и схватил другую. Та тоже оказалось пустой.

Пустая. Пустая. Пустая.

«Я избавилась от виски».

Она основательно потрудилась.

Фиц пнул штабель ящиков ногой и, потеряв равновесие, всей тяжестью врезался в стену сарая.

— Вы в порядке? — раздался ее бесстрастный голос у него за спиной.

В порядке ли он? Разве она не видит собственными глазами, что он никогда уже не будет в порядке?

Неверной походкой он вышел из сарая.

— Я отправляюсь в деревню. Надо пополнить запасы.

Он собирался добыть выпивку, даже если это его убьет.

— Уже поздно. Через полчаса совсем стемнеет. А вы представления не имеете, где находится деревня.

Его раздражали ее рассудительность, ее благонравие и ее дурацкая уверенность, что она ему помогает.

— Я не могу помешать вам отправиться туда завтра. И определенно не смогу помешать вам заказать новую партию спиртного. Но сегодня ночью я настоятельно советую вам остаться здесь.

Он грубо выругался. Повернувшись — сердце его билось тяжело и неровно, — он вернулся в сарай и схватил пустую бутылку в надежде, что на донышке осталось хотя бы несколько капель. Но обнаружил лишь слабый алкогольный запах.

Снова раздался ее голос, ровный и непреклонный:

— Я знаю, для вас, милорд, небо обрушилось на землю. Но жизнь продолжается, и вы должны с этим смириться.

Он швырнул бутылку в дальний угол сарая. Она не разбилась, а только ударилась о стену с глухим стуком и шлепнулась на кучу джутовых мешков. Фиц в ярости выскочил из сарая и оказался лицом к лицу с ней.

— Какого черта вы рассуждаете о том, как рушится небо? Это крушение жизни, к которой я готовился годами!

Она подняла на него глаза. Поразительно, но сила и напряженность ее взгляда противоречили практически непроницаемому выражению ее лица.

— Вы думаете, вы единственный, у кого разбито сердце из-за этого брака?

И не потрудившись объяснить свое загадочное высказывание, она резко повернулась и вернулась в дом.

Сначала казалось, что все в порядке, не хуже, чем обычно. К тяжести в голове и головокружению при пробуждении с похмелья Фиц уже давно привык. Но с течением времени головная боль значительно усилилась и вскоре стала невыносимой. Руки его дрожали. Ночная рубашка промокла от пота. Раз за разом накатывала тошнота, рвота выворачивала внутренности.

Ему никогда не было так плохо. Впервые в жизни физические страдания вытеснили из его головы все мысли, кроме желанной янтарной жидкости, к которой он так отчаянно стремился. Он молил, чтобы ему дали стакан этого зелья, хотя бы рюмку, даже один глоток. И не обязательно, чтобы это было хорошее виски. Бренди тоже вполне бы сошло, как и ром, водка, абсент или даже глоток обычного джина, в который для запаха добавляют живицу.

Ни капли спиртного не получил он для облегчения своих мук. Но время от времени он смутно осознавал, что в комнате находится не один. Кто-то подавал ему воду напиться, отирал пот с лица и, возможно, даже подстилал под него свежие простыни.

В какой-то момент им овладел тревожный сон. Сновидения были полны истязающих его монстров и вынужденных расставаний. Несколько раз он в ужасе просыпался с бешено бьющимся сердцем в уверенности, что упал с огромной высоты. И каждый раз он слышал успокаивающий шепот возле своего уха, убаюкивающий, нежный.

Он снова открыл глаза в полутемной комнате, чувствуя себя так, будто только что оправился от сильной лихорадки: горечь во рту, полный упадок сил, в голове пустота. Окно было завешено простыней, так что трудно было определить время дня. Керосиновая лампа озаряла стены тусклым оранжевым светом. А перед ним… Неужели это — он несколько раз моргнул сухими воспаленными глазами — большой букет маргариток в глиняном кувшине? Да, действительно, маленькие маргаритки со свежими белыми лепестками и желтыми середочками, яркими, как солнце.

А позади букета на низенькой скамеечке для ног дремала его жена. Ее рыжеватые волосы были заплетены в косу, переброшенную через плечо.

С трудом поднявшись в сидячее положение, Фиц увидел рядом со своим матрасом на полу поднос, на котором стояли пузатый чайник, намазанные маслом тосты, миска с виноградом и пара вареных яиц, уже очищенных, прикрытых чистым белым носовым платком.

— Боюсь, чай уже остыл, — послышался ее голос, когда он потянулся за чайником.

Чай и вправду был чуть теплым. Но Фиц так хотел пить, что это не имело значения. И он достаточно проголодался, чтобы, несмотря на тошноту, съесть все, что было предложено.

— Как вы ухитрились приготовить чай?

Леди может разливать чай в своей гостиной, угощая гостей, но никогда сама не вскипятит чайник. И уж определенно она понятия не имеет, как развести огонь под чайником.

— Здесь нашлась спиртовка, и я научилась ею пользоваться. — Она прошла вперед, взяла поднос с его колен и некоторое время смотрела на него, словно он был незнакомцем, потерпевшим кораблекрушение, вынесенным на берег волной к ее ногам. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть.

Она была уже на полпути к двери, когда он вспомнил, что хотел спросить.

— А что здесь делают эти маргаритки?

— Ромашки? — Она оглянулась на пышный букет. — Я слышала, что ромашковый чай помогает заснуть. Понятия не имею, как готовить ромашковый чай, но надеюсь, что вам приятно смотреть на цветы.

Ромашки были такими яркими, что было больно глазам.

— Не могу сказать, что очень приятно, но благодарю вас.

Она кивнула и покинула комнату, оставив его одного.

Наступила ночь — не подозревая об этом, Фиц проспал почти целый день. Было уже слишком поздно, чтобы одеться и отправиться отыскивать деревню с целью обеспечить себя новыми запасами виски. Но даже если бы было совсем светло, он чувствовал, что слишком ослабел и у него не хватит сил совершить столь долгий поход.

Хотя знай он, что его вторая ночь будет столь же ужасной, как предыдущая, он, пожалуй, предпринял бы попытку. Головная боль снова разыгралась. Нервная дрожь, учащенное сердцебиение и приступы рвоты тоже вернулись как старые знакомые. Целая вечность прошла, прежде чем усталость взяла свое, и он в изнеможении заснул, держась за чью-то руку.

Третья ночь прошла гораздо лучше. Сон его был глубже, без всяких сновидений. И когда он проснулся с более или менее прояснившейся головой, было еще утро, а не конец дня или поздний вечер, как прежде.

Окно все еще было завешено простыней. Прикрыв ладонью глаза, он отдернул завесу, впустив в комнату поток солнечных лучей. Но картину, которую высветило солнце, нельзя было назвать приятной. Все стены были сплошь покрыты выбоинами разных размеров — одни большие, другие еще больше, — как будто какое-то бешеное животное с острыми рогами и клыками длиной в ярд было заперто здесь, отчаянно пытаясь вырваться на волю. Фиц потрогал пальцами некоторые из особенно уродливых выбоин, невольно удивляясь, что был способен на подобное неистовство.

Ромашки, обвисшие, но все такие же яркие, по-прежнему находились здесь. Его жены не было. Однако она оставила ему чайник с чаем, который давно остыл. Поскольку Фиц уже достаточно оправился, чтобы передвигаться самостоятельно, он покинул свою добровольную тюрьму, чтобы поискать спиртовку, о которой жена упоминала.

Он нашел ее, но она работала на метиловом спирте. Поэтому он разжег огонь под решеткой, сходил к водяному насосу во дворе, чтобы накачать воды в чайник, и поставил воду кипятиться. Ведь первое, чему учат младших мальчиков в Итоне, — это как заварить чай, приготовить омлет и поджарить сосиски для старшеклассников. Пока кипятилась вода, он нанизал ломтики хлеба на длинную металлическую вилку для поджаривания тостов.

Вскоре чай и тосты были готовы, но леди Фицхью все еще не показывалась.

Он нашел ее в постели, полностью одетую, — включая ботинки, — спавшую лицом вниз поверх покрывала с руками, вытянутыми по бокам. Как будто она только успела добраться до кровати и просто свалилась на нее ничком.

Он не собирался шпионить и совать нос в ее дела, но когда повернулся уходить, взгляд его упал на неоконченное письмо на ее письменном столе. Оно было адресовано его сестрам.

За исключением его намерения писать — Фиц даже не знал, что им приходят письма, — его жена ухитрилась не лгать, а это нелегкое дело, если учесть, что их медовый месяц, должно быть, стал самым тяжелым испытанием в ее жизни.

Он снова взглянул на жену и заметил несколько глубоких царапин на ее левой руке. Встревожившись, он подошел к кровати и поднял ее руку, чтобы лучше рассмотреть.

Она зашевелилась и открыла глаза.

— Что у вас с рукой? Надеюсь, я не… — Фиц представить себе не мог, что ранил женщину, пьяный он был или нет. Но у него случались пробелы в памяти.

— Нет, вовсе нет. Я порезалась, когда училась пользоваться консервным ножом.

Он сам открывал для нее консервы вначале. Но позже, когда ослабел и не покидал постели, он совершенно забыл об этой своей обязанности. И она занялась этим сама.

— Извините меня, — сказал он, пристыженный.

— Ничего страшного. — Она поднялась с постели. — Вам уже лучше?

Он все еще страдал и был страшно изнурен, но это была очищающая усталость.

— Я в порядке. Пришел сказать вам, что завтрак готов, если вы не против.

Она утвердительно кивнула, эта юная девочка, видевшая его в самых худших проявлениях и при этом сумевшая сохранить твердость, здравомыслие и силу духа, когда он предавался отчаянию, потворствуя своим слабостям.

— Отлично. Я страшно голодна.

За завтраком он прочитал накопившиеся письма: три от его сестер, два от полковника Клементса, два от Гастингса и с полдюжины от остальных сокурсников.

— Вы отвечали на все?

— Я не совсем закончила последнее письмо к вашим сестрам, но на остальные ответила. — Она взглянула на него. — Не беспокойтесь, я не писала, что вы безумно счастливы.

У ее лица было странное свойство. Каждый раз, взглянув на нее, он приходил в замешательство. Она никогда не выглядела так, как он ожидал.

— Они в любом случае вам бы не поверили.

— Что ж поделать, — сказала она спокойным тоном.

Каким-то образом ее непоколебимое спокойствие смягчало напряженность, даже когда дело касалось взрывоопасных тем.

— А с вами все в порядке? — спросил он.

— Со мной? — Его вопрос удивил ее. — Да, я в порядке… ну, в достаточной степени, во всяком случае.

— Почему вы не оплакиваете своего любимого?

— Кого?

— Того, которого вам пришлось оставить, чтоб выйти за меня.

Милли добавила еще одну ложку порошкового молока себе в чай — свежие сливки у них уже закончились.

— У меня все совершенно иначе. У нас не был прошлого. Так, пустые фантазии с моей стороны я принимала желаемое за действительное.

— Но вы любите его?

— Да, я люблю его. — Она опустила взгляд, уставившись в свою чашку.

Боль, которую он заглушал избытком виски, вернулась вновь.

— Значит, мы с вами товарищи по несчастью — ни один из нас не может быть с тем, кого хочет.

— Видимо, так, — сказала она, несколько раз моргнув.

Фиц был потрясен, поняв, что она сдерживает слезы, хотя уже изменил свое мнение о ней, осознав, что за ее спокойствием скрывается не просто безразличие, а огромная внутренняя сила. Когда он перестал владеть собой и совершенно запутался, именно жена вывела его из дебрей безумного самоистязания.

— Вы держитесь намного лучше, чем я, — сказал он; слова прозвучали неуверенно и неловко, по крайней мере для него самого. — Не знаю, как вам удается терпеть меня, ведь у вас на душе не менее тяжело.

Милли прикусила губу.

— Только не говорите никому — я тайно пристрастилась к лаудануму за вашей спиной.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она пошутила. И неожиданно для себя он слабо улыбнулся. Ощущение было странным — он не мог припомнить, когда последний раз улыбался.

Она поднялась на ноги.

— Лучше мне закончить письмо, пока не прибыл мистер Холт из деревни. Он должен… — она помедлила в нерешительности, — он должен привезти виски.

Милли хотелось бы отказаться от покупки спиртного для своего мужа. Но она сказала ему в тот день, когда опустошила все его бутылки, — дерзость собственного поступка до сих пор поражала ее, — что выбор за ним.

Значит, так тому и быть.

Она получила заказанный товар: молоко, хлеб, яйца, масло, фрукты и овощи для салата. Там был еще ящик с консервированными сардинами, мясной тушенкой и консервированным пудингом с изюмом — все продукция фирмы «Крессуэлл и Грейвз». И конечно, виски. Как же иначе?

— В спиртном больше нет необходимости, — заявил лорд Фицхью.

Милли уже привыкла к бородатому неопрятному пьянице с всклокоченными волосами. Молодой человек, стоявший перед домом, был чисто выбрит и тщательно одет. Он был все еще слишком худ и слишком бледен — в глубине его глаз таилась печаль, такая же древняя, как сама любовь. Но Милли с трудом удалось отвести от него взгляд. Никогда он не выглядел столь привлекательно.

— Хорошо, сэр, — сказал мистер Холт. — Как прикажете. Я занесу остальное в дом. И вот еще что — для вас имеется телеграмма.

Лорд Фицхью взял телеграмму и распечатал ее. Выражение его лица мгновенно изменилось.

— Не надо ничего выгружать. Если вы может задержаться на полчаса или около того и отвезти нас в Вудсмер, я буду крайне благодарен.

Мистер Холт коснулся края своей шляпы.

— Как пожелаете, милорд.

Милли последовала за мужем в дом.

— Что случилось? Кто прислал телеграмму?

— Хелена. Муж Венеции скончался.

— От чего? — с недоверием спросила Милли. Неужели ее добрая прекрасная золовка, такая молодая, вдруг осталась вдовой? Мистер Таунсенд был совершенно здоров на свадьбе. И в последних письмах миссис Таунсенд ни словом не упоминалось о каком-либо его недомогании.

— Хелена не сообщила о причине смерти, только пишет, что Венеция в отчаянии. Мы должны вернуться и помочь с организацией похорон.

«Мы». В первый раз он упомянул о них двоих как о едином целом. Сердце ее радостно встрепенулось.

— Конечно. Я сейчас же начну паковать вещи.

Двадцать минут спустя они уже были в пути. Фицу с его ослабленным организмом нелегко было трястись в повозке по неровной извилистой дороге, но он вытерпел все неудобства без единой жалобы.

В некотором смысле они не так уж сильно отличались друг от друга. Оба превыше всего ставили долг. Оба были замкнуты по натуре. И каждый из них способен был вынести больше личной боли, чем мог предположить другой.

— Благодарю вас, — сказал он, когда до деревни оставалась еще примерно миля. — Вы правильно сделали, что очистили дом от виски. Иначе я был бы сейчас не в той форме, чтобы оказать помощь сестре. Я рад, что вам хватило решимости и силы духа.

Удовольствие, которое доставил ей его комплимент, было неописуемым. Она опустила взгляд на свои руки, чтобы не выдать охвативших ее чувств.

— Я боялась, что вы можете причинить себе смертельный вред.

— Для этого, вероятно, потребовалось бы больше, чем несколько недель беспробудного пьянства.

Ей стоило неимоверных усилий заговорить об этом:

— Я говорю о винтовке.

— О какой винтовке? — с искренним удивлением спросил он.

— Вы заглядывали в дуло ружья.

— Вы имеете в виду игрушечное ружье, которое я нашел в сарае?

— Оно было игрушечное? — У нее рот открылся от изумления.

— Да. Детская игрушка. — Он рассмеялся. — Наверное, пора познакомить вас с кое-каким огнестрельным оружием, чтобы в следующий раз вы могли заметить разницу.

Милли залилась ярким румянцем.

— Какой ужасный конфуз, не правда ли?

Теперь, когда он был трезв, глаза его сияли неземной синевой.

— Прежде всего для меня. Должно быть, я вел себя так, что заставил усомниться в моей воле к жизни.

— Вы переживали серьезную утрату.

— Ничего такого, чего не переживали бы другие — включая вас.

Он был склонен скрывать сердечную боль и муку. Какой смысл выставлять напоказ душевные страдания?

Дорога повернула. Величественное зрелище открылось их взорам. Обширное овальное озеро, зеленое, как изумрудные вершины обрамляющих его гор. Вдоль берегов пышно цвели поздние летние цветы. Их отражения, белые и розовато-лиловые, окружали озеро, словно жемчужное ожерелье. На дальнем берегу расположилась прелестная деревенька с аккуратными, увитыми плющом домиками. В ящиках на окнах еще пламенели герани и цикламены.

— Ну что ж, — сказала Милли. — По крайней мере медовый месяц закончился.

— Да. — Фиц повернул лицо к небу, словно наслаждаясь ощущением солнечных лучей на своей коже. — На все воля Божья.

Фиц стоял возле дома Изабелл.

Днем раньше он колебался перед ее дверью, потому что его обуревали противоречивые чувства — слабая тень надежды и сильный страх разочарования. Но это было вчера, до того как они договорились о совместном будущем, будущем, которое когда-то считали утраченным. Сегодня он должен уверенно войти в ее дом с радостью и без всяких колебаний.

Но прошлой ночью он обсуждал этот вопрос с Милли. И шестнадцать часов спустя он все еще не мог прийти в себя после ее необъяснимого приступа паники, ее страха перед тем, что он предложил. Под конец она все же уступила. Но чувство неприятия осталось, словно все эти годы их теплой взаимной привязанности и общей цели ничего не значили.

Он позвонил у двери и был должным образом принят. В солнечной гостиной Изабелл они долго обнимались, прежде чем присесть и обменяться новостями. С ней все было хорошо. С детьми тоже. Утром она водила их в Британский музей. Александр не мог насмотреться на оружие. Гиацинта пришла в восхищение от мумий, в особенности от мумий животных, и уже планирует забальзамировать Генерала, их старого кота, когда тот испустит дух.

— Могу себе представить, как далеко она может зайти в своих проказах, — заметил Фиц.

Изабелл усмехнулась:

— Думаю, она намного превзойдет меня по части озорства.

Им принесли поднос с чаем. Изабелл поднялась и прошла в соседний кабинет.

— Чай такой нелепый напиток для мужчины. Могу я предложить вам чего-нибудь посущественнее?

Он не прикасался к спиртному со времени поездки к озеру Дистрикт.

— Нет, благодарю. Чай вполне подойдет.

Изабелл выглядела слегка разочарованной. Было много такого, чего она не знала о нем — или он о ней. Но у них будет время поговорить о прошлом позже.

Она снова села и разлила чай.

— Вчера вы сказали, что вам нужно поговорить с женой. Разговор прошел хорошо?

Если бы разговор прошел хорошо, он бы не чувствовал эту странную пустоту внутри. И все же он не мог утверждать, что разговор прошел плохо, потому что он получил что хотел.

— Достаточно хорошо, — уклончиво ответил он и пересказал Изабелл значительно урезанную версию того, о чем они с Милли договорились.

— Шесть месяцев! — воскликнула Изабелл. — Я думала, что ваш разговор с женой будет простой формальностью.

— Не все так просто, когда ты женат. — С некоторых пор он сам начал это понимать.

— Но вы женаты уже почти восемь лет. Если вам не удалось обзавестись потомством за это время, чем могут помочь дополнительные шесть месяцев?

Фиц предвидел этот вопрос.

— Мы редко пытались произвести на свет наследника. Я удовлетворял свои потребности в других местах, а леди Фицхью, насколько я могу судить, была довольна тем, что я оставил ее в покое.

— Как редко?

— Мы провели несколько ночей вместе во время медового месяца.

Формально Фиц не солгал. Но он нарочно старался создать ложное впечатление. Он не хотел, чтобы кому-нибудь, в особенности Изабелл, стало известно, что его брак так и остался только на бумаге и не обрел законной силы. Это оскорбило бы и унизило Милли.

Его удивило, с какой легкостью он в мыслях называет Милли женой. Наверное, в душе он уже давно это признал, просто не отдавал себе отчета.

Реакция Изабелл была неоднозначной. Разочарование, появившееся на ее лице, сменилось видимым облегчением. Знай она, что он никогда не спал со своей женой, это послужило бы прекрасным подтверждением его верности ей. Но с другой стороны, означало бы также, что, пытаясь произвести на свет наследника, он берет себе новую любовницу, чего Изабелл скорее всего не обрадовало бы.

— Я знаю, вы не придаете значения глупым условностям, Изабелл, но вы же понимаете, что леди Фицхью и я обязаны выполнить свой долг в какой-то момент. Я думаю, вы бы предпочли, чтобы с этим вопросом было покончено раз и навсегда. В противном случае мне пришлось бы периодически возвращаться к ней, когда мы с вами будем вместе.

— Все это очень странно, — печально сказала Изабелл. — Вам следовало позаботиться о своих наследниках значительно раньше. С вашей стороны это непростительное пренебрежение своими обязанностями.

— Каюсь, — признал он. — Но тогда я и представить себе не мог, что вы снова вернетесь в мою жизнь. Ведь говорят, что дважды в одну реку войти нельзя.

— Мне все это не нравится.

Он взял ее за руку.

— И все же мы должны быть справедливы. Леди Фицхью заслуживает той же свободы, что она предоставила мне. Однако без наследника ей никак не обойтись. Свет диктует свои законы. Мне будет тяжело видеть ее одинокой и неустроенной; и это будет омрачать наше счастье.

— Но шесть месяцев — это такой долгий срок. Всякое может случиться.

— Шесть месяцев не так уж и много по сравнению с годами, проведенными нами в разлуке, или с тем временем, которое ждет нас впереди.

Изабелл сжала его пальцы.

— Помните, что я писала вам в письме? Капитан Энглвуд и я оба подхватили лихорадку. Он был здоровым и крепким, как племенной бык. И все же в конечном итоге я выжила, а он нет. — Ее глаза затуманились. — Вам не следует так полагаться на судьбу, Фиц. Жизнь обернулась против вас вначале и может снова преподнести неприятный сюрприз. Не надо ждать. Ловите момент. Живите так, как будто завтра никогда не наступит.

Он уже пытался это сделать. На озере Дистрикт, но завтрашний день отличается неумолимым упорством. Он всегда наступает.

— Я бы очень хотел, но — увы! — по натуре не гожусь для такой жизни.

— Теперь я вспомнила, — с тяжелым вздохом сказала Изабелл. — Мне никогда не удавалось повлиять на вашу точку зрения, когда вы что-то задумали, в особенности если дело касалось долга и ответственности.

— Прошу прощения за свою настойчивость.

— Не стоит извиняться, — вздохнула Изабелл. Она прижала его ладонь к своей щеке, в глазах ее снова засветилась нежность. — Это-то мне всегда и нравилось в вас. Можно не сомневаться, что вы в любом случае поступите правильно. А теперь хватит о ваших благородных намерениях. Давайте лучше поговорим о будущем.

— Я не против, — откликнулся он с облегчением.

Изабелл поднялась и взяла сложенную газету с письменного стола.

— Я просматривала объявления о продаже недвижимости — подбирала дом в пригороде. В данный момент все они весьма заманчивы. Позвольте мне прочитать вам несколько, те, что показались мне наиболее привлекательными.

Она заметно оживилась. Когда лицо ее вспыхнуло от радостных надежд, казалось, вся комната засияла. Ее энергия, увлеченность, жажда жизни — все те качества, которые ослепили его когда-то — остались, как ни поразительно, прежними. Слушая ее, он как бы перенесся совсем в другое время, в прошлое, до того как жизнь нанесла им жестокий удар.

Но где-то в глубине души Фиц не мог не ощущать некоторую неловкость и тревогу. Его положение выглядело двусмысленным, но она находилась в еще более щекотливой ситуации — с двумя маленькими детьми под одной крышей. Пройдут годы, прежде чем Александр достигнет возраста, кода его можно будет отправить в школу. И Гиацинте некуда деваться, пока она не выйдет замуж.

Их сожительство необходимо хранить в тайне тщательно соблюдая внешние приличия, чтобы не давать детям ложного представления о допустимости в поведении и не опозорить их перед сверстникам.

В этом их основная трудность, которую Фиц предпочел бы обсудить в первую очередь, а не заниматься выбором дома. Но после того как Изабелл пробежалась по списку усадеб, привлекших ее интерес, она тут же с жаром принялась обсуждать вопрос о покупке пони. Она задумала подарить на Рождество каждому из детей по собственному пони. Что может сказать Фиц относительно различных пород?

Еще есть время, подумал Фиц про себя. К чему так спешить? Пусть беспрепятственно помечтает еще немного. Позже у них будет возможность обсудить практические проблемы и последствия их новой совместной жизни.

— В детстве у меня был валлийский пони, — сказал он. — Я его очень любил.

Смерть зятя Фица, мистера Таунсенда, оказалась делом очень скандальным.

Милли встречалась с ним всего два раза — на званом обеде по случаю своей помолвки и на свадебном завтраке. Оба раза она пребывала в расстроенных чувствах, и у нее сложилось о нем лишь весьма поверхностное впечатление, как о внешне привлекательном гордом мужчине.

Известие о его смерти явилось для них страшным ударом, но еще больше их потрясло, как именно он умер. Он убил себя, приняв слишком большую дозу хлорала — снотворного. Хуже того, втайне от жены он стал банкротом. Чтобы расплатиться с его кредиторами, пришлось продать не только все его имущество, но и земли, которые миссис Таунсенд унаследовала от своих родителей.

Милли всегда полагала, что красота, подобная той, что Господь даровал ее золовке, должна сама по себе служить могущественным талисманом. Она призвана защищать свою обладательницу от всех бед и несчастий, так что той оставалось только безмятежно порхать по жизни в потоках любви и радости. Но Милли ошибалась. Несчастье никого не обходит стороной. Даже добрую милую женщину, столь же прекрасную, как сама Афродита.

Пока миссис Таунсенд, потрясенная и совершенно выбитая из колеи, пыталась справиться с проблемами, свалившимися на нее после смерти мужа, Милли бок о бок с мисс Фицхью делала все, чтобы быть ей полезной. Они заботились о том, чтобы она достаточно ела, вывозили на прогулки, чтобы она не находилась все время в мрачной гостиной, а иногда сами сидели с ней в этой унылой комнате. Мисс Фицхью держала сестру за руку, а Милли, сидя в соседнем кресле, заканчивала одну вышивку за другой.

Лорд Фицхью выдержал это суровое испытание стойко, как скала. Исчез безутешный страдалец, топивший свое горе в бутылке. Граф постоянно находился рядом с сестрой, пока они улаживали дела мистера Таунсенда, являя собой яркий образец заботливости и сочувствия — и мужской твердости, если возникала необходимость. Полиция едва не начала расследование, которое вполне могло превратить частное событие в публичный спектакль. Непреклонная позиция Фица перед полицейским инспектором сделала свое дело. В конце концов полиция приняла объяснение родственников, что мистер Таунсенд скончался от внезапного кровоизлияния в мозг.

Они оставались в Лондоне целых шесть месяцев, до тех пор, пока все имущественные дела мистера Таунсенда не были улажены. Это было очень печальное время, но случались моменты, которые Милли высоко ценила и бережно хранила в памяти. Мисс Фицхью, изображавшая в лицах лорда Гастингса и заставившая свою сестру рассмеяться, хотя и ненадолго. Лорд Фицхью и миссис Таунсенд, сидящие рядом; его рука обвивает ее, ее голова покоится на его плече. Миссис Таунсенд, взявшая однажды Милли за руку со словами: «Вы чудесная девушка, моя дорогая».

В день накануне их отъезда из Лондона дамы вместе пили чай. Мисс Фицхью приступала к занятиям в Леди-Маргарет-Холле. Миссис Таунсенд, проводив сестру в женский колледж в Оксфорде, направлялась в Хэмптон-Хаус, дом их детства в том же графстве, который лорд Фицхью предоставил в ее распоряжение.

— Вы уверены, что не хотите отправиться с нами в Хенли-Парк, миссис Таунсенд? — спросила Милли в последний раз. Она и лорд Фицхью пытались уговорить его сестру поселиться вместе с ними в поместье, которое он унаследовал вместе с титулом. Но все безуспешно.

— Я и так уже доставила вам с Фицем массу хлопот, — сказала миссис Таунсенд. — Но от души благодарю вас, Милли. Могу я называть вас Милли?

— Да, конечно. — Милли была глубоко тронута тем, что миссис Таунсенд хочет обращаться к ней по имени: доверительно, по-родственному.

— А вы называйте меня Венеция, хорошо?

— А меня называйте Хелена, — попросила мисс Фицхью. — Мы ведь теперь сестры.

Милли опустила взгляд на свои руки, чтобы успокоиться. Ее всю жизнь учили не ожидать подобной сердечности от будущих родственников, которые наверняка будут презрительно фыркать в адрес наследницы империи сардин. Но миссис Таунсенд и мисс Фицхью — Венеция и Хелена — с самого начала были предупредительны и доброжелательны.

— У меня… никогда не было сестер, — сказала она, опасаясь выглядеть неловко. — Или братьев.

— Ну что ж, вам повезло. Значит, вам никто не говорил, что вас в действительности нашли в корзинке под яблоней, когда ваши родители отправились на прогулку в деревню. — Хелена, приподняв бровь, взглянула на Венецию. — Или что если есть пищу черного цвета, ваши волосы тоже станут черными.

Венеция с улыбкой покачала головой:

— Нет, это все Фиц. Он хотел, чтобы ты ела больше ежевики, тогда ему доставалось бы больше малины. Никому из нас не могло прийти в голову, что ты станешь уминать горбушку черного хлеба.

Милли с удивлением слушала о шалостях и взаимоотношениях детей, растущих в одном доме.

Теплое впечатление от этого разговора все еще сохранялось в ее душе, когда они с лордом Фицхью в персональном вагоне ее родителей ехали по железной дороге в Хенли-Парк.

На этот раз читал он — «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона, том четвертый, — а она смотрела в окно. По большей части. Остальное время исподтишка изучала его.

Муж еще не набрал прежний вес, который потерял за время своего трехнедельного запоя, — одежда на нем все еще висела свободно, глаза запали, скулы резко выступали. Но он больше не выглядел нездоровым, только худым и печальным. Его волосы, коротко остриженные, придавали еще большую суровость его чертам, отчего он выглядел старше своих лет.

Он отложил книгу в сторону, сунул руку в карман и вытащил…

— Это соня?

— Это Элис, — ответил он, кивнув.

Элис была крошечной, с красивой золотисто-коричневой шерсткой и черными любопытными глазками. Фиц дал ей половину ореха, и она принялась его грызть с большим энтузиазмом.

— Она заметно округлилась, — сказал он. — Наверное, впадет в спячку уже на следующей неделе.

— Она ваша? Я не видела ее раньше.

— Она у меня уже три года. Последнее время за ней присматривал Гастингс. Я просто забрал ее назад.

Милли была очарована.

— Вы сами ее нашли?

— Нет, это подарок от мисс Пелем.

Изабелл Пелем. Улыбка Милли увяла. К счастью, он не смотрел на нее. Все его внимание было приковано к Элис.

Ничего удивительного, что он не взял Элис на их медовый месяц.

— Она просто прелесть, — удалось выдавить Милли.

Он погладил шерстку на головке зверька.

— Она само совершенство.

Он не предложил Милли подержать Элис. А она и не просила.

— «Лавандовый мед», — прочитала Изабелл написанную от руки этикетку на стеклянной банке.

— Вы любите мед, насколько я помню, — сказал Фиц. — Мы получаем этот мед в Хенли-Парке. Очень хороший мед.

И очень красивый, прозрачный, светящийся золотом в накрытой клетчатой тканью банке.

— Боже мой, чтобы получить лавандовый мед, нужно иметь целое поле лаванды.

— Многие акры и акры лаванды. Великолепное зрелище, в особенности после трех месяцев в Лондоне. — Фиц ощутил прилив гордости и теплоты при мысли об этом поле. Он скучал по нему, своему уголку на этой Земле.

— Вы никогда не рассказывали мне об этих акрах лаванды. Я думала, Хенли-Парк всего лишь груда развалин.

— Так и было когда-то. Лавандовые поля заложили уже после того, как я стал владельцем — хотя в основном это заслуга леди Фицхью. Она неутомимый и упорный садовник.

Изабелл держала банку меда в руке, любуясь ею на свету. Она резко поставила ее на стол.

— Вы вручаете мне что-то, полученное в ее саду?

В ее голосе прозвучали одновременно подозрение и недовольство — она увидела слишком много в простом подарке.

— В нашем саду, — решительно возразил Фиц. — Я приобрел первые черенки у леди Прайор.

— Возможно, даже обиднее, что это исходит из чего-то, принадлежащего вам двоим, — сказала Изабелл, надув губы.

— Вы встречаетесь с женатым мужчиной, Изабелл. Часть моей жизни тесно переплетается с жизнью моей жены.

— Я знаю это. — Она шумно, с раздражением, вздохнула. — Но лишние напоминания совсем ни к чему, разве нет?

Фиц увидел мед за завтраком, вспомнил, что Изабелл любит тосты с медом, и спросил экономку, нет ли под рукой неоткрытой банки — вот так просто. Но увы, в жизни все гораздо сложнее.

— Если он вам не подходит, я заберу его назад и найду что-нибудь другое, что вам понравится больше.

— Конечно же, он мне понравился. Я обожаю все, что вы мне дарите. — Уголки ее губ на мгновение опустились вниз. — Просто меня очень расстраивает, что в вашей жизни есть много такого, что я не могу разделить.

— Теперь все изменится. У нас с женой не было ничего общего, когда мы поженились. — Осознав, что привел не лучший пример, он поторопился добавить: — Это займет какое-то время, вот и все. Мы должны наверстать все те годы, что провели в разлуке, а затем строить новую жизнь.

— Вы говорите так, словно между нами существуют всего-навсего определенные расхождения, которые необходимо преодолеть.

Фиц был ошеломлен, что она не согласна с ним в этом вопросе.

— Это неизбежно, разве не так? Мы оба изменились. Потребуется некоторое время, чтобы снова узнать друг друга, как было когда-то.

— Я вовсе не изменилась! — с горячностью воскликнула она. — Да, я познала замужество и материнство. Но осталась все той же, какой была всегда. Если вы знали меня тогда, значит, должны знать и теперь.

— Я знаю вас, но не так хорошо, как мне бы хотелось. — Ему показалось, что он слышит оборонительные нотки в собственном голосе.

— Не так хорошо, как вы знаете свою жену, вы хотите сказать.

Фиц не мог понять, почему разговор постоянно возвращается к его жене.

— Конечно, я знаю ее ежедневные занятия так же хорошо, как свои собственные, и изучил ее характер. Но она непостижимая женщина, леди Фицхью. Никогда невозможно угадать, что она на самом деле думает.

— А как насчет меня? Вы можете сказать, что думаю я?

Ему было знакомо это полу-вызывающее, полу-покаянное выражение на ее лице. Она понимала, что погорячилась, но еще не готова была признать свою ошибку. Он улыбнулся с облегчением:

— Я думаю, что вы хотели бы поговорить со мной о чем-нибудь другом. А то мы все время возвращаемся к одному и тому же.

— Возможно, если бы я могла быть уверена, что вашей жене не удалось каким-то образом пробраться к вам в сердце.

— Глупо даже думать об этом. Если я люблю ее, что тогда делаю здесь, с вами?

Его объяснения, очевидно, были приняты. Она застенчиво улыбнулась:

— Может, поговорим о нашем медовом месяце? О том, куда мы отправимся, когда окончатся ваши шесть месяцев?

— Зима будет в самом разгаре, разве нет?

— Да! — воскликнула Изабелл, глаза ее загорелись. — Значит, мы отправимся в теплые края. В Ницце будет прекрасная погода. Но там столько народу зимой, мы случайно можем с кем-нибудь столкнуться. На Майорке будет не хуже — или на Ибице, или даже в Касабланке.

Тоскливое чувство охватило его. Празднование Рождества в Хенли-Парке стало доброй традицией, собиравшей под крышей их дома всех родных и друзей. Фиц в глубине души не хотел сорвать праздник, чтобы отправиться в неизвестные края, — самые его теплые воспоминания последних лет были связаны с этими торжествами. И его больно ранила мысль покинуть жену сразу после Рождества.

Возможно, по-своему он стал таким же непостижимым, как его удивительная супруга. Изабелл увлеченно щебетала о различных вариантах путешествия — очевидно, имелось неиссякаемое количество живописных мест на испанском побережье Средиземного моря, — не замечая при этом, что он относится к обсуждению с гораздо меньшим энтузиазмом, чем она.

Но это ничего, подумал Фиц. Просто он слишком привык к спокойной, упорядоченной мирной жизни. Человеку необходимо время от времени менять свои привычки, чтобы не стать их рабом. Ему бы только хотелось, чтобы Изабелл не поднимала столько шуму вокруг начала их будущей жизни. Ведь он, в конце-то концов, совершал прелюбодеяние, нарушая супружеский долг. И не вызывало сомнений, что им следовало вести себя потише, как можно более скрытно и осторожно.

Изабелл, однако, была все той же Изабелл, неудержимой и пылкой, полной кипучей энергии. Так почему бы не позволить ей немного пофантазировать, помечтать о поездке в места, где растут пальмы и плещется теплый океан?

Если бы только мысль о Милли, проводящей январь в одиночестве, так не расстраивала его. Как будто бы он собирался оставить дверь теплицы открытой в самый холодный день года, а по возвращении обнаружить, что все так заботливо выращенные растения увяли из-за его бездушия и небрежности.

Отец Милли умер спустя три недели после смерти Элис. Но если Элис заранее давала понять, что не задержится на этой земле, то сердце мистера Грейвза отказало неожиданно. Ему было всего сорок два года.

Милли была потрясена. Ее мать не могла оправиться от шока. К счастью, как и после кончины мистера Таунсенда, вмешался лорд Фицхью и взял все хлопоты на себя.

Завещание мистера Грейвза было достаточно простым. Он оставлял некоторое количество ценных бумаг долго работавшим на него торговцам и служащим, предусмотрел разнообразные подарки членам своей многочисленной семьи, щедро обеспечил свою вдову и отписал все предприятия «Крессуэлл и Грейвз» в собственность Милли.

После похорон тетка Милли, миссис Ганновер, посоветовала миссис Грейвз, совсем убитой горем, провести некоторое время в каком-нибудь тихом, спокойном месте. И миссис Грейвз в сопровождении Милли и миссис Ганновер отправилась в Тоскану восстанавливать силы и здоровье после тяжелой потери среди залитых солнцем кипарисовых рощ и виноградников.

Они планировали провести там по меньшей мере три месяца, но уже через месяц Милли получила письмо от мужа. Вообще-то он регулярно писал ей раз в неделю — короткие послания, содержащие не более пяти предложений между приветствием и прощанием. Но это письмо состояло из трех листов, исписанных с обеих сторон.

Фиц провел полную ревизию фирмы, начиная с ее счетов и отчетов и кончая фабриками и другим имуществом. Он также переговорил с целым рядом торговцев, занимающихся сбытом продукции «Крессуэлл и Грейвз».

Мистер Грейвз во время своего правления действовал чересчур осторожно. За прошедшие десять лет к ассортименту фирмы добавилось всего лишь два новых продукта: рождественский пудинг и скумбрия. Нехитрая философия хозяина сводилась к тому, чтобы выпускать мало наименований консервов, но зато отличного качества. С расширением числа компаний, ежедневно выбрасывающих на рынок все больше и больше разнообразных товаров, продукция «Крессуэлл и Грейвз», выпускавшей из года в год одни и те же консервы, занимала все меньший процент в общем объеме продаж. И соответственно прибыли ее становились все более скромными.

Более того, руководители фирмы не могли больше похвастать, что их консервы самые лучшие. Да, их ингредиенты по-прежнему тщательно отбираются из надежных источников и скрупулезно проверяются, и процесс изготовления ведется чисто и добросовестно. Но за последние десять лет появилось много новых методов в технологии и организации производства — средств, позволяющих улучшить вкус консервов и хранить их дольше, — однако ни одна из этих новинок не нашла применения в «Крессуэлл и Грейвз».

В компании царит застой. По мнению лорда Фицхью, дела еще не достигли критической точки. Но если все будет продолжаться по-старому, недалек тот день, когда конкуренты их просто раздавят.

Необходимы срочные изменения. Если не начать их немедленно, прямо сейчас, вскоре они все равно вынуждены будут это сделать. Фиц предполагал созвать общее собрание юристов и управляющих, чтобы обсудить возможности более активного развития компании. Не желает ли леди Фицхью присоединиться к ним?

Милли была потрясена — в первую очередь его предложением, а не плачевным состоянием фирмы.

С самого рождения ее учили быть леди. Она представления не имела о бизнесе. Нога ее в жизни не ступала ни на одну из фабрик «Крессуэлл и Грейвз».

И до медового месяца она в рот не брала консервов.

Ей казалось совершенно неприемлемым для себя участвовать в управлении фирмой в какой бы то ни было роли. Мать ее никогда не соприкасалась ни с чем подобным. Ее отец, будь он жив, был бы страшно шокирован любым вмешательством в деловую сферу со стороны дочери.

— Что мне делать? — спросила она мать.

— А чего ты хочешь? — спросила та в свою очередь. Миссис Грейвз все еще выглядела бледной и хрупкой в своем траурном вдовьем платье, но прежняя сила ума к ней вернулась.

— Я бы хотела сделать все, что в моих силах, чтобы помочь лорду Фицхью — и себе самой. Но я не знаю, что ему даст мое присутствие. У меня нет ни малейшего опыта в вопросах бизнеса.

— Но фирма принадлежит тебе. Без твоей поддержки лорд Фицхью не сможет управлять ею.

— Меня удивляет, что он захотел этим заняться. Титулованные особы обычно мало интересуются будничными деталями. Их не волнует, каким образом добываются деньги. Главное, чтобы они были.

Миссис Грейвз наклонила к свету свои пяльцы с вышивкой, чтобы лучше рассмотреть ее.

— А я его одобряю. Молодой человек должен иметь честолюбивые стремления, ему важно проявить себя. Ваши заботы о восстановлении и реконструкции Хенли-Парка все-таки кратковременны, а вот дела фирмы «Крессуэлл и Грейвз» требуют постоянного внимания. Тут и для мужчины найдется работа, и для его женушки.

Милли полночи не могла уснуть, размышляя. Утром, перед завтраком, она отослала ответ: «Выезжаю к концу недели».

Когда поезд прибыл в Лондон, лорд Фицхью ждал Милли на платформе. Она не ожидала его увидеть. Когда ей случалось прибыть к месту назначения позже его, она всегда могла рассчитывать, что он пришлет за ней карету, но никогда прежде он не приходил встречать ее лично.

Заметив ее, Фиц кивнул. Она почти прижималась лицом к стеклу. Он всегда был красив, ее муж, но сегодня в его внешности наблюдалось что-то непривычное. Одет он был строго официально: блестящий цилиндр, черный сюртук, траурная лента на рукаве. Но дело было не во внешних атрибутах.

Впервые с тех пор, как они встретились, он выглядел таким оживленным и искренне заинтересованным. В отличие от графского титула, который он принял неохотно, перспектива обсуждения дел «Крессуэлл и Грейвз» заметно его вдохновляла.

Он предложил Милли руку, помогая ей выйти из вагона.

— Как прошла поездка, леди Фицхью?

— Прекрасно. Мне пришлось переждать ночь в Кале — пролив окутал густой туман. Но в остальном все прошло гладко.

— А как здоровье миссис Грейвз?

— Намного лучше. Мама передает вам привет. И говорит, что полностью одобряет ваши замыслы.

— Ваша матушка, без сомнения, самая дальновидная женщина из всех, кого я встречал.

— Ей было бы очень приятно услышать это.

— Значит, я обязательно скажу ей об этом лично при следующей встрече. А вы, леди Фицхью? Вы тоже разделяете мои намерения?

Перед ней стоял совсем другой человек. Лорд Фицхью, которого она знала, был стоиком, неукоснительно выполнявшим свой долг, потому что от него этого ожидали. Но молодой человек рядом с ней имел цель, которую хотел достигнуть. У него появилась личная заинтересованность.

Миссис Грейвз назвала их совместные решения фундаментом, на котором нужно строить новую жизнь. Но вслед за фундаментом необходимо возвести каркас здания. И таким каркасом вполне могла послужить компания «Крессуэлл и Грейвз».

— Вы молодец, — улыбнулась Милли. — Я думаю, что управление компанией — это именно то, чем вам следует заняться.

Он подсадил ее в ожидавшую их карету и следом запрыгнул сам, усевшись напротив нее.

— Слава Богу. Я боялся, что вы сочтете это занятие слишком неблагородным, недостойным джентльмена.

— Мысль о том, что вы будете управлять консервными предприятиями, принадлежащими мне, действительно несколько необычна. Но коммерция и производство в наши дни — именно те отрасли, где делают деньги. Раз уж я не слишком стыжусь тратить их, мне должно быть не стыдно эти средства добывать.

— Прекрасно. — Он постучал тростью в потолок кареты, и та двинулась в путь. — Когда вы отдохнете с дороги, не хотите ли просмотреть краткий отчет, который я составил на основании всех счетов и бухгалтерских книг?

— Охотно. А также сами счета и бухгалтерские книги.

— Не доверяете моим математическим способностям? — удивился он, приподняв бровь.

— Вовсе нет. Но поскольку наша цель — сделать именно вас главой «Крессуэлл и Грейвз», я бы хотела так же хорошо разбираться в делах фирмы, как и вы. Если я останусь невеждой, мое слово будет немного весить. Надо мной станут смеяться.

Фиц сложил пальцы рук перед собой.

— С другой стороны, если окажется, что вы на удивление хорошо подкованы, они могут счесть это опасным для себя и дружно ополчатся против нас.

— Получается, что и выхода нет?

— Я этого не говорил. Надо помнить, что назначение меня главой фирмы — всего лишь кратковременная победа. Мне нужно убедить старых руководителей принять мою точку зрения, а значит, я должен заставить их думать, будто мои идеи принадлежат им самим. Как будто они сами нашли верный путь.

— А это уж и вовсе не просто.

— Нам предстоит немало потрудиться, леди Фицхью.

Его тон был серьезным и в то же время полным радостного предвкушения. Милли испытывала одновременно страх перед тем, что он задумал, и твердую решимость не отступать перед вызовом. Возможно, сад будет не единственным, что они могут вырастить вместе. Теперь им крайне необходимо взрастить крепкую дружбу и успешное сотрудничество.

— Я не боюсь работы, — сказала она. — Дайте мне цель и укажите путь к ней.

Приглашение — скорее вызов — пришло в последнюю минуту, утром в день бала.

Милли как раз собиралась заглянуть к Хелене на последнюю примерку, когда лакей принес ей письмо на серебряном подносе. Она сразу узнала конверт по рельефному изображению розы в правом нижнем углу: миссис Энглвуд.

Милли зашла в пустую комнату, чтобы прочесть.

Для Милли это не явилось полной неожиданностью. Они с миссис Энглвуд все-таки не собаки, дерущиеся из-за кости. В какой-то момент им надлежало собраться и в спокойной обстановке все обсудить. Но для Милли этот момент еще не наступил и не наступит по меньшей мере еще пять месяцев.

Миссис Энглвуд, очевидно, считает иначе.

Конечно, Милли имела прекрасный предлог отказаться — из-за бала. У нее была еще масса дел. Но она не хотела откладывать встречу. Она хорошо выучила урок насчет откладывания на восемь лет того, что следовало сделать сразу. Если такая встреча неизбежна, так пусть она произойдет сегодня.

Даже если сегодня тот день, когда Фиц станет ей настоящим мужем.

В особенности поэтому.

Если бы миссис Энглвуд и Фиц были парой подпорок для книжной полки, они бы полностью подошли друг другу физически. Как и он, она была высокой, стройной и подтянутой. Как и у него, у нее были темные волосы и голубые глаза. И, как и он, она двигалась с небрежной грацией.

Милли не была ни слишком низенькой, ни слишком полной. Однако перед великолепной фигурой миссис Энглвуд трудно было не почувствовать себя не в лучшей форме — даже немного подавленной. Но она и без того всегда испытывала чувство неполноценности перед Изабелл Энглвуд.

— Вы совсем не такая, какой я вас помнила, — сказала миссис Энглвуд, отхлебывая чай. — Гораздо выше и симпатичнее.

Вот так, без всяких предисловий.

Милли глубоко вздохнула.

— Приятно узнать, что выгляжу несколько лучше, чем во время венчания.

— Вас затмевало платье.

— Да, — вынуждена была согласиться Милли. — Если вспомнить, платье было просто ужасное. Вместо того чтобы приобрести лучшее, что можно купить, мы выбрали то, что стоило подороже. Глупо, конечно.

Признание Милли кричащей безвкусицы ее свадебного платья заставило миссис Энглвуд с удивлением взглянуть на нее.

— Тем не менее, — сказала Изабелл мечтательным тоном, — я бы с радостью надела это платье — или еще в десять раз худшее! — если бы могла пройтись в нем к алтарю, где ожидал он.

Милли откусила пирожное и ничего не сказала.

— Я любила его. Я планировала свое будущее в полной уверенности, что непременно стану миссис Фицхью. И когда он женился на вас, все мои надежды и мечты рухнули. Целых два месяца я только и делала, что не покидала постель, с рассвета до темноты, от темноты до рассвета. Я почти ничего не ела. Спала едва ли раз в три дня. С тех пор я уже никогда не выглядела как прежде.

Она действительно теперь выглядела иначе. Как разбитая ваза, снова собранная из осколков, все еще прекрасная, все кусочки на месте, но трещины все же видны. Сердце Милли сжалось, словно кто-то поднес горящую спичку слишком близко.

— Мама и сестры в конечном итоге вырвали меня из моего заточения. Они убедили меня, что будет лучше, если я отправлюсь в Лондон и найду себе мужа, вместо того чтобы жить затворницей. Я так и поступила в следующем сезоне.

— Он был там в тот день, на вашей свадьбе. Он сказал, что вы выглядели прекрасной — и счастливой, — сказала Милли в тщетной попытке напомнить миссис Энглвуд, что не все пошло вкривь и вкось в ее жизни.

— Полагаю, я действительно была достаточно счастлива. Но это было не то же самое — некое подобие. Ничто не могло сравниться с тем совершенным безоблачным счастьем, которое мне когда-то довелось испытать.

У Милли от боли разрывалось сердце, но миссис Энглвуд неумолимо продолжала:

— Я всего лишь хочу вернуть то, что потеряла однажды. Жить той жизнью, которой предполагала жить. Я ведь не слишком много прошу, не правда ли?

— Нет, — с трудом выдавила Милли.

— Фиц прекрасный мужчина — и я говорю не только о его внешности. Вы знаете, что он благороден и верен долгу. Нет никаких сомнений, что во имя долга он готов пожертвовать собой. И… — Голос миссис Энглвуд прервался. — И вы теперь часть его долга.

— Что вы имеете в виду?

— Он очень озабочен вашим благополучием. Он считает вас безупречной и не хочет своими действиями повредить вашему будущему счастью.

Милли начала понимать.

— Вас беспокоит, что я не захочу его отпустить? Что я прибегну к слезам, чтобы удержать его?

— Я не говорю, что вы так поступите, — возразила миссис Энглвуд. — Но на вашем месте я скорее всего могла бы. В него так легко влюбиться и так трудно его отпустить.

— Значит, вас должно обрадовать, что ко мне эти утверждения применить нельзя.

Миссис Энглвуд уставилась на Милли тяжелым, словно окаменевшим взглядом.

— Вы его не любите?

Никто еще никогда не задавал ей прямого вопроса на этот счет — поэтому ей не приходилось лгать.

— Мы с лордом Фицхью поженились, потому что ему нужно было состояние моей семьи, а мой отец хотел иметь титулованного зятя, — медленно проговорила Милли. — То, что мы так хорошо поладили, уже достаточно странно. Любовь бы только перевела все в область фантазий.

— Вы не находите его привлекательным? — с недоверием спросила миссис Энглвуд.

— Он очень мил.

— Я имею в виду, вы не считаете его необычайно красивым?

— Он красив. Но многие его сокурсники тоже красивы. Как и его новый зять, герцог Лексингтон. Если бы я влюблялась в каждого симпатичного мужчину, с которым столкнулась, я меняла бы предмет своего обожания каждые десять минут.

— Но он также добр. Деликатен. Готов брать на себя все трудности. Будучи замужем за ним все эти годы, неужели вы никогда не желали, чтобы он смотрел только на вас?

Милли заставила себя выдержать взгляд миссис Энглвуд.

— Не каждому дано влюбляться. Лорд Фицхью и я — добрые друзья и ничего больше.

— Значит, вы его отпустите?

— Я никогда не ограничивала его свободу, ни разу за то время, пока мы женаты.

— И все-таки вы двое хотите иметь шесть месяцев интимной жизни? Это меняет дело, знаете ли.

— Если бы этого одного было достаточно, чтобы заставить людей влюбиться, то все жены в этой стране были бы влюблены в своих мужей. И наоборот.

Миссис Энглвуд поставила свою чашку и встала. Она подошла к открытому окну и выглянула на улицу. Это была тихая улица. Никаких разъездных торговцев, уличных музыкантов или постоянного цокота копыт и стука колес кебов, ищущих клиентов. Фиц очень хорошо продумал местоположение дома, который подобрал для нее.

Она повернулась кругом.

— Я боюсь, леди Фицхью. Я постоянно получаю удары изменчивой судьбы, и это не слишком приятно. Но у меня нет выбора, не так ли? Я должна верить, что вы человек слова.

Милли не давала никакого слова миссис Энглвуд. Она еще не отказалась от Фица. Разве преданная жена, прожившая в браке почти восемь лет, не имеет никаких прав на своего мужа? Она заслуживает честных правил игры, равных возможностей по меньшей мере.

— Значит, он был там, на моей свадьбе… — прошептала миссис Энглвуд как бы себе самой. Она моргнула, в глазах ее блеснули непролитые слезы. — Я знала, я чувствовала его присутствие.

Какой же дурочкой оказалась Милли — тут не было места такому понятию, как равные возможности. Она навсегда останется змеей подколодной, губительницей мечтаний, той, которая причинила такое огромное горе миссис Энглвуд, что оно по сегодняшний день оставило неизгладимый след на ее лице.

— Вы единственная, кого он любил все это время, — услышала Милли собственный голос. — Он никогда никого не любил, кроме вас.

Милли постучала в дверь кабинета мужа и открыла ее.

— Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да. Входите, пожалуйста.

Она уселась на свое обычное место в кресло напротив него у письменного стола, но он не сидел за ним, а стоял возле камина с кочергой в руке и помешивал уголь. Что-то в выражении его лица встревожило ее.

— Что случилось?

Он молча пожал плечами.

— Ну, не надо меня пугать. Говорите!

Он опустил кочергу на подставку.

— Я только что прочитал письмо от Джерри Пелема. Он сообщает, что стал дядюшкой новорожденной племянницы.

Джерри Пелем, брат Изабелл Пелем. Прошло чуть больше года с тех пор, как мисс Пелем стала миссис Энглвуд. И теперь у нее родился ребенок. Привычная боль пронзила грудь Милли — Фицу снова напомнили, что он потерял.

Он уселся в свое кресло.

— Извините. Эта новость меня удивила, вот и все.

Ошарашила, застала врасплох — так будет вернее.

— Может, мне лучше зайти в другой раз?

— Нет, я рад, что вы здесь. Помогите мне прийти в себя от этой вести.

Обычно Фиц старался находиться подальше от нее, когда получал подобные известия о своей возлюбленной. Боль в сердце Милли теперь смешалась с робкой струйкой горькой радости.

— Все, что пожелаете, — сказала она.

Он открыл папку, лежавшую на столе.

— Ваш отец совсем не занимался рекламой. Не верил в нее. Он полагал, что отличное качество продукции «Крессуэлл и Грейвз» говорит само за себя. Когда мы впервые начали выпускать напитки в бутылках, интуиция подсказывала мне заняться их рекламированием, но мистер Хокс считал иначе. Он был озабочен лишь тем, чтобы убедить торговцев принимать этот новый товар. Думал, что как только эти напитки появятся на полках, их моментально раскупят. Я дал ему время доказать свою правоту. Когда ему это не удалось и наши бутылки продолжали пылиться в магазинах, я обратился в рекламную компанию. Поскольку закупкой продуктов и напитков для дома в основном занимаются женщины, я решил спросить ваше мнение об этих листовках и плакатах.

Милли была безмерно польщена и в то же время взволнована.

— Я буду рада помочь, если смогу.

Фиц передал ей рисунки. Она разложила их перед собой. Они были черно-белыми.

— Это уже законченные образцы?

— Да.

— Знаете ли, — помедлив, заявила она, — у меня, наверное, нет особого художественного чутья.

— Другими словами, — сказал он с легкой улыбкой, — вы не находите их привлекательными?

— Не особенно, — вынуждена была признать Милли. Она надеялась сказать ему совсем другое.

— Не смотрите с таким извиняющимся видом. Если бы я думал, что вы все безропотно одобрите, то не стал бы спрашивать вашего мнения. А теперь расскажите, чего я не учел, составляя эти «опытные образцы»?

Собравшись с духом, Милли заговорила:

— Ну, малиновая и апельсиновая газированная вода и клубничный лимонад — приятные на вид и вкусные напитки. Черно-белый плакат не передает в полной мере их привлекательности. И изображение бутылки в окружении слов, восхваляющих ее содержимое, — это слишком сухо и прозаично, будто мы продаем тоник, в то время как мы ничего подобного не делаем.

— Так что вы предлагаете?

— Мы хотим, чтобы молодые люди брали с собой наши напитки в бутылках на пикники и на берег моря по праздникам, ведь верно? — неуверенно сказала Милли. — Тогда почему бы нам не предложить это в рекламе? Молодые леди сидят в тени под деревом на пикнике — красивая скатерть, угощение — и салютуют друг другу нашими бутылками. Или молодые леди на берегу, голубое небо, синее море, все в белых платьях с нашими бутылками в руках. Чувствуется, что они очень довольны напитком.

Фиц быстро записал несколько строчек.

— Хорошо. Я распоряжусь изготовить такие рисунки.

— Только на основании моих слов?

Он поднял на нее взгляд.

— Из всех, кто связан с «Крессуэлл и Грейвз», вам я доверяю больше всего. И насколько я вас узнал со времени нашей женитьбы, у вас великолепная интуиция. Поэтому да, леди Фицхью, только на основании ваших слов. Ведь они бьют точно в цель.

Милли едва удалось сдержаться. Очень трудно было усидеть на месте. Однако благовоспитанная леди никак не может себе позволить вдруг лихо заскакать по комнате, даже если супруг сказал ей, что да, она и в самом деле его самый доверенный советник.

Милли проглотила комок, внезапно подкативший к горлу.

— Благодарю вас. Хотите показать мне что-нибудь еще?

Ее идеи и впрямь оказались очень ценными. Выпущенные следующей весной рекламные плакаты, с их яркими, сочными цветами и идиллическими изображениями, стали так широко популярны, что продукция фирмы раскупалась мгновенно, где бы ни появилась. Окрыленный Фиц разослал плакаты всем владельцам магазинов, чтобы они разместили их у себя в торговом зале, и заказал десятки тысяч рекламных листков для распространения на улицах. Напитки в бутылках продавались невиданными темпами.

Фиц был не из тех, кто оставляет такой успех незамеченным. Он купил для своей жены набор украшенных драгоценными камнями шпилек для волос. Причем взял с собой к ювелиру обеих своих сестер для совета. Но, увидев шпильки, украшенные аметистами и бриллиантами, в тот же момент понял, что это то, что ему нужно. Они напоминали ему цветы лаванды в Хенли-Парке, подходящий символ для его жены — красивые, легко приспосабливающиеся и чрезвычайно полезные.

В первый раз он увидел свой подарок на леди Фицхью на балу у леди Найтбридж.

Фиц редко посещал балы. Прежде всего его присутствие не имело смысла. Назначение бала — свести вместе молодых мужчин и женщин, которые могут впоследствии составить супружескую пару. Он, женатый мужчина, попусту отнимал бы у молодых леди время. К тому же предполагалось, что мужчина на балу должен танцевать, потому что всегда находятся дамы, которым не хватает партнера. А он уж точно не собирался танцевать всю ночь напролет.

Но на бал к леди Найтбридж он пришел в этот раз с определенной целью. Венеция, теперь состоявшая в платоническом браке с мистером Истербруком, старым другом семьи, и вновь вращавшаяся в свете, хотела представить Хелену неуловимому герцогу Лексингтону, который, по слухам, должен был сегодня там присутствовать. Фиц, выступавший в крикетных матчах против Лексингтона, когда тот учился в Харроу, а сам он в Итоне, должен был представить их друг другу, поскольку он единственный из их компании был знаком с намеченной ими добычей.

Венеция была разочарована: герцог так и не появился. Но скучать в этот вечер ей не пришлось. Пикантность ситуации придавало присутствие на балу теперешней любовницы Фица.

Миссис Дорчестер хотела танцевать. Фиц пригласил ее на польку-шотландку — довольно медленный шотландский танец. Миссис Дорчестер предпочла бы вальс, но Фиц посчитал, что мужчине и женщине, уже состоящим в связи, нет никакой необходимости выставлять напоказ свои отношения, прилюдно прижимаясь друг к другу.

Когда танец закончился, он проводил миссис Дорчестер назад к ее друзьям и вернулся к жене и сестрам. Не прошло и пяти минут, как миссис Дорчестер неторопливо прошествовала мимо их группы, улыбнулась ему, а затем смерила высокомерным взглядом леди Фицхью.

— Она действительно сделала то, что я подумал? — спросил Фиц, обернувшись к жене. — По случаю вашего возвращения в свет, не иначе.

Год траура по отцу не позволял Милли посещать светские мероприятия в прошлом сезоне. Сегодня она в первый раз почти за два года присутствовала на лондонском званом вечере.

— Энн Дорчестер знает, что у нее есть что-то, чего нет у меня. И ей всегда нравится показывать свое превосходство над менее достойной из нас.

— Я не замечал этого за ней.

— Некоторые дамы очень милы с мужчинами, но совсем иначе ведут себя с женщинами.

— Ну что ж, она выбрала не ту даму для демонстрации своей неучтивости. Никто не смеет непочтительно относиться к моей жене, и менее всего женщина, с которой я временно встречаюсь.

— И что вы можете сделать? — спросила Милли, пожав плечами. — Заставить ее прийти сюда и извиниться за то, что она не так на меня взглянула?

— Я больше не буду с ней встречаться.

— Вы не можете так поступить. — Милли приподняла бровь. — Милосерднее было бы просто пристрелить ее.

Фиц рассмеялся. Ей всегда удавалось шутить с невозмутимым выражением на лице.

— Более того, я собираюсь танцевать с вами.

— Вы не можете танцевать на балу с собственной женой.

— Надеюсь, меня не арестуют за это? Пойдемте, следующий танец начинается — и миссис Дорчестер наблюдает за нами.

Милли внимательно посмотрела на него. Глаза ее были светло-карими, цвета орехов, которые так любила его Элис. А потом она улыбнулась — у нее была замечательная улыбка.

— Наверное, меня назовут буржуазной выскочкой за это, но я всегда гордилась своей принадлежностью к среднему классу.

Фиц вывел ее на середину танцевального зала. Она сразу наступила ему на ногу при первом же повороте.

— Извините.

— Не волнуйтесь. — Он рассмеялся. — Я вскоре могу ответить вам тем же. У меня совсем не было практики. И я не могу припомнить некоторые па.

— Лучше вам этого не делать. А не то я могу оказаться на полу.

Не считая этого маленького недоразумения вначале, у них получилось совсем неплохо. Его осторожные четвертьобороты и полуобороты уступили место уверенным энергичным движениям, и они стремительно закружились по залу, так что только яркие цветные вспышки мелькали перед его глазами.

— Подождите. Танцуйте медленнее, — внезапно попросила Милли.

— У вас закружилась голова?

— Ничуть. Просто я поняла, что вы правы. Миссис Дорчестер наблюдает за нами. Я хочу насладиться незабываемым зрелищем — она просто кипит от ярости.

— А я, конечно, подчеркнуто не гляну ни разу в ее сторону.

— Сейчас она раздраженно обмахивается веером, — удовлетворенно сообщила леди Фицхью. — А теперь резко огрызнулась на кого-то.

— Прекрасно. Думаю, нам следует танцевать до тех пор, пока она не начнет рвать на себе волосы.

— Нет, она слишком ценит свои волосы. Нам пришлось бы танцевать всю ночь.

— Тогда до тех пор, пока она не начнет вырывать волосы у кого-нибудь другого.

Не то чтобы Фиц действовал из чистого альтруизма. Ему нравилось танцевать с женой. Они двигались вместе слаженно, в одном ритме. И пахло от нее чудесно — особый легкий аромат.

— Какими духами вы пользуетесь? Они мне очень нравятся.

— Я не употребляю духов, но мое мыло изготовлено с экстрактом нашей лаванды.

Как оказалось, почва и климат Сомерсета прекрасно подходили для выращивания лаванды. Несколько черенков положили начало обширным полям, занимавшим более двух акров, и Милли намеревалась их расширить. Не так давно они обсуждали покупку ульев с пчелами, чтобы получать лавандовый мед. И возможно, даже приобрести перегонный аппарат, чтобы получать экстракт лаванды на месте.

Хенли-Парк, когда-то заброшенный и пустынный, стал теперь процветающим поместьем. По словам экономки, туристы частенько обращались с просьбами осмотреть убранство особняка и устроить пикник на краю лавандового поля.

Фиц опустил взгляд на украшенные аметистами и бриллиантами шпильки, сверкающие в волосах его жены.

— Почему бы нам не запланировать на август прием в нашем поместье?

Милли сбилась с шага. Фицу пришлось крепче ухватить ее, чтобы она не споткнулась.

— Осторожнее!

— Извините. Вы сказали, что хотите пригласить ваших друзей в Хенли-Парк?

— Да, чтобы немного пострелять и порыбачить. И пригласить побольше подходящих молодых людей для Хелены. Хотя она скорее всего будет от всех от них воротить нос.

Милли ничего не сказала.

— Вам не нравится эта идея?

— Нет, нет, я в восторге от нее. Просто я даже и не мечтала, что этот день когда-нибудь настанет.

— Наверное, это во многом зависело от меня.

Она подняла на него взгляд, глаза ее весело сверкали.

— Интересно, посмеются ли гости над нашими голубыми в цветочек туалетами?

Фиц сдавленно фыркнул.

— Не упоминайте о них. Иначе я могу передумать.

— Простите. О чем я говорила? Ах да, о домашних туалетах. Они у нас крепкие, с мужским характером. Станут фонтанировать, если на них косо посмотреть.

Они все еще смеялись, когда музыка смолкла.

— У миссис Дорчестер такой вид, будто она собирается сломать свой веер, — весело заметила Милли.

— Любопытно взглянуть, сделает ли она это.

Они второй раз закружились в вальсе. Затем третий.

— О Боже мой, она уходит, — пробормотала леди Фицхью посреди третьего вальса. — Не вынесла…

— Мы станцуем еще один танец, просто чтобы никто не побежал за ней и не сказал, что мы расстались в тот же момент, как только выпроводили ее.

— Четыре вальса. Какой скандал, лорд Фицхью. Мы установим рекорд.

— Меня это радует. И пожалуйста, называйте меня Фиц — все мои друзья обращаются ко мне именно так. Мы ведь уже стали друзьями, правда?

— Да, пожалуй.

— Вы не знаете наверняка, леди Фицхью? — Он приподнял бровь. — Вас кто-нибудь огорчил? Скажите мне, и я обрушу на нахала мой гнев, чтобы доказать свою верную дружбу.

Щеки Милли окрасились румянцем.

— Вам нет нужды что-либо доказывать. Я знаю, что мы друзья. И очень этому рада.

— Отлично, — сказал он. — Я не хочу, чтобы вы думали обо мне только как о мужчине, за которого вынуждены были выйти замуж, чтобы угодить своим родителям.

— Нет, это не так, — сказала она тихо. — Вовсе нет.

Просто надо верить, что иногда мечты сбываются.

Кристиан де Монфор, герцог Лексингтон, любовался своей женой, едва видимой в полутьме. Комнату наполняли синие тени сумерек.

Она накинула комбинацию, затем снова вернулась к постели и обвила рукой его плечи.

— Ты не собираешься вставать?

— Моя дорогая Венеция, ну куда же спешить?

— Хорошо. Вижу, уговоры тут бесполезны. Я хочу сказать, что пока вы не уйдете, сэр, я не смогу позвать служанку.

— Зачем же ее звать? Разве нам нечем заняться вдвоем? — Он погладил ее обнаженную руку. — Вы ведь не против? Я не тронусь с места, герцогиня, пока вы снова не окажете мне любезность.

Она рассмеялась и вывернулась из его объятий.

— Позже. После бала — может быть.

Странное чувство, будто он уже находился в подобной ситуации, нахлынуло на него. Этакое дежавю.

— Боже мой, мне нынче приснился чудный сон. Который я уже однажды видел.

Она вздернула бровь.

— Как ты оккупировал мою постель?

— Вся эта сцена. Ты одеваешься. Я пожираю тебя глазами. Приглашение заняться любовью от меня, и в точности тот же ответ от тебя: «Позже. После бала — может быть».

— И когда это тебе приснилось впервые?

— В ночь перед лекцией в Гарварде, спутавшей все мои планы.

Лекция состоялась несколькими месяцами раньше. Без его ведома Венеция присутствовала в аудитории. И слова, произнесенные им с кафедры, привели к тому, что их жизни неожиданным для него образом пересеклись.

— И толкнувшей тебя на путь, ведущий прямо в мои острые когти.

— В которых вовсе не так уж плохо находиться — сладко, уютно…

Она запустила в него кружкой. Он поспешно увернулся.

— К чему мы пришли? Мужчина больше не может сказать своей жене комплимент?

Она подмигнула.

— Нет, если уже не находится в упомянутых когтях. А теперь убирайся. Мне нужно принять ванну и одеться.

Он нехотя поднялся из постели и натянул брюки.

— Ты мне за все заплатишь после бала, дорогая.

— Может быть, — игриво ответила она.

Он пробежался ладонью по ее распущенным волосам, достающим до поясницы, как проделывал это и во сне.

— А ехать туда обязательно?

— Да, дорогой, нас ждут, — сказала она, целуя его в щеку.

Фиц был не из тех, кто вручает подарки вовремя. Милли могла с тем же успехом получить от него что-нибудь в ноябре в качестве подарка к Рождеству или что-нибудь в январе в счет подарка к ее прошлогоднему дню рождения. Милли никогда не упрекала Фица за эту его небрежность. «У Венеции всегда есть для меня подарок от вас, — говорила она ему. — Ведь вы так беспечны с точными датами. Если бы вы стали более внимательным, мне пришлось бы лишиться этого второго подарка — и это меня очень опечалило бы».

Поэтому она совсем не удивилась, когда однажды он объявил за обедом (к тому моменту прошло уже достаточно времени с тех пор, как ей исполнилось двадцать), что у него есть прекрасный подарок к ее двадцать первому дню рождения.

— Что же это?

— Я хочу взять вас с собой в Италию в конце сезона.

Милли потеряла дар речи. «Только мы вдвоем? Одни?»

Это были совершенно неуместные вопросы. Но ведь надо было как-то отреагировать. Оторвав ладонь от груди — Милли от неожиданности схватилась за сердце, — она потянулась к стакану с водой, чтобы смочить внезапно пересохший рот.

— Почему в Италию?

— Потому что я вынудил вас рано вернуться домой, когда вы были там в прошлый раз.

— Ради серьезного дела, которое касалось меня лично. Насколько я понимаю, меня бы очень обидело, если бы вы не попросили меня вернуться.

— Ну так что же? Мы едем?

— А вы не забыли о приглашениях на охоту? Никакой охоты не будет?

— Если только вы не предпочтете охоту поездке, — улыбнулся он.

Милли помнила время, когда недели, а то и месяцы проходили между его улыбками. Теперь он улыбался гораздо чаще, но она все еще никак не могла к этому привыкнуть. Каждая его улыбка удивляла и восхищала ее.

— Нет, я, разумеется, предпочту путешествие.

— Значит, едем в Италию.

Но остались важные вопросы.

— А как же Венеция и Хелена? Они поедут с нами?

Это казалось маловероятным, по крайней мере для Венеции, второй муж которой, мистер Истербрук, не так давно отошел в мир иной.

Фиц отрицательно покачал головой:

— Венеция не хочет путешествовать, пока в глубоком трауре, а Хелена намерена составить ей компанию.

— А Гастингс?

— Он охотится в Шотландии. Мы едем только вдвоем.

Одни. На несколько недель. По живописным романтическим местам.

Милли пришлось отхлебнуть еще глоток воды, прежде чем она смогла заговорить:

— Полагаю, я должна это вынести, раз уж мой муж хочет протащить меня через весь континент.

— О, можете быть уверены, он этого хочет. — Он снова улыбнулся.

И остаток ночи у нее сохранялось такое чувство, будто во рту у нее кусок сахара — постоянное ощущение сладости.

Они путешествовали по Швейцарии, проехали на поезде по Готардскому тоннелю, поднялись на дилижансе на перевал Шплюген и спустились к озеру Комо, первой остановке на их пути.

Озеро Комо, с его чистейшим горным воздухом, с его живописными виллами под красными крышами и великолепным видом на высокие склоны Альп, окружающих голубые зеркальные воды, питаемые ледником, в самом деле представляло собой истинный рай на земле. В течение двух недель Милли и Фиц гуляли, катались на лодке, играли изредка в теннис и посещали рестораны. Но увы, романтичность обстановки не вдохновляла Фица поцеловать жену — или сделать что-нибудь еще в этом роде.

В их гостинице, в коммуне Белладжио, у них были раздельные комнаты, как и на родине. Фиц был внимательным и общительным, точно так же, как дома. Но, как и дома, ночи проводил по своему усмотрению.

Милли подозревала, что он завел любовницу. Ее подозрения подтвердились, когда она увидела однажды вечером, как миловидная темноволосая женщина, на шее которой сверкали бриллианты, подмигнула ему за столом, когда они ужинали на широкой террасе гостиницы с видом на озеро.

— Это ваша любовница? — спросила Милли.

— Ничего подобного, — с улыбкой ответил он, уткнувшись в тарелку. — Я наношу ей визит, чтоб вы знали, прежде чем отправиться в собственную постель.

— Она остановилась в этой гостинице?

— Дорогая, я не так глуп, чтобы держать любовницу под одной крышей с моей женой.

— Хмм, а разве принц Уэльский не берет всегда с собой любовницу, отправляясь на загородные вечеринки, даже если принцесса там тоже присутствует?

— Я гораздо порядочнее принца Уэльского, должен вам заметить. Ганноверская династия была всего лишь сборищем немцев среднего класса, перед тем как мы начали искать королей за границей, чтобы посадить на английский трон.

Подошел официант и подал следующее блюдо — филе озерной рыбы под соусом.

— Расскажите мне, как это все происходит, — услышала Милли собственный голос. — Поиски любовницы. Мне любопытно.

Фиц с удивлением посмотрел на нее. Никогда прежде она не была такой бесцеремонной. В его глазах мелькнуло что-то — новая догадка, может быть, или уже имевшаяся, но внезапно обретшая четкие очертания.

— Это происходит по-разному. Гастингс, например, входит в комнату, видит женщину, которая его привлекает, и сразу же к ней подходит с комплиментом.

Это было вполне в его духе — перевести разговор на что-нибудь другое. Он был скрытным в отношении своей личной жизни, ее законный супруг. Но Милли не собиралась позволить ему так легко соскочить с крючка.

— А вы?

— Я не настолько искусен.

— И тем не менее вы пользуетесь не меньшим успехом, чем Гастингс.

Он добродушно пожал плечами, но этот жест означал также, что он больше не намерен обсуждать подробности своего поведения.

— Я знаю, как вы это делаете, — сказала Милли. — Рассказать?

Фиц удивленно приподнял бровь.

— Когда вы входите в комнату со смешанной компанией, вы никогда не направляетесь сразу к самым красивым женщинам. Вы некоторое время беседуете с джентльменами, может быть, даже с одной из вдов. Но в то же время тайно наблюдаете за предполагаемыми кандидатками и выясняете, кто из них смотрит на вас.

Легкая улыбка тронула губы Фица, и он отхлебнул изрядный глоток минеральной воды.

— Интересно.

Милли внезапно поняла, что его заинтересовал в ее словах не подробный анализ техники обольщения, а лишь то, как часто она пристально наблюдала за ним, делая вид, будто вовсе и не смотрит в его сторону. Однако она уже не могла заставить себя остановиться.

— Вы не так уж сильно отличаетесь от Гастингса. Вы точно знаете, какая женщина вам нравится. И такой же хищник, как и он. Но вы, подобно пауку, готовы ждать, пока ваша жертва сама придет к вам. Итак, эти леди заметили вас, молодого, блестящего и самоуверенного. Своими веерами они подают вам знак приблизиться. Но вы никогда не откликаетесь на приглашение немедленно. Вы разговариваете с хозяйкой. Обмениваетесь шутками с джентльменами. И только тогда делаете вид, что заметили леди, подающих вам сигналы. Вы начинаете с той, которая меньше всего вас интересует, а к концу вечера уже непринужденно беседуете с той, которую решили покорить с самого начала, как только вошли в комнату. А потом, несколько дней спустя, слухи доходят до меня — но я и так уже прекрасно осведомлена.

Фиц отхлебнул еще минеральной воды, затем еще. Солнце закатилось. Небо сделалось сине-фиолетовым. Фонари освещали террасу тусклым золотым светом.

— Вполне возможно, — произнес Фиц, — что вы знаете меня лучше, чем кто-либо другой.

Она определенно изучала его с постоянным скрупулезным вниманием.

— Я не знаю вас и наполовину столь же хорошо, — добавил он.

— А обо мне и узнавать-то почти нечего.

— Позвольте уточнить. Вы не хотите, чтобы о вас что-то знали, — а это совсем другое дело.

Иногда Милли задумывалась: изучает ли он ее так же, как она изучает его? Теперь она получила ответ: изучает. И она понятия не имела, что ей с этим делать. Подавив тревожный спазм в животе, Милли склонилась к своей тарелке и принялась за рыбу.

— Боже мой! Какая вкуснота. Вы не согласны?

Фиц не бывал в покоях хозяйки с тех пор, как обследовал лондонский особняк сразу после вступления в наследство. С того времени здесь была проведена основательная реконструкция, превратившая здание из ветхих развалин в просторный удобный дом. Время их пребывания в браке, в сущности, можно было проследить по этим усовершенствованиям — доска за доской, кирпич за кирпичом.

Даже теперь работы по реконструкции все еще продолжались. Весной был улучшен дренаж лавандовых полей. Заказан еще один улей для сада — уменьшенная копия усадьбы в Хенли-Парке. И помещения для слуг, отремонтированные четыре года назад, теперь отделывали заново.

Комната Милли оказалась светлой и уютной, оклеенной веселенькими зелеными обоями. По обе стороны от камина, словно часовые, стояли два декоративно подстриженные деревца в горшках. Над камином красовался написанный маслом пейзаж, показавшийся Фицу знакомым. Не картина, а сам пейзаж.

Милли стояла посреди комнаты, все еще в полном вечернем наряде, и держала веер перед собой, как украшенный перьями щит. Она взглянула на него, но не произнесла ни слова.

Фиц не хотел заставлять ее нервничать еще сильнее. Он не подошел к ней, а пересек комнату, чтобы лучше разглядеть картину.

— Это озеро Комо?

— Да.

Его взгляд устремился к каминной полке. На ней расположился ряд фотографий, снятых прошлым летом на званом приеме в их загородном поместье. На каждой фотографии присутствовали они двое, но никогда одни. Иногда они находились в большой группе, иногда только с ее матерью или с его сестрами.

На другом конце полки — еще один знакомый предмет.

— Это та музыкальная шкатулка, которую я подарил вам на семнадцатилетие? Она выглядит как историческая ценность.

Фиц открыл крышку музыкальной шкатулки. Послышались те же самые слабые, слегка нестройные звуки. Все еще работает. Кто бы мог подумать?

Милли молча наблюдала за ним. Но когда он посмотрел на нее, она мгновенно отвела взгляд.

— Где ваша горничная?

— Я отпустила ее.

Милли положила веер на сиденье ближайшего кресла. Жест был определенно непреднамеренный. Однако она стояла возле мягкого подлокотника, и горло ее внезапно дернулось — она судорожно сглотнула.

Это зрелище — то, что скрывалось за ним, — разожгло жар в крови Фица.

— Вам не следует волноваться, — сказал он. — Это может доставить огромное удовольствие.

— Очень на это надеюсь, — язвительно заметила она. — Я много наслушалась за все эти годы о вашем мастерстве любовника. Если я не воспарю к небесам, то буду считать себя разочарованной.

Фиц улыбнулся и поставил музыкальную шкатулку снова на полку.

— Тогда отправимся в спальню, моя дорогая.

Несколько секунд Милли смотрела на брошенный веер, не трогаясь с места. Затем направилась к штепселю и выключила электрическое бра на стене. Лампа, оставленная включенной в спальне, освещала им путь. Милли последовала за Фицем и скрылась внутри.

«Итак, мы наконец-то подошли к этому».

Обычная супружеская обязанность, разве нет? Обязанность, исполнение которой он откладывал слишком долго. Так почему же тогда, приближаясь к спальне, он чувствовал, будто его уносит в море? Будто там его ожидают приливы и течения, которых он никогда не знал в спокойной гавани своего брака?

Милли выключила свет в тот момент, как он закрыл за ними дверь. Фиц подумал, что не следует этому удивляться, — в конце концов, он имел дело с девственницей. Но они знали друг друга так хорошо, что, казалось бы, она вообще не должна смущаться.

— Вы не хотите, чтобы я видел, что делаю?

— Не хочу.

— Даже если мне придется сражаться с хитроумными застежками вашего платья? — с улыбкой спросил он.

— Здесь нет ничего, с чем бы вы не сталкивались достаточное число раз в других местах.

Тьма стояла кромешная. Окна были закрыты ставнями, двойные занавески плотно задернуты.

— Такое со мной впервые, — пробормотал Фиц. — Заниматься поисками вслепую в темноте. Вынужден попросить вас спеть что-нибудь религиозное, чтобы я мог найти вас.

— Религиозное? — Она насмешливо фыркнула.

— Небесное воинство возрадуется сегодня: наконец-то я совершаю нечто предписанное Богом и увековеченное любовью Христа к его церкви… и так далее, и тому подобное.

— И что же мне петь? «Слава тебе, Всевышний наш…»? Или, может, нам действительно следует порадовать нашего викария и прочесть еще и «Отче наш»?

Фиц знал теперь, где она находится: возле своего туалетного столика. Милли подпрыгнула, когда его рука опустилась на ее плечо. Неужели она не слышала, как он приблизился в темноте?

— Отлично, значит, вы нашли меня. Теперь ваша очередь прятаться, а моя искать, — сказала она слегка сдавленным голосом.

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас нужно заняться делом, леди Фицхью.

На ней были длинные лайковые перчатки, простирающиеся намного выше локтей. Наверху они были пристегнуты тремя пуговицами из слоновой кости. Фиц расстегнул пуговицы — одну, вторую, третью, — стянул перчатку с ее руки и отбросил в сторону.

— Я забыл сказать это раньше, но вы прекрасно выглядели сегодня, — сказал он. Его ладонь скользнула вдоль ее теперь незащищенной руки. Так много в его жене оставалось тайной для него.

— Благодарю вас, — еле слышно произнесла она.

Фиц снял с нее вторую перчатку.

— Я когда-нибудь говорил вам: когда мы только поженились, я никогда точно не знал, как вы выглядите. Ваше лицо каждый раз менялось, когда я смотрел на вас. А когда вы вернулись из Америки, мне пришлось взглянуть дважды, чтобы убедиться, что это именно вы, а не какая-нибудь иная девушка.

Кружева на ее платье щекотали его руку.

— Значит… если бы я задержалась еще чуть подольше, я могла бы пройти мимо вас, и вы бы меня не узнали?

— Нет, разумеется. Ваши глаза не изменились. Ваша походка осталась прежней. А ваши шаги… я всегда могу узнать, когда вы проходите мимо моей двери.

Она шумно выдохнула.

Фиц коснулся ее волос, из которых ее служанка соорудила замысловатую корону перед вечером, вытащил пару шпилек с аметистами и отбросил их в сторону. Они приземлились со слабым приглушенным звуком на ковер и кружевную ткань, прикрывавшую ее туалетный столик.

Сколько времени он с нетерпением ожидал этого дня, этого часа?

Определенно со времени поездки в Италию. Хотя, если быть точным, он бы сказал, что со времени того решающего собрания, на котором они вырвали контроль над «Крессуэлл и Грейвз» из рук подчиненных мистера Грейвза.

Он старательно скрывал свое нетерпение: договор есть договор.

Они условились ждать восемь лет, скрепив договор рукопожатием, и он намеревался восемь лет держать свои руки при себе.

Но скрытые желания имеют странную способность пускать корни и побеги помимо сознания. Так что когда он наконец осознал это, то обнаружил не прежнее маленькое зернышко желания, а дикие дебри вожделения.

А она, чувствующая так же тонко и глубоко, как любой другой смертный, но сохраняющая при этом невозмутимый вид? Скрывает ли она свои тайные желания в укромных уголках души?

Милли по-прежнему хранила молчание, но под пальцами он ощущал ее дрожь. Она, с ее изысканными манерами и благопристойной сдержанностью, не желала поддаваться такому обычному вульгарному чувству, как вожделение.

Но он хотел, чтобы она уступила. Хотел сорвать с нее это внешнее безразличие постепенно, шаг за шагом.

От одной мысли об этом у него перехватило дыхание. Восемь лет платонической дружбы, теплых, но четко ограниченных отношений, старания не думать о том, каково это будет, когда они наконец соединятся…

Слабый нежный запах распространялся от ее кожи, приятный, золотисто-медовый и дразнящий. Лавандовый мед, должно быть, это он. Ее мыло готовили не только с экстрактом лаванды, но и с добавлением лавандового меда с их полей.

Фиц вдохнул ее аромат. И было только естественно, что вслед за этим он наклонился и нежно поцеловал ее обнаженное плечо.

Жаркое тепло распространилось от плеча, охватив ее всю до самых кончиков пальцев. Новизна этих ощущений потрясла Милли. Неужели что-то произошло с ее нервной системой? Неужели она проснется утром, вообще не чувствуя конечностей?

Но нет, он снова поцеловал ее в основание шеи, и жидкое пламя вновь опалило ее.

Она едва сознавала, что он продолжает вытаскивать драгоценные шпильки из ее волос. Они беззвучно падали на ковер. Так же, словно в тумане, она подумала, что нужно попросить его не делать этого. Или нужно не забыть собрать их, прежде чем утром придет Бриджет с ее какао.

Бриджет будет смущена, узнав о том, что здесь произошло ночью, в особенности когда через шесть месяцев он будет проделывать то же самое с миссис Энглвуд. Касаться ее руки, целовать в плечо, распускать ее темные блестящие волосы.

Разве что делать он это будет с большим пылом и нетерпением, влекомый желанием, таившимся в его душе больше десяти лет. Никаких этих общих рассуждений, этих осторожных прикосновений, которые преображают ее естество, а на него совершенно не действуют.

Она рада была, что в комнате царит полная темнота. Может, он и чувствовал ее дрожь, но по крайней мере не видел ее приоткрытых губ или закрытых глаз — непроизвольной реакции, которую она не могла контролировать. А это полностью разоблачило бы ее притворство, желание изобразить безразличие.

Фиц поцеловал ее в ухо — легкий, чуть влажный поцелуй. Милли не могла вздохнуть. Ее словно пронзило молнией — мощная вспышка удовольствия, никогда не изведанная прежде. Его пальцы гладили ее плечи. Губы прижались к затылку. Темные жаркие чувства захлестнули ее.

Она крепко стиснула зубы. «Молчи. Ни звука. Ни при каких обстоятельствах не пророни ни звука». Если она останется безмолвной, как ночь, он не узнает, что она на самом деле чувствует. Никогда не узнает.

Пуговицы на ее спине расступились, как перед монгольской ордой. Короткие рукава сползли с плеч. Он стянул их вниз, ладони задержались на ее локтях.

Юбка бального платья была монументальным сооружением из складок и рюшей. Она покоилась на таком мощном фундаменте, что даже когда лиф платья безвольно повис, юбка оставалась на своем месте, стойко защищая ее добродетель бастионами шелка и шифона.

Но что это? Фиц просто поднял ее за бока и… Боже милостивый! Неужели он и вправду пинком отпихнул ее чудесное и дорогостоящее платье с дороги?

Теперь он повернул ее лицом к себе.

— Так будет легче продолжать, — сказал он.

Милли содрогнулась. Конечно, ему было легко.

Ее нижняя юбка испарилась. Чулки последовали за ней. Ладони пробежались по застежке ее корсета, и стальные зажимы разошлись, словно он приказал: «Сезам, откройся!»

— Стоп, — сказала она, когда он расстегнул первую пуговицу на ее нижней сорочке. — Я бы хотела остаться в ней.

И не только из скромности, но чтобы не выдать себя. Нагота слишком откровенна. Разгоряченная кожа, учащенное сердцебиение — и бог знает какие еще реакции он сможет возбудить в ней. Лучше сохранить нейтральный слой преграды между ними, пусть даже тонкий.

Фиц помедлил, словно раздумывая.

— Ну что ж. Как вам угодно.

Милли мгновенно онемела. От облегчения, конечно. И может, немного от сожаления, что он даже не хочет полностью раздеть ее.

— Вы можете оставить сорочку, — продолжал он. — Но взамен я включу свет.

— Нет! Никакого света! — Никакого света ни при каких обстоятельствах.

Фиц расстегнул вторую пуговицу на ее сорочке. Его большой палец проник в ложбинку между грудей. Костяшки пальцев слегка касались одной груди, кольцо с печаткой опасно приблизилось к соску.

Он поцеловал ее в шею чуть ниже уха. Затем слегка прикусил мочку. Давление его зубов обожгло ее. Милли плотно сжала губы и едва сумела подавить стон.

Фиц осыпал поцелуями ее щеки, подбородок, уголки губ. Она едва могла дышать, но с каждым вдохом впитывала его запах — запах чистых полей и бескрайних небес. Он продолжал расстегивать ее сорочку, пальцы двигались вниз по ее торсу. Боже милостивый, он погрузил палец в ее пупок — она практически была обнажена.

Десять секунд спустя она осталась совсем голой, сорочка упала к ногам. Теперь только темнота разделяла их. На момент воцарилась тишина. Никто из них не двигался — кажется, даже не дышал.

Затем его ладонь скользнула по ее соску.

«Молчи. Ни звука. Ни при каких обстоятельствах не пророни ни звука».

Милли колебалась. Стон неописуемого удовольствия прорвался сквозь ее крепко стиснутые зубы.

Глубоко внутри ее плотина, которую она непрерывно возводила и укрепляла, рухнула. Год за годом сдерживаемые чувства захлестнули ее. Внезапно ей стало безразлично, что следует оставаться спокойной и покладистой.

Страстное желание овладело ею. Она хотела. Хотела. Хотела!

Она схватила Фица за лацканы сюртука и притянула к себе.

Но он поцеловал ее прежде, чем она успела поцеловать его, — страстно и требовательно, как поцеловал когда-то давным-давно, не вполне трезвый, принимая за свою Изабелл. Милли удовлетворенно застонала от удовольствия. Она жаждала этой горячности, этой страстности.

Его ладони обхватили голову, удерживая на месте под яростным напором его губ и языка. Милли трепетала от возбуждения. Это было именно то, чего она хотела. А поцелуй, Боже, пылкий, страстный, полный откровенного необузданного желания!..

Милли не осознавала, пока не услышала стук пуговиц, разлетевшихся во все стороны, что срывает с него сюртук, разрывая все, что разделяет их тела. Он прервал поцелуй, чтобы помочь ей. Она оттолкнула его ладони — хотела сделать это сама.

Он опрокинул ее на кровать.

Его прерывистое дыхание возбуждало ее. Его неутомимые ладони возбуждали ее. И его возбужденное естество, настойчиво упирающееся ей в бедро — о да! Она думала, что будет бояться его. Или по меньшей мере остерегаться. Но теперь она только упивалась его размерами и его стальной твердостью. Так и должно было быть. Фиц обязан был желать ее с такой страстью, с такой силой.

Она сняла с него подтяжки и стянула через голову рубашку. Затем принялась за брюки.

— Боже мой, Милли…

Да, теперь каждому обращению к ней должно предшествовать подобное богохульство — поминание имени Господа всуе.

Он, конечно, не оттолкнул ее руки, а помог справиться с застежками и освободить его от брюк и нижнего белья. Она сразу же обхватила ладонью его жезл. Он пульсировал под ее пальцами. Фиц с силой втянул в себя воздух.

— Возьми меня, — повелительно заявила она, сгорая от нетерпения.

Он коснулся ладонью ложбинки между ее ног. Она была скользкой.

— Возьми меня немедленно.

— Замолчи, Милли.

— Но я хочу…

Он закрыл ей рот поцелуем.

— Замолчи, не надо торопить события.

Она умолкла.

Он гладил, ласкал и дразнил ее. Каждое прикосновение доставляло ей невыразимое удовольствие. Но ей хотелось большего. Она хотела его. Хотела, чтобы пустота внутри ее поскорее заполнилась.

Она целовала каждый участок его тела, до которого могла дотянуться. Она кусала его плечи и шею. Пробежавшись ладонями по спине, она обхватила его упругие ягодицы.

В ответ он лизнул языком ее сосок. Она застонала от удовольствия. Он ласкал языком ее сосок, прикусывал его зубами и втягивал глубоко в рот. Ее удовлетворенные вскрики эхом разносились по комнате.

Его пальцы, не остававшиеся без дела с первого же мгновения, как оказались между ее ног, выбрали именно этот момент, чтобы нащупать самое ее чувствительное местечко. У Милли перехватило дыхание. Он снова нажал на заветный бугорок, и она непроизвольно забилась в конвульсиях, подхваченная волной пронзительного наслаждения.

Вслед за этим он расположился между ее коленей и вошел в нее.

Это было самое невообразимое ощущение — вторжение в самую ее сущность, расширение, углубление. Но Фиц так досадно медлил, словно готовился атаковать вражескую армию. Однако она слышала, что он в таком же нетерпении, как и она, — с каждым осторожным движением вперед он затаивал дыхание.

Внезапно он резко вонзился в нее. Только что он был еще у входа, а в следующий момент уже глубоко внутри. Они соединились в единое целое. Он тяжело дышал. Она тоже.

Милли было больно. Но она с радостью приняла эту боль — избавление от своей девственности. И эта боль ничего не значила по сравнению с правильностью свершившегося. Вот чем им следовало заниматься все это время каждую ночь, каждый день, каждый час.

Она приподняла бедра, желая большего. Он удержал ее, положив руку ей на живот.

— Тебе не больно?

— Не настолько, чтобы остановиться, — откровенно ответила она — Недостаточно даже, чтобы просить передышки.

И все же он слегка отстранился. Когда она готова была закричать от разочарования, он снова вонзился в нее.

Как можно описать восход солнца слепому? Или шум дождя глухому? Разве можно словами выразить наслаждение любви? Каждый его выпад вызывал бурный всплеск чувств. Одновременно сжимал и растягивал ее.

— Не останавливайся. Не останавливайся.

Милли не знала, требовала она или умоляла. Но он и не должен был останавливаться. Пока еще нет. Не теперь, когда наслаждение было для нее таким новым и острым, а она так жаждала его.

«Шесть месяцев».

Внезапно она забилась в конвульсиях, вся дрожа, выгнув спину, а сердце ее разлетелось на кусочки.

Они едва еще начали, а он уже был на грани.

«Не останавливайся», — попросила она.

Она была истинным воплощением соблазна и наслаждения, не знающего границ. Тесная, гладкая, страстная — настоящий вулкан эмоций. Ее кожа была необычайно нежной. Ноги, обвивающие его, восхитительно стройными. Губы, которые он не уставал целовать, — само очарование.

«Не останавливайся», — снова взмолилась она.

Ее жадная необузданность угрожала лишить его контроля. Он старался оттянуть развязку. Двигаться медленно. Еще медленнее. Но, сдерживая свой темп, он не мог отказать себе в том, чтобы при каждом рывке погрузиться в нее до предела.

Внутреннее напряжение стремительно нарастало, поднявшись до критической точки. Фиц не был уверен, что сумеет сдержаться на этот раз. Слишком близко он подошел к пределу.

Она громко вскрикнула, содрогаясь всем телом в экстазе.

И он, утратив всякий контроль, излил свое семя, увлекаемый жарким потоком невообразимого, нескончаемого наслаждения.

Милли коснулась волос своего мужа — в первый раз за все эти годы. Они были густыми, слегка волнистыми и чуть влажными у корней от пота. Его сердце отчетливо и энергично билось рядом с ее сердцем. Его дыхание, как и ее собственное, все еще оставалась прерывистым.

Значит… вот как делают детей. Волнующее занятие!

Ничего удивительного, что население страны неуклонно увеличивается.

Ее пальцы продолжали свои исследования: его ухо, его брови, его переносица. Он потерся носом о ее плечо, коснулся ее шеи, ее щеки — и снова завладел ее ртом.

Поцелуй был неспешным, медлительным. Он так и не покидал ее и теперь снова затвердел внутри ее тела.

«Да, — подумала она, — еще. Как можно больше».

Он отыскивал самые чувствительные местечки на ее теле, жаждавшие ласки. Каждое его прикосновение было необычайно приятным, каждое движение неспешным.

Но так могли заниматься любовью люди, у которых были впереди годы — десятилетия счастливой жизни. Они с Фицем не располагали подобной роскошью. Каждое неторопливое прикосновение его ладони напоминало ей о скоротечности времени. Каждый поцелуй только заставлял острее почувствовать, что счастье так недолговечно.

Милли не хотела вспоминать об этом. Она предпочла бы обо всем забыть.

Она кусала его в плечо. Касалась его самым неприличным образом. Извивалась под ним, как бесстыжая язычница, увлекая его — и себя — в новое неистовое безумие к головокружительным высотам непристойных наслаждений.

И затем последовал новый, все затмевающий взрыв.

Первые званые обеды молодоженов зачастую оборачиваются настоящим бедствием. Но Венеция была достаточно опытной хозяйкой, и первый званый обед герцога и герцогини Лексингтон — сердечная встреча в тесном кругу родных и ближайших друзей — прошел без сучка и задоринки.

Венеция с мужем пригласили Хелену погостить у них, начиная прямо с этого вечера. Хелена с радостью согласилась, уже прикидывая в уме, как можно воспользоваться этим обстоятельством.

— Вы что-то замышляете, — предположил Гастингс.

Этот мужчина слишком легко читал ее мысли — словно букварь. Она с тоской посмотрела на других обитателей гостиной в надежде, что кто-нибудь подойдет поближе. Но, как и всегда в подобных случаях, когда Гастингс загонял ее в угол, никто не обращал на них внимания.

— Я не даю вам советов, Гастингс, как распорядиться своей жизнью. Вам следовало бы ответить мне той же любезностью.

— Хотел бы. Да только если бы я оказался в центре скандала, вам бы не пришлось выходить за меня замуж. Однако если вас застигнут в сомнительной ситуации, мне не удастся так легко отделаться. Я практически член семьи, и люди, глядя на меня, станут задаваться вопросом, почему я не вмешался и не выручил вас. — Он сделал драматическую паузу. — Но я бы предпочел не жениться на вас.

— О, неужели?

— Я придерживаюсь старомодных взглядов, мисс Фицхью. Жена должна быть в первую очередь покладистой. Она должна соглашаться со всем, что я говорю. И она должна смотреть на меня с восхищением.

— И все же ваша выдуманная новобрачная готова живьем съесть вас на завтрак.

Гастингс окинул ее пристальным взглядом.

— Вот поэтому-то я и связываю ей руки, — растягивая слова, произнес он. — И вообще она вымышленный персонаж, с которым я могу поступать как угодно.

Дыхание Хелены заметно участилось.

— Так не женитесь на мне. Я плакать не буду.

— Зато я буду, если до этого дойдет. У меня не останется выбора. Так что не подталкивайте события к их логическому завершению, мисс Фицхью, прошу вас. Вы единственная можете предотвратить нашу женитьбу.

И с этими словами он встал и направился к вдовствующей герцогине на другой конец комнаты.

«Никогда не обращайте внимания на то, что мужчина говорит; смотрите, что он делает», — произнесла однажды раздраженная пожилая дама в пределах слышимости Милли.

Если она собирается воспользоваться этим превосходным советом, ей следует забыть о плане Фица — оставить ее через шесть месяцев ради миссис Энглвуд — и обращать внимание только на то, что он предпринимает в интересах фирмы.

По отношению к ней он вел себя весьма своеобразно. Например, перенес их занятия любовью из спальни в кабинет и с ночи на день. Но Фиц был сдержанным, рассудительным человеком, который прекрасно разбирался в тонкостях и вел себя соответственно. Для него подобные импульсивные поступки, когда его заносило в сторону, словно воздушный шар в бурю, свидетельствовали об очевидном вожделении по меньшей мере.

И вполне возможно, о чем-то большем, намного большем.

Милли пыталась не давать воли ложным надеждам. Но они вопреки ее стараниям бурно расцветали в ее душе, переполняя предвкушением счастья. Теперь с каждым днем он будет все отчетливее понимать, что все эти восемь лет ждал вовсе не миссис Энглвуд, а ее, Милли.

Поскольку Хелена осталась под присмотром Венеции, вечер у Милли был свободен. Она с нетерпением поглядывала на часы, предвкушая приятный ужин с Фицем дома — прелюдию к тому моменту, когда они позволят желаниям вновь проявить свою власть над ними. И сегодня ночью она не станет просить Фица выключить свет. Ей нравилась эта откровенная жажда в его глазах, когда он смотрел на ее обнаженное тело. Пусть смотрит, сколько ему угодно. Ей не жалко.

Для домашнего ужина она могла бы надеть свое платье для чаепитий, но ей показалось слишком бесстыдным появиться в том же платье, в котором он так неистово овладел ею. Поэтому она переоделась в нарядное желтовато-оранжевое обеденное платье. Ни звука не доносилось из его комнаты, но Милли не особенно беспокоилась. Чуть раньше она слышала, как он принимал ванну. Возможно, он переоделся и снова вернулся в кабинет.

Но когда она спустилась в гостиную несколько минут спустя, его там не было.

— Лорд Фицхью все еще в своем кабинете?

— Нет, мэм, — ответил Коббл, дворецкий. — Лорд Фицхью уехал в свой клуб. Он распорядился не ждать его к ужину.

Милли изумленно заморгала. В том, что Фиц вечером отправился в клуб, не было ничего странного. Ему нравилось встречаться с друзьями в клубе, и иногда он там ужинал с ними. Но почему именно сегодня? Днем он даже не намекал, что намеревается куда-то пойти.

— Подавать ужин? — спросил Коббл.

— Да, пожалуй.

Минутой раньше Милли чувствовала себя на небесах, теперь она оказалась в темнице, закованная в кандалы. Ей стоило больших усилий заставить себя нормально поесть. Она понимала, что необходимо сохранять спокойствие, ничем не выдавать своих истинных чувств. Возможно, она слишком переусердствовала как со своей недавней эйфорией, так и со сменившим ее отчаянием. Истина, вероятно, находилась где-то посередине. Их любовный акт в его кабинете не был так уж значителен, как она вообразила. И отсутствие Фица этим вечером тоже ни о чем не говорит.

Он обязательно вернется ночью. И снова придет к ней.

В гостиной Изабелл было трудно дышать.

Так не должно было быть. Фиц не сомневался, что дом хорошо проветрили. К тому же утром прошел дождь. Теперь небо прояснилось, и окно было открыто. Легкие белые летние занавески слегка колыхались на слабом ветерке.

Однако он чувствовал себя так, будто его заперли в шкафу.

Изабелл без умолку рассказывала о своей сестре, о племяннице, о своих детях, оживленно жестикулируя, — словно движениями своих рук могла достаточно всколыхнуть воздух, чтобы спасти его от удушья. Словно знала, что в ее доме не хватает воздуха для его легких.

— Из всего, что вы рассказали, видно, что вы хорошо провели время в Абердине, — сказал он. — Вам следовало бы остаться там дольше.

«Зачем ты вернулась так скоро?»

— Я скучала без вас. Это так понятно.

Изабелл подождала немного, ожидая, что он повторит это утверждение. Когда он промолчал, на миг ему показалось, что она намерена прямо спросить, разделяет ли он ее чувства. И что ему делать, если она спросит? Он не умел лгать. Он пытался думать о ней, но в конечном итоге все его мысли занимала Милли.

Милли, его главная опора, его утешение, его желанная подруга на брачном ложе.

Отсутствие отклика с его стороны вело к пустоте, отлучкам, пустому креслу за ужином, которого все старались не замечать.

Изабелл отломила кусочек пирожного.

— Итак… чем вы занимались, пока меня не было?

Менее щекотливый вопрос, но ненамного. «Спал со своей женой. Которую оставил».

— Был занят делами.

— Ну же, расскажите мне больше. Я хочу знать, как вы проводили дни.

— Вам будет скучно слушать.

— Вовсе нет.

— Ну что ж, вчера я просматривал некоторые рекламные материалы для «Крессуэлл и Грейвз».

Ну почему из всего, о чем он мог рассказать, его угораздило упомянуть именно об этом? Почему он не мог забыть быстрый поцелуй Милли в щеку? Какой счастливой она казалась, когда они находились рядом.

Изабелл взглянула на него с легким удивлением.

— Разве у вас нет наемных служащих для этой работы? Вам нет нужды пачкать руки.

Фиц отлично понимал ее реакцию. Активно заниматься бизнесом считалось у аристократов дурным тоном. Но он не смог полностью подавить возникшее раздражение.

— Я не работаю непосредственно на фабриках.

— Но рекламирование товаров, — она поморщилась, — это так вульгарно.

— Я так не считаю. Реклама значительно увеличивает прибыли.

— Прибыли — это тоже нечто недостойное. О них только и думают торговцы и лавочники.

Фиц понимал, что излишняя озабоченность богатством и его преумножением огрубляет душу. Именно по этой причине власть в этой стране всегда принадлежала землевладельцам. Уже очень давно они выдвинули убедительный довод, что джентльмены, которым нет необходимости засорять свои мысли происхождением собственных денег, больше подходят для таких возвышенных занятий, как правосудие и управление.

Но он никогда не считал бизнес чем-то вульгарным, когда обсуждал дела с Милли. Он находил предпринимательство похожим на точный часовой механизм. К тому же значительный процент их прибылей уходил на поддержку школ, парков и больниц. Он давно бы стал гораздо более состоятельным человеком, если бы был заинтересован пополнением только собственного кармана.

— Значит, я должен признать, что сам сделался вульгарным.

Изабелл возбужденно повернула голову сначала в одну сторону, затем в другую.

— Так не будьте таким. Кто же вас заставляет?

— Я не могу делать вид, будто моей земли хватает на мое содержание. Мои дома, мои званые обеды, эта рубашка на мне — все, что я имею, получено только благодаря прибылям от производства консервированных продуктов.

Изабелл это заметно расстроило.

— Разве так уж необходимо упоминать о консервированных продуктах в нашем разговоре? Это не благородно. Не ожидала от вас.

Фиц не мог ее винить. Когда-то он и сам придерживался точно таких же взглядов. Аристократы непримиримо относились к тем, кто сделал себе состояние в промышленности и торговле. А «Крессуэлл и Грейвз» долгое время была лишь заурядной компанией. В студенческие годы Фиц поглотил немало консервированных цыплят на полдник, да и напитки в бутылках пользовались большим спросом у молодежи. Но нельзя было отрицать, что подавляющая часть консервированных продуктов потребляется в основном теми, кто не может себе позволить покупку свежих овощей и фруктов или парного мяса. То есть людьми бедными, главным образом из рабочих.

И следовательно, неблагородными. Но ведь и им надо как-то поддерживать свое существование.

— Я контролирую управление фирмой от имени моей жены, — сказал Фиц. — По своему собственному выбору. И мне это занятие нравится, включая рекламу.

— Это так непохоже на вас. — Глаза ее умоляли его изменить свое мнение. — Я не могу себе представить, чтобы вы прежний стали бы заниматься чем-то подобным. Это не пристало джентльмену.

Может, и не пристало, но очень увлекательно и требует постоянного напряжения ума. От поиска и выбора ингредиентов до процесса переработки и распределения средств необходимо было рассмотреть сотни различных вариантов, принять тысячи решений, многие из которых Фиц возлагал на своих помощников, но за которые в конечном итоге отвечал сам.

— Теперь это моя жизнь. Что ж поделаешь.

Ее кресло скрипнуло и закачалось, когда она стремительно вскочила. Ее порыв отбросил ее к окну, где ей не осталось ничего другого, как остановиться и повернуться кругом.

— Я не могу представить свою жизнь с мужчиной, который занимается производством консервированных сардин.

Более ловкий, более изворотливый человек воспользовался бы случаем, пожелал ей удачи и распрощался.

Но Фиц не был таким человеком. Ее вспышка объяснялась издавна присущей ей горячностью, но в основном опасениями и тревогой. Как он мог покинуть ее в такой момент?

Он встал, подошел к окну и обнял ее за плечи.

— Что случилось, Изабелл? Вы ведь и раньше знали, чем я занимаюсь. Неужели все дело в сардинах?

Она уткнулась лицом ему в рукав, но это был жест не столько близости, сколько разочарования.

— Вы сильно изменились, Фиц.

— Прошло восемь лет. Мы все изменились. Это неизбежно.

— Я не изменилась.

Внезапная догадка осенила его, как вспышка молнии.

— Я вижу, как вы старались оставаться прежней. Но нет, не обманывайте себя. И вас не миновала чаша сия. Когда-то вы стремились к новым горизонтам, к чему-то новому. Теперь все ваши желания сводятся к тому, чтобы жить по старинке, без взлетов и открытий.

Изабелл вздрогнула, словно он вручил ей голый электрический провод под током.

— Неужели это действительно так? — спросила она больше саму себя. — Вы думаете, что это неправильно? Я ведь чувствую, что вы не хотели бы вернуться к тому, что могло произойти когда-то.

— Нельзя повернуть время вспять, Изабелл. Вам не удастся возродить прошлое, которого к тому же никогда не было. Все мы должны двигаться вперед. Таков закон жизни.

Она вцепилась в лацканы его сюртука. Голос ее звучал приглушенно.

— Будущее пугает меня. Все лучшие годы моей жизни уже позади. Теперь я только вдова с двумя детьми и не представляю, что мне дальше делать.

— Вы не должны так думать, — сказал он, приподняв ее лицо. — Вся ваша жизнь по-прежнему еще впереди. Не надо отчаиваться.

— Но я думаю именно так. Я думаю так уже давно. — Она коснулась его щеки рукой, холодной, как сам страх. — Не оставляйте меня одну, Фиц. Не оставляйте меня.

Дойлз-Грейндж при первом же взгляде оказался приятной неожиданностью. Усадьбу отделяла от проселочной дороги живая изгородь из кустов рододендрона, усыпанных яркими пурпурными цветами.

Причудливые кованые железные ворота — виноградные лозы, обвивающие столбы, увенчанные виноградными листьями, — вели на усыпанную гравием подъездную дорогу, вдоль которой высились стройные сосны. Где-то неподалеку журчал ручей.

Дом был кирпичный, с просторными эркерами и остроконечными слуховыми окнами. Зеленый плющ взбирался на галерею. Внутри было светло и уютно, много книг и низкой мебели, обитой кремовой и желтоватой тканью.

Изабелл явно была очарована. Но, осматривая каждую комнату, она бросала неуверенные взгляды на Фица, оценивая его реакцию. Осмотрев все помещения, они вышли в сад. Розы уже увяли, но гвоздики и дельфиниум пышно цвели. Жужжали пчелы. Типичное английское лето — тепло, легкий ветерок доносит запах сена и растений в цвету.

— По-моему, идеальное место для спокойной жизни? — осторожно спросила Изабелл.

Внезапно его осенило, как следует правильно поступить. Чтобы сделать приятное Изабелл, ему пришлось бы солгать. А это не лучшее начало для совместной жизни. Она заслуживала совсем иного. Заслуживала мужчины, который жаждал бы разделить с ней и кров, и жизнь. В чьем сердце она навсегда оставалась бы первой и единственной.

Он не был таким мужчиной. И не был им уже долгое, слишком долгое время.

— Мне очень жаль, Изабелл, но я представляю себя где-то совсем в другом месте.

Уголки ее губ дрогнули.

— Вы имеете в виду, что хотели бы осмотреть другой дом?

В ее глазах застыл такой страх, что Фиц едва сумел заставить себя продолжить:

— Нет, я представляю себя в Хенли-Парке.

Часть ее прежнего огня вернулась.

— В этой развалине? Я никогда не говорила вам, но я побывала там перед вашей свадьбой. Это было жуткое место.

— Было. Но теперь уже нет.

— Я вам не верю. — Лицо ее приняло упрямое выражение.

— Тогда поедемте со мной, — мягко произнес он. — Посмотрите сами.