Кара Локвуд Улыбнитесь, вы уволены

1

По-моему, когда увольняешь человека, нужно иметь совесть сделать это лично. Но мой босс, занимающий в пищевой цепочке место после навозного червя, струсил и ничего мне не сказал. Известие пришло по электронной почте.

Конечно, я не рассчитывала на море слез и пристыженные оправдания (хотя было бы приятно). Только на элементарную вежливость. Например, не отказалась бы от салюта в двадцать один залп, но это мое личное мнение. Папа всегда говорит, что у меня завышенное представление о своем месте в мире.

Три дня назад, сразу после Дня святого Валентина, я попала под массовое сокращение: наша компания уволила 1000 сотрудников на неопределенный срок. Мы выпускаем офисные принадлежности. Главным образом печатаем всякие бумажки — те самые голубые блокноты для записи телефонных сообщений, самоклеящиеся листочки для заметок и увольнительные бланки, так что иронию судьбы я уловила. Я занималась дизайном и разработками в таких увлекательных проектах, как обновление стиля записок «Пока вас не было» и составление инструкций для бутылочек с корректирующей жидкостью.

В мой последний день на работе босс (каждый день я просыпаюсь с надеждой, что в будущей жизни он станет грибком на ногтях, — это очень плохо, да?), плешивый, жирный, дурно пахнущий человек с лоснящимися сальными прядками на затылке и над ушами, поморгал на меня черными глазами-бусинками и сообщил:

— Твое выходное пособие могло быть больше, но ты израсходовала все отгулы.

Очевидно, я должна радоваться. Некоторых уволили сообщением на автоответчике. А другие получили эту новость строкой, бегущей по экрану пейджера.

Самое ужасное — увольнение ставит крест на твоей мечте ворваться в офис босса, сказать ему, что он может сделать со своими отчетами, и выйти под несмолкаемые аплодисменты зрителей.

— А Майк знает? — спросила я у босса. Майк Орефус — вице-президент подразделения Среднего Запада и по стечению обстоятельств человек, с которым я встречалась уже семь месяцев.

— Знает, — ответил босс. — Он сам подписал приказ.

Увольнительный бланк, вопреки традициям, не был розовым. Он даже не был бланком. Просто обычный листок бумаги — белый, с широкими полями, форма заполнена шрифтом «Гельветика», двенадцатый кегль.

— Послушай, мы оба понимаем, что придется расстаться, — заявил Майк, когда в тот же день я вошла к нему в кабинет. Он смотрел не на меня, а на фотографию в рамочке на своем столе: его шоколадный Лабрадор, Бадди. Я не поняла, про что он — про мою работу, про наши отношения или про то и другое.

— Ты меня увольняешь и бросаешь одновременно? — выдавила я. Я надеялась хоть на какое-то сочувствие. Мне казалось, Майк не из тех, кто собьет тебя машиной, после чего проедется по тебе еще и задним ходом.

— Брось, Джейн, ты ведь знаешь, сокращение штатов — не моя идея. Это приказ сверху. — Он вздохнул. — И ты должна была понять, что наше приключение закончилось. Я ведь тебе почти неделю не звонил. Могла бы догадаться.

А я-то поверила, когда Майк сказал, что не может болтать, поскольку завален работой.

— Я считала, ты просто занят.

— Не смеши меня.

Он говорил раздраженно и резко. Таким тоном разговаривают все мужчины, когда бросают тебя. Они чувствуют, что это не очень хорошо, а потому стараются свалить всю вину с больной головы на здоровую.

— Но я думала…

Похоже, сейчас не самое подходящее время сообщать ему, что именно я думала о нашем с ним будущем. И что тайком листала свадебные журналы в газетных киосках. Не то чтобы рассчитывала на предложение, но ведь после семи месяцев всякое может случиться.

— Я думала, ты меня любишь, — закончила я.

Майк только поморщился и с досадой покачал головой:

— Надеюсь, ты не собираешься плакать?

Я не стала плакать. Я вообще не плакса. Никогда не плачу в кино. Даже когда смотрела «Клуб радости и удачи», не проронила ни слезинки. Мой бывший парень Рон говорит, у меня гранитное сердце. Но он по специальности геолог, кто знает, что он имеет в виду. Бывают, конечно, моменты, когда и у меня слезы наворачиваются на глаза. Например, если выщипываю брови или смотрю на банковский счет с остатком средств на моей карточке. Просто я не слишком сентиментальна. Я два года занималась дизайном записок «Пока вас не было» и «Отправить по почте», а такая работа как-то не способствует романтическому настрою.

К тому же мне случалось терять и куда лучшие должности, и гораздо лучших парней. По крайней мере, мне так кажется.

Меня уволили уже в третий раз, а мне всего двадцать восемь. Папа твердит, что я должна найти свою нишу. «Увидишь пробел — заполняй его» — вот его слова.

Я профессионал разового употребления. Меня всегда выгоняют первой.

Когда я сообщила маме об очередном увольнении, она сказала:

— Что ж, дорогая, посмотри на это с другой стороны. Теперь у тебя появится больше времени для свиданий.

Я тощая, но не надо мне завидовать. Думаете, приятно, когда в начальной школе тебя дразнят скелетом? Конечно, теперь я осознаю свои выгоды, — теперь, когда выросла. И все-таки иногда мне снится забияка Шейла, которая пихала меня на шведскую стенку и обзывала «зубочисткой». Уж я-то выстрадала право влазить в джинсы для мальчиков.

А еще я плоская. У некоторых мужчин грудь пышнее. Наверное, стоит потратиться на «чудо-лифчик», но мне кажется, это нечестно.

У меня медово-золотистые — правда, не от природы — волосы. Обычно я завязываю их узлом на макушке. По дому я хожу в толстых очках в квадратной оправе; по-моему, я в них похожа на певицу Лизу Лоэб, но моя подруга Стеф говорит, что скорее на певца Элвиса Костелло.

Вообще-то энергичной меня не назовешь. Но в «Максимум Офисе» я старалась. Не просто старалась — из кожи вон лезла. Естественно, я хотела впечатлить Майка, самого молодого — тридцать пять лет — вице-президента в компании. Майк выглядел на тридцать, выслушивал на совещаниях мои идеи и поздравлял меня, словно профессор — любимую ученицу. Я почти каждую неделю работала по пятьдесят часов. Теперь это время кажется мне потраченным впустую. Могла бы смотреть в свое удовольствие «Правдивую голливудскую историю».

Вот моя жизнь в двух словах.

Безработная. Сейчас живу в гигантской трехкомнатной квартире, на которую у меня нет денег. И вместо того чтобы откладывать трехмесячную зарплату (как любой ответственный человек в наши экономически нестабильные времена, когда тебе дают лишь двухнедельное выходное пособие), я то и дело транжирю эту самую трехмесячную зарплату, и даже больше — опустошаю три кредитные карточки. Меня можно назвать финансово необучаемой.

Мама хочет, чтобы я чаще встречалась с молодыми людьми.

Папа считает, что мне нужно выйти замуж, завести детей и перестать доказывать, что я могу сделать карьеру.

Я совершила колоссальную ошибку: спала с начальником, который в итоге меня бросил, а заодно, по доброте душевной, и уволил, чтобы избавить от неловких встреч у конторской поилки.

Вроде все. Вот вам основные статистические данные. На самом деле моя жизнь не так уж плоха. Правда. У безработных есть одна привилегия: они имеют полное право валяться на диване во фланелевой пижаме и хандрить. Хорошо, когда можно с хмурой физиономией сидеть на семейных сборищах и слышать шепот: «Пострадала от кризиса на рынке труда, бедняжка» вместо «Уже двадцать восемь, а всё не замужем, бедняжка». Вчера за ужином у двоюродной сестры (у нее скоро свадьба) дядя с тетей сунули мне в кошелек пару стодолларовых банкнот. Лично я не брезгую жалостью, если она выражается в наличных.

— Расскажи, как сегодня одета Стар Джоунз, — требует моя подруга Стеф, позвонив, как всегда, около десяти.

Стеф работает в «Максимум Офисе». В последнюю волну сокращений ее пощадили, но она особенно не радуется: ее еще никогда не увольняли, и она чувствует себя некоторым образом обделенной. Не говоря уже о том, что теперь уцелевшая Стеф вынуждена работать за тех пятерых, которых выгнали из отдела по связям с общественностью.

— Скажу только, что для ее наряда пришлось умертвить не меньше пятидесяти плюшевых леопардов, — отвечаю я.

— Она уже начала орать? — интересуется Стеф.

— Нет еще.

Я питаю необъяснимую неприязнь к Стар Джоунз и ко всем остальным в телепрограмме «Мнение». Пока у меня была работа, «Мнение» мне нравилось. Я смотрела его, когда, сказавшись больной, прогуливала работу. Грешное удовольствие. Но теперь, когда дневное телевидение стало моей единственной интеллектуальной пищей и связью с обществом, я чувствую, что терпение мое на исходе.

Не понимаю, почему у них есть работа, а у меня нет. Я тоже могла бы орать. И с апломбом вещать о предметах, в которых ничего не смыслю. И изводить знаменитостей идиотскими вопросами. Дневное телевидение всегда подрывало мой дух, но отказаться от него я не в состоянии. Это такая же саморазрушающая страсть, как тяга к чипсам с сыром или к никотину.

— Радуйся, что тебя здесь нет, — выдыхает в трубку Стеф.

— Что там у вас? Кто-нибудь уволился? — с надеждой спрашиваю я.

Мне нравится воображать, что после того, как меня сократили, сотни сотрудников с факелами в руках отправились штурмовать автостоянку, опрокидывая машины начальства и требуя восстановить своих коллег.

— Где там. — Голос у Стеф убитый. — Все поджали хвосты. Да уволиться-то некогда, столько работы. Я говорила, что мне нужно написать маркетинговые проекты для восьми новых клиентов? Это только сегодня. Я за всю неделю ни разу не освобождалась раньше девяти.

— Ужас, — соглашаюсь я.

— Даже хуже. Майк посягает на наши выходные. Как будто мы мало крови отдаем компании. Теперь им нужны еще наши суббота с воскресеньем.

— Ну, бывает и похуже. Я вот сижу в плену у «Мнения».

— Учитывая, что у меня на столе груда бумаг выше Эйфелевой башни, это еще ничего, — возражает Стеф. — Черт, босс. Похоже, пришел сообщить, что сегодня мне снова придется задержаться. Я перезвоню.

Через две минуты телефон звонит снова. Это мой братец Тодд.

— Джейн, ты сегодня обещала поискать работу, — напоминает он.

Брат старше, собраннее, и ему совсем не улыбается идея поддерживать своими налогами мой затяжной простой. Тодду претит мысль, что не все служат тем же общественным идеалам, что и он. Его раздражают люди, живущие вольной, без условностей, жизнью.

— Я ищу, — вру я. Газета с объявлениями валяется на другом конце дивана. Если вытянуть шею и хорошенько прищуриться, можно разобрать одно или два.

— Если бы ты правда искала, то сидела бы в Интернете и телефон был бы занят. Хотя бы план ты составила?

Тодд убежден, что планирование необходимо. Как душ. В его понимании спонтанность — это когда считают в столбик, а не на компьютере.

— Я подумываю о профессии бродяги, — отвечаю я. — Подхожу по всем параметрам.

— Джейн. Давай серьезно.

— А я серьезно. Я не привередливая. Могу есть из мусорных баков.

— По-моему, это не самое ценное качество.

— Почему? Я могла бы, например, испытывать на себе новую продукцию кондитерской фабрики «Набиско», — предлагаю я.

— Ты посылала резюме?

Какая беспощадность. Но я знаю, что так Тодд проявляет свою заботу.

— Я разослала двадцать резюме и получила один ответный звонок: мне сказали, что номер факса, который я набираю, не работает.

— Может, твое резюме пора обновить?

— Тодд! Разве тебя не ждут налоговые декларации?

— Послушай, я не хочу показаться занудой, но, по-моему, тебе стоит задуматься, что делать дальше. Ты должна использовать это время для пересмотра своих жизненных целей.

Трудно пересматривать свои жизненные цели, когда ты только что потерял работу, которую даже не любил. Трудно планировать свое будущее, когда начинаешь подозревать, что все, к чему ты прикасаешься, превращается в дерьмо. Сейчас я не настолько уверена в себе, чтобы разрабатывать следующий блестящий карьерный ход, после того как моя идея завести роман с начальником не сработала.

Тодд не унимается:

— Ты должна использовать эту возможность, чтобы всерьез спросить себя: кем я хочу быть?

— Тодд, ты опять начитался детских книжек по практической психологии?

В колледже я мечтала стать новым Энди Уорхолом, но после трех уроков рисования обнаружила, что мой талант располагается где-то между Уолтом Диснеем и Шерманом Уильямсом. К тому же, вопреки распространенному представлению, выпускнику художественного колледжа никто с ходу не предлагает устроить персональную выставку в галерее и не дарит чек на кругленькую сумму от Национального фонда искусств.

— Ты хотя бы была на бирже труда? — спрашивает Тодд.

— Я думала, ты не уважаешь подачки от правительства, — парирую я.

— Но ты их с лихвой оплатила — налогами. Если ты не подашь заявление на пособие, это будет попустительство Дяде Сэму, который и так тебя обдирает.

— Я подам, Тодд, — обещаю я.

— Когда?

— Сегодня, идет?

— Вот и умница, — одобряет он и вешает трубку.

У нас с Тоддом образцовые отношения старшего брата и младшей сестры: он учит меня жить, а я не обращаю на это внимания.

Готовая почти на все, лишь бы не вылезать из пижамы, я сажусь за компьютер и начинаю прокручивать списки вакансий. В творческих профессиях и графическом дизайне новых мест не появилось. Те же самые пять штук, что и на прошлой неделе. Три из них — от уже несуществующих интернет-компаний (я им писала, потому и знаю), а два от компаний, которые временно приостановили набор сотрудников (дешевле оставить объявление в сети, чем его убрать).

Раз по моей специальности вакансий нет, пытаюсь устроиться куда получится, например в зоопарк. Для резюме сочиняю невероятную историю о своих мифических подвигах в Индии, где я выросла и научилась дрессировать слонов, наблюдая, как наш слуга Бики ухаживает за животными.

Хочу надеяться, что где-то же должен быть кадровик с чувством юмора. Я верю в это. Как в жизнь на других планетах.

Настроение — паршивее некуда, так что если все равно идти на биржу труда, то почему бы не сейчас? Слишком долго я откладывала это мероприятие. Не хочу признаваться государству, что потеряла еще одну работу. Это как признаться друзьям, что парень, который, по твоим словам, вот-вот собирается сделать предложение, удрал с соседкой снизу. Меня выкинули. Опять.

* * *

Биржа труда — мрачное, противное место с армейскими плакатами на стенах и ужасным искусственным освещением. По-видимому, во всех государственных организациях обязательно должно быть самое невыгодное освещение. Это элемент хитрого плана, чтобы госслужащие выглядели еще более потрепанными и сонными.

Когда часа в два я прихожу сюда, за канатом уже стоит очередь дегенератов, совсем как в Диснейленде, только нет солнца и киосков с газировкой втридорога. Хочется вскинуть руки и завизжать, как на русских горках. Передо мной в очереди женщина в деловом костюме, у бедолаги такой вид, словно ее уволили только сегодня (она отчаянно хватается за дерево в кадке). Перед ней — человек с длинной бородой, на рубашке нарисованные от руки свастики. Там, где начинается очередь, спорят две здешние служащие.

— Это не моя работа, Люсинда, — кричит одна. — Кончай халтурить, а?

— А? Э? Это ты мне, с-сючка?

— Кто это здесь сучка?

— Кроме тебя — никого, стало быть, ты. С-сючка.

— Нарываешься, да? Пойдем поговорим?

— Да пожалуйста. Хоть сейчас. С удовольствием.

Где-то в голове очереди какие-то отбросы общества начинают улюлюкать.

— Ирония судьбы, не правда ли? — говорит женщина с деревом в кадке.

— Что у них есть работа, а у нас нет? — уточняю я.

— Вот-вот, — вздыхает она.

Двух сотрудниц растаскивает длинный сутулый человек в белой рубашке с короткими рукавами и при галстуке — униформа руководителя ниже среднего уровня. «Все, перекур», — говорит он им совсем как мой физкультурник в школе: «Выдохлась, а, Макгрегор? Все, перекур. Положи руки за голову и дыши поглубже».

Я ненавидела спортзал. При любой игре мяч неизменно попадал мне в живот. Как будто у мяча внутри был прицел. Шмяк! Каждый раз. Неудивительно, что у меня выработался условный рефлекс на физическую нагрузку: острая боль в желудке и затрудненное дыхание.

— Давайте, граждане, разделимся, — командует худосочный мужичок из местных. У него неправильный прикус. — Все, кого временно сократили, — направо. Кого уволили — налево.

Иду направо. Кривозубый младший менеджер недоверчиво смотрит на меня. Может, я выгляжу так, будто меня уволили? Может, я выгляжу подозрительно?

Столько анкет не приходится заполнять даже донору почки.

Меня гоняют от одного окна к другому, как на вечеринке — придурковатого гостя, с которым никто не хочет разговаривать. Вместо печатей служащие используют наклейки, а ногти у них длиннее цанговых карандашей. Они непочтительно жуют резинку, таращась в спину своего начальника.

Я смотрю в пол и стараюсь не встречаться с ними глазами.

— Вам нужен голубой бланк, — говорит бабулька в окне номер два.

— У меня есть голубой бланк, — отвечаю я.

— Не такой голубой бланк. Такой голубой бланк, — она показывает точно такой же бланк.

— Но разве это не одно и то же?

— Слушай, мадам, побыстрее, а? — подгоняет воняющий луком человек сзади меня.

— Отойдите, — приказывает бабулька за стеклом.

Меня элементарно оттесняют от окна, и я возвращаюсь назад, к столику с бланками.

На часах почти пять, когда я наконец-то официально зарегистрировалась как безработная. Мне объясняют, что первая выплата может поступить недели через две. Я спрашиваю женщину за стеклом, входят ли туда деньги за три часа в очереди. Она хмурится: ей не смешно.

Когда мне было четырнадцать, мама думала, что мне нужно участвовать в телевизионном шоу «В субботу вечером». Тогда я была моложе и веселила ее, засовывая в нос леденцовые палочки и изображая из себя моржа. Она считала меня прирожденным комиком. Потом я вышла в большой мир и увидела: вокруг полно людей, которые, по мнению их мам, могут выступать в шоу.

Когда я начала работать, ощущение было такое же. Оказывается, ничего особенного в тебе нет, что бы там ни думала твоя мама. Ты расходный материал. Твоя ценность выражается в почасовых ставках и продолжительности отпуска. Ты не личность. Ты не более чем ряд цифр. Ячейка в электронной таблице. Отблеск в глазах бухгалтера. Все твое существование описывается аккуратным рядом единичек и нулей.

* * *

В дверях биржи труда я сталкиваюсь с девчонкой. Она с ног до головы в черном, на веках серебристые тени, в носу — кольцо. Светлые волосы завязаны в два узелка, на футболке нарисована рожица K — не улыбающаяся и не хмурая, а безразличная. Компьютерщица, догадываюсь я. Кого-то она мне смутно напоминает… А, вспомнила: она работала в «Максимум Офисе».

— «Максимум Офис», правильно? — спрашиваю я.

Девчонка кивает:

— Да, я там работала системным администратором. Пока на прошлой неделе эти мудаки меня не уволили. — Она изучает меня и наконец протягивает руку: — Меня зовут Мисси.

— А меня Джейн.

— Это ведь ты спала с вице-президентом Средне-Западного подразделения? — выдает Мисси.

Я становлюсь пунцовой. Надо думать, об этом знала вся контора. Вот почему, проходя мимо поилки, я неизменно слышала сдержанный шепот и хихиканье.

— Ладно, я пошла, — бурчу я.

— Эй, не обижайся, — поспешно извиняется Мисси, поднимая руки. — Я ничего такого не хотела сказать.

Мисси очень маленькая. Буквально в два раза меньше меня. Ее ботинки кажутся детскими.

— А где ты живешь? — интересуется Мисси, загораживая мне дорогу и не обращая никакого внимания на мое очевидное нежелание продолжать разговор.

— Лейквью, — лаконично отвечаю я: совершенно не намерена давать точный адрес каждому встречному.

— Я тоже. А где?

— Э… около Шеффилда.

— Я тоже! — восклицает она. — А на какой улице?

Теперь никуда не деться.

— Кенмор.

— Ого!

Мисси с интересом разглядывает браслет-талисман от «Тиффани» на моей левой руке (бабушка с дедушкой по маминой линии подарили на окончание колледжа). Я прячу его в рукав.

— Одна комната, две?.. — гадает она.

— Три, — признаюсь я.

— И стиральная машина есть? С сушилкой?

Мисси словно агент по недвижимости.

— Ну, есть.

— Полы деревянные? Стены кирпичные?

— Слушай, я снимаю квартиру, а не продаю, — обрываю я.

— Все, все, — машет руками Мисси.

Теперь-то уж разговор точно окончен. Но эту пигалицу, как большинство компьютерщиков, откровенная грубость не трогает. Она продолжает:

— Я просто ищу, где жить. Я сейчас стерегу один дом, пока хозяева в отъезде, но через пару недель придется сваливать.

— Мне не нужна соседка, — перебиваю я. Зачем давать ей ложную надежду?

— А, — пожимает плечами Мисси. — Ну, передумаешь — звони.

Она вручает мне свою старую визитку из «Максимум». Почти все строчки зачеркнуты, зато внизу от руки приписан номер. К «О» в слове «Офис» она пририсовала рожки. Я кладу визитку в сумочку, как будто собираюсь ее сохранить, но на самом деле выкину при первой же возможности. Только ненормальный станет искать соседку на бирже труда.

Вернувшись в квартиру, я прямиком иду в душ смыть затхлый запах государственной бюрократии и не оправдавшихся надежд.

Потом переодеваюсь в чистую пижаму, и кажется, что и не выходила из дома.

Вроде есть еще какие-то дела? Ах да, сегодня нужно заплатить хозяину квартиры. Я вздыхаю. На счету у меня почти ничего не осталось. В этом я виню финансовых консультантов CNN, которые утверждают, что единственный способ выбраться из долга по кредитной карточке — за все платить наличными. В начале месяца я так и делала (немножко побаловала себя: семь поездок на такси, пара туфель «Прада» с распродажи и кашемировые перчатки), а теперь у меня нет наличных на квартплату. Вот и верь им после этого.

Я сорила деньгами отчасти потому, что у меня художественное образование, так что математика, финансы и тому подобное для меня — иностранные слова, а отчасти потому, что влюбилась в Майка и хотела, чтобы он тоже в меня влюбился, поэтому купила новые вещи для офиса — полуофициальные-полусексуальные, соблазнительные. Честно, мне и в голову не приходило, что меня сократят. Опять. Знаю, Бог любит троицу. Но все-таки два увольнения — еще ничего, а три — это уже слишком. Даже при моей невезучести.

К тому же у меня была страховка: мои отношения с Майком. Не то чтобы здесь был какой-то расчет, я просто чувствовала себя защищенной. Я и не знала, что Майк собирался выбросить меня, как бумажную салфетку.

* * *

Назавтра я получаю свой последний чек от компании Злобных Увольнителей и перевожу деньги на банковский счет, на целый день погружаясь в иллюзию богатства. Это двухнедельная зарплата (мое скромное выходное пособие), но ощущение такое, словно выиграла в лотерею. В гастрономе набиваю пять пакетов деликатесами: маслины, заправка для салатов, коробки дорогих фирменных хлопьев и экологически чистые овощи. Покупаю двухслойную туалетную бумагу и вафельные бумажные полотенца. Такое чувство, будто я бегу по улице, разбрасывая пятидолларовые бумажки.

Конечно, я сознательно закрываю глаза на то, что если довести до требуемого минимума месячный баланс по кредитным карточкам и расплатиться за коммунальные услуги (в том числе 480 баксов за газ: в феврале стояли небывалые морозы), то не хватит на арендную плату. Но все-таки я позволяю себе немножко оптимизма. Мама всегда советовала включать воображение. Ей и не снилось, какую лавину неудач может обрушить это мое воображение.

Кому: jane@coolchick.com

От кого: НА «Центральное»

Дата: 4 марта 2002, 10:30

Тема: RE: Резюме

Уважаемая Джейн!

Сегодня мы получили несколько копий Вашего резюме по факсу и электронной почте. Вынуждены сообщить, что узнаем любые Ваши резюме, даже если Вы меняете свои инициалы.

Мы свяжемся с Вами, если найдем что-нибудь, соответствующее Вашим пожеланиям. И нам не нравится Ваш вопрос, даже если это шутка, включаем ли мы в список вакансий услуги по сопровождению.

Пожалуйста, перестаньте посылать нам факсы.

С уважением,

Лукас Коэн,

кадровое агентство «Центральное».

2

Как и все обреченные на неудачу служебные романы, наш с Майком начался на корпоративной вечеринке. Эту вечеринку обычно проводили в ноябре, но перенесли на начало сентября: мы отмечали успешный финансовый год. Она проходила в «Черном дрозде», одном из тех перворазрядных заведений, где одинокую креветку, поданную на блюде с молодой зеленью, называют главным блюдом. Премии получили все. Даже мне дали лишние 300 долларов, хотя моя зарплата не зависела от прибыли.

Я сидела в баре с сигаретой (пусть я и бросила курить, но корпоративные мероприятия — особый случай, это все знают) и смотрела, как Дэйв Недлз из бухгалтерии, опрокинув два клюквенных мартини подряд, делает неловкие попытки подцепить симпатичную длинноногую официантку. Он причмокивал губами и вытягивал их, словно большая мокрая рыба. Терпеть не могу Дэйва. Он из тех парней, которые снимают обручальное кольцо, когда идут в бар. Он думает, никто ничего не знает. Считает себя большим хитрецом.

Как раз тогда из дыма и полумрака возник босс моего босса, Майк. Все женщины в конторе обращали внимание на красивого Майка. Секретарши дрались за право отнести ему почту.

Он сказал:

— Кажется, тебе не очень весело.

А я ответила:

— Я и не рассчитывала, что здесь будет весело.

Майк засмеялся и наклонился ближе. Он умел превратить любой разговор в шутку, понятную только вам двоим.

— Может, я не должен так говорить, но я скажу, потому что принял четыре рюмки для храбрости, — заявил он. — По-моему, ты невероятно сексуальная. Но у тебя, конечно, есть парень, да? У таких девушек всегда есть парень.

И все, я сдалась. Вот как легко было меня подцепить.

Мы с ним переспали по пьянке — неуклюже, ничего не соображая. Обычно о таком стараются не вспоминать, но через два дня он позвонил и пригласил меня на настоящее свидание. Следующие семь месяцев мы были неразлучны. Он говорил, что любит меня. Я говорила, что люблю его. Потом он меня уволил. Вот сокращенный вариант.

Такое чувство, будто я своими руками и без посторонней помощи отбросила феминистское движение на тридцать лет назад. Если в 1972-м вице-президенту нравилась секретарша, ее повышали. В 2002-м ее увольняют. Проще простого: кто тебя повысит, если ты стала обузой?

Майк забыл у меня четыре вещи: зубную щетку, одноразовую бритву, трусы и футболку. Вот и все, что осталось от семимесячных отношений. Вот и все свидетельства, что он здесь вообще был.

Я раскладываю его вещи, одну за другой, на полу в гостиной и принимаюсь их изучать. Выкуриваю несколько сигарет подряд, последнюю гашу, ткнув в его трусы.

Зубная щетка. Бритва. Трусы. Футболка.

Если понять, почему ему надоели эти вещи, возможно, станет понятно, почему ему надоела я.

Он называл меня Огоньком. Говорил, что я волнующая, возбуждающая, сексуальная. Я не успевала войти в собственную квартиру, как он запускал мне руки под юбку. Он был ненасытен. Не сводил с меня глаз, звонил каждую ночь и требовал встреч.

Попользовался — и выбросил. Как зубную щетку или бритву.

В глубине души я надеюсь, что он вернется за ними. Но этого не будет. Он бросил здесь то, что ему не интересно. Оставил то, что не жалко. Похоже, он с самого начала планировал бегство.

Я понимаю, все кончено, но все-таки по-прежнему надеюсь, что он позвонит.

— Без него тебе лучше, — внушает мне Стеф по телефону.

— Мне хуже, — возражаю я.

— Во-первых, у него смешная походка.

— Не смешная.

— Смешная. Он ходит… как утка!

— И вовсе не как утка.

— Джейн, ты просто идеализируешь недосягаемое, но это пройдет. Поверь мне, он ходит, как утка.

— Мне нравится, как он ходит.

— Еще три месяца — и это начало бы тебя бесить. Ты бы увидела, как он идет по улице, и подумала: «Почему я с мужчиной, который ходит, как утка?»

— Это чепуха, — говорю я.

— Это не чепуха, а генетика. Ты хочешь, чтобы твои дети ходили, как утята?

Нет, со Стеф спорить бесполезно, особенно когда ее понесло.

— Тогда что можно сказать обо мне, если меня не хочет мужчина, который ходит, как утка?

— Тяжелый случай, — шумно выдыхает Стеф.

— А что ты посоветуешь?

— Давай пропустим ту часть, где ты страдаешь по Майку и думаешь, чем ты его оттолкнула, хотя всем ясно, что ты здесь ни при чем, потому что промахнулся он.

— Хорошо бы, — вздыхаю я. — Но, боюсь, никуда не деться: я должна немного поныть.

— Ладно, но только при одном условии. Сначала расскажи мне что-нибудь, что не связано с Майком.

Я задумываюсь.

— На бирже труда я столкнулась с Мисси, системной администраторшей.

— Это не та Мисси, которая вроде бы стащила два ноутбука, степлер и эргономичное кресло директора?

— Неужели? Если бы я знала, какой террор она устроила в «Максимум Офисе», то вряд ли дала бы ей такой энергичный отпор.

— Так говорят. Но не мне тебе объяснять, как рождаются слухи. Может, она взяла только степлер.

— Хочешь верь, хочешь нет, но она всего лишь ищет себе соседку. А теперь можно снова про Майка?

— Нет, — выразительно отвечает Стеф. — Расскажи, что там происходит в «Мнении».

Стар Джоунз исповедуется в пристрастии к туфлям. Кажется, у нее их слишком много (как будто туфель может быть слишком много — абсурдная мысль).

— Стар Джоунз говорит, у нее слишком много туфель, — докладываю я Стеф.

— Идиотизм! — фыркает Стеф. — Что за кощунство. Ты так тоже могла бы. Не хочешь попробовать?

— У меня жирная кожа. Чтобы не блестел лоб, понадобится столько пудры, что я стану тяжелее вдвое.

В «Мнении» у всех совсем матовый макияж. А я временно перестала краситься. Косметика не сочетается с фланелевыми пижамами. К тому же ее нужно смывать, а в последние дни душ вообще не входит в число моих приоритетов: не вижу в нем смысла. Я втайне прикидываю, скоро ли начну пахнуть, как истинный европеец.

— Так какие у тебя на сегодня планы? Не считая сожжения его портрета?

— Есть дела поконструктивнее. Буду молиться, чтобы небеса послали мне немножко денег на квартплату.

— Можешь заодно вымолить мне задницу поменьше?

— Попробую, — обещаю я. — Кстати, ты не знакома с иллинойсским жилищным кодексом? Через какое время хозяин имеет право выселить неплательщика?

— Если тебе нужно взаймы, ты знаешь, что я всегда с радостью.

Заманчиво, но я не могу взять деньги у Стеф. У нее такой же долг по кредитной карточке, как у меня.

— Нет, все нормально, спасибо. Просто буду тянуть до последнего.

Хозяин квартиры — француз по имени Боб. У него такой сильный акцент, что он не говорит, а скорее плюется. А еще он всегда кричит, но я не вздрагиваю и не пугаюсь: однажды, после приличной дозы водки, он признался мне, что просто не любит, когда его просят повторить, что он сказал. Боб неизменно ходит в халате и моется примерно раз в квартал. У него вечная щетина, даже по утрам. Раньше он питал слабость к моей бывшей соседке Карен, которая покинула меня четыре месяца назад и переехала к своему почти жениху, оставив меня один на один с квартплатой.

Боб живет на последнем этаже и редко спускается вниз, поскольку избегает физической нагрузки. Остается надеяться, что этот лодырь наведается за деньгами не раньше чем через неделю.

День проходит за всевозможными ток-шоу — от элитных, вроде «Мнения», куда приглашают второразрядных актеров, и до низкопробного цирка.

Я понимаю, что не вставала с дивана уже много часов. Интересно, скоро ли у меня появятся пролежни, а мышцы атрофируются настолько, что я не смогу без посторонней помощи дойти до туалета? Тогда, может, меня пригласят в «Шоу Мори Повича»: Лежебока, изуродованная невероятной, безумной ленью.

Может, это мое призвание — гость ток-шоу. Я представляю себе футболки с эмблемой «Лежебока» и бестселлер о том, как я впала в бездеятельную спячку. Так и вижу, как мой братец Тодд дает интервью: «Я говорил ей, чтобы она устроилась на работу, но она не слушала — и вот, посмотрите на нее: прикована к дивану по гроб жизни».

Осознав, что нужно метить повыше, чем «Мори Пович», я решаю заняться чем-нибудь конструктивным и разобрать счета за прошлый месяц. Раскладываю их в три стопки: 1) счета, которые я никогда не оплачу; 2) счета, которые оплатила бы, будь у меня деньги; 3) счета, которые я как бы и не получала.

Придется потратить немало времени, выбирая, от чего отказаться. Это меня не радует. Я чувствую себя нищей.

Цифровое кабельное телевидение. Журнал «В стиле». Мобильный телефон. Журнал «Пипл». Прощайте.

Хуже всего с кабельным ТВ. Чтобы отменить услугу, я полчаса просидела с трубкой в руке, дожидаясь разговора с живым человеком.

Это оскорбительно. Они считают, что бедным больше и заняться нечем — сиди и слушай попсовую мелодию для флейты. Время бедных ничего не стоит. Состоятельные люди не стали бы ждать двадцать восемь минут, пока им отключат канал. На это и рассчитано.

От нечего делать я смотрю в окно. Старушка с первого этажа выходит со своим песиком, белым и пушистым существом размером с грейпфрут. Официально я с ней не знакома, но на ее почтовом ящике написано «Слэттер». Кучки за своей собакой она не убирает. Я видела, как она нагребает на них грязный снег и идет дальше.

Старушка бесстрашно семенит прямо по обледенелому тротуару — похоже, правительственная программа по страхованию здоровья престарелых добавляет ей уверенности.

Я отрываюсь от окна и с трубкой в руке иду к холодильнику. Никогда не считала себя обжорой, но свои деликатесы я уничтожила моментально. Осталось несколько бутылок диетической кока-колы, увядшие овощи, которые я так и не приготовила, немного сыра бри, давно скисшее молоко и две банки дорогих оливок.

Наконец отзывается представитель кабельного ТВ. У него скучающий голос. Интересно, сколько он зарабатывает. Представляю, как я сидела бы в безжизненно-серой кабинке, в наушниках, и зачитывала клиентам речи по ламинированной карточке. На такой работе мне сразу захотелось бы изобразить жуткий венгерский акцент или притвориться, что не знаю английского.

Мой собеседник таким творческим подходом не отличается. Он заявляет, что не смог бы оставить за мной каналы бесплатно, даже в обмен на сексуальные услуги. Похоже, ни один из парней на кабельном телевидении не поддается на подкуп. Катастрофически не везет.

Я рыдаю по поводу утраты любимого канала, но для него, наверное, это не редкость — люди, плачущие из-за потери кабельного ТВ.

— Спасибо, что позвонили, — благодарит он. По-моему, неискренне.

* * *

Кабельное ТВ отключается незамедлительно, так что приходится, порывшись в шкафу, откопать телеантенну. Я устанавливаю ее — изображение прыгает. Ловится четыре канала: CBS, NBC, АБС и общественный некоммерческий — но только если обмотать концы антенны толстенным слоем фольги. Я выгибаю ее в виде профиля Джералда Форда, но картинка все равно раздваивается и скачет как помешанная. Я горячо клянусь, словно Скарлетт О'Хара, что когда найду работу, то больше никогда не останусь без кабельного телевидения. Я потрясаю кулаками — и тут звонит телефон.

Это Тодд.

— Я послал тебе объявление о ярмарке вакансий. Ты получила? Пойдешь?

Если измерять состояние Тодда по шкале от одного до десяти, данная напряженность и настойчивость в голосе соответствует всего лишь тройке.

— А клоуны там будут? А сладкая вата?

Тодду не смешно. У него отсутствует ген юмора. Он не знает, что такое шутка. В кино или на деловой встрече он осторожно ждет, когда засмеются другие, и тогда присоединяется. Это очень грустно.

— Нет, Джейн. Там будут кадровые агенты и специалисты.

Он всерьез думает, что я впервые слышу о ярмарках вакансий.

— Пожалуй, там так же весело, как на съезде гробовщиков.

— Джейн. Не дури. Сходи. А потом пообедаем вместе. Давай. За мой счет.

Я делаю вид, что задыхаюсь от изумления:

— За твой счет? Это что, седьмой знак апокалипсиса?

Тодд известен своей прижимистостью, как и мой папа. Когда приносят счет, с ним всегда приключается внезапный приступ «крокодиловых лапок» — руки оказываются слишком коротки, чтобы дотянуться до счета.

— Очень смешно, — возмущается Тодд.

Это здорово. Я на седьмом небе. Любой повод выбраться из квартиры для меня праздник.

— Но, — весьма строго заявляет Тодд в трубку, — я заплачу только при условии, что ты обновишь свое резюме.

— Тодд! — кричу я. Радостная картина окружающего мира омрачена: обед нужно заработать. — Это шантаж.

— Я знаю, что без взятки ты этого не сделаешь.

И это правда.

— Я уже обновила резюме, — вру я.

— Содрать чужое резюме из Интернета и выдать за свое — совсем не то.

Проклятый Тодд. Он умнее, чем кажется.

Итак. Резюме.

Резюме писать сложно потому, что это требует богатого воображения, творческого подхода и способности к неслыханной, чудовищной лжи. Чем крупнее ложь, тем скорее ей поверят. Мелкое вранье сразу бросается в глаза.

Я включаю компьютер и исправляю резюме. Вообще-то последняя моя должность перед «Максимум Офисом» называлась «графический дизайнер на полставки с обязанностью отвечать на телефонные звонки». Однако в резюме я пишу: «Директор графического маркетинга и главный координатор по связям, подразделение Среднего Запада».

Разглядываю свое резюме и думаю, что сказать о «Максимум». Официально я значилась «специалистом по дизайну». Звучит эффектно, но «специалист» подразумевает «дешевую и не слишком опытную рабочую силу». Другими словами, пешка. Или плебей. Или слуга-подмастерье. Или, точнее, допустимые потери.

Ну. И. Что. Мне. Написать.

Вот:

Великая Герцогиня, Повелительница Мира, достойная много большего, чем когда-либо получала, Несравненная Художница со сверхъестественным интеллектом и творческими способностями, созданная для всемирной славы и богатства.

Нет, наверное, это слишком.

Я удаляю «достойная много большего, чем когда-либо получала» — а то выходит, я довольствуюсь меньшим, чем заслуживаю. Генеральные директора и королевская семья не довольствуются. И я не буду.

Потратив на это еще полчаса, я снова уступаю соблазну и включаю дневное телевидение. Мори в который раз говорит о тестах по установлению отцовства. Кажется, он в одиночку пытается финансировать национальные лаборатории ДНК.

Эти тесты — пустая трата времени.

Отец никогда не бывает аккуратным человеком с регулярным окладом, в приличной одежде и с безупречной гигиеной полости рта. Это всегда сутенер с выбитыми зубами, который чешет задницу и издевается над аудиторией.

Это как несмешная комедия положений.

Финал всегда один и тот же.

Как обычно, телевидение засасывает время, словно черная дыра. Все, что в его непосредственной сфере, движется очень медленно. Все, что снаружи, летит с сумасшедшей скоростью. Мне приятно думать, что если бы я никогда не вставала с дивана, то жила бы вечно. Я бы наблюдала, как все за окном стареет, а сама всегда оставалась такой же, не меняясь с годами, словно Горец.

Когда я снова отрываю глаза от неандертальца, хватающего себя за промежность, то обнаруживается, что в душ я уже не успеваю. А хоть бы и успевала, мотивации все равно нет. Это всего лишь Тодд.

И ярмарка вакансий.

Я прячу лоснящиеся грязные волосы под бандану и влезаю в сравнительно чистые мятые брюки, которые раскопала в ворохе вещей на дне шкафа.

— Что, черт побери, ты на себя напялила? — приветствует меня братец.

Естественно, Тодд явился на обед не один. С ним его закадычный дружок, Кайл Бертон. В детстве мы с Кайлом жили по соседству, так что он знает меня с тех дней, когда я бегала в одних трусах. Не то чтобы я больше так не делаю, но теперь для этого требуется значительная доза спиртного.

— У меня нет денег на химчистку, — защищаюсь я. И только сейчас замечаю, что к краю штанины прицепился порядочный комок пыли.

— Симпатичная бандана, — Кайл показывает на мою голову. — Любишь жить в стиле?

— Подумываю, не стоит ли сколотить собственную банду.

— «Грозные покемоны», — предлагает он.

— Ага, или «Стервы Барби».

— Джейн, — вздыхает Тодд, медленно покачивая головой, — Джейн, ты не можешь пойти на ярмарку вакансий в таком виде.

— Тодд, это не твои проблемы.

Я уже начинаю сомневаться, стоит ли бесплатный обед всех этих мучений. Официант швыряет на стол передо мной меню, и я вспоминаю, что весь день жила на одних оливках.

Кайл смотрит на меня и ухмыляется. Я в ответ окидываю его неприязненным взглядом:

— В чем дело?

— Ну, э-э, — Кайл пытается сдержать улыбку, — у тебя, м-м, бандана съехала. Опасно сползла влево.

Я поднимаю руку и поправляю бандану.

— Лево с другой стороны, — замечает он.

Я не обращаю внимания на его наглость.

Кайл — успешный адвокат в крупной компании — недавно пережил крах в личной жизни и поэтому получает утешительный приз зрительских симпатий.

Еще год назад у Кайла была подружка, почти невеста, Кэролайн. Мне она никогда не нравилась, но у нее были очевидные плюсы (самый очевидный заключался в том, что она была похожа на Кэтрин Зету Джонс). Но однажды Кэролайн решила перебраться в Сидней. Без Кайла. С тех пор он пребывает в хронической депрессии и вместе с Тоддом гоняется за ненатуральными блондинками вдвое моложе себя.

В этой охоте на женщин с IQ ниже среднего уровня Кайл, неотразимый и, на свою беду, слишком умный, да еще обладатель черного «БМВ», имеет колоссальный успех.

Приятно думать, что я одна из двух людей, знающих, что как-то раз девятилетний Кайл на спор засунул себе в нос одиннадцать горошин.

— Ну? — Тодд протягивает руку ладонью кверху.

Я приветственно хлопаю по ней.

— Резюме где? — рычит он, закатывая глаза.

Тем временем Кайл выдергивает резюме из другой моей руки.

— Эй, — слабо протестую я и раздумываю, прилично ли будет выпить два мартини.

— С каких это пор ты окончила Гарвард? — интересуется Кайл.

— Давайте заказывать, — предлагаю я, прячась за меню.

Весь обед Тодд мучает меня вопросами на манер кадровика — они с Кайлом от души посмеялись, читая резюме. Ничего они не понимают в творчестве; я ставлю на них крест.

— Не стану я устраиваться на новую работу. Ты знаешь, за сколько можно продать почку? — спрашиваю я Тодда.

— Тысяч за двести пятьдесят на черном рынке, — серьезно отвечает он. Тодд работает статистиком в страховой компании и поэтому знает, что почем. Шутка до него не дошла.

— Рано тебе думать о продаже органов, — вмешивается Кайл. — Ты просидела без работы всего пару недель.

— Можно подумать, ты считаешь меня финансово вменяемым человеком.

— Не забывай, Кайл, что это девчонка, которая шесть недель не заглядывала в почтовый ящик — боялась увидеть счет по кредитной карточке. И это в двадцать два года! — не ко времени вспоминает Тодд.

— Не боялась я счета. Просто пыталась заработать алиби.

— Правильно. Ты думала, раз ты не видела счет, то и платить не придется, — одобряет Тодд, нежно двигая мне в бок.

— Не знаю, что тут такого, — говорю я. — А если в ближайшие дни не получу пособие, план игнорирования счетов придется возродить.

— А как же твой Таинственный Друг? Уж у него-то точно можно занять, — напоминает Кайл.

Таинственным Другом они называют Майка, потому что я отказалась их знакомить. Во-первых, знала, что они не одобрят. От нашей связи за версту несло «Джерри Спрингером»[1]. Если бы Тодд узнал подробности, он бы поднял на ноги всю семью, а тогда мне пришлось бы выслушивать нотации о сексуальных домогательствах и о том, почему нельзя встречаться с коллегами, особенно с начальниками. Тодд чрезмерно меня опекает. Это здорово, когда тебе девять и за тобой гонится семидесятикилограммовая забияка из шестого класса, но совсем не так приятно, когда тебе двадцать восемь и ты стараешься заниматься сексом чаще, чем раз в десять лет.

— Таинственный Друг меня бросил, — объявляю я, — так что не хочется мне о нем говорить.

— Ой, — качает головой Тодд.

— Жалко, — добавляет Кайл.

— Ничего, — беззаботно отмахиваюсь я. — Если так подумать — осталась без работы, почему бы не расстаться и с другом? Одним разом избавилась от всех, кто меня бесил.

Когда приносят счет, руку за ним протягивает Кайл. Естественно, Тодд — как и папа в таких случаях — не против, чтобы заплатил кто-то другой.

И спасибо Тодду за то, что он выпил половину моей «Водки-мартини» под тем предлогом, что на ярмарке вакансий от меня не должно нести спиртным.

Я не очень ходкий товар. Это мне и самой известно. Я — творческая личность с художественным дипломом, которая занималась всевозможной неблагодарной работой, а художниками даже в лучшие времена никто не дорожит. На прошлой неделе я ходила в кадровое агентство, и там эта нахалка читала мое резюме и хихикала чуть не мне в глаза. Для кадровика четыре самых страшных слова — это «безработный выпускник художественного колледжа».

Тодд и Кайл прямиком ведут меня на ярмарку вакансий. Они слишком хорошо меня знают. И понимают, что я удеру домой, как только останусь одна.

Ярмарка вакансий производит убогое, тягостное впечатление: картонные стенды и армия скучающих кадровиков в бежевых униформах.

— Я пошла, — заявляю я, разворачиваясь кругом.

Тодд и Кайл хватают меня за плечи и тащат обратно.

— Давай посмотрим, что здесь есть. — Кайл тянет меня за руку в сторону стенда «Жареные цыплята из Кентукки».

— Вас интересуют позиции в менеджменте? — спрашивает человек в бежевом галстуке.

— Я тебя ненавижу, — шиплю я Кайлу, который громко кашляет, чтобы подавить глупое хихиканье.

Мы идем дальше; ко мне прицепляется мужчина с прямым пробором и кустистыми усами.

— У вас целеустремленный вид, — заявляет он. Это единственный здесь человек не в бежевом. На нем черный деловой костюм и красный галстук. Смотрится слишком нарядно. — Расскажите о себе!

— Дизайн. Творческая работа, — отвечаю я.

— Как раз такие нам и нужны, — кивает он.

Вряд ли такие, как я, могут быть кому-то нужны. Я оглядываюсь на Кайла, тот пожимает плечами.

— У нас головокружительные возможности для людей с вашей квалификацией.

— Правда?

Я оживляюсь. Обычно мой опыт работы не называют «квалификацией».

— Вы не думали перейти в сферу финансов?

Финансы? Э-э?

— Я из «АмериВижн». — Человек вручает мне визитку. Его зовут Энди Орган. Я еле сдерживаю смех.

Кайл уже тянет меня за руку к другому стенду.

— Приходите на наши встречи! Первого числа каждого месяца! — кричит нам вслед мистер Орган.

— Лучшее предложение за весь день, — говорю я, — хотя здорово смахивает на секту.

— Это надувательство, — отвечает Кайл. — С тем же успехом ты могла бы устроиться в «Амвэй»[2].

— Лично мне симпатичнее «Мэри Кэй»[3].

Кайл фыркает. Я стараюсь не обижаться.

Всего я пожала пятнадцать рук, раздала двадцать резюме и в итоге убедилась, что поиск работы — безнадежное дело и что в конце концов моя участь — стоять у конвейера и упаковывать пластиковые пакеты в пластиковые пакеты.

— Не грусти. — Заметив мой несчастный вид, Тодд по-братски, покровительственно обнимает меня одной рукой. У Тодда необыкновенно веселое настроение — надо полагать, потому, что ему в кои-то веки удалось сподвигнуть меня на конструктивные шаги в поисках работы. — Что-нибудь найдешь.

Я вяло улыбаюсь.

На следующее утро я обещаю себе провести день с пользой. Я занимаюсь уборкой. Я переставляю посуду в кухонных шкафчиках. Потом решаю вымыть пол. И протереть пыль. И все пропылесосить. Два часа я разбираю вещи, скребу и дезинфицирую, после чего заваливаюсь на диван посмотреть местные новости, думая о том, как остальные люди едут домой с настоящей работы.

В итоге моя квартира начинает как-то странно пахнуть. Точно. Что-то такое в воздухе… Заглядываю в мусорные ведра, но там все пусто. Раньше, когда мне было некогда их выносить, из них всегда вываливались банки из-под диетической колы и скомканные бумажные полотенца, но теперь у меня со свободным временем полный порядок. Мусор я иду выкидывать, когда в ведре хоть что-то болтается на дне. Получается четыре похода на помойку в день. В некотором роде дополнительная физическая нагрузка.

Может, газ течет? Смотрю на сигнальные лампочки — вроде все в порядке.

Только через четыре часа я понимаю, что это просто сосновая отдушка. В кои-то веки моя квартира пахнет чистотой.

В дверь стучат. Я замираю.

Подкравшись к глазку, вижу Боба, хозяина квартиры, в грязном розовом махровом халате. В панике припадаю к полу, надеясь, что он ничего не слышал. Правило номер один при нелегальном проживании: во что бы то ни стало избегайте встреч с хозяином.

— ДЖЕЙН, Я ЗНАЮ, ЧТО ТИ ЗДЕСЬ! ЭЙ, Я СЛИШУ, ТИ ДЫШИШЬ!

Черт бы побрал эту звукоизоляцию и эти картонные стены.

Я открываю дверь.

— Боб! Оказывается, это ты. Я думала, что какой-нибудь бывший дружок, которому я отказала от дома.

— Я НЕ ПОНИМАЮ НИ СЛОВА, — орет на меня Боб, мотая башкой. — Я ПГИШЕЛ ЗА ДЕНЬГАМИ, ЯСНО?

— Но ведь срок завтра.

— Срок был пять дней назад.

Я изображаю искреннее удивление:

— Неужели?

— ДЖЕЙНЗ, ПОЖАЛУЙСТА. У МЕНЯ ВЕДЬ ТОЖЕ СЧЕТА, ДА?

— Я просто жду пособие по безработице. Ты будешь первым, кому я заплачу, — уверяю я.

— КАК ЭТО У ВАС НАЗИВАЕТСЯ, Э, БУКМЕКЕГ? Я ПГОИГГАЛ КУЧУ ДЕНЕГ ИЗ-ЗА «ЧЕГНИХ ЯСТГЕБОВ», А? МНЕ НУЖНА ПЛАТА ЗА ЭТОТ МЕСЯЦ И ЕЩЕ ЗАДАТОК ЗА СЛЕДУЮЩИЙ.

— Боб… но это плата за ДВА месяца! — восклицаю я. — Ты не имеешь права. Почти три тысячи триста долларов! Ничего себе!

— ЗАГЛЯНИ В ДОГОВОГ ОБ АГЕНДЕ, Э? ОБ ОТКАЗЕ ОТ ЗАДАТКА НИТШЕГО НЕ СКАЗАНО.

— Но ты же говорил, что задаток не нужен.

— НИТШЕГО ТАМ НЕ ПГОПИСАНО.

У Боба на руках все козыри. А у меня, строго говоря, кроме устного соглашения — ничего. Не надо быть экспертом в жилищном законодательстве, чтобы понять — крыть мне нечем.

Отказаться от квартиры — тоже не вариант. Она мне роднее родительского дома: пережила двух домашних животных, трех дружков и двух соседок. От мысли о переезде у меня темнеет в глазах.

— У меня просто нет таких денег, — умоляю я.

— ДЖЕЙНЗ, Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИСЕЛЯТЬ, ЗНАЕШЬ? ТИ ХОГОШИЙ ЖИЛЕЦ. НО ЕСЛИ ЗАВТГА У МЕНЯ НЕ БУДЕТ ДЕНЕГ — ЧАО, ПОНЯЛ? (Он почему-то думает, что «понимать» употребляется только в мужском роде.) СДАМ КВАГТИГУ КУЗЕНУ, ОН ВСЕГДА МНЕ ПЛАТИТ ЗАГАНЕЕ.

— Ты хочешь выселить меня за четырехдневную просрочку с оплатой? Боб, послушай, я ведь всегда была хорошим жильцом. Я еще ни разу не задерживала оплату.

— ДЖЕЙНЗ, НЕ МОИ ПГОБЛЕМИ. Я НЕ СОБИГАЮСЬ ЛОМАТЬ СЕБЕ НОГИ, ДА? ОПЛАТА ЧЕРЕЗ ТГИ ДНЯ, ПОНЯЛ?

Кому: jane@coolchick.com

Откуда: HR@maximumoffice.com

Тема: Ваша старая работа

Дата: 6 марта 2002, 15:15

Уважаемая Джейн,

Мы получили Вашу просьбу вернуть Вас на прежнюю работу и, к сожалению, вынуждены сообщить, что восстановить Вас в должности невозможно. Хотя прошло несколько недель, финансовые достижения компании пока недостаточны, чтобы начать восстановление сотрудников.

Нам очень жаль, что Вы рискуете потерять квартиру и превратиться (как Вы выразились) в «вонючую побирушку», но мы действительно ничем не можем помочь. Мы не «холодное, бессердечное дьявольское отродье», имеющее целью, как Вы полагаете, Вашу «погибель». Мы просто выполняем свои должностные обязанности. Надеемся на Ваше понимание.

Удачи Вам.

Дакетт Уайт,

помощник директора по кадрам

«Максимум Офис Саплайз».

P. S. К сожалению, мы не можем утвердить увеличение выходного пособия задним числом. А поскольку Вы больше у нас не работаете, мы не можем выдать Вам аванс в счет предстоящей зарплаты.

3

Все утро я дожидаюсь разговора с представителем отдела биржи труда по работе с клиентами. Мне срочно нужно пособие. Если я не добуду денег для Хозяина Боба, он меня выселит. Насколько я помню, на счету у меня 300 долларов. А нужно 3300.

Подойдя наконец к телефону, представительница сообщает мне, что выдать пособие по безработице авансом никак невозможно.

— Разве вы не читали брошюру? Пособие выдается по истечении десяти рабочих дней.

— Но прошло уже больше двенадцати рабочих дней.

— Десять рабочих дней — это минимум, — поясняет женщина.

— А максимум?

— Шесть недель.

— Я не могу столько ждать. Я потеряю квартиру.

— Мэм, ничем не в силах помочь. Единственное, что могу посоветовать, — перезвоните на следующей неделе.

Я в отчаянии кричу:

— На следующей неделе меня выкинут из квартиры и мне неоткуда будет позвонить!

— Попробуйте перезвонить на следующей неделе, — заканчивает разговор служащая. — Спасибо, что позвонили в социальную службу. До свиданья.

В сердцах швыряю трубку. Придется распотрошить запас сигарет, который я на всякий случай держу в глубине шкафа. Вообще-то я бросила курить восемь месяцев назад, но если биржа труда не заставит вас схватиться за сигарету, вы сверхчеловек. К тому же курение помогает мне думать.

Зажигаю сигарету и высовываюсь из окна спальни, выдыхая дым в холодный чикагский воздух. Не успеваю я сделать двух затяжек, как в переулке появляется знакомая фигура. Рон, мой бывший парень времен колледжа, выглядит заблудившимся серфером. Высветленные волосы, бисерный ошейник, грязная футболка «Освободите Кастро» и потертая джинсовая куртка. Ему удалось сохранить свой мальчишеский шарм несмотря на то, что он отрастил жидкую козлиную бороденку и слегка смахивает на Шегги[4]: та же сутулая спина и неуклюжая походка. Заметив меня, Рон машет рукой. Я неуверенно машу ему в ответ, и, прежде чем я успеваю опомниться, он уже лезет по моей пожарной лестнице.

Рон появился в ту постыдную эпоху моей личной жизни — старшие курсы колледжа, — когда у меня были рекордно низкие требования к парням: я сходила с ума по каждому умеренно завшивленному красавчику, умевшему (хоть как-то) играть на любом инструменте. Я не хочу возвращаться в те времена. Всякий раз, когда ко мне заходит Рон, я вспоминаю, как одалживала ему денег и писала за него курсовые — в надежде, что когда-нибудь он станет новым Куртом Кобейном. Еще я вспоминаю, что спала с ним. И не один раз, а регулярно, хотя его смело можно было назвать ходячим предупреждением о вредоносности «травки».

Рон никогда не работал на одном месте больше трех месяцев и по-прежнему — в тридцать с хвостиком — играет на бас-гитаре в малоизвестной группе. Он ходит за мной как пришитый с тех пор, как услышал от общего друга о моем увольнении. Ему кажется, что безработица снова нас объединила. Думаю, Рон надеется, что я позволю ему переспать со мной. В память о прежних временах. Но снова связаться с Роном значило бы дойти до точки невозвращения. Теперь я уже взрослая и знаю, что жить все лето в фургоне не так уж весело — что бы он там ни говорил.

— Я занята, Рон, — с ходу объявляю я, как только он, поднявшись по пожарной лестнице, через окно забирается в спальню. Дверями он редко пользуется.

— Меня не проведешь, Джейн, — улыбается Рон.

С нашей последней встречи он лишился еще одного зуба. Итого — минус три. У Рона привычка — накурится до потери пульса и лезет со второго этажа по узкой и шаткой пожарной лестнице выносить макулатуру. При этом каждый раз теряет равновесие и приземляется мордой об землю. Но утверждает, что даже будь он при деньгах, не пошел бы к стоматологу. Он им не доверяет.

Если сильно прищуриться, Рон похож на Брэда Питта в «Настоящей любви». Если не прищуриваться, действительно похож на Шегги.

— Рон, серьезно, я занята. Мне нужно думать, где достать денег на квартиру.

— Я знаю средство. — Он протягивает мне толстый косяк.

Рон вечно предлагает мне наркотики. Это только подтверждает теорию, что он всего лишь хочет уложить меня в постель. Я отказываюсь.

— Да брось ты, нельзя же просто так валяться, — настаивает Рон. — Особенно нетрезвой. Если собираешься валяться без дела, надо по крайней мере быть под кайфом.

— Спасибо, — отвечаю я. — Но я говорю «нет» наркотикам.

Рон закатывает глаза. Всякое напоминание о правительстве Рейгана выводит его из себя.

— Есть поесть? — спрашивает он, уже по пути к холодильнику. Открывает дверцу, заглядывает внутрь и остается в этой позе — оттопырив костлявую задницу — так долго, что я начинаю волноваться, не заснул ли он там. Вдруг он пускает слюни на мой салат?

— Рон! — ору я.

— Ум-м-ф? — мычит он. Уже набил чем-то рот. Чем — лучше не думать. Недавно я нашла кусок чеддера со следами зубов. Точно его работа, чья ж еще.

— Вылезай из моего холодильника.

— У тебя что, совсем нет ничего экологически чистого? — кричит он из-за открытой дверцы.

— Ты все съел.

Он выпрямляется, и я вижу, что он дует молоко прямо из пакета. Мало того, у него хватает совести допить все до конца.

Рон громко икает.

— Молоко было просроченное, — сообщаю я.

Он пожимает плечами:

— Нас убивают гормоны. Не бактерии.

Шлепнувшись на мой диван и вытирая рукавом молочные усы, Рон выуживает из своего бездонного нагрудного кармана мятую листовку.

— Слушай, старушка. Есть возможность подработать.

— За деньги? — Я скептически разглядываю мокрую листовку его группы «Засор».

— ДА! Можно даже с авансом. — Он валится на спину, чтобы добраться до дальнего угла кармана, извлекает оттуда двадцатку, сминает в комок и бросает мне.

— Спасибо, — говорю я. — А что нужно?

— Дизайн обложки для нашего компакт-диска.

— У вас есть диск? — удивляюсь я.

«Засор» обычно ограничивается перепевами чужих песен в местных барах за чаевые. Когда-то в колледже я считала даже такие группы крутыми. Тогда я бы с гордостью ходила в футболке «Засора». Теперь для меня это просто еще одна бесперспективная местная группа.

— Пока нет, но Дэн работает над этим, — отвечает Рон.

Дэн — лидер «Засора», который постоянно уверяет, что знает кое-кого, кто знает одного продюсера, и который попадает в ноты только под кайфом. Рон играет на бас-гитаре, а двое других парней, Расс и Джо, — на гитаре и ударных соответственно.

— А ты случайно не можешь достать еще три тысячи? — с надеждой спрашиваю я.

Рон фыркает:

— Навряд ли. Двадцать сейчас, триста потом. Наличными, без налогов.

— Для начала неплохо. И мне нравится, как это звучит: «без налогов».

«Свободным художникам» не положено пособие по безработице. В системе социального обеспечения много нелепостей. Например, в моих интересах отказаться от внештатной работы и не работать вообще, чтобы не рисковать пособием. По-моему, пособия по безработице, как и большинство пособий, придуманы для того, чтобы понижать самооценку и вызывать зависимость.

* * *

Моя благосклонность к Рону почти мгновенно испаряется, когда он засовывает руку себе под ремень и с протяжным низким звуком выпускает газы.

— Ну ладно, хватит, Рон, я пошла, — сообщаю я. — Мне нужно понять, как скорее получить пособие.

— Подожди, ты идешь в социальную службу? Я стопудово могу помочь, — утверждает он.

— Сомневаюсь.

— Да брось, старушка, у меня там связи. — Он улыбается щербатым ртом.

Оказывается, на бирже труда Рон — истинное сокровище. Хотя за все время нашего знакомства у него никогда не было постоянной работы, он в этом здании знает всех и каждого. Например, называет охранника у входа Бобом и спрашивает, как его дети.

Я становлюсь в очередь за канатом; человек передо мной беззвучно матерится и дергает галстук.

— Люсинда! — кричит одна служащая. — ЛЮ-СИН-ДА!

Кто-то отвечает из-за конторки (людям в очереди его не видно):

— У нее перерыв.

— И конечно, она повесила эту очередь на меня, — возмущается женщина.

— Черил, твое дело — обслуживать посетителей, этим и занимайся, — говорит кривозубый менеджер. У него сальные волосы, галстук повязан криво.

— Почему ей дают три перерыва? Мне не дают трех перерывов! — верещит она.

— Мы не туда встали, — заявляет Рон.

— Но здесь написано «Заявки на пособие», значит, нам сюда, — возражаю я.

— Поверь мне, старушка, нам нужно наверх.

Я неохотно направляюсь к лифтам. Рон тащится за мной, шлепая резиновыми башмаками по кафельному полу.

На пятом этаже очередь в два раза длиннее, чем на третьем. Я вдруг понимаю, что мне срочно нужна сигарета, и поворачиваюсь к Рону:

— Есть закурить?

Покопавшись в кармане, он извлекает косяк.

— Не это! — сердито говорю я, поскольку злоупотребляю только легальными веществами. У меня принципы.

— Разве ты не в курсе, что никотин разъедает легкие? — Рон скребет свою козлиную бородку. — Знаешь, сколько в сигаретах всякой гадости?

— И это говорит человек, который выкуривает шесть косяков в день.

— Но в траву, по крайней мере, не подмешивают мышьяк и формальдегид. Стопроцентная конопля, малышка.

Я закатываю глаза.

— Ладно, ладно. Секундочку.

Косяк отправляется обратно, а Рон снова начинает рыться в кармане. Рон совсем тощий, и мешковатая одежда это только подчеркивает, но другой он не носит. После нескольких минут раскопок он достает свернутый листочек бумаги. В нем две белые таблетки. Экстази, наверное. Рон не вылезает из клубов.

— Это тебя развеселит. — Он одаривает меня щербатой ухмылкой. Я бью его по руке. — Старушка, к чему такая агрессия? — Рон бережно заворачивает таблетки и снова убирает в карман.

* * *

Прошло почти полчаса, и сигарета мне нужна нестерпимо.

— Расслабься, — советует Рон и массирует мне плечи. Я даю ему по рукам, он отскакивает в сторону и сердито бормочет: — Хотел помочь. Во дерганая.

— Следующий! — рявкает женщина в третьем окне.

Человек передо мной, который все это время переминался с ноги на ногу, как спринтер перед забегом, срывается со старта и чуть не врезается в окно. Ему нужна хорошая порция «Риталина» от гиперактивности. А мне нужна сигарета.

Я смотрю на другое окошко. За компьютером сидит маленький человечек в толстых очках. Он никого не зовет и никого не обслуживает. По телефону он тоже не говорит. И не обедает. Он просто сосредоточенно и отрывисто нажимает на кнопки. Я делаю вывод, что он играет. Может, что-нибудь из восьмидесятых годов, вроде «Космических захватчиков» или «Сороконожки». Я хочу такую работу, где можно играть в компьютерные игры. И неспешно обедать. И подолгу прогуливать.

Эх-х…

— Следующий! — рявкает женщина в первом окне, а мужичок, играющий в «Тетрис», по-прежнему не сводит глаз с компьютера.

— Здравствуйте. — Я улыбаюсь и всем своим видом показываю: я дружелюбна, я не психопатка, она должна мне помочь, потому что я милая и веселая. Но с женщиной этот номер не проходит. Она хмурится, работа явно ей осточертела. — Я за пособием.

— Документы? — спрашивает она.

На фотографии потрепанных водительских прав штата Иллинойс я выгляжу на четырнадцать, хотя на самом деле мне там двадцать два. Тогда у меня были короткие торчащие волосы всех цветов радуги, потому что в парикмахерскую я ходила нерегулярно. Теперь они длинные и мелированные, обычно я небрежно завязываю их на макушке. Мой братец Тодд говорит, что с такой прической и длинной шеей я похожа на страуса.

Я снимаю очки, чтобы женщина меня как следует разглядела, и снова улыбаюсь: пусть видит, что я не обиделась на ее резкие манеры.

— Вы здесь не похожи на себя. — Приложив карточку к стеклу, поближе к моему лицу, она скептически вглядывается в мое изображение.

— Это старые права. — От широкой улыбки у меня сводит скулы. Мысленно внушаю ей: «Пожалуйста, проникнись ко мне, я — лапочка».

— У вас есть другое удостоверение личности? — спрашивает женщина с холодным равнодушием к моим попыткам навязаться ей в друзья.

Я запускаю руку в кошелек и достаю квитанцию за газ, но, видимо, этого мало. Тут Рон делает шаг вперед и заявляет:

— Я ручаюсь за нее, Дина, все в порядке.

Он обнимает меня за плечо, я заметно вздрагиваю.

— Рон? Ты? — вскрикивает женщина в окне.

— Собственной персоной, — отвечает Рон, показывая дырку в передних зубах. Рон из тех, кто употребляет такие фразы, как «собственной персоной». Еще он изредка говорит «Чего изволите?» с утрированным шотландским акцентом.

Она откатывается назад на стуле и зовет кого-то из задних кабинок, кого нам не видно:

— Девочки! Тут Рон пришел нас навестить!

Две крупные тетки немедленно подваливают к окну.

— Рон! — кудахчут они. Небольшое стадо буйволиц в платьях от Кэти Ли Джиффорд и дешевых туфлях из кожзаменителя.

— Ты нас чем-нибудь угостишь, дорогой? — спрашивает одна.

Осмотревшись, Рон прикладывает палец к губам. Потом украдкой подсовывает под стекло белый пакетик с таблетками.

Одним быстрым движением — почти незаметно — женщина за столом хватает пакетик, сует его себе в карман и подает мне листок бумаги — чек. На нем написано мое имя и сумма моего хилого пособия: $ 1035.

— Это на неделю? — с надеждой спрашиваю я.

— На месяц, — поправляет женщина за конторкой. — Сорок процентов вашей зарплаты минус налоги.

— Налоги? — вскрикиваю я. — Безработные тоже должны платить подоходный налог?

— Не я устанавливала правила. Я только выдаю чеки.

— Ух ты, это оч-чень даже ничего, старушка, — крякает Рон. — Мне прошлый раз дали всего двести три.

Пособие плюс деньги на счету — итого 1330 долларов. И хотя я по образованию художник и ничего не смыслю в математике, мне понятно, что для квартплаты не хватает почти двух тысяч. Капитальный облом.

Цирк «Барнум Бэйли»

Проезд Вествуд-Сентер, 8607

Вена, VA 22 182

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

7 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Благодарим за Ваш интерес к работе в цирке «Барнум Бэйли». К сожалению, на данный момент вакансий для Вас нет.

Мы ценим Ваше врожденное чувство равновесия и то, что Вы всегда мечтали быть канатоходцем, но во всех наших акробатических трюках участвуют только опытные специалисты. Боимся, что двухнедельный гимнастический лагерь после 8-го класса нельзя считать достаточной подготовкой.

Спасибо, что обратились в цирк «Барнум Бэйли».

Искренне Ваша

Кэйт Рикордати,

начальник отдела кадров

цирка «Барнум Бэйли».

4

Я выгребла все содержимое шкафа в надежде найти что-нибудь, что можно продать за 2000 долларов. Единственное, на что мог быть хоть какой-то спрос, это:

а) один радиобудильник (он мне больше не нужен — так, безделушка);

б) свитер, подаренный бабушкой на прошлое Рождество (розовый, на четыре размера меньше, чем нужно, — бабушка по-прежнему думает, что мне десять лет);

в) электрощипцы для волос, оставшиеся от бывшей соседки.

Можете назвать меня сумасшедшей, но, по-моему, мне не хватит нескольких долларов. Придется сделать то, что в моей ситуации сделала бы любая уверенная в себе современная девушка: я продам свои яйцеклетки. Раз уж в последнее время я все равно простаиваю, зачем мне яйцеклетки?

Интернет-исследование на тему «Донор яйцеклетки» сразу дает такие результаты: 1) за это платят 7000 долларов; 2) нужно пройти отбор; 3) требуется небольшое хирургическое вмешательство и что-то страшное под названием «трансвагинальный ультразвук». «Транс» и «вагинальный» — эти два слова не сочетаются ни в каком контексте, разве что в «Шоу Джерри Спрингера».

Однако розово-голубой сайт по проблемам деторождения уверяет меня, что я испытаю «безмерную гордость, если помогу бесплодной паре осуществить мечту о ребенке».

Гордость не так привлекательна, как семь тысяч.

Я обдумываю это, и вдруг мне в голову приходит ужасная мысль: моя жизнь может превратиться в идиотскую комедию с искусственным смехом за кадром, где я хожу на свидания с собственным сыном или сталкиваюсь со своей дочерью в спортзале.

Но. Семь тысяч долларов. Я смогу расплатиться с Хозяином Бобом, и у меня еще останется больше чем на месяц. Наличными.

Нет. Это безумие. Вдруг они случайно заберут все мои здоровые яйцеклетки, у меня их всего-то штук пять или шесть. Насколько мне известно, курение, пренебрежение к спорту и ожирение, вызванное пищей с высоким содержанием холестерина, не укрепляют репродуктивную систему. К тому же на получение яйцеклетки требуется как минимум два месяца, а у меня нет столько времени.

Мои раздумья прерывает громкий стук в дверь.

Вскакиваю с места в страхе, что это Хозяин Боб, но, подойдя к глазку, вижу миссис Слэттер, соседку снизу. Любопытно, что ей понадобилось: раньше она не замечала моего существования.

С опаской открываю дверь.

— У вас слишком шумно, — с порога заявляет она. — Я слышу, как вы тут топочете, словно стадо слонов.

— Я одна, — отвечаю я.

Она заглядывает в квартиру через мое плечо и каркает:

— Точно одна?

— Точно — одна.

— Я иду играть в бинго, но, когда вернусь, вы скажите своим друзьям, что им пора домой. У меня новый слуховой аппарат, и я не ошибаюсь — у вас тут шумновато.

— Миссис Слэттер, честно, здесь никого, кроме… — Она сказала «бинго»? — Вы идете играть в бинго?

— В молодежный христианский клуб. Каждую среду хожу.

— А можно мне с вами?

Миссис Слэттер смотрит на меня так, словно я хочу оглушить ее железной трубой и отнять сумочку.

— Зачем? — спрашивает она.

— Мне нужны деньги на квартиру.

Она разглядывает меня и фыркает:

— Эта молодежь! Вечно живет не по средствам. Ладно. Заплатите за меня — возьму с собой.

— По рукам, — говорю я.

В бинго играют в подвале местного клуба молодежной женской христианской организации, примерно в четырех кварталах от нашего дома. Подвал битком забит сутулыми тетками с голубыми волосами и смазанной красной помадой. Куда ни глянь, всюду тяжелые жемчужные серьги и домашняя одежда.

— Вы ставите меня в неловкое положение, — шипит миссис Слэттер, когда я пытаюсь зажилить обещанные тридцать пять баксов на карточки бинго.

Я неохотно расстаюсь с последним наличным кредитом по «Мастеркард», мы берем свои карточки и садимся за длинный стол.

Карточки бинго — огромные, почти как плакаты, с громадными буквами и цифрами (для слепых, наверное). Напротив нас за столом сидят две женщины с десятком карточек и гигантскими маркерами, выпущенными специально для бинго.

— Фифы, — бормочет миссис Слэттер.

Реклама на стене подвала гласит: «БИНГО — НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ». На какую благотворительность, не уточняется. Подвал насквозь пропах кроссовками и нафталином, у меня сейчас начнется приступ аллергии. Я потираю нос, стараюсь пореже дышать и пытаюсь сосредоточиться.

Ведущий, мужчина средних лет с сияющей лысиной, в трико цвета лососины и тесной футболке, подходит к микрофону объявить начало игры; микрофон оглушительно пищит, но, похоже, это никому не мешает.

— Начнем первый раунд, — провозглашает мистер Лососевые Штаны радостным голосом телевизионного шоумена. — Сегодняшний джекпот — пять тысяч долларов.

Сзади какая-то женщина громко ойкает.

— Ослица, — ворчит миссис Слэттер, вынимает из сумочки фломастер и склоняется над лотерейной карточкой.

Шары лежат в погнутой проволочной клетке, которая выглядит так, будто по ней кто-то потоптался: она опасно перекосилась влево, сбоку вмятина.

— Б-1. Первый номер Б-1. Все слышали? Б-1 — наш первый номер. «Б» как бабочка и один как цифра один, — объявляет ведущий с энтузиазмом диджея на радио, пыхтя в микрофон.

— Бинго! — выкрикивает какая-то женщина.

— Спокойно, спокойно, — поднимает руку мистер Лососевые Штаны, — с одного шара бинго не бывает! — Он хохочет стаккато. — Иначе это было бы нечто. Правда? Правда, друзья?

Никто не отвечает.

— Итак, наш первый номер Б-1. «Б» как бинго. Ха. Ха. И один как цифра один.

Мистер Лососевые Штаны с грохотом переворачивает проволочную клетку и вынимает еще один шар.

Сидящие перед нами женщины нависли над своими бесчисленными карточками, в каждой руке — по два маркера.

— Н-32. Следующий номер Н-32. «Н» как Нэнси. Тридцать два как тридцать. Два.

— Бинго! — вопит та же женщина.

— Болезнь Альцгеймера, — еле слышно бормочет миссис Слэттер.

— Уведите ее, кто-нибудь! — выкрикивают в зале.

Может, это мое будущее. Прямо здесь. Игра в бинго. Каждую среду.

От этой ли мысли или от плесени в подвале, но я чихаю. И не просто чихаю, а три раза подряд.

Тут я вспоминаю, что если меня постигнет какая-нибудь жуткая болезнь — скажем, внезапный приступ астмы, — то медицинской страховки у меня нет. Меня не возьмутся лечить в больнице. И к своему терапевту, к которому нужно записываться за четыре недели, обратиться не смогу. Мне не помогут даже в ветлечебнице. Я хуже чем беженец. Я как прокаженная. Я не существую, я в изгнании. Точно не знаю, что происходит с теми, у кого нет страховки, но уверена: медсестры выкинут твое тело на обочину, как только это выяснится. А если ты все-таки ухитришься пробраться в больницу, то вместо лечения правительство заберет все твои яйцеклетки и оплодотворит их чужой ДНК, как в «Секретных материалах».

Конечно, можно подать заявку на медицинское страхование для уволенных. Но лишних 350 баксов в месяц у меня нет. Если заплатить за страховку, то когда меня, бездомную, истощенную и обмороженную, подберут на улице и привезут в приемный покой, медицинские расходы будут покрыты на восемьдесят процентов. Прелесть что такое. Кто последний? Я за вами. Запишите меня.

— О-75. «О» как омлет. И семьдесят пять как семьдесят. Пять.

— Бинго! — не унимается все та же женщина.

Я решаю, что если у меня когда-нибудь обнаружат смертельную болезнь и я захочу растянуть каждую свою последнюю минуту, то приду сюда. Два часа здесь словно двадцать лет.

Украдкой заглядываю в чужие билеты. Закрашенных квадратиков у меня меньше всех.

Вечер ожидается длинный.

Очевидно, бинго — не самая подходящая для меня азартная игра. Нужно было попробовать игровые автоматы, а лучше — лотерею.

Если бы я выиграла в лотерею, то основала бы особый благотворительный фонд специально для таких, как я. Для ленивых. Для людей без четких карьерных целей. Чтобы они целый год могли ничего не делать. Я бы назвала это «Год «Мнения»» или «Творческий отпуск для поп-культуролога», как-нибудь так. Побеждает ленивейший. Любой намек на мотивацию или амбиции — и мой фонд не для вас. Этакое пособие для неприкаянных.

Рон говорит, что если он выиграет в лотерею, то зафрахтует теплоход, набьет его самыми близкими друзьями и на год отправится в кругосветное путешествие. На борту будет запас самых чистых наркотиков, какие только можно купить. «В международных водах законы о наркотиках не действуют, — объясняет он. — К тому же я буду бешено богатый и смогу взять с собой самых лучших врачей на случай массовой передозировки». Слава богу, Рон не играет в лотерею. Страшно подумать, что может натворить за год корабль с тысячей обкурившихся психов. Не говоря уж о том, что он непременно пригласил бы и меня. А если к тому моменту у меня не было бы работы, то ведь и не откажешься — хотя бы ради бесплатного медицинского обслуживания. И все последующие 365 дней я раскаивалась бы в своей минутной слабости. Вообще-то с Роном у меня так и получилось: восемь месяцев секса, целая жизнь раскаяния.

— Бинго! — вскрикивает кто-то, и я понимаю, что это не та слабоумная, а миссис Слэттер, сидящая рядом со мной. Она подскакивает и трясет сморщенным кулаком. — Вот вам, старые перечницы! Я еду в Лас-Вегас!

И она исполняет победный танец — насколько позволяет артрит.

Несмотря на все уговоры, миссис Слэттер не желает поделиться со мной выигрышем, хотя фактически это я купила ей карточки для бинго. Она закрывает дверь на два замка, даже не дав мне договорить, и меньше чем через час уже тащит по лестнице чемодан и свою белую пушистую собачонку в дорожной сумке.

* * *

Поскольку денег для Хозяина Боба у меня по-прежнему нет, остается одно. Занять.

Отыскав блокнот, я составляю список кандидатов. Посмотрим.

Во-первых, Стеф. Она банкрот, как и я. И думается, как и у меня, наличный кредит по «Мастеркард» у нее ограничен.

Рон. Тоже банкрот.

Тодд. Исключено. Если попросить у него взаймы, он всю оставшуюся жизнь будет меня этим попрекать. В двенадцать лет я заняла у него двадцать баксов купить билеты на «Новых ребят в квартале», и он так и не забыл этого инцидента. Даже через несколько лет представлял меня как свою «младшую сестренку, которая влезла в долги, чтобы пойти на «Новых ребят»» — это когда мне было уже шестнадцать и я слушала только «Смитс» и «Кьюр».

Кайл. Еще хуже, чем Тодд: он, конечно, не кровный родственник, но лучший друг Тодда, а значит, обязательно настучит, и Тодд все равно будет меня попрекать, хотя и не давал взаймы.

Остались родители.

Мои родители ведут простой образ жизни, что на Северном Берегу в Эванстоне редкость. Отец работает в страховом бизнесе, мать — домохозяйка. Оба они трудяги и цепляются за старомодную мечту, что усердная работа вознаградится. Папа долго натаскивал Тодда в смысле карьеры (теперь Тодд — статистик в страховой компании в центре города), зато мною практически не занимался. Он просто предполагал, что мама научит меня готовить, я пойду в колледж и найду себе хорошего мужа. И потом мой муж, Тодд и папа будут стоять в июле над мангалом и жаловаться на влажность и нового тренера местных бейсболистов. Такой он рисовал мою жизнь. Самым страшным вариантом ему представлялся мой брак с фанатом «Уайт Сокс»[5], но даже в этих обстоятельствах папа собирался остаться либеральным и великодушным.

Я его разочаровала: не нашла в колледже мистера Бухгалтера, зато встречалась с мальчиками без жизненных целей, без денег и с эпатажным пирсингом. А потом закончила художественный колледж (Тодду это запретили, а мне нет. Ведь папа никак не предполагал, что в двадцать восемь я еще не буду замужем, и поэтому пошел на уступки) и устроилась на работу, но уже через шесть месяцев меня сократили. Я все же не вернулась в родительский дом и тем самым, может быть, заслужила благосклонность и 2000 долларов.

К тому же у меня есть аргумент посильнее, чем «я ваша дочка, помогите мне, пожалуйста». Завтра мой двадцать девятый день рождения.

— С днем рождения! — кричит Стеф в трубку на следующий день. Такими восторженными и счастливыми люди бывают, только если день рождения не их и если у них есть работа. Она звонит со съезда по офисным принадлежностям в Нью-Йорке, куда босс отправил ее до пятницы. — Как только вернусь, мы с тобой куда-нибудь сходим, поняла?

— Есть, мой генерал!

— Если хочешь поскорее, я прилечу первым же самолетом. Только скажи.

— Не торопись, сегодня вечером я обещала маме быть к ужину.

— Хорошо, но в пятницу оторвемся, да?

Подозреваю, что к тому времени меня выселят и мне действительно будет позарез нужно выпить.

Только я повесила трубку, как позвонил Тодд.

— Во-первых, с днем рождения. Во-вторых, — собеседования? Резюме? Какие результаты?

Понятно, Тодд родственник и говорит из лучших побуждений, иначе бы он попал в категорию зануд.

— Ты написала кому-нибудь с ярмарки вакансий, как я тебе велел?

— Тодд, сегодня мой день рождения. Я не рассылаю резюме в свой день рождения.

— Джейн! — возмущается Тодд. Моя незанятость беспокоит его больше, чем меня.

— Тодд! — передразниваю я.

— При нашей экономике ты не можешь сидеть сложа руки и ждать, что к тебе толпами повалят работодатели.

Я молчу, и он добавляет:

— К поиску работы нужно относиться серьезно.

— Я так и делаю, Тодд. Поверь.

— Ну-ну, и сколько же резюме ты разослала?

— Пятьдесят, — заявляю я, и это правда. Просто не хочется уточнять, что сюда входят резюме в цирк «Барнум Бэйли», на шоколадную фабрику «Херши» и в НАСА.

— Ну… — осекается Тодд, поразившись моей предприимчивости. — Может, тебе нужно подключить связи? Ты знаешь, девяносто девять процентов вакансий нигде не публикуются.

— Ты это уже говорил. (Раз примерно сто.) Тодд, может, ты хочешь сменить работу?

— Что?

— Ты так увлекся моим поиском работы — вдруг, подсознательно ты сам хочешь найти другое место?

— Я? Не хочу. У меня отдельный кабинет. Если бы я сменил работу, пришлось бы начинать все с нуля.

Эта мысль явно приводит моего братца в ужас. Он всегда шел в одном направлении, никуда не сворачивая. За всю жизнь ни разу не дал заднего хода. Я же половину времени пячусь назад.

— Ну что, до вечера? — спрашивает Тодд. — Я не смогу за тобой заехать: работаю допоздна.

Тодд всегда такой трудолюбивый. Всегда работает допоздна.

— Тодд, только не говори, что опоздаешь! — издеваюсь я, поскольку Тодд физически неспособен опаздывать. У него элементарно не получится. Если Тодда задержать и не дать прийти вовремя, он весь изойдет пеной.

— Нет, Джейн, если тебя действительно нужно подвезти… — сдается он.

— Все, все, не нужно мне твоего сострадания, — дразню я его.

— Джейн, я заеду, хорошо? — настаивает Тодд. — Просто сначала я должен заехать за Диной.

— За Диной?

— Моя девчонка, — поясняет Тодд.

— «Моя девчонка» — это серьезно.

Нечасто Тодд добавляет «моя» к слову «девчонка». Обычно он называет женщин, с которыми спит, просто «девчонками». Та девчонка, эта девчонка. «Вчера вечером мы с той девчонкой ходили в ресторан», — скажет он. Он редко употребляет имена.

— Вот этого не надо, — обрывает меня Тодд.

— Забудь, поеду на электричке.

Я не обижаюсь на то, что Тодд пытается направить меня по трудной дороге к платежеспособности. Я знаю, так он проявляет свою заботу; он уверен, что лучше меня может распорядиться моей жизнью. Я это ценю и понимаю: братская любовь. Все лучше, чем стоическое, упрямое, неодобрительное молчание моего отца. Он ни разу не спросил меня, как продвигается поиск работы, только прозрачно намекал, что пора бы переехать в квартиру поменьше.

Днем я звоню родителям, пытаясь определить, как они воспримут мою просьбу о деньгах.

Первая реакция отца обескураживает:

— Завтракаешь в своей роскошной столовой? Небось в таком особняке эхо слышно.

— Я не завтракаю, пап, уже три часа дня, — напоминаю я.

— Но я не удивлюсь, если у тебя сбился режим питания, ведь теперь тебе не нужен график.

— Я ем в правильные часы.

Нам с папой нечего сказать друг другу, и поэтому мама настаивает на том, чтобы мы разговаривали. Она вечно выдергивает папу из кресла и требует, чтобы он «поговорил с дочкой». А когда я была маленькой, она заставляла папу проводить с Тоддом и со мной все воскресенья. Как следует поворчав, папа брал нас с собой в офис и окунался в работу, а мы бегали туда-сюда и собирали цепочки из скрепок.

— Тебе нужно переехать в квартиру поменьше, серьезно, — заявляет он. С тех пор как четыре года назад он побывал у меня в гостях, это его неизменный совет.

— Я подумаю над этим, пап.

Отцу не объяснишь, как трудно найти в Чикаго приличное жилье без тараканов. Особенно если на дворе не октябрь и не апрель, когда в этом городе принято переезжать с места на место.

После небольшой паузы папа, кашлянув, заключает:

— Ну, на тебе маму.

— Привет, зайка, — запыхавшись, здоровается она. — Я приготовила вишневый пирог и творожный пудинг с клубникой, твои любимые.

Вот что мне нравится в маме: она — ходячая поваренная книга с моими любимыми рецептами.

— А еще мясо в горшочках и пюре — как ты любишь, со сметаной и сыром. Тодд придет с подружкой, я подумала, может, и ты захочешь кого-то привести…

— Э-э, вообще-то сейчас у меня никого нет.

Если пригласить Рона, уж он-то не откажется, но я скорее удавлюсь.

— Ах да, Кайл придет, — поспешно говорит мама.

Ясно: испугалась, что затронула больную тему. Мама почему-то считает, что я неравнодушна к Кайлу. Что я по нему сохну. Это потому, что когда мне было три года, а ему семь, я хотела с ним дружить. Объяснять маме, что ты не в ответе за свои поступки и слова в трехлетнем возрасте (например, поедание пластилина или провозглашение себя гением), напрасный труд.

— У меня и в мыслях нет вмешиваться в твою личную жизнь. Я всего лишь хочу сказать, что Кайл — дурак, если не хочет с тобой встречаться. Вы идеально подходите друг другу. Конечно, ты не обязана любить Кайла.

— Мам! Кайл не любит меня. Я не люблю его. Понятно?

— Понятно, понятно. Извини, что сую нос в твои дела.

Мама всегда боится, что она плохая мать и совершает ту же ошибку, что и множество ее подруг: давит на своих детей и отравляет им жизнь. Мама считает, что лучший способ добиться от нас того, что ей нужно, это заставить нас верить, будто и мы этого хотим.

— Ах да, зайка, и еще… у меня кое-какие новости — просто чтобы ты была готова.

— Что за новости?

— Ну… скажу за ужином.

— Мам, что за новости? — не унимаюсь я. Что там у нее стряслось? Такая таинственность…

— Да ничего особенного. Лучше скажу всем сразу.

— Мам… — пробую я закинуть удочку насчет денег.

— Да, милая?

— Ну, просто, э…

Я никак не могу выговорить «Мне нужны деньги». Язык словно приклеился. Наверное, лучше будет спросить при встрече и оценить ее реакцию в режиме реального времени.

— Ничего, мам. Потом поговорим.

— Хорошо, дорогая. До скорого.

По-моему, не зря гордыня считается грехом. Она мешает практическим задачам — таким, например, как попросить денег у родителей.

* * *

Когда я выхожу из квартиры, под дверью стоит Хозяин Боб.

Я съеживаюсь: вряд ли он пришел с подарком ко дню рождения.

— НУ ЧТО? — орет он. — ЧТОБИ ЗАБТГА БИЛИ ДЕНЬГИ, ПОНЯЛ?

— Будут, будут, — уверяю я. Как это получается: проигрался Боб, а деньги трясут с меня?

— ХОГОШО, НО ЕСЛИ ЗАВТГА НЕ БУДЕТ, ТИ НА УЛИЦЕ, ПОНЯЛ?

Чикагская дорожная инспекция, отдел по парковке

А/я 88292

Чикаго, IL 60680-1292

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

8 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Должны сообщить Вам, что Ваше резюме не соответствует нашим требованиям к инспектору по парковке. Мы уверены, что Вы были бы «непреклонны к мольбам граждан», превысивших срок стоянки, однако офицер дорожной полиции — это нечто большее, чем «дрессированная обезьяна в гамашах».

Мы, чикагцы, гордимся справедливым и тщательным исполнением закона и стараемся выбирать только лучших кандидатов.

Искренне Ваш

Марк Сейлер,

специалист по кадрам.

5

Я целую вечность еду в электричке, зажатая между элегантными бизнесменами в полосатых и черных шерстяных костюмах. На мне пушистый розовый кашемировый свитер с V-образным вырезом и черная юбка — то и другое на прошлое Рождество подарила мама — и серебряные сережки — позапрошлогодний подарок от папы. Это чтобы к ним подлизаться. А высокие сапоги на шпильках я надела, потому что в них чувствую себя уверенной и ловкой. Эти качества мне понадобятся для подачи заявки в Родительский банк.

Я очень похожа на того-у-кого-есть-работа, не хватает только портфеля и усталого вида, как у человека, весь день просидевшего под флуоресцентными лампами.

До нужной станции еще ехать и ехать; я прочитываю каждое объявление в вагоне десять или двенадцать раз — в том числе рекламу на испанском, предлагающую план по выплате долгов.

Когда я наконец выхожу на платформу в Демпстере, уже темно, хоть глаз выколи. Светится только вывеска банка. Несмотря на шикарные дома, Эванстон экономит на фонарях. Хорошо, что на Северном Побережье не слишком часто грабят, иначе городским властям пришлось бы отвечать. Я чуть не проваливаюсь в зияющую расщелину на тротуаре, которую должен бы освещать фонарь. Интересно, если я сломаю ногу, заставит ли мама папу раскошелиться на врача?

До родительского дома добираюсь примерно в десять минут восьмого, но Тодд уже четверть часа как приехал. Еще здесь Кайл и новая девчонка Тодда, Дина, висящая на Тоддовом плече, как драпировка.

Кайл сидит на диване, пьет пиво из бутылки и выглядит чрезвычайно довольным собой. По всей вероятности, так оно и есть.

— С днем рождения, Джейн, — подает он голос.

— Спасибо, — отвечаю я, но тут же переключаюсь на Дину, на которой слишком много макияжа и слишком мало свитера. Он обтягивает ее, не оставляя места для воображения.

Маме явно неловко: она старается не смотреть в тот угол, где сидит девушка. Отцу же Дина, похоже, понравилась: он непрестанно спрашивает, не хочет ли она чего-нибудь выпить, хотя у нее в руке стакан с водой.

Кайла, как я заметила, все это чрезвычайно веселит. Я почти уверена: он тусуется с Тоддом и моими предками исключительно ради развлечения.

— Джейн! — восклицает мама и обнимает меня за плечи. — С днем рождения! — кричит она, вынимает из ниоткуда серебряный колпак и надевает мне на голову. Резинка больно щелкает по подбородку.

Кайл прикрывает улыбку рукой.

— Спасибо, мам, — отвечаю я.

Подозреваю, что выгляжу весьма придурковато. Очевидно, сейчас не лучшее время заводить речь о деньгах. Мой вид должен говорить: «Я ответственная, я верну», а не вопить: «Финансовый IQ у меня как у четырехлетней, мне нельзя доверить даже собственный счет».

Папа и не взглянул на меня. Боюсь, он впал в транс и не может оторвать глаз от облегающего свитера на подружке Тодда. Тодд машет мне и без особой радости произносит: «С днем рождения».

Думаю, он считает, что безработные не имеют права праздновать день рождения. Дело либо в этом, либо в том, что он все еще недоволен моими безрезультатными поисками работы.

Оказывается, второе. Потому что не проходит и двух минут, как Тодд озвучивает свои мысли:

— Джейн даже не пытается найти работу. — То ли хочет меня напугать, то ли, как ребенок, не может устоять перед соблазном наябедничать.

— Очень даже пытаюсь, — возражаю я.

Это выводит отца из «свитерного» ступора.

— Джейн! Ты ведь не можешь ждать, что работа сама свалится на тебя.

Он словно попугай на плече у Тодда.

— А твоя квартира! — вспоминает он.

Я фыркаю, и ему это явно не нравится.

— Когда же наконец до тебя дойдет, что ты живешь не по средствам. Тодд считает, тебе будет неплохо и в квартире поменьше. Не понимаю, почему ты так за нее держишься.

Я посылаю Тодду убийственный взгляд Макгрегоров — этот прием я унаследовала от матери, которая одним суровым взглядом может завалить мчащегося на нее носорога. Хоть бы с Тоддом случился внезапный приступ ларингита. Он губит весь мой план по получению займа. Если с подачи Тодда отец снова взбеленится по поводу моих трех комнат, денег мне не видать.

— Никуда я не перееду, — отвечаю я, стараясь не повышать тона. На этот раз я не собираюсь кричать первой.

— Ну, это твоя жизнь, можешь бросить ее псу под хвост, — ворчит папа, глядя на меня поверх очков для чтения.

— Папа! — Мой голос поднимается почти до крика. Мне неудержимо хочется чем-нибудь ткнуть ему в глаза, но вряд ли после этого он выдаст мне кредит.

— Но это ведь напрасные расходы. Ты, такая умная девочка…

Можно подумать, мне пятнадцать и я беременна. А на самом деле мне уже двадцать восемь — э-э, двадцать девять — и я просто живу в квартире больше средней. Мне вдруг ужасно хочется сбежать домой. Или сказать: «По-моему, моя квартира — это только мое дело». Но я удерживаюсь. Нет, видно, с отцом номер не пройдет. У него денег не попросишь. Пора обрабатывать маму.

— Мы лишь хотим помочь, — вздыхает папа. И воздевает руки.

— Да, Джейн, мы о тебе заботимся, — добавляет Тодд. Вероятно, в качестве подарка он выбрал вмешательство в мои дела. Тем более что в руках у него ничего нет.

— Ужин готов, — радостно чирикает с кухни мама.

Обеденный стол впечатляет. В середине — огромный жареный окорок, словно из рекламы гастронома. Полдюжины тарелок с овощами и гарниром — в том числе две запеканки и гигантское блюдо картофельного пюре со сливками. Главное украшение стола — большой красивый букет белых роз и тюльпанов с нашей клумбы. Не хуже, чем в журнале «Ваш дом».

Почему я так редко приглашаю себя к родителям? Когда мой желудок, сжавшийся от строгой диеты — бутерброды с кетчупом и горчицей, — начинает урчать, я понимаю, что последний раз потребляла животный белок или зеленые овощи несколько дней, если не недель, назад. Удивительно, что волосы пока не выпадают.

Мама настаивает, чтобы папа прочитал молитву перед ужином; забавно, потому что с тех пор как мне стукнуло девять лет, папа неизменно засыпает на воскресной службе. Впрочем, он обращается к Господу безо всякого смущения.

— Господи, благослови эту жратву, — склонив голову, с обычным красноречием изрекает папа. — А теперь давайте есть.

С наслаждением втягивая носом запах еды, я накладываю всего побольше и ощущаю себя моряком, который в плавании сидел на одной вяленой рыбе и галетах.

Дина, подружка Тодда, ковыряется в тарелке и украдкой косится на пюре, словно боится, что оно втихаря соскочит с блюда и — прямо к ней на бедра. Когда я беру добавку, Дина смотрит на меня так, будто я собралась спрыгнуть на резиновом тросе с Эйфелевой башни.

— Не подавись, — шепчет Кайл, которого мама стратегически посадила рядом со мной (чтобы я не получила ни капли удовольствия от собственного дня рождения).

— Спасибо за совет, — бурчу я с набитым ртом.

Дождавшись, когда мы перейдем к десерту — вишневому пирогу и творожному пудингу, — мама наконец сбрасывает бомбу.

— У меня новости, — объявляет она, окинув взглядом стол. Я вижу, что она нервничает: облизывает губы.

Папа не прекращает есть. Кроме неожиданной стрельбы и объявления результатов матчей НБА, мало что способно оторвать его от излюбленного занятия. Он еще хуже меня. Он ест с такой страшной скоростью, что я боюсь, как бы он не проглотил заодно язык и зубы. Пока папа пытается запихать в рот целый кусок пирога, мы выжидательно смотрим на маму. Она делает глубокий вдох и опирается руками о колени.

— Мне давно хотелось перемен, — продолжает она. — И потом, вы знаете, меня всегда интересовала кулинария.

Она замолкает и судорожно вздыхает. Папа не перестает жевать.

— Ну ладно, скажу прямо…

Все мы (кроме отца) ждем.

— Я устроилась на работу! — выкрикивает мама, хлопая в ладоши.

Весь стол ошарашенно молчит, пока папа не роняет вилку на блюдо. Нержавеющая сталь со звоном падает на лучший мамин фарфор.

— Что? — переспрашивает папа. Он в шоке, как и все.

— Я устроилась на работу, — повторяет мама. Нервы у нее явно на пределе.

Кайл приходит в себя первым.

— Но… это же здорово, миссис М. Правда, здорово!

Мама смотрит на Кайла с благодарностью.

Все остальные слишком изумлены, чтобы вымолвить хоть слово.

Мама никогда не работала, по крайней мере на моей памяти. Тодд рассказывал, что перед моим рождением она училась в кулинарной школе на пекаря, но отцу не нравилось возиться с Тоддом по вечерам, к тому же он зарабатывал достаточно, чтобы мама сидела дома. Да и зачем ей готовить для чужих, когда те, кто больше всех оценил бы ее кухню, вынуждены будут есть замороженные полуфабрикаты, пока она в какой-то там кулинарной школе? Кроме того, папа не очень уважал образование. Если человек ходит учиться оформлению гостиной или рисованию, считал он, то просто этот человек слишком глуп, чтобы разобраться во всем самостоятельно. А еще он придерживался теории, что большинство преподавателей в местных колледжах — жулики, которые хотят побыстрее сорвать денег.

В конце концов, узнав, что беременна мной, мама бросила уроки выпечки. Утренняя тошнота в сочетании с запахом теста — это слишком, говорила она. Через девять месяцев появилась я, и мама свыклась с ролью безропотной домохозяйки, но интереса к кулинарии и выпечке не потеряла и всегда грозилась открыть собственную компанию по обслуживанию банкетов или вернуться в кулинарную школу. Отец не то чтобы категорически возражал, но при случае заявлял: «Дело моей жены — стирать мне белье». Мама всегда говорила, что он шутит, но у меня большие сомнения на этот счет.

Мама с надеждой смотрит на меня. Но я так поражена, что ни о чем не могу думать. Только о том, что моя мать, пятидесятипятилетняя женщина без особых профессиональных навыков, которая сдала только половину экзаменов в колледже, нашла себе место, а я прозябаю в рядах безработных.

— Куда? — выдавливаю я.

— В интернет-компанию.

— В интернет-компанию? — первым приходит в себя Тодд.

Папина челюсть отвисает еще ниже, хотя ниже, кажется, уже некуда.

— Ты с компьютером-то обращаться не умеешь, Дорис, — говорит он.

— Очень даже умею, — парирует мама. — Я постоянно отправляю электронные письма.

У папы нет слов. Вообще ни у кого нет слов.

— Круто, — подает голос Дина. — Я работала в интернет-компании. Там весело.

— Я так волнуюсь, — признается Дине мама, и обе по-девчоночьи хихикают.

Папино лицо постепенно наливается кровью. Похоже, его голова сейчас буквально взорвется. На висках проступают сосуды.

— Даже не начинай, Деннис, — предупреждает его мама. — Ты же знаешь, нам нужны деньги.

Папа стучит кулаком по столу так, что солонка подпрыгивает и опрокидывается.

— Мы же договорились это не обсуждать!

— Ты договорился. А я сказала, что, если что-нибудь не предпринять, мы потеряем дом.

— Ма-ам!.. — жалобно тянет Тодд. Он всегда всерьез воспринимает ссоры между родителями. Целых пять лет, в возрасте от десяти до пятнадцати, он был уверен, что они разведутся.

— Тодд, это тебя не касается. Это наше с мамой дело, — обрывает его папа.

По-моему, Тодд сейчас заплачет. Я, прищурившись, смотрю на него.

— Сказать по правде, дети, — объясняет мама, — папу перевели на полставки. Мы не хотели вам говорить, потому что у вас и так достаточно проблем. — При этом мама смотрит на меня. — Так или иначе, вашего папу пытаются выжить с работы.

— Неправда, — протестует папа, но как-то вяло, для приличия.

— Тебе предложили пособие при досрочном выходе на пенсию, — напоминает ему мама.

Папа, похоже, внезапно лишился аппетита: катает вилкой по тарелке корочку пирога. Я недоверчиво смотрю на него. Папа — человек, который, сколько я его помню, твердил вслед за республиканцами, что, мол, в этой стране для успеха нужно лишь усердно работать и надеяться, что народ не выберет мягкосердечного президента, — вдруг стал маленьким и жалким. Человек, доказывавший мне, что «забота о сотрудниках» — клеймо либералов и что главным приоритетом компании должны быть акционеры, теперь не может никому за этим столом взглянуть в глаза.

Не верю. Так не бывает.

Он слишком стар, чтобы приспособиться к холодной, жесткой реальности современной корпоративной Америки. Когда папа вступал в жизнь, она была многообещающей, как пригородная новостройка в пятидесятых. Теперь только и осталось, что облезлые торговые пассажи, одинаковые рестораны и выстрелы из проносящегося мимо автомобиля.

Я вдруг чувствую себя мелочной эгоисткой. Собралась одолжить у них денег, а им, может, впору у меня занимать.

— Когда? — бормочет Тодд. — Когда это случилось?

— На прошлой неделе, — отвечает папа.

— Четыре месяца назад, — тут же говорит мама.

Я перевожу глаза с папы на маму и обратно.

— Четыре месяца, — после паузы признается папа.

— И вы скрывали? — испуганно спрашивает Тодд, словно обманутый ребенок. Никто не умеет так раздувать проблемы, как Тодд. У него такой вид, будто он только что узнал, что Санта-Клауса не бывает.

— Мы не хотели вас огорчать, — оправдывается мама. — Не хотели обременять.

Я чувствую себя муравьем.

— Но мы имеем право знать, — возмущается Тодд. Интересно, на какие права он тут ссылается? — Может, еще какие-нибудь секреты? Никто из вас случайно не умирает от рака?

— Тодд, — цежу я сквозь зубы.

— Нет, Джейн, серьезно, по-твоему, так и должно быть? Терпеть не могу секретов! В этой семье, черт побери, вечно какие-то дурацкие тайны!

Тодд, бедняжка, предрасположен к приступам паранойи и во всем видит заговор. Как и папа, он считает, что миром правит тайное правительство миллиардеров, разыгрывающее судьбу народов в покер. А еще он уверен, что глобальное потепление — вымысел либералов.

— Выбирай выражения! — строго требует мама.

Тодд швыряет салфетку на стол.

— Тодд, заткнись! — кричит папа. — Это не твое собачье дело.

Я хихикаю. Не могу удержаться. Тодд так редко получает нагоняи от родителей. Обычно они с папой по очереди пинают меня — двое на одну (мама всегда соблюдает нейтралитет, как Швейцария).

Тодд не верит своим ушам — папа велел ему заткнуться! Нижняя губа начинает подрагивать, будто он вот-вот разревется. Но вместо этого он с грохотом отодвигает стул и объявляет:

— Я в туалет.

— Я не хочу, чтобы ты работала, Дорис. — На Тодда папа не обращает никакого внимания. — У меня остались мои полставки. У тебя нет необходимости работать.

— Право, Деннис, не говори глупостей. Давай посмотрим правде в лицо. Мы не проживем на твои ползарплаты.

— Кто здесь говорит глупости, я? — Папа бросает свой нож для масла. — Нет, что ты собираешься там делать? Печь печенье?

За столом устанавливается тишина. Мамины губы сжимаются в прямую линию. Вопреки обыкновению, она не поворачивается ко мне и не говорит: «Папа шутит». В ее глазах появляется стальная решимость, которую она, как правило, приберегает для родительских собраний и дешевых вечеринок.

— К твоему сведению, я буду писать о кулинарии, — сквозь зубы отвечает мама, стараясь не повышать голос. Она не хочет показать, что нервничает. — Я им нужна как эксперт.

Папа смеется. А зря. Теперь его долго не допустят в пределы спальни.

— Это неважно. Важно то, что у тебя нет необходимости работать. Если Джейн вернет нам те деньги, которые должна нам за колледж…

Теперь мой черед ронять столовые приборы. Требовать, чтобы дети возвращали долги за учебу, неразумно. Это все понимают. Я смотрю на маму, надеясь на бурный протест, но она по-прежнему молча глядит на отца.

— Мама! — взываю я, однако она даже не поворачивается.

— Ведь Джейн, — продолжает папа, приняв мамино молчание за поддержку, — еще должна нам как минимум восемнадцать тысяч, а если приплюсовать все, что мы давали ей на карманные расходы с шестнадцати до двадцати одного года, получится около восьмидесяти.

— Папа! — в панике ору я.

Он что — серьезно? Не может быть! Это грубое нарушение договора между родителями и ребенком, договора, предусматривающего мотовство и безответственность в студенческие годы без боязни будущих финансовых претензий. Какое удовольствие быть бедным студентом, если над тобой висит долг перед родителями за все эти сотни пицц в два часа ночи?

Услышав тревогу в моем голосе, Тодд возвращается — вероятно, чтобы позлорадствовать.

— Ну а если попросить Тодда вернуть нам…

— Тодд уже вернул нам свои школьные долги, — отвечает мама со зловещим спокойствием в голосе.

Я смотрю на Тодда. Он пожимает плечами.

— Да, ты права, — признает папа. — Но если Джейн вернет нам почти сотню штук, все будет в порядке.

На какую-то минуту мама задумывается. Такое чувство, будто я присутствую при родительском Ссудо-сберегательном скандале.

Кайл вертит головой туда-сюда, словно сидит в первом ряду на Уимблдоне.

— Мам, не слушай папу, — в отчаянии умоляю я. — Он просто пытается отговорить тебя от работы. Он боится.

— Ну и пусть, это меня не волнует. Работать я буду. И точка.

Она хлопает ладонью по столу так, что все подпрыгивают. Мама редко повышает голос и никогда, разве что за кулисами, не смеет ослушаться папу. Споры подобного размаха вообще случаются нечасто, но чтобы моя мать взяла верх на людях? Неслыханно.

У них традиционный союз, основанный на старомодном разделении ролей по половому признаку и обоюдном страхе перед конфликтами.

— Но, Дорис… — начинает папа.

— Хватит. — В глазах мамы — предупреждение, рука сжимает рукоятку столового ножа. — Я уже дала согласие. И завтра приступаю к работе.

— Дорис…

— Ни слова, Деннис. Ни слова больше. — Зубы стиснуты, на виске бьется голубая жилка. После паузы она добавляет жизнерадостным голосом хлебосольной хозяйки: — Кому добавки десерта?

Тодд отвозит меня домой, запихав на заднее сиденье рядом с Кайлом. Дине, естественно, досталось место спереди. Не успев выехать на дорогу, Тодд заводит разговор на злободневную тему.

— Мама нашла работу, Джейн, — МАМА!

— Знаю, — вздыхаю я. Я немножко завидую: у мамы есть работа, а у меня нет. Не то чтобы она недостойна, но как получилось, что ее резюме прошло, а мое не прошло?

— По-моему, это круто: найти работу в таком возрасте, — заявляет Дина. — Сколько ей? Пятьдесят?

Никто не обращает на нее внимания.

— Мама никогда не работала в интернет-компании, — продолжает Тодд.

— Да, я знаю.

— Не понимаю, что стряслось с этим рынком труда. — Хотя бы раз Тодд не обвиняет меня в том, что я безработная. — Просто не понимаю. А папа… — Он замолкает. — Ты помнишь, как папа брал нас с собой на работу?

Тодд глядит на меня в зеркальце заднего вида. Я тоже смотрю на него и на секунду понимаю, что у нас есть что-то общее.

— Да, и мы играли в полицейских и грабителей, и ты всегда был полицейским, — вспоминаю я.

— Гораздо лучше, чем играть в Чудо-женщину с тобой и идиотским лассо из канцелярских скрепок.

— Вы играли в Чудо-женщину? — смеется Кайл.

— Я не играл в Чудо-женщину, — уточняет Тодд. — Чудо-женщиной была Джейн. А я был Человеком-пауком.

— Человек-паук и Чудо-женщина никогда не встречались, — говорит Кайл. — Это совершенно разные комиксы.

— Человек-паук был в «Лиге справедливости»[6], — заявляет Тодд.

— Не мог он там быть, — возражаю я.

— Да какая разница! — Тодд закатывает глаза и вздыхает. — Мне просто нравился Человек-паук, ясно?

— Не могу представить папу безработным, а ты? — спрашиваю я у Тодда.

Тодд качает головой:

— Да, и я не могу.

— А я все-таки думаю, круто, что ваша мама нашла работу, — повторяет Дина. — Вот она, женская сила!

Мы таращимся на нее, пока она не спрашивает:

— В чем дело?

Тодд останавливается у подъезда. Кайл выскакивает за мной и догоняет меня почти в дверях:

— Подожди, Джейн.

Кайл трогает меня за плечо. В правой руке у него маленькая коробочка в обертке.

— С днем рождения, — говорит он и сует коробочку мне в руки. Я ничего не успеваю сказать: он уже бежит обратно к машине.

У себя в квартире я открываю подарок Кайла. Внутри — плоский слиток высокопробного серебра. С одной стороны вырезано единственное слово: «надежда».

Подарок Кайла потрясает меня почти так же, как удар мячом в живот.

Я этого не заслужила. Такой доброты.

И ни с того ни с сего я начинаю плакать. Впервые не помню с каких пор.

Навзрыд.

Я плачу и плачу, пока не засыпаю, свернувшись калачиком, как эмбрион, не переставая икать.

Финансовая служба «Ситибэнк»

Отдел работы с клиентами

Уилмингтон, Делавэр, 19801

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

9 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Нам приятно, что Вы пользуетесь бесплатными чеками перевода сальдо, которые мы послали Вам в феврале; однако мы не можем принять их в качестве минимального балансового взноса $ 524,32 по карте «Ситибэнк платинум Мастеркард», предусмотренного на март.

Пожалуйста, как можно скорее позвоните представителю службы работы с клиентами по телефону 1-800-ОПЛАТА2 и погасите задолженность по минимальному балансу, чтобы сохранить свою категорию кредитоспособности.

С уважением,

Эндрю Коузи,

менеджер отдела работы с клиентами «Ситибэнк».

P. S. Что касается Вашей просьбы поднять кредитный лимит до $ 54 000, боимся, что в свете Вашей текущей ситуации с платежами мы не можем пойти на такое повышение лимита.

6

Мне снится какой-то боевик, где я должна обезвредить ядерную бомбу и спасти всех сотрудников своей бывшей компании. Они кричат, чтобы я перерезала провод.

Посреди ночи меня будит долгий, назойливый звонок, только через несколько секунд полудремы я понимаю, что это телефон. В комнате тьма кромешная — часа три, не больше. Я включаю лампу и, мигая от слепящего света, тянусь к трубке.

— Алло? — хриплю я, толком не проснувшись. В горле першит от давешних рыданий.

— Джейн? Джейн, я тебя не разбудила? — озабоченно спрашивает мама.

— Конечно, разбудила, мам, середина ночи же. — Зевок подавить не удается.

— Семь часов утра, — сообщает мама.

— Я и говорю — середина ночи.

Какой смысл в депрессии и безработице, если нельзя полдня спать? Сон — один из немногих бесплатных видов досуга, которые мне по душе (еще есть дневное телевидение). Чем меньше я сплю, тем больше времени на мысли о своих финансовых бедах и сомнительных профессиональных навыках. Я на минуту проникаюсь жалостью к себе, и вдруг мне приходит в голову:

— Что случилось? У папы сердечный приступ?

— Нет-нет, — заверяет мама, — ничего страшного. Наверное, зря тебя разбудила, спи дальше.

И замолкает — оставляет мне лазейку, но на самом деле ей совсем не хочется, чтобы я спала дальше.

— Мам.

— Да?

— В чем дело?

— Ты точно не хочешь спать?

Опять выжидательная пауза.

— Точно.

— Давай я перезвоню попозже…

Голос становится тише.

— Нет, правда. Я проснулась.

— Ты уверена?

— Мама! — кричу я уже сердито. — Что тебе нужно?

— Ну… у меня… э… так, мелочь.

— Ну?

— Понимаешь, насчет работы. У меня сегодня первый день, и я не могу решить… — она переходит на шепот — видимо, чтобы не услышал папа, — что надеть.

Последние слова мама произносит быстро, почти смущенно.

— Ты не знаешь, что надеть? — эхом отзываюсь я.

— Ну да. — У мамы виноватый голос, как будто она признается, что украла в магазине «чудо-лифчик». — Они сказали — неформально, но я не очень поняла, что значит «неформально». Можно прийти в штанах? Это уместно? Или, думаешь, платье и чулки?

Несмотря на мои напоминания, что слова типа «штаны» и «чулки» старят ее, мама их все равно употребляет.

— Мам, когда ты была на собеседовании, в чем там ходили люди?

Она на минуту задумывается.

— М-м, точно не помню. Но, по-моему, девушка в приемной была в кедах. И кажется, я видела пару ремонтных рабочих. Они были в голубых джинсах.

— Откуда ты знаешь, что это рабочие?

— Но ведь сотрудники не станут ходить в голубых джинсах? Это же приличный офис.

— Мама, в интернет-компаниях обычно не придерживаются жестких требований к одежде, так что джинсы будут в самый раз.

— Голубые джинсы! — в шоке восклицает мама. Она всегда называет джинсы голубыми, даже если они другого цвета: «белые голубые джинсы», «розовые голубые джинсы».

— Ну а почему бы тебе просто не надеть хаки и обычную рубашку?

— Ты имеешь в виду бежевую юбку?

— Нет, брюки. Я имею в виду нормальные брюки и нормальную рубашку.

— Брючный костюм?

— Нет. Брюки и рубашку.

— Блузку?

Сильнее я ненавижу только слово «штаны».

— Точно. Ее.

— А какого цвета?

— Хаки. Или какой нравится, мам.

— Но я вычитала в одном журнале, что цвет много говорит о характере.

— Поверь мне, в офисе никто не станет присматриваться к твоей одежде. Если ты не придешь в корсете и сапогах до колена.

— Джейн! — лепечет мама. Ее так легко шокировать, что я не могу удержаться.

— Мам, все будет отлично, — уверяю я.

— Заметно, что я нервничаю? — спрашивает она.

— Ты спокойна, как удав.

— Вот ведь… А я-то надеялась тебя провести.

— Никогда!

Мама тихо смеется в трубку.

— Ну, я побежала, а то опоздаю на электричку.

— Мам, все будет отлично. Правда. Они там все упадут. Помни, мисс Вселенная по сравнению с тобой — просто клуша.

— Спасибо, милая. — Похоже, мама прослезилась.

Кто-то орет и ломится в дверь. Понятное дело — Хозяин Боб.

Я со вздохом набрасываю на голову одеяло.

— ДЖЕЙНЗ, У МЕНЯ ЕСТЬ КЛЮЧ, НЕТ? ОТКГОЙ ДВЕГЬ!

Я прыгаю в джинсы, натягиваю футболку и шарю в поисках очков. Тут Хозяин Боб поворачивает ключ в замочной скважине. Когда он врывается в мою спальню, вылезти из окна я успеваю только наполовину.

— КУДА СОБГАЛАСЬ, А?

— Выношу мусор, — вру я.

— ГДЕ МУСОГ? НЕ ВИЖУ НИКАКОГО МУСОГА.

Я прикидываю, не попробовать ли сбежать по пожарной лестнице. Хозяин Боб как раз отвлекся: осматривает мою спальню, оценивая подержанную мебель из «ИКЕА» и безделушки. Еще можно удрать, еще не поздно. Но тут Хозяин Боб оживает.

— ВЕГНИСЬ! — командует он. — ГДЕ МОИ ДЕНЬГИ? МОЙ БГАТ МОЖЕТ ПГИЕХАТЬ ХОТЬ ЗАВТГА, ЕСЛИ У ТЕБЯ ИХ НЕТ.

— Боб, подожди до вечера, ладно? К вечеру достану, — прошу я.

— НО НЕ ДОЛЬШЕ, ПОНЯЛ? ЕСЛИ ДО ВЕЧЕГА У ТЕБЯ НЕ БУДЕТ ДЕНЕГ, ТИ НА УЛИЦЕ, ДА?

В кошельке у меня восемь долларов. Что с ними сделать: купить пачку сигарет или лотерейные билеты? Прочесывая сумку в надежде найти что-нибудь ценное (вроде новой кредитной карточки или затерявшегося чека на премию от «Максимум Офиса»), я обнаруживаю визитку Мисси.

Нужно посоветоваться. Я звоню Стеф на мобильник и после короткого гудка попадаю на голосовую почту. Она все еще в Нью-Йорке, и, зная Стеф, можно не сомневаться, что зарядное устройство для телефона она оставила дома.

Выхода нет. Набираю написанный на визитке номер.

— СКОЛЬКО РАЗ ПОВТОРЯТЬ, не трогала я твой долбаный магнитофон! — орет Мисси.

— Э-э, алло? — осторожно блею я.

— А? Кто еще? — кричит Мисси.

— Это Джейн. Из «Максимум Офиса». Мы тут на днях встречались…

— Джейн?

— У меня трехкомнатная квартира в Лейквью.

— А, ну да. Пардон, я думала, это мой парень.

— Послушай, только не удивляйся, ты еще не нашла себе квартиру?

— Куда там. Сегодня возвращаются хозяева дома, который я сторожила. Знаешь, как трудно найти приличное жилье в марте?

— А ты смогла бы заплатить за пару месяцев вперед?

Оказывается, у Мисси есть лишние деньги. Она говорит, что откладывала почти всю свою непомерную зарплату системщика и охотно заплатит вперед, если квартира в хорошем состоянии и если у нее будет большая спальня. Она соглашается зайти сегодня днем и посмотреть.

Через два часа в окно моей комнаты громко стучат. Это не Рон, потому что он никогда не стучит. Подняв жалюзи, я вижу Мисси с сигаретой в зубах.

— Ну и долго будешь так стоять? — рявкает она.

Я открываю окно, Мисси забирается внутрь и приземляется на кровать, рассыпая за собой пепел.

— У меня есть дверь, — сообщаю я. Но она меня игнорирует:

— Хорошая квартирка.

Изучив мою спальню, Мисси выходит в коридор и осматривает гостиную, кухню и ванную.

— Выглядит вполне, — заявляет она. — Беру.

— Да, отлично… — только и успеваю сказать я в спину Мисси, потому что она снова вылезает в окно, но через несколько секунд возвращается с тяжелым чемоданом. — Ты переезжаешь прямо сейчас? — растерянно спрашиваю я.

— Знаешь, «не откладывай на завтра…»

На Мисси обрезанные джинсы, волосы завязаны на макушке в хвостик. У нее такой вид, будто она покинула дом, который сторожила, в большой спешке. Она не выглядит Прилично-получающей-компьютерщицей. Она выглядит Неплательщиком. Она выглядит как человек, который регулярно сматывается из ресторана, не заплатив.

Что-то мне все это не нравится.

К тому же Мисси может оказаться серийной убийцей, пусть даже она в два раза меньше меня.

— Мисси, наверное, нужно все как следует обсудить? — начинаю я.

Мисси топает в ботинках по моей квартире, оставляя на полу грязные следы.

— Это будет моя комната, — объявляет она, вернувшись в мою спальню и попрыгав на кровати. — Со всей мебелью, идет?

— Может, нам стоит пересмотреть нашу договоренность, — предлагаю я.

— Вот две тысячи баксов, что ты просила, — за три месяца, так? — Мисси протягивает мне толстый коричневатый конверт, словно шантажистка. Внутри — хрустящие стодолларовые банкноты.

— Наличные? — вырывается у меня.

— Надеюсь, ты не против, — отвечает Мисси, придирчиво ощупывая мое стеганое одеяло.

Увидев банкноты, я сразу решаю, что она не серийная убийца и, пожалуй, пусть живет в моей комнате.

Мисси опускает жалюзи и выглядывает в щелку, словно боится, что за ней следят.

— Спасибо, соседка, не принесешь остальные вещи? Они на тротуаре, — говорит Мисси, не отрываясь от окна. — Я бы сама принесла, да у меня спина болит.

Хотела было огрызнуться поязвительней, но толстый конверт, набитый деньгами, остановил. Да, все мы имеем цену. Моя — 2000 долларов.

На тротуаре стоят еще четыре коробки и нечто подозрительно похожее на кресло из «Максимум». Я несколько раз крутнулась в нем, прежде чем отнести в дом. Затем коробки; они набиты всевозможными тряпками, ботинками и очень приличной электроникой — DVD-плеер, стереоколонки и, судя по всему, приставка «Сони». Приподняв провода, обнаруживаю мужской бумажник, мужские золотые часы и комплект ключей от дома. Я хлопаю по коробке, бумажник выпадает и раскрывается; из него торчит краешек двадцатидолларовой купюры и уголок водительских прав с мужской фотографией.

М-м-да.

Лучше и не думать.

Наконец коробки и кресло — в спальне, а я — вся в поту. Уже несколько недель у меня не было такой физической нагрузки.

Беру деньги, бегу наверх, к Хозяину Бобу, и вручаю ему конверт вместе с чеком (почти на все, что осталось на моем счете).

— БГАГОДАГЮ! — восклицает Хозяин Боб. — И МОИ НОГИ ТЕБЯ БГАГОДАГЯТ.

Из-под мятого розового халата торчат волосатые лодыжки. На мгновение мне кажется, что Хозяин Боб готов всплакнуть от облегчения. Он тянется меня обнять, но я останавливаю его жестом.

— Все нормально, Боб. Держись подальше от букмекеров, ладно?

— ДА. БУКМЕКЕГЫ — ПЛОХО, — подтверждает Хозяин Боб, выразительно кивая.

Вернувшись в квартиру, я обнаруживаю, что Мисси оккупировала диван и поочередно смотрит три оставшихся канала и «снег» на остальных.

— У тебя нет кабельного! — Она в шоке, как будто только что узнала, что я каннибал.

— Нет, — говорю я.

— Почему ты не предупредила меня до того, как я переехала? — возмущается Мисси.

— До того как я тебя впустила, — уточняю я.

— Какая разница. Послушай, ты знаешь, где у тебя кабельная коробка?

Я пожимаю плечами и через минуту с удивлением наблюдаю, как Мисси, высунувшись в окно, определяет, откуда идет кабель, затем вытаскивает из своего багажа пассатижи и карабкается по пожарной лестнице на крышу. Через несколько минут у меня снова есть кабельное телевидение. И не только оно — еще НВО, «Синемакс» и «Шоутайм».

Мисси возвращается в квартиру, стряхивая пыль с брюк.

— У меня когда-то был парень-кабельщик, — поясняет она.

Контрабандное кабельное… Я потрясена. С одной стороны, повезло, с другой — как-то тревожно. Кто эта девчонка, которую я только что пустила к себе жить?

За весь день Мисси не трогается с места ни на дюйм, только просит принести ей из холодильника диетическую колу. Что она, яйца высиживает, что ли? Стоит мне подойти слишком близко — она начинает верещать, словно сойка.

Звонит телефон. Мисси хватает трубку прежде чем я успеваю подскочить.

— Алло? Джейн? Никакой Джейн здесь…

— Я — Джейн, — шиплю я.

— Джейн? Я думала, ты Джен, — пожимает плечами Мисси.

Это Стеф. Связь ужасная, как будто Стеф стоит посреди бара, забитого под завязку. Я ее практически не слышу.

— У Байка есть сингл Бейонс, — говорит Стеф. Во всяком случае, так это звучит.

Сколько я ни переспрашиваю, не могу разобрать ни слова.

— Алло, Стеф, ничего не слышу, давай перезвоню?

Я вешаю трубку и набираю ее номер, но попадаю на голосовую почту.

Телефон звонит снова.

Но это не Стеф. Это Кайл.

— Как дела? — спрашивает он. Интересно, самому не все равно или Тодд попросил его разведать?

Я вздыхаю.

— Если для тебя это важно, у меня все хорошо. Я чудом избежала выселения: взяла к себе соседку.

— Вот умница, — одобряет Кайл. — Надеюсь, эта продержится больше полугода.

— Что за намеки?

— С соседками у тебя беда. Одна из них чуть не подала на тебя в суд штата.

— Грубое преувеличение, — защищаюсь я. — Мэнди не собиралась подавать на меня в суд штата, только в суд мелких тяжб. За то, что я сломала ее видеомагнитофон.

— Так. А Карен?

— Карен была психически ненормальная, тут и обсуждать нечего.

— Но разве маниакально-депрессивный психоз у нее обнаружили до того, как она к тебе переехала? — намекает Кайл.

— Давай закроем тему, — предлагаю я. — Зачем ты на самом деле звонишь?

— Я подумал, не хочешь ли ты пойти на учебную экскурсию.

— Учебную экскурсию? — скептически переспрашиваю я.

— В Институт искусств. Я же знаю, как ты любишь Институт искусств.

Это правда. Я проводила бы там часы, даже дни, только при моем урезанном доходе входной билет мне не по карману.

— Моя адвокатская контора сегодня устраивает коктейль с импрессионистами, — поясняет он.

— Коктейли и искусство — две вещи, которые я люблю больше всего на свете.

Я воспрянула духом: наконец-то удастся выбраться из квартиры.

— Кто знает тебя лучше, чем я? — спрашивает Кайл.

Кайл стоит перед дверью в черном костюме и в одном из своих фирменных галстуков от «Берберри». В руках у него белые розы, на лице — широкая адвокатская улыбка.

— Ты, видать, без смокинга и дня прожить не можешь? — интересуюсь я.

— Добрый вечер, добрый вечер, мисс Макгрегор! — отвечает Кайл, пропуская мое замечание мимо ушей. — Ну надо же! Ты, оказывается, отлично выглядишь, когда примешь душ! И голову помыла — как приятно. Польщен, польщен.

Я показываю ему язык.

На самом деле я уже несколько недель не выглядела так хорошо. Я действительно приняла душ и не только вымыла волосы, но и тщательно уложила их феном. И даже — чудо из чудес — подкрасилась. И надела шпильки. И красное платье для коктейлей, выше колена. Теперь я меньше похожа на безработного дегенерата и больше — на светскую даму.

— Что там за урод приперся? — кричит Мисси со своего насеста на диване.

— Кайл, познакомься: моя соседка, Мисси. Мисси, это Кайл.

— «Берберри»? — спрашивает она у Кайла.

— Боюсь, что да, — отвечает тот.

— Такого стоит прибрать к рукам, — сообщает мне Мисси.

— Спасибо за совет, — говорю я.

— Кушай на здоровье, — отвечает Мисси.

Кайл поднимает брови; подозреваю, вся эта обзорная экскурсия — просто хитрый предлог, чтобы взглянуть на мою новую соседку.

— Это тебе, — Кайл вручает мне совершенно очаровательные белые розы. Настоящие, а не искусственные.

— Получается, я твоя девушка? — спрашиваю я.

Он смеется:

— Если хочешь.

— Смотри не стащи что-нибудь, пока меня нет, — предупреждаю я Мисси перед уходом. — Мой папа полицейский.

Это неправда, но Мисси не знает.

— Офигеть, — отвечает она.

Как я ни пытаюсь поддеть Кайла, он, к моему удивлению, не огрызается, не ставит меня на место и не подшучивает. Он ведет себя, как… м-м… отличный парень. Он такой милый и внимательный, что я не могу отыскать ни малейших следов сарказма. По правде говоря, он подозрительно похож на Спутника-моей-мечты.

Я ожидаю, что Кайл исчезнет, как только мы войдем в фойе между залами Моне и Ван Гога, где проводится вечеринка, но он держится рядом.

Комната полна юристов, которые расхаживают в смокингах и в строгих черных вечерних костюмах. Даже у женщин такие подплечники, что ими можно резать стекло.

Я пытаюсь сосредоточиться на искусстве. Похоже, кроме меня картины никого не интересуют. Все больше озабочены вином и обменом визитками.

Для развлечения воображаю, что я диктор и читаю текст к документальному фильму «Нэшнл джиогрэфик».

— Наблюдать за редким легалийским племенем в естественной среде его обитания — такой возможностью располагают немногие избранные ученые, — шепчу я в импровизированный микрофон (бокал с шампанским). — Посмотрите: для выживания низшим слоям приходится опираться на систему связей и знакомств. Обратите внимание на то, что племя тяготеет к черной одежде: это маскировка от хищников.

Кайл, видимо единственный в этом зале юрист с чувством юмора, смеется.

— Кайл! — кричит тучный блондин лет сорока пяти, бесцеремонно вклиниваясь в мой репортаж. Он хватает Кайла за руку и принимается бешено ее трясти. — Я хотел поздравить тебя с делом Кинселлы. Отличная работа! Отличная!

— Спасибо, Гэри, — отвечает Кайл. — Джейн, это Гэри Годхейм, один из старших партнеров нашей фирмы.

— Очень приятно. — Он берет меня за руку и бережно пожимает ее, словно лапку дрессированного пуделя. — Чем вы занимаетесь?

— Прыжками с парашютом, — с ходу выдумываю я.

— О?

В глазах Гэри вспыхивает интерес. Кайл тихонько сжимает мне локоть.

— Вообще-то это только хобби, — объясняю я, улыбаясь самой очаровательной и благовоспитанной улыбкой. — В данный момент я подыскиваю новую работу.

Гэри мгновенно теряет интерес.

Я где-то читала, что американцы, знакомясь, первым делом спрашивают: «Чем вы занимаетесь?» В Европе, где отдыхают по шесть недель в году, этот вопрос не задают ни в первую, ни во вторую, ни даже в третью очередь. Потому что в Европе твоя работа и твоя личность — не одно и то же. Там это две совершенно разные вещи, в отличие от Америки, где твои достоинства, твоя индивидуальность сводятся к названию профессии на визитке.

— А в какой области вы работаете?

— Исправительные меры наказания.

Гэри потрясен. Я выдерживаю такую долгую паузу, что Кайлу удается нарушить кровообращение в моей руке.

— Шутка, — поясняю я.

— Похоже, девушка у вас с огоньком, Бертон.

При слове «огонек» я сразу вспоминаю Майка. Гэри посылает мне одобрительную улыбку, глаза у него подозрительно поблескивают. Уверена, он уже представил, как я в общем душе женской тюрьмы шалю с блондинистыми, грудастыми заключенными.

— Это уж точно, — подтверждает Кайл, отпивая немного красного вина.

— Вы знакомы с моей женой Мишель? — спрашивает Гэри, глазами разыскивая ее в толпе.

Все жены собрались в углу — поровну пятидесяти-шестидесятилетних (первые жены) и двадцати-тридцатилетних (вторые или третьи). На каждой — платье с декольте и дорогие украшения; в сумме на их пальцах больше каратов, чем в бриллианте «Надежда».

Кайл и Гэри удаляются для личной беседы, оставив меня с Мишель.

— Очень приятно, — говорит Мишель, но руки не подает. В моем возрасте и при моей комплекции я представляю некоторую опасность. Забавно. Вряд ли она сочла бы меня опасной, если бы увидела сегодня утром — в очках и в нестираной пижаме. — Мы встречались?

— Не думаю.

— Вы ездите?

— Езжу? — переспрашиваю я.

— Верхом.

— По возможности нет.

— Ах, так? Мне показалось, я видела вас на конюшне.

— Извините, — говорю я, беру у проходящего мимо официанта бокал шампанского, осушаю его в три глотка и ставлю на стол рядом с ледяным лебедем.

Пробираюсь к «Американской готике»[7]. У фермера с вилами и его жены такой вид, будто их только что уволили. Я вижу, как им больно.

Кайл разговаривает с длинноногой брюнеткой, та ослепительно улыбается и трогает его за локоть, явно заигрывая. С Кайлом всегда так. Поэтому за год через его руки проходит больше девушек, чем через мои — банок арахисового масла.

Когда Кайл меня замечает, я вытягиваю губы трубочкой и посылаю ему воздушный поцелуй. Все-таки я еще не вышла из детства. Как ни странно, Кайл раскланивается с брюнеткой и идет ко мне.

— Очень смешно, — говорит он.

— Я старалась.

Мы оба разглядываем картину.

— У них такой вид, будто они только что узнали, что придется бросить свою ферму и работать в конторе, — замечает Кайл.

Я хрюкаю от смеха.

— Я тебе никогда не рассказывал, что меня однажды тоже сократили?

— Тебя? — удивляюсь я. Не могу представить, чтобы Кайл в галстуке от «Берберри» стоял в очереди безработных.

— Это было мое первое место после колледжа. В Нью-Йорке.

— Правда?

— Следующую работу я нашел только через полгода.

— А что ты делал все это время?

— Смотрел повторы «Зеленых просторов» и «Дней нашей жизни».

Я смеюсь: понимаю так, что он шутит.

— Этот Стефано редкостный козел, — серьезно говорит Кайл.

Я снова смеюсь.

— У тебя хороший смех, — сообщает он.

— Ты это к чему?

— Это я к тому, что у тебя хороший смех.

Я присматриваюсь к нему, пытаясь найти подвох.

— Расслабься, Джейн. Пусть тебе будет весело, — говорит он. — Вспомни, как ты веселилась раньше.

— Я попробую.

То ли шампанское на меня так действует, то ли мне действительно хорошо. Трудно сказать, в какой момент я перестаю удивляться, почему Кайл так мил со мной. В конце вечера он непременно хочет довести меня до дверей дома, для чего ему надо поставить машину на стоянку. В моем районе это совсем не просто.

Воздух возле моей двери насыщен электричеством, — может, из-за выпитого шампанского или из-за того, что Кайл дарит мне одну из своих намеренно неотразимых улыбок. Я миллион раз видела, как он сражает ничего не подозревающих женщин этой улыбкой. Она гипнотизирует их, а через шесть недель, когда Кайл произносит свое «Давай останемся друзьями», они недоумевают, как могли попасться?

— Не хочешь пригласить меня на кофе? — спрашивает Кайл все с той же улыбкой.

Я замечаю, что Кайл на самом деле очень привлекателен, если вам нравится классический тип. Он бы хорошо смотрелся в рекламе парфюмерии от Ральфа Лорена.

— Какая жалость, — вздыхаю я. — Женское внимание тебя испортило: тебе уже лень сочинить что-нибудь новенькое.

— Не понимаю, о чем ты, — отвечает он с притворным простодушием.

— Тебе прекрасно известно, что большинство женщин, бог знает почему, считают тебя симпатичным.

— М-м-м. — Кайл делает вид, что всерьез обдумывает эту мысль. — Может, я просто хорошо сохранился? — И после паузы добавляет: — Тогда почему… ну, сама знаешь.

Мне становится смешно.

— Не знаю.

— Почему ты никогда…

— Ну?

— Э-э… — смущается он, — не хотела со мной встречаться?

— Твоя самовлюбленность не знает границ, — со смехом сообщаю я. — Ты правда думаешь, что все женщины должны падать к твоим ногам?

— Только самые-самые шикарные!

Я смеюсь еще громче и в шутку толкаю его, от чего Кайл машет руками, словно мельница, и делает вид, что чуть не падает.

— Спокойной ночи, — говорю я, проскальзывая за дверь.

Иллинойсское отделение здравоохранения и социальных служб

Спрингфилд, IL 62781

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

12 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Мы получили Ваше письмо с просьбой о предоставлении продовольственных талонов, но боимся, что Вам они не полагаются, несмотря на то что Вы (по Вашим словам) — «мать-одиночка всего оборудования в своей трехкомнатной квартире». Мы по достоинству оценили Ваше уверение, что, получив талоны, Вы не стали бы покупать на них «бухло или наркотики».

Однако при размере Вашего пособия по безработице и отсутствии иждивенцев (людей) — к сожалению, соседки, даже самые вредные, не считаются — мы вынуждены отклонить Вашу заявку на продовольственные талоны. Если у Вас возникнут вопросы, без промедления обращайтесь к нам.

С наилучшими пожеланиями,

Джейн Миллер,

младший социальный работник

Иллинойсского отделения здравоохранения и социальных служб.

7

Я полный банкрот.

На банковском счету у меня меньше десяти долларов, такую сумму мне не выдаст ни один банкомат, а поскольку за общение с кассиром мой банк берет пять долларов, я потеряю половину своих смехотворных сбережений, если пойду забирать их в кассе.

Положение безнадежное. Подошел срок двух обязательных платежей по кредитным карточкам, а электросеть только что прислала мне счет в розовом конверте.

— У тебя нет денег взаймы? — спрашиваю я Мисси.

Она сначала фыркает, а потом шипит, не отрывая глаз от телевизора:

— Я что, похожа на Банк Америки?

С моего дивана не сходит отпечаток ее задницы, и это лишь один из множества минусов жизни с Мисси. Она, например, утверждает, что у нее страшная аллергия на жидкость для мытья посуды, поэтому не притрагивается к грязным тарелкам в раковине. К своему грязному белью, кучей сваленному в коридоре, впрочем, тоже. От любых моющих средств, заявляет Мисси, у нее появляется крапивница, грозящая летальным исходом.

Странно, что это не мешает ей пользоваться моим шампунем.

— Я пошла, — говорю я.

— Скатертью дорожка, — отзывается Мисси.

За тридцать компакт-дисков в магазине подержанных дисков за углом мне дают десять долларов. Судя по всему, пик спроса на «Оинго Боинго» и «Дюран Дюран» позади.

Печальный день: несчастные десять баксов удваивают мое состояние. Но есть повод и для радости: теперь я могу скормить эти десять баксов банкомату и получить обратно все двадцать.

Моя следующая остановка — банк крови неподалеку от дома, где нужно ответить на анкету из ста вопросов, среди которых — «Занимались ли вы когда-нибудь сексом за деньги или за наркотики?» и «Принимали ли вы когда-нибудь наркотики посредством внутривенных инъекций или занимались ли сексом с человеком, который принимал наркотики посредством внутривенных инъекций?». Над вопросом «Занимались ли вы сексом с обезьяной/мартышкой/любым приматом с 1980 года?» я некоторое время раздумываю и чуть было не отвечаю «да», имея в виду Майка. Но потом решаю, что он больше похож на свинью, чем на мартышку.

Сажусь в кресло; молодая медсестра восемнадцать раз прокалывает меня иглой, прежде чем нащупывает «скользкую», по ее словам, вену. Когда емкость заполняется всего через несколько секунд, медсестра сообщает, что у меня крупные вены и поэтому кровь идет быстро.

Хотя бы один плюс у меня есть. Приятно сознавать, что в автокатастрофе я истеку кровью за каких-нибудь 8,2 секунды.

Только после того как у меня взяли столько крови, что хватило бы на серьезную операцию по пересадке органов, я узнаю, что донорам теперь не платят. В благодарность мне дают пакетик сока и маленькую пачку печенья.

Когда я возвращаюсь в квартиру, Мисси нигде не видно. Проверяю, на месте ли ценные вещи — жемчужное ожерелье от бабушки, телевизор и DVD-плеер, — но, кажется, ничего не пропало. К тому же ее коробки здесь, как и толстый бумажник ее дружка. Надо полагать, она еще вернется.

Воспользовавшись тишиной, приступаю к работе над диском для Рона — первое приятное занятие за весь день. Для меня нет ничего лучше концептуального искусства, где единственное ограничение — твои способности. Через полчаса я набросала гигантскую пробку для раковины и закрасила ее несколькими крупными мазками. Будь у меня работа, где я могла бы заниматься этим весь день, я бы чувствовала себя счастливой. Все, что мне нужно, — это работа, требующая чуть больше творчества, чем дизайн канцелярских каталогов.

Я решаю, что пора взглянуть на вакансии. Просматривать объявления в Интернете скучно и унизительно. Прокрутив сотни окон с результатами поиска, я преисполняюсь ненависти к себе. Глаза покраснели и болят. Я в обиде на родителей, у которых не хватило изобретательности придумать для себя что-нибудь доходное, типа чайных пакетиков или корректирующей жидкости. Я в обиде на счастливчиков, получивших в наследство дома вокруг стадиона «Ригли-филд», где можно сдать свою крышу под рекламу «Будвайзера» и жить припеваючи — только благодаря тому, что ты позволил пивной компании раскрасить верхнюю часть своего дома. Где мой меценат?! Где мой чек от Национального фонда искусств?! Где помощь от корпорации?!

Полная безнадега.

В отчаянии начинаю бомбить своими резюме все подряд: агент по продаже одежды, театральный билетер и собачий компаньон — хотя, согласитесь, эти должности значительно ниже моей квалификации.

Потом подаю заявление на тридцать вакансий, для которых моей квалификации явно недостаточно (включая место финансового директора у «Крайслера»). Как говорит Тодд, как узнать, что тебя не возьмут, если не бросить вызов?

Когда у тебя полно времени, можешь позволить себе роскошь тратить чужое.

Входная дверь распахивается; входит Мисси в шерстяном костюме, да еще и на каблуках.

— Ты была на собеседовании, — с упреком говорю я, показывая на прекрасно сидящий на ней черный блейзер.

Такое чувство, будто я застукала своего парня в постели со своей лучшей подругой. У меня пока не было даже телефонного собеседования, не говоря уже о таком, для которого требуется деловая одежда.

— Оказалось — туфта, — отвечает Мисси. — Там платят всего семьдесят. То есть это шаг назад.

— Семьдесят тысяч долларов? — выдыхаю я.

Мисси пожимает плечами:

— Это ниже меня.

Звонит телефон.

— Готова к пьянке? Я — да, — заявляет Стеф. — Мой мобильник сдох. Самолет опоздал. Конференция была омерзительная, а еще — есть серьезные новости, но лучше расскажу при встрече.

У меня двадцать долларов. Я внушаю себе, что на одну ночь этого хватит, — как в колледже, когда, порывшись в диванных подушках, наскребала достаточно мелочи на выпивку и чипсы с сыром.

— У меня тоже новости, — сообщаю я. — Ко мне переехала Мисси.

— Что? Шутишь? — хрипит от изумления Стеф. — Ты впустила в квартиру эту клептоманку?

— Как будто у меня был выбор. И потом, ты говорила, что, скорее всего, это просто слухи.

— Ну ладно, ладно, плевать. Я сегодня добрая. Можешь и ее захватить, если она захочет.

— Похоже, придется. Из нас двоих деньги есть только у нее.

Мы встречаемся в баре ресторана «Красный фонарь», потому что Мисси не хочет светиться в «местных забегаловках» и скорее оплатит нам десятидолларовые мартини с манго, чем будет пить дешевое пиво в ирландском кабаке.

— Ну? Что за новости? — спрашиваю я Стеф.

— Э-э… Фергюсон похудел, — отвечает она.

Фергюсон был моим начальником в «Максимум Офисе». Все совершенно справедливо называли его Жирным Фергюсоном. В нем было килограммов сто сорок. От этого Жирный Фергюсон постоянно потел. Даже в самые холодные дни у него были темные круги под мышками и пятно на животе. Я никогда не видела его без повязки от пота вокруг лба. Мне все казалось, что эти его повязки что-то означают, как годовые кольца у дерева, но никакого объяснения я так и не нашла. Они просто были. Как следы от оспы.

— Работать на его компьютере — самая страшная пытка, — говорит Мисси. — Вы знаете, что однажды он засунул в клавиатуру целый ломтик картошки фри? Понятия не имею, как это ему удалось.

Стеф смеется.

— Так сколько он сбросил? — спрашивает Мисси.

Жирный Фергюсон сел на диету задолго до того, как я ушла, и был уже не столько Жирным Фергюсоном, сколько невероятно Съеживающимся Фергюсоном. Я все боялась, что однажды с него упадут штаны.

— Вы бы его не узнали. Он выглядит почти нормально. Потерял еще двадцать килограмм.

— Не тяни, Стеф, — прошу я. — Твоя потрясающая новость не может заключаться в том, что Жирный Фергюсон все еще на диете.

— Ну ладно, с какой начать — плохой или хорошей?

— С хорошей, — не задумываясь, выбираю я. Пусть Мисси фыркает сколько угодно.

— Я ушла с работы! — с гордостью восклицает Стеф.

Я роняю сигарету. Мисси шлепает Стеф по спине:

— Класс!

— Ты ушла?! Ты не понимаешь, что ты натворила!

Не верится, чтобы Стеф добровольно избрала такую жизнь: скрываться от хозяина квартиры, тянуть с оплатой счетов и влезать в долги.

— Я решила, что с меня хватит. Ушла в последний день конференции — не спала почти три дня.

— Но, Стеф, может, ты еще сможешь вернуться? Ты не знаешь, каково оно здесь. Рынок труда сошел с ума.

— Подумаешь. Стану «свободным художником», — отмахивается Стеф.

У меня отвисает челюсть.

— «Свободным художником»? Ты рехнулась!

— Не слушай Джейн. Избавилась от этих мудаков — и правильно. — Мисси стряхивает пепел в мой бокал из-под мартини.

— Стеф, по-моему, тебе нужно хорошенько подумать.

Господи, я говорю совсем как Тодд.

— Поздно. Я сказала Майку, что он гнусный подонок, а Фергюсону — что от него воняет венскими сосисками.

— Ты сказала Фергюсону, что от него воняет?!

Вероятно, в этом месте я должна рассмеяться, но в меня вселился дух Тодда, и я потеряла всякое чувство юмора.

— Хуже: я порекомендовала ему обратить внимание на такое замечательное изобретение современности, как дезодорант.

Мисси хохочет:

— Самый убойный прикол за весь вечер!

— Хоть кто-то оценил. — Стеф с обидой косится на меня.

— Смешно, — соглашаюсь я, но не смеюсь. Мне не дает покоя эгоистичная мысль: теперь почти все мои друзья, кроме Тодда и Кайла, безработные. Бесплатного пива ждать не от кого. — Ты уверена, что уже никак нельзя вернуться? — с надеждой спрашиваю я.

— Я не вернулась бы даже за удвоенную зарплату, — заявляет Стеф.

— Так их, сестренка! — Мисси поднимает бокал с мартини и чокается со Стеф.

— Но если твой уход — хорошая новость, то даже страшно подумать о плохой.

— Действительно. Ну… не знаю, как сказать, поэтому просто скажу как есть.

Я жду.

— Ну, в общем, дело в том… — Стеф останавливается и тревожно смотрит на меня.

— Выкладывай, не тяни.

— Ладно. Слушай. Короче, это касается Майка.

— Ну? — осторожно говорю я, стараясь особенно не надеяться, что его выгнали или что с ним случилось что-нибудь ужасное — например, подцепил где-нибудь проказу.

— Похоже, что Майк, э-э, как бы… — Стеф откашливается. — У Майка есть невеста.

— Брешешь! — вскрикивает Мисси.

Я теряю дар речи. Язык не слушается, в ушах звенит, будто я только что вернулась с концерта «Металлики».

— Что значит — у него есть невеста? — почти по слогам произношу я, чтобы не сорваться на крик.

— Она там была. В Нью-Йорке. Она там живет, то есть жила еще пару недель назад, а потом переехала в Чикаго. — Кашлянув, Стеф продолжает: — И она сказала мне, что они помолвлены больше года, а встречаются три года.

Мисси хлопает себя по колену:

— Сукин сын! Я знала, что он подонок, но это ж надо!

Я, кажется, стала на три тона бледнее белого. У него невеста. Конечно. Теперь все понятно. Вот почему в ресторанах мы всегда садились в самый темный угол. Вот почему он так и не дал мне своего домашнего номера, только сотовый. Вот откуда все эти неожиданные поездки в Нью-Йорк. И он никогда не предлагал мне познакомиться с семьей или друзьями — вообще ни с кем, кто мог бы разоблачить его двойную жизнь. Неудивительно, что он так спешил со мной расстаться. Его невеста переезжала в Чикаго.

Я самая большая тупица на земле.

— Ну что? Повторим? — предлагает Мисси.

— Полностью поддерживаю! — подхватывает Стеф.

Бармен наливает еще три мартини. У меня дрожит рука, но я все-таки беру свой бокал и осушаю его одним долгим глотком.

Только чудом я спьяну не звоню Майку.

Меня останавливает Стеф: она блокирует свой мобильник и отказывается говорить мне пин-код. Потом они вдвоем с Мисси отлавливают меня в туалете, где я пытаюсь позвонить из автомата.

Мисси и Стеф заодно. Обе качают головой, когда я не могу самостоятельно подняться на крыльцо своего дома. Кто-то, не знаю — Мисси или Стеф — отключил все телефонные провода в квартире, так что когда в три часа ночи я поднимаю трубку, не слышно даже гудков.

На следующее утро я просыпаюсь с ощущением, что ночью меня стукнули по голове чем-то твердым и плоским. И не один раз. Со стоном сажусь, тру глаза и отбрасываю назад волосы — за ночь они спутались в проволочную мочалку. Язык шершавый и кислый.

Спотыкаясь, бреду в ванную; в ушах шумит. Несколько раз роняю зубную щетку в раковину: координация пропала вместе со способностью концентрироваться на чем-либо более двух минут подряд.

Через некоторое время до меня доходит, что Стеф не уходила. Они с Мисси пьют кофе в гостиной.

— Смотрите! — кричит из комнаты Мисси. — Жирный Фергюсон!

Она тычет в экран: там показывают человека, который не может выйти из спальни по причине избыточного веса.

— Ну разве она не прелесть? — спрашивает меня Стеф.

— Вот она, наша королева мартини, — объявляет Мисси, когда я вхожу в комнату.

Я мычу, разворачиваюсь и плетусь на кухню налить себе кофе. Он мне сейчас не помешает. Голова раскалывается.

Кажется, Стеф и Мисси знакомы всю жизнь, а не каких-нибудь двадцать четыре часа. До вчерашнего вечера Стеф представляла себе Мисси только по слухам. Теперь они ведут себя так, словно всегда были лучшими подругами.

— Убила бы этого Майка. Самодовольный болван, — вздыхает Стеф.

— Удавить мало, — поддакивает Мисси.

Обе молча смотрят на экран.

— Можно взломать компьютерную сеть «Максимум», — через минуту подает голос Мисси. — Это не так сложно. Забраться в почту.

— А ты сможешь? — спрашивает Стеф.

— Ну да, я там была системным администратором, а значит, могу почти все.

— Правда?

Так и вижу, как крутятся шестеренки в голове Стеф.

— Нужен только пропуск, чтобы войти в здание, — говорит Мисси, поблескивая кольцом в ноздре. — Издали не получится. Надо пробраться в клетку.

— В клетку? — переспрашиваю я.

Мисси демонстративно вздыхает и закатывает глаза, как некоторые компьютерщики, когда разговаривают с чайниками.

— Серверную.

— Ох, — хором выдыхаем мы со Стеф.

Я смотрю на Стеф, но она этого не замечает. Она всерьез обдумывает предложение Мисси, что только подтверждает мои опасения: Стеф сошла с ума.

— Ты что, серьезно?

— А что еще ты можешь? — спрашивает Стеф у Мисси.

— Могу разослать увольнительные письма начальству. Даже, может быть, заморозить их зарплатные счета на месяц-другой.

— Да ну? — недоверчиво таращусь я.

Мисси фыркает и пожимает плечами.

— А еще? — с горящими глазами интересуется Стеф.

— Много чего.

— Девчонки, вы спятили! — объявляю я.

— Так, кое-кто требует внимания. — Стеф поворачивается ко мне. — Давай, отчитывайся. Как ты? Насчет Майка?

— А что я могу сделать? Мисси куда-то запрятала телефонные провода. Я даже не могу отматерить его по е-мейлу.

— Это для твоего же блага, — возражает Мисси. — А сегодня утром я все подсоединила обратно.

— Если хочешь выговориться — валяй, мы слушаем, — предлагает Стеф.

Мисси явно не в восторге, но молчит.

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

Если я начну говорить об этом, то только расплачусь. Этого еще не хватало — плакать из-за Майка.

И потом, смогу ли я объяснить, что Майк так много значил для меня потому, что был первым в моей жизни парнем с мебельным гарнитуром? Его квартира — больше, чем дом моих родителей. У него универсальный бар — с шейкером и бокалами для мартини в комплекте. Он взрослый во всех отношениях. Он — человек, который не растеряется, увидев перед собой специальный нож для устриц или французскую карту вин. Он умеет готовить. У него целый набор кастрюль и сковородок, полный шкафчик трав, о которых я никогда и не слышала. Он водил меня в лучшие рестораны и заказывал на французском.

И у него была невеста. Хотя чему удивляться? Глупо рассчитывать, что обаятельные, опытные мужчины всегда говорят правду.

Звонит мой телефон.

Это мама. По-моему, у нее шестое чувство. Она всегда знает, когда ее дитятко в беде.

— Я не вовремя? — спрашивает она.

— Мягко сказано. — Очень хочется рассказать ей про Майка, но лучше обойтись без подробностей.

— Оказалось, мой бывший парень мне изменял.

— Который?

— Какая разница.

— Рон? Он никогда не внушал мне доверия.

— Не он. Вообще ничего страшного.

— Что же, мужчины… они все такие, — вздыхает мама. Ее голос дрожит, она оставила свой официальный «телефонный тон» — высокий, нараспев, переполненный доброжелательностью.

— Что случилось?

— Почему ты думаешь, что что-то случилось?

— Мам, в чем дело?

— Так, ничего. Вот только твой отец… — отвечает она специальным голосом для разговоров о папе — напряженно, с тяжким вздохом.

— Ну слава богу, ничего страшного. Папа вечно что-нибудь натворит.

— Он немного вредничает, — продолжает она.

— А когда он не вредничал? — напоминаю я, и мама смеется.

— Делает вид, что не умеет пользоваться стиральной машиной. А еще заявил, что если я не буду чаще стирать его белье, то это явится нарушением наших свадебных клятв. Но он сидит дома по средам, четвергам и пятницам — мог бы немного помогать по дому, правда?

— Ничего себе, — возмущаюсь я. Папа всегда придумает какую-нибудь новенькую пакость. — Ты не припугнула его тем, что собираешься принести его тело в дар науке? Что ученые еще никогда не видели живого неандертальца?

Мама снова смеется. Похоже, действительно рассердилась, иначе непременно сказала бы: «Джейн, нужно уважать отца, он так много работает».

— Да и денег стало не хватать — ведь теперь твой отец работает всего два дня в неделю, — добавляет она.

— Тебе нужны деньги? — Лишних у меня, конечно, нет, но я могла бы одолжить ей 5 долларов, которые только что получила в комиссионном за бабушкин рождественский свитер.

— Нет, все нормально. Мы справимся.

Стеф и Мисси вдруг вскрикивают.

— Что там за шум, милая?

— А, это у меня друзья.

— Не буду тогда тебе мешать. — Тон, по-моему, уже веселее.

Мисси и Стеф визжат и показывают на телевизор. На экране Майк, он кивает и о чем-то с уверенностью вещает. Под его гигантской головой написано: «Майк Орефус, главный финансовый директор компании «Максимум Офис»».

Когда это его успели повысить?

— Тсс, — шепчу я и делаю звук погромче.

— Наш процент прибыли возрос, и мы ожидаем, что в следующем квартале рост сохранится. — Кажется, Майк сделал мелирование. И отбелил зубы.

— Ублюдок, — выдыхает Стеф.

— ТС-С-С-С, — повторяю я.

— А как насчет слухов о слиянии? Вы не рассматриваете возможность слияния с интернет-компанией «Офис Онлайн»?

— На данной стадии пока слишком рано говорить о слияниях. Но я могу сказать, что «Максимум Офис» собирается проводить открытую политику.

— По-моему, он напудрился, — сообщает Мисси.

— Тихо! — ору я, увеличивая звук до предела.

— У нас чрезвычайно выгодное положение на рынке, и мне кажется, мы не раз доказывали, что добиваемся своих целей. Наше руководство не принимает необдуманных решений.

— Инвесторы будут рады это слышать, — подытоживает ведущий. — Спасибо, Майк.

— И вам спасибо, Джон.

— А теперь узнаем, каковы привилегии руководства, и поговорим о тенденции к их уменьшению. Но сначала — маленький ролик.

Я отключаю звук и сажусь.

Стеф и Мисси многозначительно смотрят на меня.

— Что такое? — не понимаю я.

— По-моему, пора рассказать ей о нашем плане, — говорит Мисси.

— Каком плане? — подозрительно спрашиваю я.

— О плане, который мы только что придумали. — Стеф радостно хлопает в ладоши.

Они выкладывают мне свой план.

— Вы обе свихнулись, — ахаю я, глядя то на одну, то на другую и пытаясь сообразить, не пера ли вызывать полицию. Подозреваю, что все это — хорошо продуманный розыгрыш; может, они как раз и добиваются, чтобы я позвонила по 911, а потом поднимут меня на смех.

— Нет, послушай, это все очень просто.

— По-моему, речь шла об ограблении.

— Это не ограбление, если Жирный Фергюсон не заметит, что пропуск пропал.

Я таращусь на Стеф как на сумасшедшую (боюсь, так оно и есть).

— Украсть у Жирного Фергюсона пропуск и проникнуть в «Максимум» — как же не ограбление?

— Формально это не ограбление, если совершается без оружия, — объясняет Мисси. — Это кража.

— Она серьезно? — спрашиваю я Стеф.

— Фергюсон — идеальный человек, сама подумай, — уверяет Стеф. — Друзей у него нет. Мы с легкостью вытащим пропуск у него из кармана, а если что-то не заладится, свалим все на него, потому что мы прошли по его пропуску.

Я хватаюсь за голову:

— В жизни не слышала такого бреда.

В этот момент на пожарной лестнице скребется Рон. Когда он по пояс появляется в окне, Стеф визжит, а Мисси рефлексивно бьет его по башке банкой диетической колы.

— Э, старуха! — орет Рон, потирая лоб и выпрямляясь практически в полный рост (в полный рост он никогда не выпрямляется: всегда горбит спину, как Шегги). — За что?

— Господи, Рон, — выдыхает Стеф. — Ты нас напугал.

— Ты его знаешь? — спрашивает Мисси.

— Джейн с ним спала, — объясняет Стеф.

— Эй! — одергиваю ее я.

— Что тут происходит, куколки? — Рон вскидывает свои кустистые брови.

— Они замышляют уголовное преступление, — жалуюсь я.

— Это интересно.

— Ему можно доверять? — спрашивает меня Мисси.

— Едва ли.

Внезапно, разглядев Мисси, Рон объявляет:

— Девочка, а ты оч-чень даже ничего.

Он хватает ее за руку, Мисси не возражает и даже, кажется, слегка наклоняется, чтобы обеспечить лучший обзор своего декольте.

— Ты и сам не урод, — отвечает она. — Извини за шишку.

— Да ниче. — Рон усаживается рядом с Мисси. — Хочешь травки?

— Что за вопрос. — Мисси берет у него косяк.

— Здесь не курить! — протестую я. Вот будет здорово, если хозяин подошлет ко мне копов в гражданском и меня арестуют за незаконное хранение наркотиков.

— В общем, — Мисси зажигает косяк, — не хватает только машины.

— Машина есть, — отвечает Рон.

Американская федерация бобслея и скелетона

Милитари-роуд, 421

Лейк-Плэсид, NY 12946-0828

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

13 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Спасибо за Ваш интерес к участию в олимпийской сборной США по бобслею. Однако мы должны предупредить Вас, что бобслей — очень трудный и изнурительный вид спорта, требующий серьезной атлетической подготовки. Вы предполагаете, что почти всю работу делает сила тяжести, но это не совсем так.

Поскольку Вы упомянули, что не являетесь спортсменкой и никогда ею не были (уроки гимнастики в начальной школе не считаются), боюсь, что Ваша квалификация для олимпийской сборной 2006 г. недостаточна. Однако, если Вы хотите больше узнать о бобслее, мы рады предложить Вам профессиональные уроки наших сертифицированных тренеров.

Счастливо покататься!

Ли Брин,

помощник директора по связям с общественностью

Американской федерации бобслея и скелетона.

8

Я и Стеф трясемся на заднем сиденье Роновой серой «шеви импалы». Я думаю: может, если закричать «Нас похитили!», дорожный патруль нас остановит и арестует? Глушитель держится на проволоке, вместо правого заднего стекла — пакет для мусора, приклеенный скотчем. Как только мы превышаем двадцать миль в час, он начинает хлопать у меня над ухом.

— Мы не можем так поступить, — говорю я.

— Слушай, ты попросилась с нами, я тебя взяла, — оборачивается Мисси. — Теперь уж молчи, ясно?

— Я поехала только для того, чтобы образумить вас, — парирую я.

Рон фыркает за рулем. Я стучу кулаком по спинке его кресла, и он вопит:

— Эй, брат, полегче.

Руль колымаги обшит розовым леопардовым мехом. Надо бы еще повесить на зеркало игрушку в том же стиле.

— Ну Стеф, ну ты подумай головой, — умоляю я, повернувшись к ней.

— Мы просто с ним пообщаемся, — отвечает Стеф. — Просто пообщаемся и вытащим у него пропуск.

— Вы просто подойдете к нему, сунете руку ему в штаны и уйдете с его пропуском. — Я даже не пытаюсь скрыть сарказма.

— Точно, — подтверждает Мисси.

«Импала» вздрагивает и замирает на разгрузочной площадке у Конференц-центра Маккормика.

— Что мы здесь делаем? — вопрошаю я.

— Здесь съезд по научной фантастике, — отвечает Стеф. — Фергюсон должен быть тут.

— Он поклонник фантастики?

— «Властелина колец», — уточняет Стеф. — Как ты умудрилась не заметить все эти фигурки хоббитов у него на столе?

Я пожимаю плечами:

— Я думала, это статуэтки наших корпоративных гномов.

— Во всяком случае, у него здесь павильон или вроде того.

— Откуда ты знаешь?

— Он мне сам в Нью-Йорке рассказывал, — отвечает Стеф.

— Ясно.

— Ладно, девчонки, вы, пожалуй, идите. А мы с Роном подождем в машине, — говорит Мисси, игриво глядя на нашего водителя.

— Куколка, — причмокивает Рон.

— Почему мы? — хнычу я.

— С прошлогоднего съезда меня выгнали, — объясняет Мисси.

Я не спрашиваю, из-за чего.

— Пошли, хватить ныть, — командует Стеф, хватая меня за руку.

* * *

Похоже, любая девчонка с лицом, не прикрытым никакой маской, может спокойно проскользнуть внутрь без билета. Столько раскрашенных лиц и дешевых резиновых масок я не видела с последнего Хеллоуина в развлекательном центре «Нэйви Пир». Гигантский конференц-зал уставлен бесконечными рядами столов и стендов, над головами натянуты транспаранты с названиями жанров вроде «Звездный путь: следующее поколение» и «Фанаты Фродо — сюда».

Атмосфера настолько бредовая, что я боюсь заразиться.

— Пошли скорее. — Я проталкиваю Стеф через толпу.

Изучив неразборчивую схему, мы идем через сотни павильонов «Властелина колец». Каждый мыслимый персонаж представлен как минимум в одном экземпляре, а эльфов, троллей и хоббитов хватило бы на целую психбольницу.

Кажется, мы со Стеф притягиваем чудиков как магнит. Нам уже надарили столько статуэток, что они не умещаются в руках, а еще дали свернутый в трубочку настенный календарь с Шоном Остином[8]. Пока Стеф набирает себе фосфоресцирующих эльфийских ожерелий, я чуть не врезаюсь в пару мужчин (лет за тридцать) в колготках и с гигантскими ушами. Они похожи на киблеровских эльфов[9] среднего возраста.

— Королева Галадриэль! — восклицают они, увидев меня, и падают на колени. У одного едва не лопаются колготки.

— Спасибо, мне не нужна помадка с арахисовым маслом, — говорю я.

— Мы исполним любое ваше пожелание, о могущественная королева эльфов, — провозглашает один, с проплешиной на макушке.

Оба явно девственники.

— Я повелеваю, чтобы вы пошли и занялись своим делом, — отвечаю я, коснувшись каждого свернутым в трубку календарем.

— Наше дело — служить вам, о наша могущественная королева эльфов, — возражает другой. На спине у него рюкзачок, из которого торчат резиновые стрелы.

— Не может быть.

— Какого черта? — вопит Стеф, оглянувшись и увидев киблеровцев на коленях. — Стоит отвернуться, как ты непременно вляпаешься в какую-то историю!

— Они хотят исполнить любое мое пожелание, — объясняю я.

— Почему бы не попросить у них денег?

— И как это не пришло мне в голову? — Я поворачиваюсь к упитанным эльфам: — Ребята, у вас есть двадцать баксов?

— Баксы — что это за неведомая валюта, о которой ты повествуешь? — отзывается эльф в длинном светлом парике. Он похож на лохматого Дэвида Спейда в «Приключениях Джо Грязнули».

— Я так и думала, — плюется Стеф. — Все, все, чао, — она отмахивается от них.

— Бесплатный совет, мальчики, — говорю я на прощанье. — Колготки значительно уменьшают ваши шансы понравиться женщине.

— Вот Фергюсон, — шепчет Стеф, показывая на человека в гигантском колпаке волшебника. Он продает миниатюрные фигурки хоббитов.

— Это не он.

Человек в колпаке вдвое меньше Жирного Фергюсона.

— Это он. Не забывай, он ведь похудел.

— Ух ты, даже не узнать, — удивляюсь я.

— Тебе-то что, а другим похудеть ох как непросто. — У Стеф пятидесятый, и она не может смириться с тем, что я ношу джинсы для мальчиков.

— Зато у тебя есть грудь.

— Пошли. — Стеф хватает меня за руку.

Прищурившись, я вижу, что, несмотря на сброшенные килограммы, это все тот же лысеющий Фергюсон в квадратных очках образца 1980-го и в дешевой полосатой рубашке с воротничком и короткими рукавами.

— Эд! — кричит Стеф. — Эд, рада тебя видеть!

Фергюсон оборачивается и разевает рот.

— Стеф? — недоверчиво спрашивает он. — И Джейн?! Что вы тут делаете?

Двое тощих, как карандаши, подростков, стоящих за Фергюсоном, удивленно рассматривают нас. Им явно в новинку увидеть взрослых женщин живьем, а не в голом виде на порносайтах.

— Просто проходили мимо, — врет Стеф. — Не хочешь выпить?

Мальчики хихикают.

— Во повезло, мужик! — подмигивает один.

Фергюсон их игнорирует.

— Вы хотите со мной выпить? — изумленно переспрашивает он.

Никогда не видела Фергюсона таким трогательным. Даже жалко его. Похоже, он нечасто выходит из дома, да и то — чтобы поговорить о волшебниках и эльфах с такими же поклонниками фантастики.

Фергюсон растерян.

— Я бы с удовольствием, но павильон… — Он понижает голос: — До закрытия еще час, а потом я хотел забежать в павильон «Следующего поколения». Говорят, там кто-то в костюме Дианы Трой.

— И у нее вот такие сиськи, — комментирует подросток из-за спины Фергюсона.

— Нам что, правда придется его ждать? — спрашиваю я у Стеф.

— Выбора нет, — шепчет она.

Обернувшись, я снова вижу настырных эльфов. Они пытаются вручить мне венок из пластиковых цветов.

Раз уж мы застряли у Фергюсона, посылаю эльфов за едой и питьем для меня и Стеф.

— Они ведь надеются с тобой переспать, — предупреждает Стеф.

— Пусть себе надеются, — отмахиваюсь я. — А пока мне хочется пить.

Эльфы возвращаются с двумя банками диетической кока-колы и попкорном. Один пытается заплести мне косички, я бью его по рукам. Но от эльфов так просто не отделаешься. В конце концов нахожу им применение: посылаю на автостоянку к Мисси и Рону в качестве почтовых голубей.

Только через два с половиной часа Фергюсон соглашается пойти с нами.

— Нам нельзя сопроводить вас, наша королева? — спрашивает один из эльфов, тот, что в парике.

— Нет, — отрезаю я.

— А может, дадите нам свой номер, ваше высочество? — просит другой, плешивый.

— Номер? — озадаченно переспрашиваю я. — Что это за неведомый номер, о котором вы повествуете?

Когда мы выходим на улицу, Рон и Мисси ждут, отъехав на приличное расстояние: эльфы их предупредили. Фергюсон сажает нас в свой красный «форд-фиеста», и мы отправляемся в соседний «Бенниган», а Мисси и Рон едут следом.

Стеф с трудом уговаривает Фергюсона оставить колпак волшебника на заднем сиденье. Как только мы входим в бар, Фергюсон блаженно улыбается.

— Очень рад, девочки, — говорит он нам, словно проституткам.

— Прекрасно выглядишь, Эд. Ты похудел? — спрашивает Стеф, когда мы усаживаемся за столик.

— Сорок килограммов, и все благодаря диете «Сабвэй». — Сияющий Фергюсон похлопывает себя по заметно уменьшившемуся пузу. — Совсем как Джаред[10].

— Знаешь, в этой диете не хватает витамина С. Можно умереть от цинги, — замечаю я, невольно морщась: от похудевшего Фергюсона пахнет по-прежнему. Гнилыми апельсинами и сыром горгонзола.

— Ха, — гремит Фергюсон, пихая меня локтем в ребра. — Джейн, ты всегда была такая шутница.

Не знаю, что обиднее — то, что он до меня дотронулся, или слово «шутница».

— Что будете пить, девочки? — спрашивает Фергюсон, поправляя очки, которые теперь ему великоваты и сползают с носа. При каждом слове под подбородком трясется лишняя кожа.

— «Бомбей Сапфир» и тоник.

— Ага, любишь покрепче? — Фергюсон снова задевает меня локтем. Я еле сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его. — А ты, Стеф?

— А мне то же, что и тебе, Эд, — кокетливо улыбается Стеф, слегка касаясь его руки.

Фергюсон живо спрыгивает с табуретки, спотыкается и бежит нам за выпивкой. Приближаясь к бармену, он машет ему руками.

— Что ты делаешь? — шепчу я Стеф.

— Развлекаюсь, — отвечает она, ухмыляясь Фергюсону, который возвращается порозовевшим: упарился, стараясь привлечь внимание бармена.

Следующие полчаса я молчу, наблюдая, как Стеф вешается на Фергюсона; тот, похоже, на самом деле рассчитывает уложить нас обеих — забыл все свои нотации о моем поведении и даже то, что мы никогда не были друзьями.

— Джейн, сколько хоббитов нужно, чтобы сменить лампочку?

Я закатываю глаза. Стеф пинает меня под столиком.

— Мне все равно, — отвечаю я.

— Да ладно тебе, Джейн. Это шутка. Угадай.

— Мне правда все равно.

— Ну, ты пока подумай, а я пойду отолью. Сейчас вернусь. — Фергюсон соскакивает с табуретки и, покачиваясь, идет в мужской туалет.

— Ты что, сказала ему, что мы теперь проститутки? — спрашиваю я Стеф, глядя, как его уменьшившаяся в размерах фигура исчезает в узком коридоре в конце бара.

Стеф меня не слышит, она занята: сливает наши коктейли в стакан к Фергюсону.

— Что за фокусы! — протестую я.

— Напиться должен он, а не мы, — раздраженно напоминает Стеф.

Через несколько минут Фергюсон выплывает из сортира. Редкие волосы клочьями свисают с головы. Он приближается, и Стеф неожиданно выкрикивает:

— Эд! Спорим, ты не выпьешь все это одним глотком!

* * *

Часа через два Фергюсон пьян в дым. Алкоголь действует на него быстрее, чем на маленькую девочку. Еще один симптом серьезных нарушений в личной жизни.

— Извините, что все так вышло, — бормочет наш клиент и смотрит на меня затуманенными глазами, словно вот-вот расплачется. Только этого не хватало. Потом вдруг Фергюсон тянется ко мне и, кажется, пытается схватить за левую грудь.

На самом деле он просто хочет меня обнять, чтобы утешить. Но у меня слишком быстрая реакция. Я бью прямо в нос, от чего Фергюсон опрокидывается навзничь, а содержимое его бокала выплескивается и пролетает у него над головой. Словно в замедленной съемке я вижу, как он падает, как подрагивают мясистые складки под подбородком. Голова с глухим звуком ударяется об пол и подскакивает на резиновом коврике. Бокал звонко стукается о его лоб.

Фергюсон в отключке.

— Эй! Что случилось? — орет бармен над моим правым плечом.

Стеф уже на полу, поднимает Фергюсона, но он без сознания, голова болтается.

— Перебрал! — кричит она бармену.

— Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает тот. Лишняя ответственность ему не нужна. Он воображает, как на допросе злые следователи станут намекать, что он отпустил нам слишком много спиртного.

— Все нормально, — хором отвечаем Стеф и я.

— Может, вызвать «скорую»? — тревожно предлагает бармен.

— Нет, он с нами. Мы его заберем. — Стеф уже положила руку Фергюсона себе на шею и кивает мне, чтобы я зашла с другой стороны.

Я мотаю головой.

— Джейн! — шипит Стеф. — БЫСТРО, Джейн!

Что-то в ее голосе подсказывает мне, что лучше помочь. Я нагибаюсь и кладу тяжелую мокрую руку себе на плечо. Пытаюсь встать, но от недостатка физической нагрузки мои ноги совсем ослабели, а Фергюсон все-таки не настолько потерял в весе.

— Ты держишь? Ты, по-моему, вообще не держишь, — хрипит Стеф, поднимая свою половину выше моей.

Фергюсон роняет голову на грудь, хрюкает и моргает, понемногу приходя в себя.

— Ну же, Эд, мы едем домой. — Стеф встряхивает свою половину. — Ты можешь идти?

Фергюсон бормочет что-то невнятное, но ногами шевелит, и держать его становится легче.

— Вот так-то лучше, — подбадривает его Стеф.

— Осторожнее за рулем, — напутствует нас бармен.

— Какого хрена? — кричит Мисси из окна «импалы».

Она явно в бешенстве, но не настолько, чтобы выйти и разобраться. На ее глазах мы подводим Фергюсона к задней двери и загружаем в машину, стукнув лбом о крышу.

— Что там у вас, черт побери, произошло? — орет Мисси, выворачивая шею и сердито глядя на нас.

— Джейн его вырубила, — отвечает Стеф.

— О-о, старушка! — восклицает Рон.

— Трогай! — шипит Стеф. — Я поеду в его машине, за вами.

Голова Фергюсона колотится о спинку кресла. Он что-то лопочет про жареного цыпленка.

Мы возвращаемся в мою квартиру, хотя я решительно против: я хочу отвезти Фергюсона к Рону, но Мисси объясняет, что надо подстроить так, будто Фергюсон поехал добровольно — на случай, если он заявит о похищении.

— О похищении?

Господи!..

— Ну, это вряд ли, — пожимает плечами Мисси, что, однако, меня вовсе не успокаивает.

Затащить Фергюсона наверх — задача не из легких: он еще не совсем очухался, поэтому мы наваливаемся вчетвером. Поднявшись, мы укладываем его обмякшее, пыхтящее тело на диван. Но не успеваю я перевести дух, как Рон залезает в мой холодильник. Видимо, даже самое тяжкое уголовное преступление никак не отражается на его аппетите. Он вынимает буханку хлеба, остатки мяса, горчицу и делает бутерброд прямо во рту: заглатывает целый ломоть хлеба, кусок мяса и заливает туда же горчицу.

Фергюсон стонет на диване.

— Ну? Ты достанешь пропуск? — Стеф вопросительно смотрит на меня.

— Я?! Ну уж нет. Я к нему не притронусь.

При мысли о том, что придется копаться в его карманах, меня тошнит.

— Почему все должна делать я? — возмущается Стеф и топает к дивану.

Склонившись над бывшим коллегой, она принимается методично обыскивать его. Не моргнув глазом, Стеф по локоть засовывает руки в его коричневые штаны на резинке.

Выудив бумажник, подает его Мисси.

— Я думала, вы ищете пропуск, — с упреком напоминаю я, когда Мисси достает оттуда двадцатидолларовую банкноту.

— Здесь его нет. — Не обращая на меня внимания, Мисси вываливает содержимое бумажника на журнальный столик. — Ищи дальше, — приказывает она Стеф.

— Кто покупает одежду этому мальчику? — восклицает Стеф, наморщив нос. — Знаете, на самом деле фигура у него неплохая, только надо научить его одеваться.

— Шутишь, да? — спрашиваю я Стеф. Она не отвечает.

— Вот! — Стеф показывает на шнурок у него на шее. За пределами офиса Фергюсон носит свой пропуск и личную карточку на шнурке. В жизни не видела ничего печальнее.

Мисси одним ловким движением обрывает шнурок.

— Что за?.. — бурчит очнувшийся Фергюсон и, щурясь, вглядывается в наши лица. Он потерял свои квадратные очки в баре при падении.

— Без очков он выглядит намного лучше, — отмечает Стеф.

Я в упор смотрю на нее.

— А? — невинно спрашивает она.

— Э-э? Где я? — пьяно бормочет Фергюсон.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос отвечает Стеф.

— Не знаю.

Чтобы отвлечь его, Мисси включает телевизор. Идет «Где моя тачка, чувак?».

— Мужик, ты весь такой прикольный, — ни с того ни с сего заявляет Рон, хлопнув Фергюсона по плечу. — Хочешь? — предлагает он, зажигая косяк.

Фергюсон, мало что соображая, глубоко затягивается.

— Молодец, — кивает Рон.

Когда косяк пускают по кругу, даже я делаю затяжку: у меня был длинный день.

Около полуночи Мисси и Стеф выталкивают Фергюсона за дверь, но я слишком закосела, чтобы что-то сказать.

Наконец, доев все «Читос», которые нашлись у меня в квартире, и проглотив три сэндвича с горчицей, я засыпаю на диване прямо в одежде. Стеф отрубилась на полу, а Рон, как обычно, удалился восвояси по пожарной лестнице. Я вижу, что он прихватил неоконченные эскизы обложки для своего компакт-диска. Классический прием: можно будет зажать остаток моего гонорара.

Кому: jane@coolchick.com

От кого: Hiring@NabiscoWorld.com

Дата: 16 марта 2002, 10:30

Уважаемая миз Макгрегор!

Мы рады узнать, что Вы являетесь поклонницей продукции «Набиско», но, к сожалению, не можем выслать Вам бесплатные образцы всех наших продуктов, чтобы Вы могли совершенствоваться в профессии дегустатора.

Высылаем Вам, как постоянному покупателю, купон, дающий 25-центную скидку на коробку наших популярных крекеров «Ритц Битс»®.

Удачи в карьере!

Том Хаас,

Отдел разработки продукции.

9

Просыпаюсь с пересохшим ртом и жжением в горле; от обрывочных воспоминаний вчерашнего вечера кружится голова. Я почти ощущаю, какое количество мозговых клеток потеряла. В ушах занудно звенит, и только через несколько секунд я понимаю, что это телефон.

— Милая… у меня чудесные новости! — щебечет в трубку мама.

— Надеюсь, не свидание вслепую. — Впрочем, не удивлюсь: такая уж карма.

— Нет, даже лучше. Я устроила тебе собеседование с моей компанией.

— Когда?

Слышится гудок по второй линии.

— Мам? Я перезвоню.

— Я разговариваю с Джейн? — спрашивает женщина — бойко и чересчур самоуверенно. Люди, у которых есть работа, как правило, самоуверенны.

— С Джейн, — подтверждаю я.

— Отлично, я вовремя? Я вас не отвлекаю? — При этих словах она смеется — по-моему, издевается. — Я Черил Лэдд, коллега Дорис Макгрегор. Она упомянула ваше имя и сказала, что у вас талант. Мы просмотрели свои данные и обнаружили, что пару недель назад вы присылали нам резюме.

— Да?

— Мы с мальчиками решили, что оно довольно веселое. У вас очень интересное резюме.

Не знаю, какое досталось ей и «мальчикам», но во многих резюме я слегка приукрашивала действительность.

Она зачитывает:

— «Ассистентка Энди Уорхола, разработала логотип «Пепси»»…

— Ну, в общем… — Скорей всего, в тот день я была особенно обижена и разочарована.

— У нас динамичная, творческая команда, и нам нужны творческие люди вроде вас, которые не боятся рисковать.

Черил такая напористая, что тяжело слушать. С трудом воспринимаю ее прыгающую интонацию.

— Я знаю, вас не предупредили заранее, но вы свободны сегодня днем? Вы непременно должны познакомиться с нашей командой.

Вопреки здравому смыслу, я оставляю Мисси и Стеф в квартире одних с пропуском Фергюсона. Чем черт не шутит, может, они уже сами поняли всю нелепость плана проникновения в «Максимум».

Приняв душ и надев свой лучший шерстяной костюм и туфли на каблуках, я иду в небольшое офисное здание на углу Гранд-авеню и Дирборн — как на свидание вслепую. Выйдя из лифта, попадаю в маленький открытый офис без ковров, с ярко-голубыми стенами, декоративной подсветкой и дорогими кожаными креслами с высокой спинкой. Перегородки сделаны не из фанеры, а из итальянского клена, повсюду отделка из прохладной нержавеющей стали. В целом офис выглядит так, будто его в спешке оформляли шведские архитекторы: дерево, металл, стекло и черные тона.

Не успеваю я сделать двух шагов, как на волосок от моей головы со свистом проносится оранжевый футбольный мяч.

— Извини, — говорит мускулистый темноволосый бог, словно соскочивший со страниц каталога «Аберкромби Фитч».

У парня слегка растрепанные волосы, загорелые ноги, модные, с бахромой, шорты цвета хаки. Он подбирает мяч и бросает его через весь офис своему другу, парню в квадратных очках в темной оправе (такие же лежат у меня дома) и с торчащими в разные стороны черными волосами. С того места, где я стою, видно кухню и огромный стеклянный холодильник, заполненный газировкой — классной газировкой. Я думала, таких офисов больше нет. Я думала, они все исчезли вместе с интернет-компаниями — рухнули и прогорели. И я вдруг начинаю нервничать, как бывает, когда видишь, что человек, которого тебе сватают друзья, гораздо красивее тебя: ты хочешь ему понравиться, а если нет, то пусть у него будет какой-нибудь непростительный недостаток, вроде IQ меньше пятидесяти.

Увидев маму, сидящую в углу, за красивой кленовой перегородкой, я машу ей рукой. Она машет мне в ответ. Она разговаривает с другим красавцем — блондином лет тридцати, похожим на манекенщика.

Ко мне подходит бойкая курносая женщина с короткими рыжеватыми волосами и хватает меня за локоть.

— Наверное, вы Джейн. О, я так рада, что вы смогли прийти.

Она оказалась еще самоувереннее, чем по телефону. Такие напористые люди всегда что-то скрывают — обычно маниакальную депрессию или какое-нибудь другое серьезное душевное расстройство. Но я закрываю на это глаза. Я уже хочу эту работу. Я хочу работать в этом классном месте, где играть в мяч не только можно, но и нужно. Хочу сидеть в кабинке со стильной шведской мебелью.

— Принести вам колы? Чипсы? Бублик? — Она склоняет голову набок, словно стюардесса.

— Э-э, нет, спасибо.

— Ну тогда пойдемте в аквариум! — Она просовывает руку мне под локоть и ведет в зал заседаний — гигантскую стеклянную комнату посреди открытого офисного пространства, с декоративными фонариками и длинным кленовым столом.

Как только мы садимся, что-то ударяется о стеклянную стену — это снова футбольный мяч; «Аберкромби» пожимает плечами в знак извинения, а Черил шикает на него и строит гримасу: ах ты, озорник!

— Ну, Джейн, — произносит Черил, распевая мое имя в пять слогов, — позвольте сказать вам, как мы любим Дорис. То есть мы ЛЮБИМ Дорис. Она нам как мать. — Когда Черил говорит, то раздувает ноздри, а для пущего эффекта выкатывает глаза.

— Тут я вас понимаю.

Черил смеется:

— О, ну конечно. Итак, Джейн (снова пять слогов), расскажите мне о себе.

Она выжидательно мигает. Терпеть не могу неопределенных вопросов. Я начинаю ерзать.

— Ну, поскольку в последнее время я круглый день ем бутерброды с арахисовым маслом и смотрю «Мнение», боюсь, что ничего особенного во мне нет. Но… — спохватываюсь я, пытаясь включить обаяние, — у меня было достаточно времени для самоанализа. И кажется, я наконец поняла, чего хочу от работы…

И чего же? Надо срочно что-то придумать.

— Шведской мебели, — острю я. Лучше отшутиться, чем сказать какую-нибудь глупость.

Черил запрокидывает голову, деланно смеется, потом вздыхает и вытирает пальцем нижнее веко.

— О, Дорис говорила, что вы веселая. Тогда давайте я расскажу вам о нашей работе. В Cook4U.com[11] трудятся много, не думайте, что здесь сплошные игры и забавы. Пусть этот футбольный мяч не вводит вас в заблуждение.

Она останавливается, словно дает мне возможность посмеяться, но я не смеюсь, и Черил сразу продолжает:

— Мы иногда работаем сверхурочно, но стараемся получать от этого удовольствие, — ведь если не получать удовольствие, какой смысл в работе? Правда?

— Правда. — Я так энергично киваю, что голова чуть не отрывается. Возьмите меня к себе! Вы хотите меня взять! — мысленно кричу я.

— Разумеется. Но что нам нужно, так это ощущение одной семьи. Мы коллеги, да, — но нам нравится считать себя…

— Семьей? — подсказываю я.

— Вот именно! Дорис у нас — мать семейства. Вы видели Дэйва — того парня с футбольным мячом? Это озорной младший брат. А если бы вы были членом нашей семьи, — в какой роли вы себя видите?

— Графического дизайнера, — говорю я.

— Само собой. Но с точки зрения семьи?

— По-моему, я не совсем поняла вопрос.

Черил роняет голову на грудь в притворном отчаянии.

— Ну же, Джейн (на этот раз шесть слогов — ДЖЕ-Е-Е-ЙН-Н-Н), вы же знаете, о чем я.

— Активный дядюшка? — шучу я.

До Черил шутка не доходит. Она хмурится и произносит чопорным тоном:

— Мы доброжелательно относимся к любой сексуальной ориентации. Мы никого не дискриминируем.

— Извините, я и не хотела сказать, что дискриминируете.

Это провал. Определенно провал. Надо взять себя в руки.

— Я была бы артистичной младшей сестренкой.

— Так, так. — Черил быстро записывает что-то в своем блокноте. Кашлянув, она снимает с плеча волосок. — Насколько вы обожаете кулинарию?

Я тупо смотрю на нее.

— Но мы ведь Cook4U.com, и нам удалось пережить кризис интернет-компаний только благодаря вере в совершенство нашей продукции и любви к нашему делу. Мы очень серьезно подходим к кулинарии. В смысле, здесь все без ума от кулинарии.

Господи, что же сказать? То немногое, что я умею готовить, продается в замороженном виде с инструкцией на упаковке.

— Итак, насколько вы обожаете кулинарию? По шкале от одного до десяти.

— Десять, — заявляю я. — Определенно — десять.

— Джейн, — наставительно говорит она. — У нас все беспредельно любят кулинарию.

Ощущение, словно меня обвели вокруг пальца.

— О да, конечно, беспредельно. Я тоже беспредельно. Пятнадцать.

Черил качает головой: видимо, этого мало.

— Ну, то есть… двадцать, тридцать… сто! — в отчаянии я готова задрать планку до небес.

— Это другое дело, — одобрительно кивает Черил.

Собеседование я, несомненно, провалила. Прямо сейчас. На этом вопросе о шкале.

— Здесь мы заботимся о настроении. Все оптимисты. Все позитивны. Мы все питаемся позитивной энергией. Вы питаетесь позитивной энергией?

Мне страшно даже подумать, что придется изображать веселье, но я стараюсь изо всех сил:

— Я умею быть оптимисткой. Я люблю позитивную энергию как никто другой.

— Вижу, что вы прямолинейная, серьезная личность. Оранжевый тип в чистом виде. Вы называете вещи своими именами. Вы не боитесь трудностей. Я — синий тип. Коммуникабельный. — При этих словах Черил улыбается, широко и жутко неестественно.

Я остолбенело смотрю на нее.

— Ладно, Джейн, думаю, я злоупотребляю вашим вниманием. Пора позвать команду.

«Команда» состоит из «Аберкромби», его партнера по игре в мяч и русского с сильным акцентом. Они вваливаются в зал заседаний, держа свою бесплатную газировку, словно почетные призы, и лениво шлепаются в расставленные вокруг кресла. Я так хочу работать с ними, что мне физически больно.

— Это команда. Команда, это Джейн.

— Привет, Джейн, — хором, нараспев произносят они.

— Ну, мальчики, ведите себя хорошо, — хихикает Черил и кокетливо смотрит на «Аберкромби».

— Джейн. Скажи нам. Ты считаешь Влада сексуальным? Он считает тебя сексуальной. — «Аберкромби» ставит Влада, русского, в неловкое положение; тот краснеет.

— Джон, — упрекает его Черил.

— Шер, ты же знаешь, что я тебя люблю, малышка, не злись, — говорит «Аберкромби», от чего Черил конфузится. — Что ты любишь на обед? — спрашивает он меня. — Это очень важный для нас вопрос — что будет на обед.

Как же я хочу эту работу.

— Я фанатка бутербродов.

— Бутерброды! — кричит команда. — Отлично. Еще один фанат бутербродов!

Наистраннейшее собеседование. Не поймешь, теряю я баллы или набираю. Не поймешь, шутят они или издеваются. Сердце проваливается в желудок. Это все равно что на свидании вслепую заметить, что твой шикарный незнакомец оглядывает ресторан и прикидывает, как бы удрать.

— А как насчет рекомендаций? — начинает Влад, но Черил его перебивает:

— О, это не так уж важно. Важно то, что вы чувствуете по отношению к работе и чего вы от нее хотите.

Теперь понятно, почему взяли маму. Она может говорить о своих чувствах часами. Но в этом смысле я похожа на отца — не люблю разговаривать о чувствах. А если честно, чаще всего я делаю вид, что у меня их вообще нет.

— Полагаю, мы уже утомили Джейн, — говорит «команде» Черил, словно они дошкольники, а я черепаха в живом уголке. Потом обращается ко мне: — У вас есть вопросы?

Этот момент на собеседованиях я ненавижу больше всего. Если спросить то, что действительно хочется (например, какая у меня будет зарплата и можно ли обедать по два часа), это произведет плохое впечатление. Приходится задавать идиотские вопросы, чтобы выглядеть заинтересованной и серьезной.

— Когда вы примете решение?

Черт. Не могла придумать что-нибудь получше? Это провал, думаю я. Провал.

— Через пару недель, — отвечает Черил, явно разочарованная моей тривиальностью. — Если это все… — она понижает голос, — остался только тест на наркотики.

Тест на наркотики?

— Здесь все проходят тест на наркотики. — Черил подает мне направление. — Клиника недалеко, на этой же улице. Можете зайти туда по дороге домой.

В дверях мама обнимает меня и шепчет: «Удачи!» Ужасно неудобно.

— Спасибо, что пришли! — поет Черил, когда я вхожу в лифт.

По пути в клинику я покупаю три больших стакана травяного чая, но вряд ли это поможет. Даже если я и пройду тест на наркотики, что-то подсказывает мне, что собеседование я завалила.

Поганый день, хуже не бывает, думаю я по дороге домой. Оказалось — бывает: дома я обнаруживаю Мисси и Рона, которые, как подростки, взасос целуются на диване.

— О господи! — кричу я, прикрывая глаза рукой. — Чтоб я ослепла!

— Не драматизируй. — Мисси садится и, покашливая, стирает Ронову слюну со своего рта.

Украдкой посмотрев сквозь пальцы, я замечаю, что Стеф нигде нет. Хорошо хоть она избежала этого зрелища.

— По-моему, меня сейчас вырвет. — Застать Рона с Мисси — еще хуже, чем моих родителей. К горлу подступает тошнота.

— Ой, какие мы нервные, — фыркает Рон.

И они опять начинают целоваться, словно их губы тянет друг к другу трактором.

Я повторяю:

— Я не шучу, прекратите. Меня стошнит. — И, снова прикрыв глаза, пинаю журнальный столик.

— Если не нравится, можешь уйти в свою спальню, — заявляет Мисси.

— Гостиная, между прочим, — общая территория. Почему бы вам не уйти в ТВОЮ спальню?

— Пожалуйста! — яростно выкрикивает Мисси.

Она встает, тащит Рона в бывшую мою спальню, хлопает дверью и закрывает ее на замок. Через несколько секунд слышится характерный скрип пружин.

— Только не на моей кровати! — кричу я, но, боюсь, уже поздно.

Я возвращаюсь в гостиную, включаю телевизор на полную громкость и открываю газету на странице «Работа»: после неудачи на собеседовании мне нужен разумный совет.

Оказывается, к поиску работы нужно подходить как к обычной работе: составить график «поиска через знакомых», «написания резюме» и «чтения объявлений», словно это деловые встречи.

Если записать мой график, останется только повеситься. Получается примерно так:

8-9. Лежу в кровати и делаю вид, что сплю.

9-10. Смотрю шоу Опры.

10:00–10:05. Думаю о зарядке. Решаю обойтись без нее.

10:06–10:08. Съедаю четыре тоста с арахисовым маслом.

10:08–10:30. Прошу Мисси помыть посуду, после чего выслушиваю двадцатиминутное объяснение об аллергии, грозящей летальным исходом.

10:30–10:45. Пью кофе, ем бублики. Смотрю конец «Мнения».

10:45–11:45. Просматриваю те же вакансии, что и вчера.

11:45–12:00. Решаю заняться самосовершенствованием. Пробую читать Важный роман Важного автора, который получил Важную премию. Начинаю засыпать. Засыпаю. Меня будит Мисси, которая не может найти пульт.

12:00–12:05. Вздрогнув, просыпаюсь окончательно — в уверенности, что на сайте появились новые объявления.

12:05–12:07. Проверяю сайт. Новых объявлений нет.

12:07–12:08. Выношу пустое мусорное ведро.

12:08–12:20. Смотрю рекламный ролик о сушилках. Раздумываю, не купить ли себе сушилку.

12:20–12:30. Дерусь с Мисси за пульт. Проигрываю.

12:30. Решаю ограничить просмотр телевизора, так как это подрывает самооценку и бюджет. Выключаю телевизор. Включаю радио.

12:31–12:34. Подпеваю Тому Петти («Я не сдамся»).

12:34–12:36. Вдохновившись, снова просматриваю вакансии. Я не сдамся!!!

12:36–12:38. Неуместная песня Джуэл «Мои руки» убивает весь мой оптимизм.

12:39. Выключаю радио. Хожу по квартире. Беспокоюсь о квартплате. Съедаю ложку арахисовой пасты «Джиф». Мисси кричит, чтобы я прекратила ходить туда-сюда: у нее от этого, дескать, кружится голова.

12:40–12:45. Снова пытаюсь читать Важную книгу Важного автора, получившую Важную премию. Мысли блуждают. Понимаю, что проголодалась.

12:45–13:00. Съедаю четыре ломтика хлеба.

13:00–14:15. Сплю.

14:15–14:45. Просыпаюсь. Опять пытаюсь читать Важную книгу. Зеваю. Сплю еще.

14:45–15:15. Рассматриваю способы быстрого обогащения. Делаю звонки по поводу продажи собственных яйцеклеток/крови/органов. Съедаю еще одну ложку «Джифа».

15:15–17:00. Смотрю повторы «Острова Гиллигана», «Я мечтаю о Джинни» и «Героев Хогана». Слушаю, как Мисси и Рон оскверняют мою кровать.

17:00–18:00. Выношу мусор. Придумываю себе занятия, вроде перекладывания одежды в ящиках. По-новому расставляю обувь в шкафу. Счищаю грязь с крышечек на бутылках с моющими средствами. Снова ем хлеб.

18:00–18:30. Раздумываю, не лечь ли спать.

Работу над графиком прерывает звонок домофона. Я выглядываю из окна и вижу Кайла.

— Слава богу, — говорю я.

— Сегодня Тодд от меня отказался. Хочешь, сходим куда-нибудь? — спрашивает Кайл в домофон.

— Еще бы! — Накидываю пальто и бросаюсь на лестницу.

— Что-то ты ко мне зачастил. С чего бы это? — спрашиваю я Кайла. Мы сидим в соседней харчевне за тарелкой супа.

— Не хочу увидеть тебя в шоу Мори Пович.

— Как мило.

— Честно, у тебя подавленный вид. Ты не похожа на ту Джейн, которую я знаю.

— А какую Джейн ты знаешь?

— Джейн — это такая девчонка, которая никогда не зевает, — рассказывает Кайл. — Которая не полезет за словом в карман. И никому не позволит собой помыкать.

— Мне нравится Джейн, которую ты знаешь. Может, познакомишь нас?

— Та Джейн, которую я знаю, делает вид, что ей никто не нужен, но это неправда, — продолжает Кайл.

— По-моему, ты зря обо мне беспокоишься.

— Просто если тебе нужно поговорить — я всегда рядом.

— Спасибо.

* * *

После нескольких стаканов мы начинаем спорить, какая кличка лучше — Мистер Т или Б. А. Баракус[12], а потом, естественно, обсуждаем, как великолепная команда бывших военных умудрилась так никого и не пристрелить, несмотря на достаточное количество выпущенных боеприпасов. Уже само число пуль должно было гарантировать хотя бы одну жертву, а они попадали только в землю у себя под ногами.

Кайл утверждает, что у него есть говорящая кукла Мистера Т с качающейся головой, которую, естественно, я непременно должна увидеть, и мы отправляемся к нему на квартиру.

Дома у Кайла я сразу вспоминаю, что никогда здесь не была, что он всегда приходил ко мне сам или я видела его у Тодда или у родителей. Квартира оформлена нейтрально и со вкусом, даже компакт-диски убраны в специальный шкафчик.

У него те же диски, что и у меня: «Уилко», «Радиохед», «Колдплэй».

— А я считала тебя поклонником Селин Дион.

— Обижаешь, — отвечает Кайл, возвращаясь с двумя бокалами красного вина.

Я уже немного пьяная после выпитого за ужином.

Кайл ставит «Уилко» и предлагает:

— Еще вина?

Соображаю, что выпила весь бокал в два больших глотка. Я вдруг снова чувствую себя пятиклассницей, которая втискивалась на заднее сиденье между Тоддом и Кайлом и надеялась, что Кайл заметит ее новые джинсы.

— Ты пытаешься меня напоить? — спрашиваю я.

— Может быть.

Он делает паузу. Я подумала бы, что Кайл заигрывает, если бы не знала его так хорошо. Снова эта неотразимая улыбка. И она начинает на меня действовать.

— Это мой рисунок? — удивленно спрашиваю я, соскочив с дивана и направляясь к камину у противоположной стены, подальше от Кайла.

Да, действительно мой. Одна из моих студенческих работ. В хорошо меблированной квартире она смотрится совсем по-другому. Я привыкла, что моими творениями прикрывают трещины в стене или дырки на обоях в необустроенных комнатушках.

— В спальне у меня еще две твои картины в рамках, — заявляет Кайл.

— Шутишь.

В комнате какая-то странная атмосфера. Мой желудок подпрыгивает, будто по нему пробегают маленькие электрические разряды.

— Можешь убедиться.

На картинах изображены ветки. Два небрежных наброска деревьев на заднем дворе моих родителей. Я нарисовала их как-то летом, в приливе чувств, пока Тодд и Кайл гоняли мяч.

— У меня есть работы получше, — оборачиваясь, говорю я. Кайл стоит рядом.

— А по-моему, лучше не бывает.

Прежде чем я успеваю что-либо сообразить, он меня целует. В губы.

На секунду я потрясена. В прямом смысле. Это как электрический ток, у меня волосы встают дыбом. Когда первоначальное удивление проходит, я целую его в ответ. В голове одна мысль: «Ого!» Я и не знала, что Кайл так хорошо целуется.

И вдруг мы уже на его кровати, он сверху, его руки под моей рубашкой. И я не могу понять, почему мы не делали этого раньше. Почему так быстро забыла, как обожала его в пятом классе. Моя рубашка уже расстегнута, когда я наконец прислушиваюсь к нудным сиренам, которые воют у меня в затылке: «Тревога! Секс по пьянке с лучшим другом брата — рискованное дело, как бы хорошо он ни целовался».

— Подожди. — Я выглядываю из-под Кайла; голова кружится. Все так быстро.

— Извини, — шепчет Кайл, садясь и приглаживая волосы. — Я не хотел заходить так далеко.

— Нет, все нормально, — уверяю я, увидев его испуганное лицо. — Правда.

— Правда? — спрашивает он.

— Было здорово. Правда.

— В таком случае… — Он снова наклоняется меня поцеловать.

— Но, может, на сегодня хватит? — Моя рука упирается ему в грудь, а мое тело кричит моему мозгу: зануда чертов! Тело надеется, что Кайл начнет меня уговаривать.

Но Кайл не уговаривает. Он встает.

— Ты права. Уже поздно. Давай я отвезу тебя домой.

Cook4U.com, где каждый — гурман™

Гранд-авеню, 57 В.

Второй этаж

Чикаго, IL 60610

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

29 марта 2002 г.

Дорогая Джейн!

Мы считаем Вас подходящим кандидатом на должность веб-дизайнера и художника, однако решили взять другого претендента, который лучше соответствует нашим требованиям. Мы будем хранить Ваше резюме в течение года и в дальнейшем с удовольствием рассмотрим Вашу кандидатуру на любые сходные должности.

Удачи Вам.

Черил Лэдд,

менеджер по кадрам и администратор

Cook4U.com

P. S. Наверное, я должна сообщить Вам, что Вы не прошли наш обязательный тест на наркотики. В Ваших анализах были обнаружены следы конопли. К сожалению, по этой причине в дальнейшем мы, вероятно, не сможем рассматривать Вашу кандидатуру на должности в Cook4U.com.

10

Мне хочется громко петь. Кайл меня целовал, снова и снова думаю я, словно мне опять двенадцать. Не могу спать. Не могу есть. Не могу думать ни о чем, кроме Кайла.

С тех пор как он меня поцеловал, мне постоянно хочется смеяться. Интересно, это и есть любовь? Я уже и забыла, что это такое.

Через пару дней Кайл звонит извиниться.

— Это совершенно ни к чему, — отвечаю я, улыбаясь до ушей — так рада слышать его голос.

— Мне кажется, будто я воспользовался твоим положением.

— Мне нравится, когда время от времени пользуются моим положением, — говорю я.

— В таком случае, что ты делаешь завтра вечером?

Я смеюсь:

— Не так быстро, Ромео.

— Конечно, конечно, — соглашается Кайл. — Сначала мы отсчитаем положенные три дня между свиданиями, а потом сделаем вид, что слишком заняты и сможем встретиться не раньше чем через неделю.

— Угадал. А потом я протяну еще неделю, а потом — может быть — мы встретимся за чашкой кофе.

— Кофе? По-моему, ты слишком спешишь. Эдак ты, пожалуй, начнешь подбирать имена нашим детям!

Я смеюсь. С Кайлом весело флиртовать. Подозреваю, что у него богатая практика, — но сразу же отгоняю эту мысль.

— Что ты делаешь в субботу? — спрашивает он.

— Ого. Ты сразу переходишь к субботе, минуя ни к чему не обязывающие будние вечера. Это смело.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — напоминает Кайл.

Я улыбаюсь.

— В субботу — папины ежегодные Весенние барбекю. Ты забыл?

— Вот черт, совсем из головы вон. Как такое можно забыть? Столько горелого мяса, что хватило бы на прокорм развивающейся страны.

В первую субботу апреля папа всегда устраивает ежегодные Весенние барбекю, как бы ни было холодно. Папа обожает жарить мясо и делает это каждую вторую субботу с апреля по октябрь. Но первая неделя апреля по количеству поливаемой жиром, поджариваемой и съедаемой пищи уступает только Дню независимости.

— Ты приедешь? — спрашиваю я.

— Ну конечно. Хочешь, я тебя подвезу? Обещаю вести себя наилучшим образом.

— Если «наилучшим образом» означает, что ты собираешься меня щупать, то я принимаю твое предложение.

Кайл смеется.

— Договорились.

Я вешаю трубку и вздыхаю. Неплохая штука эта любовь, решаю я. Меня даже перестал раздражать непрестанный скрип пружин в соседней комнате, где Мисси и Рон проводят марафонские испытания матраса.

От немилосердного скрежета пружин меня отвлекает внезапное появление Стеф.

— Меня выселили! — кричит она в домофон.

Едва переступив порог, она на одном дыхании выкладывает грустную историю: срок аренды закончился, и коварная хозяйка, твердо решив выселить Стеф из квартиры, чтобы поднять плату на тридцать процентов, проверила кредитоспособность Стеф по базе данных.

— Она выяснила, что я безработная, и все — договор она не продлит. — Стеф вытирает глаза.

Я обнимаю ее. Мне понятно, как ей плохо. И хотя я знаю, что потом пожалею об этом, слова произносятся сами собой:

— Хочешь, оставайся у меня. Несколько дней можешь спать в моей комнате или в гостиной на диване.

Стеф тут же прекращает плакать.

— Правда?

— Правда.

— Я так и знала, что ты это скажешь! — вскрикивает Стеф, вылетает за дверь и тут же возвращается с двумя чемоданами. — Я тебя люблю! — Она целует меня в щеку.

— Ты что, взяла с собой чемоданы?

— Но если бы ты не пригласила меня к себе, какая бы ты была подруга? А у меня правило — не держать паршивых друзей.

— Полагаю, это надо считать комплиментом, — говорю я. — Конечно, поучаствовать в оплате квартиры ты не можешь?

— Нет, зато у меня есть шикарная коллекция туфель. Если понадобятся — только намекни.

— Стеф, у меня седьмой размер. А у тебя девятый.

— Ну ладно. Тогда дамские сумочки. Бери любую!

— Спасибо, — ворчу я, но Стеф не замечает сарказма.

Не проходит и десяти минут, как снова верещит домофон.

Выглянув из окна, я вижу на крыльце Фергюсона.

— Его только не хватало. Что теперь делать?

— Притворись, что нас нет дома, — подсказывает сзади Стеф.

Фергюсон поднимает глаза и, заметив меня в окне, машет рукой.

— Поздно.

Я впускаю его в подъезд, и он застенчиво входит в квартиру.

— Привет, девочки. Я просто подумал, не оставил ли у вас той ночью свой пропуск?

Из спальни Мисси в одном полотенце выскакивает Рон.

— Ферг! — кричит он, увидев Фергюсона. — Как дела, старик? Покуришь?

— М-м, даже не знаю, — тянет Фергюсон.

— Давай, посиди с нами, — настаивает Рон, как будто он у себя дома. Я бы указала ему место, но все мои силы уходят на то, чтобы не смотреть на его бледную грудь.

— Хорошо, — уступает Фергюсон.

Мисси тоже выходит из спальни, причем ее рубашка от «Гэп» подозрительно похожа на одну из тех, что я потеряла.

— Это моя рубашка? — спрашиваю я.

— Нет, — возмущенно бросает Мисси, будто я обвинила ее в краже печенья (как пару дней назад).

— По-моему, это все-таки моя рубашка.

— Вот ненормальная. — Она пристраивается рядом с Роном, который сооружает кальян из оловянной фольги и моей красивой дорогой вазы.

Через час обкуренный Фергюсон начинает признаваться нам в любви.

— Ребята, я вас обожаю, — твердит он.

Мисси закатывает глаза. Рон с размаху шлепает Фергюсона по спине:

— Человек, который не стесняется своих чувств, достоин уважения!

— «Максимум Офис» дрянь, — вдруг произносит Фергюсон.

Мисси, Стеф и я смотрим на него, потом друг на друга. Всем известно, какой Фергюсон лояльный сотрудник. Никто никогда не слышал, чтобы он плохо отзывался о «Максимум».

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает Мисси.

— В этом месяце пройдут очередные сокращения, — беззвучно шепчет Фергюсон. — И на этот раз ради приличий выгонят пару начальников. Попросту говоря, через три недели мне придется искать новую работу.

Полтора месяца назад от этой новости я пришла бы в экстаз. Но сейчас во мне ничто не шевельнулось. Никто не заслуживает увольнения. Ну… кроме, может быть, Майка.

Стеф и Мисси переглядываются.

— Почему бы не рассказать ему о нашем плане? — предлагает Стеф.

— Не знаю даже, — качает головой Мисси.

— Давай, он может нам пригодиться!

Мисси на минутку задумывается, потом встает, идет в свою спальню и возвращается с несколькими рулонами чертежей под мышкой.

— Девочки, вы шутите! — Я-то думала, что они забыли о своем плане вторжения в «Максимум». — Не может быть, чтобы вы серьезно.

— Не делай из мухи шмеля, — с апломбом советует Мисси.

— Слона, — поправляю я.

— Какая разница.

— Что все это значит? — вопрошает Фергюсон, рассматривая чертежи и наши заговорщические лица.

Я жду, что Фергюсон бросится звонить в полицию или даже натравит на мою квартиру целый отряд спецназа, — кто знает, может, у него под одеждой спрятан диктофон. Проходит несколько секунд, но ни топота на лестнице, ни полицейских вертолетов над крышей не слышно. Наоборот — по лицу Фергюсона расползается широченная улыбка.

— Я обожаю вас, ребята. Я еще не говорил, как я вас обожаю?

Он, сияя, тянется обнять каждого. Не возражают только двое — Рон и Стеф.

Дни сливаются в один, как многозначительные паузы в диалогах из мыльной оперы. Фергюсон почти не выходит из моей квартиры — только чтобы принести из дома что-нибудь из одежды. Когда я спрашиваю его о работе, он мстительно заявляет: «Хочу израсходовать все отгулы, пока они у меня их не отняли».

Похоже, из моей квартиры вообще никто не собирается уходить — она превратилась в мотель. Мисси разрабатывает свой план вторжения в «Максимум Офис», хотя становится все очевиднее, что она понятия не имеет, как его реализовать. Они с Фергюсоном все время спорят об условных обозначениях на чертежах: эти двое постоянно путают вентиляционные шахты с коридорами.

Стеф, которая уже сотню раз накрасила и перекрасила ногти на ногах, то и дело вмешивается со своими идеями по поводу того, что следует сделать с начальством, когда они взломают электронную почту. Пока на первом месте в списке экзекуций увольнение и рассылка женам данных о расходах мужей.

Травка заметно подорвала силу воли Фергюсона: он забросил диету и поглощает все углеводы, какие может найти, в том числе хлеб целыми буханками.

Благодаря Рону с Фергюсоном вся квартира провоняла носками.

К счастью, у меня есть повод и для приятных мыслей — Кайл. Я наслаждаюсь начальной стадией, смакую двусмысленные разговоры, которые придают нашим отношениям совершенно новую окраску. Очень радужную, на мой взгляд. Стеф, которую удается ненадолго оторвать от разработки плана вторжения, предлагает помочь мне с выбором одежды. Все ее идеи крутятся вокруг глубокого выреза.

— Ты забываешь, мне нечего демонстрировать в этом вырезе.

— Мужчинам все равно, — отвечает она. — Все, что они хотят увидеть, — это кусочек груди. Неважно какого размера.

— Ну, если так…

Думаю, с Кайлом этот номер не пройдет. Во-первых, я слишком давно его знаю — он тут же намекнет мне, что я выгляжу как Джей Ло в платье от Версаче или (еще хуже) Лил Ким на церемонии награждения.

Во-вторых, я не хочу с ним просто переспать. Мне нужно больше, потому что я только сейчас осознала, что он перспективен. Он умный, смешной и сексуальный. Что, если мы начнем серьезно встречаться? И почему я никогда не позволяла себе думать о Кайле раньше?

Если подсчитать, то плюсов наберется немало. Он уже знает, что я не в своем уме, поэтому потрясений не будет, — это раз. Два: он уже познакомился с моими родителями и произвел на них впечатление, причем они его не испугали. Три: в глубине души я знаю, что Кайл — положительный персонаж.

— О боже, кое-кто влюбился по уши, — замечает Стеф, когда я примеряю и откладываю пятый наряд, извлеченный из шкафа. Все либо ужасно строгое (как мой деловой костюм), либо страшно старомодное. С тех пор как меня уволили, из моего шкафа куда-то пропала вся стильная одежда.

— Я не влюбилась.

— Любая девчонка, которая примеряет больше шести нарядов, влюбилась, — заявляет Стеф, провожая глазами шестой, который я сердито швыряю на кровать.

— Были бы деньги, я бы обновила гардероб.

— Это второй признак влюбленности.

— Нет, — неуверенно возражаю я.

— Может, эти темные джинсы на бедрах?

— Не пойдет. Когда я сажусь, они сползают практически до колен.

— Что ж, подружка, если есть чем похвастаться здесь — вперед! — шутит Стеф.

Я фыркаю:

— Вряд ли моя задница поможет покорить Кайла.

— На что только мужики не западают… Надень эти джинсы и эти ботинки. — Она берет мои ботинки на невысоком каблуке. — И вот это, — добавляет она, показывая на черный свитер с треугольным вырезом.

— Если я так оденусь, то не смогу сесть при людях.

— Ну не преувеличивай, — уговаривает Стеф.

Кайл звонит, когда я еще в душе, поэтому к нему подходит Мисси. Оказывается, что-то случилось и он не может подвезти меня к родителям.

— Он не сказал почему? — спрашиваю я у Мисси, чуточку разочарованная.

— Я похожа на твою личную секретаршу? — огрызается она.

— Ну хоть голос у него какой был? — услужливо подсказывает Стеф.

— У него был голос человека, который звонит сказать, что не сможет тебя подвезти.

— Толку от тебя никакого, — говорю я.

— Я рассчитывала на «хамку», но сойдет и это.

— Не делай поспешных выводов, — предостерегает Стеф, видя, что я усиленно соображаю. — Ты же знаешь его с детства! Может, колесо проколол или еще что.

Или еще что, думаю я.

Немного волнуясь, я надеваю свои экстремальные джинсы на бедрах, сажусь в электричку и умудряюсь приехать к родителям раньше времени. Впервые в жизни.

Прямо на пороге папа вручает мне гигантское блюдо: он собирается пожарить столько мяса и сосисок, что впору накормить какую-нибудь страну третьего мира. Я оглядываю гостиную. Кайла не видно, только Дина и Тодд уютно устроились на мамином диване. Как бы рано я ни приехала, Тодда мне никогда не опередить.

Все та же Дина? Я в шоке. Обычно между моим днем рождения и папиными Весенними барбекю Тодд успевал сменить трех-четырех девушек.

— Красивые джинсы! — воркует Дина. Поскольку то, что надето на ней, подозрительно напоминает черные брюки из лайкры с напылением, я не знаю, следует ли расценивать это как комплимент.

— А где Кайл? — спрашиваю я Тодда, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, но не получается: никак не могу отделаться от ощущения, что здесь что-то не так.

— У него какие-то дела, — пожимает плечами Тодд. — Может, подъедет попозже.

— Что еще за дела?

Тодд странно на меня смотрит.

— Какая тебе разница? И почему ты вдруг так разоделась?

— Я не разоделась.

— Джейн, в последнее время, если ты принимаешь душ, это называется «разоделась», — подкалывает меня Тодд. — Любая одежда, которая валялась на полу твоего шкафа меньше трех недель, считается официальной.

— Очень смешно…

Продолжить я не успеваю, потому что появляется мама.

— Джейн? Ты не поможешь мне на кухне? — спрашивает она, подняв брови, — это тайный знак, что у нее есть новости.

— У папы неприятности, — сообщает она мне на кухне. — Его официально уволили.

Несколько секунд я молчу.

— Ты же знаешь, они начали с того, что сократили его рабочие дни, — говорит мама. — И в итоге сократили их до нуля.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— На прошлой неделе! — возмущенно, как Тодд, кричу я. — Почему мне никто не сказал?

— Вообще-то я звонила. Но никто не брал трубку.

— Как он это воспринял?

— Не очень хорошо, поэтому постарайся быть с ним поласковее, ладно?

С папой трудно быть поласковее: он выпил несколько стаканов пива и утверждает, что его никогда бы не выгнали, если бы не внешняя политика Билла Клинтона.

— Зачем мы сунулись в Сомали? — вопрошает папа, переворачивая сосиски. На нем футболка Национальной стрелковой ассоциации с надписью «Холодной рукой». — Именно тогда наша экономика и скатилась до их уровня.

— Папа, нельзя винить Билла Клинтона в том, что ты потерял работу, — говорю я.

— А кого же еще? — возмущается он.

Я вздыхаю и выглядываю во двор, надеясь увидеть машину Кайла.

— Что тебе нужно, пап, так это опубликовать свое резюме на «Монстре» и «Хотджобз», — рекомендует Тодд. Можно было не сомневаться — Тодд начнет давать советы еще до того, как папа получит первое пособие по безработице.

— Это напрасная трата времени. Большинство вакансий нигде не публикуют. Все раздается по знакомству.

Интересно было бы стравить моего отца и моего брата в конкурсе на лучшего консультанта по поиску работы. Ни один из них ни за что не признается, что есть на свете вещи, в которых он не разбирается.

— Наверное, я позволю вашей маме некоторое время побыть кормильцем, — вдруг сообщает папа. — В конце концов, нельзя же отрицать равноправие женщин.

Папа — единственный из тех, кого я знаю (моложе семидесяти), кто на полном серьезе употребляет выражение «равноправие женщин».

— А может, нам с мамой стоит переехать в эту твою бескрайнюю квартиру? — предлагает папа. — Видит бог, у тебя там достаточно места.

Папа смотрит на свое положение с удивительным оптимизмом — видимо, потому, что еще не побывал на бирже труда.

— Садитесь, — объявляет мама, когда папа заканчивает жарить. (Я нервно поглядываю на входную дверь: может, у нас сломался звонок?) — Джейн, почему ты не садишься? (Я стою в углу кухни с тарелкой в руках.)

— Спасибо, я постою.

— А ну-ка, садись, — требует папа.

Я неохотно усаживаюсь за дальним концом стола, спиной к стене. Пытаюсь натянуть свитер поверх джинсов, но безуспешно. Чувствую, как по голой спине гуляет сквознячок.

— Ну что, Джейн, как там с Cook4U? Никто мне не признается, что стало с той должностью графического дизайнера.

— Э-э… Скорее всего, они просто решили вообще никого не брать на эту должность, вот и молчат.

— Странно. Черил даже не хочет обсуждать это со мной, — удивляется мама.

Меня спасает Кайл: слышится шум подъезжающей машины. Я едва не бросаюсь к двери бегом, словно мне опять десять лет. Опережаю маму на полсекунды.

Кайл укутан в шарф; он не заходит в дом и даже не выключает двигатель.

— Я только заехал поздороваться, не могу остаться, — поспешно объясняет он.

У Кайла такой вид, будто меньше всего на свете ему хочется стоять на мамином крыльце. Мне приходит в голову ужасная мысль: он меня избегает. Он даже не смотрит на меня — уставился через мое плечо на стоящую позади маму.

— Что за чепуха. Заходи, поешь, — приглашает та.

— Нет, правда, я не один, меня ждут.

Я пытаюсь разглядеть человека на пассажирском сиденье, но лобовое стекло отсвечивает.

— И друг твой пусть заходит, — доброжелательно говорит мама. — Давайте, что такое одна минутка.

И мама, как радушная хозяйка, приветливо машет автомобилю.

Дверь автомобиля открывается, и оттуда показывается длинная, стройная нога. За ней — блестящие каштановые волосы до плеч, безупречная грудь, невероятно тонкая талия, и завершают картину идеально округлые бедра. Никто так не похож на Кэтрин Зету Джонс, как Кэролайн. Та Кэролайн, которая три года встречалась с Кайлом и однажды летом умотала в Австралию, попрощавшись по телефону. Та Кэролайн, на которой Кайл собирался жениться. Кэролайн, его бывшая подруга, которая должна быть на другом краю света, но вот она — стоит перед домом моих родителей.

— Глупо ждать в машине, — говорит она Кайлу, направляясь к нам по дорожке. — Миссис М., сколько лет, сколько зим!

Родители Кэролайн когда-то жили на нашей улице, пока не переехали в центр. Но, по-моему, это еще не дает ей права практически перешагнуть через меня, чтобы подойти к маме, которая принимает ее объятия с удивленным лицом.

— Кэролайн, я думала, ты…

— В Австралии? Я вернулась. — Она оборачивается и бросает Кайлу взгляд через плечо. — И на этот раз, мне кажется, навсегда.

Никогда у меня так резко и окончательно не пропадал аппетит, как в те несколько секунд после приезда Кэролайн. Единственное цыплячье крылышко, которое я уже съела, и то рискует вылететь в мамину гостиную.

Кэролайн.

Ее блестящие, фантастические волосы, белый, без единого пятнышка, ручной вязки свитер, коричневая вельветовая мини-юбка и песочные замшевые ботинки. Ее беззаботный, гортанный смех. Очаровательная полуулыбка и взмах волосами покоряют всех. Как я могу с ней соперничать?

Я смотрю на Кайла, но, похоже, он в полной власти Кэролайн и совершенно не возражает, когда она по-хозяйски треплет его по плечу.

Тодд, кажется, потрясен не меньше меня. Видимо, Кайл и его не посвятил в свой маленький секрет. Дина, обескураженная присутствием в комнате еще одной женщины с грудью, разглядывает Кэролайн, слегка нахмурившись. Папа — единственный, кто не замечает явной напряженности атмосферы, — врывается в комнату и по-медвежьи хватает Кэролайн в охапку:

— Давно в городе? Надеюсь, надолго?

— Всего на пару дней, — отвечает Кэролайн. — Можно сказать, разведываю обстановку.

У меня кружится голова. Я сажусь.

— Ого, Джейн! — со смехом кричит Тодд, привлекая всеобщее внимание. — Не занимайся эксгибиционизмом!

Я понимаю, что сижу на маминой тахте и показываю свою задницу половине комнаты.

— Извините. — Я поспешно вскакиваю, едва не опрокинув бумажную тарелку с жареными сардельками на мамин ковер, и бегу в ванную.

MM/MARS

Хай-стрит, 800

Хэккетстаун, NJ 07840

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

5 апреля 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Мы не сомневаемся, что Вы первоклассный графический дизайнер, но нам не требуется специалист по ручной раскраске наших шоколадных конфет ММ. Это делает автоматика на нашей фабрике.

В данный момент мы не собираемся расширять цветовую гамму наших изделий. Однако мы учтем Ваши предложения насчет пурпурного и жженой охры.

Искренне Ваш

Рэй Лопез,

специалист по кадрам.

11

Интересно, скоро ли меня хватятся? Через пять минут? Десять? Двадцать? Рассматриваю себя в зеркале — небрежный хвостик, почти незаметный макияж — и удивляюсь собственной непонятливости. Неужели я все перепутала? Но разве Кайл не заигрывал со мной? И не целовал меня? Разве мы не собирались встречаться?

Могла ли неудача с Майком настолько выбить меня из колеи, что я разучилась правильно толковать простейшие сигналы взаимного интереса?

Я стукаюсь лбом о зеркало. Кто-то должен запретить мне игры в свидания, пока я не убила кого-нибудь, а именно — себя.

Делаю несколько вдохов и, успокоившись, анализирую ситуацию. Кайл меня целовал. Кайл определенно заигрывал со мной по телефону. Кайл звонит за час до того, как должен был за мной заехать, и все отменяет. Кайл появляется у моих родителей с бывшей подругой, которая ведет себя так, будто они снова вместе.

Так кто здесь сошел с ума?

* * *

Подогреваемая чем-то очень похожим на ненависть, которая вот-вот готова выплеснуться наружу, я выхожу из ванной и остаток папиного вечера стою, скрестив руки, в углу и ничего не ем.

Все это время Кайл на меня не смотрит. Ни разу ни одного взгляда, даже неловкого, в мою сторону. Не знаю, как ему это удается. Я практически не спускаю с него глаз. Кэролайн отбрасывает назад свои блестящие темные волосы, словно позирует для рекламы шампуней «Пантин», и то и дело поглядывает на меня с выражением, которое я в своем параноидальном состоянии воспринимаю как злорадство.

Как обычно, Кэролайн перетягивает беседу на себя, рассказывая всем, что решила слетать домой («каприз»), что сегодня Кайл любезно встретил ее в аэропорту и что она даже еще не была у своих родителей.

Наверное, это хорошо, думаю я. Значит, они еще не переспали, разве что по дороге. Теперь понятно, почему Кайл не смог за мной заехать. Чтобы забрать Кэролайн из аэропорта.

Вполне естественно, мой гнев потихоньку перемещается с Кайла на более достойный, аппетитный объект — Кэролайн.

Кэролайн — самовлюбленная, абсолютно равнодушная к чужим чувствам дрянь, которая год назад фактически бросила его, не сказав ни слова, а теперь возвращается в его жизнь и рассчитывает, что все будет по-прежнему? Она ему никак не подходит. Во-первых, она совершенно ненадежная. Кто покидает страну и даже континент просто «из-за каприза»? Разве можно быть уверенным, что однажды она снова не выкинет подобный фокус? И потом, почему это Кайл одобряет такое поведение? Во-вторых, она любит командовать. Она говорит ему, что и как делать, на каждом шагу. Вот и сейчас, только послушайте, просит Кайла принести ей воды, и не просто воды — фильтрованной, в бокале со льдом. Но не слишком много льда. Пару кубиков, не больше.

Я пытаюсь представить Кэролайн в постели, как она дает ему указания, словно рабочие, направляющие самолет на взлетно-посадочной полосе. Налево. Назад. Назад. Налево, я сказала! Назад. Направо. Назад! Стоп!

По злейшей иронии судьбы, Кайл никогда не выглядел лучше. Джинсы и свитер на нем смотрятся потрясающе. Изгиб плеча, сильная линия подбородка. Я смотрю на его губы и вспоминаю, какими теплыми они были на моих губах. Я не могу забыть его грудь, крепкую и твердую, под моими пальцами. Нельзя выйти за рамки дружбы, почувствовать искру и просто вернуться назад. Как будто я заказала обед из семи блюд, а после закуски официант неожиданно сообщает, что у поваров закончился рабочий день.

Проходя мимо, Кайл задевает локтем мою руку; интересно, я единственная, кого бьет током от его прикосновения?

— Извини, — говорит он, быстро и робко взглянув на меня. И на секунду мне кажется, что он извиняется не только за неловкое движение.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как он несет Кэролайн ее бокал воды со льдом.

Вернувшись к себе, я обнаруживаю, что Фергюсон уснул на моем диване и храпит. Стеф подрисовывает моделям в моем каталоге усы несмываемым фломастером, а Мисси и Рон увлеченно целуются. Только этого мне не хватало.

— Ребята, обязательно заниматься этим в гостиной? — спрашиваю я.

Рон отрывается от Мисси лишь через несколько секунд.

— Вечно ты все испортишь, — злится она.

— Не мои проблемы.

— Как все было? — интересуется Стеф, не обращая на парочку никакого внимания.

— Одно слово: Кэролайн.

— Когда? Как? — в изумлении бормочет Стеф.

Я излагаю события этого дня, она потрясенно слушает.

— Если он снова со своей бывшей, забудь о нем, — изрекает Мисси.

— Спасибо, сама бы не додумалась.

— Но как тогда он пригласил тебя на свидание, если собирался вернуться к ней? — Стеф все не может прийти в себя.

— Если бы я знала.

— Ну что, лапочки, приятно было забрести в вашу трогательную жизнь, но я побежал, — Рон встает, потягивается, снимает со своих гигантских, не по размеру, штанов прилипшие нитки.

— Ты куда? — чересчур оживленно интересуется Стеф.

— Домой, потом выступать.

Стеф смотрит на меня, и я понимаю, что в конечном итоге мы поедем с ним. Я в таком настроении, что хуже некуда, поэтому отправиться куда-нибудь с Роном — не самая плохая мысль.

— А Фергюсон?

У Фергюсона из уголка рта течет струйка слюны и, кажется, сейчас достигнет моей диванной подушки. Я поспешно выдергиваю подушку, от чего Фергюсон резко просыпается и садится, моргая.

— Эй, ребята, вы куда? — Он трет глаза и, не дожидаясь ответа, говорит: — Можно с вами?

* * *

«Импала» везет нас в двухкомнатную квартиру Рона в Бактауне, где он живет с тремя другими членами группы. Насколько я понимаю, работают из них только двое — перебиваются случайными заработками, остальных кормит вокалист. Выгодно иметь богатых друзей с доходными хобби. Квартира Рона еще лучше моей, только вместо мебели здесь повсюду разбросаны большие подушки. Посреди комнаты на огромном восточном ковре расположилось трио немолодых хиппушек. Они по очереди курят гигантский кальян. В воздухе висит густой дым марихуаны. Хиппи одеты в колоритные драные тряпки — такие даже Армия спасения выбросила бы на помойку. Хотя вполне возможно, что каждая тряпка обошлась им долларов по пятьсот. Это крупные женщины — крошечные топики едва прикрывают пышные груди, над поясами цыганских юбок свисают складки жира.

Фергюсон протягивает руку и представляется, словно на конференции.

— Поклонницы? — спрашиваю я Рона.

Тот пожимает плечами и перечисляет:

— Это Хезер, Ганеша и Вишну. — Уточнить, кто из них кто, он, видимо, не считает нужным.

Мисси придирчиво оглядывает трио, словно соперниц. И, не уловив никакой угрозы, забывает о них.

— Мы музы, — сообщает одна.

— От их творческой энергии башню сносит, — добавляет Рон.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, он плюхается рядом с одной из муз, та вручает ему кальян. Мисси тоже делает затяжку и начинает лизаться с Роном. Я быстро отворачиваюсь, пока меня не стошнило.

— Ну разве они не омерзительны? — шепчу я Стеф.

Она пожимает плечами:

— Слегка.

Когда Мисси дает Рону передышку, он показывает на меня и объясняет музам, кто я такая:

— Она делала обложку для диска.

— Отличная работа, — хором отвечают музы.

— А это ее подруга, — продолжает Рон. — У обеих карьерный кризис.

Музы хихикают.

— Если слишком много заниматься карьерой, — говорит та, что вываливается из красно-белого полосатого топика на бретельках, — не останется времени на жизнь.

— Я вижу, у тебя обостренное восприятие потустороннего, — позевывая, добавляет другая муза. — Думаю, тебе надо стать медиумом. Принимать эту энергию.

— А сколько за это платят? — интересуюсь я.

— Дело не в деньгах, — отвечает первая.

— Ты зря тратишь время, — объявляет третья и поясняет остальным: — Она закрыта для новых возможностей.

— Есть немножко, — подтверждает Фергюсон.

— Нет, — защищаюсь я.

— У нее на лбу написано: циник. Она сопротивляется счастью.

— Виш, зачем так строго, — упрекает ее подруга. — Она просто ищет себя.

В дверь стучат; Рон отрывается от Мисси и идет открывать. На лестничной площадке топчется пара студентов в полосатых майках и бейсболках. Рон отдает им два запечатанных пакетика и получает пачку банкнот. Студенты уходят, а Рон возвращается на свое место в круг курящих.

— Так ты наркодилер! — восклицаю я, хотя всегда ожидала чего-то в этом роде.

Одна из хиппушек самодовольно заявляет:

— Я же говорила, она закрыта.

— Я ухожу, — объявляю я.

— Джейн, не психуй. — Рон кладет руку мне на плечо. — Просто подработка.

Другая хиппи выразительно хмыкает.

— Да брось ты, не напрягайся, — упрашивает Рон, от травки глаза у него закрываются. — Выпей горячего чая — и сразу успокоишься, а?

— Я пошла жарить попкорн, — сообщает Вишну.

Интересно, что со мной будет, если просто остаться у Рона — на несколько дней, недель, месяцев?

Представляю, как полгода спустя я рядом с Вишну сижу на диване, с налитыми кровью, мутными глазами, не помня, какое сегодня число, полностью погруженная в Ронову жизнь. Мой мозг будет занимать одна мысль: как свести к минимуму любые движения, а поскольку мне будет лень переключать каналы, я привыкну часами смотреть телемагазин. У меня будет строгая диета — чипсы «Доритос» и чай, и очень скоро я начну носить хипповые тряпки и называть себя Восточной Эзотерической Музой.

Потом я представляю, как Кэролайн прижимается к Кайлу, и думаю: быть одной из муз Рона — не самое страшное. Я могла бы весь остаток жизни просидеть на семейных сборищах, глядя, как обнимаются и воркуют Кайл с Кэролайн.

* * *

Пакет попкорна и две чашки крепкого чая — и я становлюсь чуточку великодушнее. Не знаю почему — из-за еды в желудке или из-за дыма от травки, который столбом висит в комнате. Фергюсон и Мисси отказываются от чая, зато прихватывают от чужих порций попкорна; Стеф, определенно под кайфом, неудержимо хохочет над какими-то словами Фергюсона.

— Хочу в туалет, — заявляю я, и одна из хиппи показывает в глубь квартиры.

В туалете обои с розами, что почему-то вызывает у меня истерический смех. Подумать только: у Рона туалет в пастельных тонах. Снова взглянув на обои, я замечаю, что они плывут. Как голографическая картинка. Розовые лепестки танцуют.

Похоже, я недооценила свое состояние.

Все не просто кружится, каждый рисунок движется со своей скоростью, между ними разные интервалы. Я моргаю и трясу головой. Потом я прижимаюсь носом к стене, чтобы проверить: может, это освещение такое? Но тут розовый лепесток прыгает со стены прямо мне на нос.

— Ой! — вскрикиваю я, неуклюже вываливаясь из туалета и чуть не падая на руки Вишну или Ганеше — я их не различаю.

— Не пугайся, — улыбается она. — Это чай. Чай с грибами.

Я бы рассердилась, но меня отвлекают ее пляшущие брови.

— Мы решили, что тебе нужно оторваться от реальности. — Она снова улыбается. По-моему, зубы у нее из золота. Или из бриллиантов. В любом случае, их блеск гипнотизирует меня.

— Чай с грибами? — переспрашиваю я. — «Липтон» выпускает такой?

Муза не смеется над моей шуткой.

— Главное, не сопротивляйся, ладно? — советует она.

Я еще никогда не пробовала галлюциногены и должна сказать, что немного разочарована. Где розовые слоны? Вереница говорящих мартышек?

Три хиппушки, Мисси, Рон, Фергюсон, Стеф (сосредоточенно изучающая свою руку) и остальные ребята из группы собираются ехать на концерт, который начинается через полчаса. Я слышу скрипучий голос и понимаю, что говорят мои ботинки.

— Могла бы сбросить пару килограммов, — жалуется правый.

— Перестань сутулиться. Это вредно для свода стопы, — вторит левый.

Мы приезжаем в клуб «Гантер Мерфи», где группа играет весь свой репертуар из четырех песен. Расс, гитарист, знаком с главным управляющим, благодаря чему их и пригласили. Расс играет с закрытыми глазами, а Рон трясет косматой головой и совершенно не попадает в такт. Вокалист, по обыкновению, что-то невнятно бормочет, вцепившись обеими руками в микрофон. Они объявляют себя джаз-группой с элементами ретро, но это исключительно потому, что им лень учить новые песни и приходится импровизировать на старые мелодии. Впрочем, больше всего они похожи на кучку самоучек.

Мисси занимает самую выигрышную позицию непосредственно перед сценой и принимается распихивать всех сколько-нибудь приличных женщин, которые пытаются подойти к Рону ближе чем на десять футов. Стеф и Фергюсон исполняют какую-то странную версию джиги, а Вишну, Ганеша и Хезер пускаются в цыганскую пляску, кружась в центре бара. Их оборванные юбки волочатся по полу. Я замечаю, что Вишну босая. Мои ботинки ее осуждают.

— Распущенная девица, — решает правый.

— Ты что, не можешь найти себе нормальных друзей? — спрашивает левый.

— Понятно, почему Кайл предпочел тебе Кэролайн, — издевается правый. — Ты только посмотри, с кем ты общаешься!

На сцене Рон смотрится более чем эффектно. Красные прожекторы, словно в стрип-шоу, выравнивают цвет его кожи. Оглядываю толпу, на удивление плотную; почти все женщины похожи на трио наших хиппи. В середине толпы я вижу человека, очень напоминающего Кайла. Теперь я точно знаю, что у меня галлюцинации: когда я снова смотрю туда, его уже нет.

— Мужики хотят только одного, — ворчит мой правый ботинок.

— Угадай чего, — добавляет левый.

Оба смеются.

У меня кружится голова, поэтому я ковыляю в туалет, закрываюсь в дальней кабинке и сажусь на крышку унитаза. Упираюсь ботинками в дверь, чтобы по-человечески с ними поговорить.

— Зря ты не ходила на финансовые курсы в колледже, — упрекает меня правый.

— Или хотя бы на маркетинговые, — продолжает левый.

— Ты думала, что Майк женится на тебе.

— И что Кайл на самом деле в тебя влюбится.

Оба хохочут надо мной от всей души.

Отыскав меня в кабинке, Ганеша подает мне большую пластмассовую кружку воды со льдом:

— Выпей. Легче будет спускаться на землю.

— А может, я не хочу спускаться на землю, — отвечаю я.

— В конечном итоге все спускаются, — нежно улыбается она. Рыжая прядь падает ей на лицо. — Жизнь как русские горки, дорогая. Вверх-вниз и по кругу.

Через минуту в туалет заходит хохочущая Стеф.

— Я королева вселенной, — сообщает она. — А Фергюсон… кто знал, что он так здорово танцует?

— Значит, ты точно торчишь, — отвечаю я. — Кстати, мои ботинки разговаривают.

Стеф пропускает это мимо ушей и спрашивает:

— Ты не знала, что у тебя абсолютно прозрачная кожа? Все кости видно. Ешь побольше кальция.

— Крыса, — скрипит мой левый ботинок.

— Конторская крыса, — поправляет правый.

— Молчать! — приказываю я.

— Ты что! — возмущается Стеф.

— Я не тебе.

— Выглядишь ты неважно, — говорит мне Стеф, когда мы с ней выбираемся из туалета. На подбородке у нее жирная розовая полоса губной помады: она пыталась подкрасить губы, но не горизонтально, а вертикально.

— И самочувствие так себе, — признаюсь я, наблюдая, как кувыркается комната.

— Смотри-ка! Я не обозналась? — Стеф глядит в сторону бара. Я поворачиваю голову и вижу его.

Майка.

Кому: jane@coolchick.com

От кого: Мэри Кэй Косметикс

Дата: 8 апреля 2002, 10:35

Уважаемая Джейн!

Мы были бы рады принять Вас в семью «Мэри Кэй». Однако мы требуем, чтобы все торговые агенты «Мэри Кэй» пользовались нашей продукцией. Мы уверены в превосходном качестве нашей серии по уходу за лицом, и для успешной работы наши агенты должны разделять эту точку зрения.

В своем письме Вы упомянули, что у Вас аллергия на розовый цвет. С этим проблем возникнуть не должно, поскольку, хотя у нас и бывают розовые упаковки, розовой косметики мы не выпускаем, за исключением некоторых теней и помады.

С наилучшими пожеланиями,

Элизабет Ван Эттен,

представитель «Мэри Кэй».

12

Прежде чем я успеваю притвориться, что не видела его, и удрать через ближайший выход, он меня замечает. И даже хуже: берет стакан и направляется в мою сторону через толпу.

— Что-то мне плохо, — пищит Стеф. — По-моему, сейчас вырвет.

И она бежит обратно в туалет, оставив меня один на один с Майком.

— Привет, — здоровается он.

Я слишком вымоталась, чтобы заподозрить его в дурных намерениях, и слишком плохо соображаю, чтобы произнести речь, которую периодически сочиняла под душем, о том, что мы взрослые люди и я знала, что это просто развлечение, и не нужно обо мне беспокоиться, со мной все в порядке. Я большая девочка. Могу сама о себе позаботиться.

К тому же он выглядит даже лучше, чем обычно. Собранный, как всегда, и самоуверенный. И хотя я внушаю себе, что смогу устоять перед обаянием Майка, в глубине души чувствую — мне нужны его внимание и интерес, особенно теперь, когда я потеряла интерес Кайла.

— Где невеста? — спрашиваю я.

— Ну ты даешь, — говорит мне правый ботинок.

— Действительно, — поддакивает левый.

— Невеста? — Майк даже не пытается изобразить сожаление. Его ничем не проймешь. Абсолютно. — Вообще-то в Нью-Йорке. Ссоримся.

Новость повисает в воздухе, как намек на некую надежду для меня. Я подсознательно сравниваю Майка с Кайлом. У Кайла улыбка лучше, лучше глаза. Почти все лучше. Кайл объективно красивее, но ведь сейчас Кайла здесь нет, так ведь? Не он заигрывает со мной, не его пальцы касаются моей руки.

— Вот как. И ты, поди, хочешь, чтобы я тебя пожалела?

Мой правый ботинок стонет.

— Нет. Я должен был тебе обо всем сказать, — отвечает Майк. — Я все испортил. Я правда думал, что у нас ничего серьезного.

— Так и есть.

— Не надо, Джейн. Ты мне по-прежнему нравишься. Честно, — пытается уверить меня Майк.

— Скажи это кому-нибудь другому, — встревает мой левый ботинок. Но Майк, похоже, его не слышит.

— Второй раз меня этим не возьмешь, — заявляю я.

— Еще как возьмешь, — вздыхает правый.

— Ты не поверишь, как я расстроился, что все так получилось, — продолжает Майк, как будто события развивались сами по себе. Словно то, что он порвал со мной и уволил, никак от него не зависело, как природные катаклизмы.

— Угу, я тоже.

Стараюсь сохранять благоразумие. Я должна бы злиться. Но мне, наоборот, легче. Он извиняется, как я и надеялась.

— Ну все — снова здорово! — скрипит левый ботинок.

От Майка так приятно пахнет, это нечестно. Как я могу перед ним устоять, когда он благоухает чистым бельем и мылом и — совсем чуть-чуть — чем-то пряным? Майк как жареные блюда: знаешь, что вредно, что потом будешь жалеть, но при этом все время помнишь, как это вкусно.

— Как ты? Как дела? Тебе что-нибудь нужно? Если нужно, обязательно скажи.

Я хочу попросить у него денег на квартплату, но решаю воздержаться.

— Я дал тебе уйти… это самый ужасный поступок в моей жизни. — Он наклоняется к моему уху — так, что слышу только я.

— Что ты имеешь в виду — наш разрыв или мое увольнение? — язвительно интересуюсь я, но эта неприступность только для вида. Внутри я чувствую, как моя сила воли тает. Его дыхание щекочет шею. И все же я твержу себе (не очень убедительно): надо уйти раз и навсегда. Сейчас. Пока еще могу сопротивляться.

— Ты никогда не выглядела так дико сексуально, — шепчет он, и я понимаю, что надолго меня не хватит.

Рон все еще играет на сцене, а Мисси танцует перед ним. Стеф, не вполне вменяемая, но живая, выходит из туалета, опираясь на Фергюсона; кажется, без него она рухнет. Подняв глаза, Стеф видит, что я разговариваю с Майком.

Она машет рукой, но это бесполезно. Ботинки правы. Я безвольная тряпка и легкая добыча.

Опять мелькает мысль, что лучше просто взять и уйти. Но потом я вспоминаю о Кайле и Кэролайн. Вполне возможно, именно сейчас они сплелись клубком в его кровати. Вот и прекрасно. В эту игру можем играть мы оба.

Я делаю то, что клялась никогда больше не делать: наклоняюсь и говорю Майку, что не прочь повторить приемчик Моники Левински. Тут он кладет руку мне на талию, мы выбираемся на улицу и ловим такси.

Я хихикаю, потому что ключ никак не попадает в замочную скважину, а Майк уже пытается засунуть руки мне в джинсы. Хорошо, что я надела кружевные трусики, а не старые застиранные, с дыркой на поясе. Люблю быть готовой ко всему. Когда Майк перестает быть деликатным, я как раз поворачиваю ключ и мы вваливаемся в квартиру.

Пол вертится, Майк лезет мне под свитер. Это повод для беспокойства, поскольку грудь — не лучшее мое место. Она относительно плоская и хилая, к тому же на мне лифчик со специальными подкладочками, и по ходу дела это перестает быть секретом. Но я не обращаю внимания, и мы целуемся. Поцелуй чересчур влажный; в голове одна мысль: Кайл целуется в сто раз лучше Майка. Не грубо и не криво, как Майк. Кайл — внимательный, нежный, он знает, что делает. Майк — небрежный, торопливый. Вот и сейчас он расстегивает брюки, предлагая себя, словно какой-то деликатес.

Я не реагирую.

— Что такое? — спрашивает он. — Что-то не так?

— По-моему, это была плохая идея.

— Давай, малышка. — Он тычется носом мне в шею, оставляя цепочку поцелуев до самой ключицы.

— Что ты хочешь доказать? — кричит мой левый ботинок.

— И разве тебе не нужна терапия? А? — добавляет правый.

— Ты все еще собираешься на ней жениться, да? — спрашиваю я Майка.

— Что? — бормочет он мне в шею.

— На твоей невесте?

— Она-то тут при чем? — Только теперь Майк отрывается от меня.

— Ты женишься на ней или нет? — требую я ответа.

Он молчит, и мое желание затухает с каждой секундой.

— Это неважно, — наконец говорит Майк.

— Для меня важно.

— Хорошо, — раздраженно вздыхает он. — Ты хочешь, чтобы я врал? Хочешь услышать сказку, мол, я брошу ее и останусь с тобой навсегда? В реальной жизни так не бывает.

— Значит, женишься.

— Да, — отвечает он. — Женюсь.

Я с самого начала знала это. Та частичка меня, которая все еще надеялась его переубедить, умирает. Не очень-то и хотелось, говорю себе. Что за радость быть с таким человеком, как Майк? Его жена обречет себя на пожизненные подозрения: каждый вечер рыться в его карманах, изучать чеки, просматривать почту в поисках доказательств того, что происходит прямо у тебя под носом.

— Она обо мне знает?

— Нет, — говорит он, не глядя на меня.

— Ты ей расскажешь?

Майк щурится и тихо отвечает:

— Нет, и ты тоже.

У него холодный, ровный голос. Не знаю, то ли это из-за грибов, то ли у него действительно такое уродливое лицо — напряженное, жесткое, угрожающее. Оно меня пугает. Если раньше я и сомневалась насчет своего места в его жизни, то теперь все ясно. Я должна быть паинькой и помалкивать в тряпочку.

Это больно. Удивительно — я была уверена, что он больше никогда не сможет сделать мне больно. И в этот момент я понимаю, что вот теперь между нами все. Окончательно и бесповоротно. Навсегда. Но я не чувствую себя сильной и свободной. Напротив, я словно треснувшее стекло — любое его слово может разбить меня на тысячу осколков.

— Думаю, тебе пора уходить, — говорю я.

Услышав, как хлопнула входная дверь, я сажусь на кровать. Глаза сухие. Наверное, я должна поздравить себя с окончательной победой над Майком, но я не ощущаю себя победительницей. Я ощущаю только одиночество. Такое, что чуть не бегу вслед за Майком, пусть даже ради каких-нибудь двадцати минут близости, пусть даже все это не всерьез.

— Иногда правильное решение бывает самым трудным решением, — произносит мой левый ботинок.

Я засыпаю и просыпаюсь оттого, что где-то рядом гудит пчелиный рой.

Потом понимаю, что это никакие не пчелы, а храп.

На мою гостиную страшно смотреть. Практически каждое лежачее место занято: Рон храпит на спине — голова на полу, а ноги задраны на мой стеклянный журнальный столик; Мисси пристроилась рядом; Стеф лежит на боку на диване, а Фергюсон крепко спит на полу у ее ног.

В моей квартире не осталось горизонтальной поверхности, не занятой мусором, одеждой или человеком. Но хоть мои ботинки больше не разговаривают. После вчерашнего я не чувствую ничего, кроме непреодолимого желания выпить кофе. Нахожу его после пяти минут интенсивных раскопок в холодильнике: он спрятался за старым «ТВ-гидом» и чем-то, что здорово смахивает на башмак Фергюсона. Отмерять ложки сложнее, чем выполнять дифференциальное исчисление. Мозги болят.

В искреннем изумлении рассматриваю собственную кофеварку. В жизни не видела ничего поразительнее: вода капля за каплей превращается в драгоценный кофе.

В кухню, зевая, вваливается Стеф.

— Слушай, я не видела, как вчера ночью ты ушла с Майком. Можно узнать, что было, или не стоит?

— Я с ним не спала, если ты это имеешь в виду.

— Слава богу! — Стеф обмахивает лицо, как будто ей дурно. — Тогда это действительно все?

— Абсолютно.

Мы разглядываем кофеварку.

— Мы вчера обе наглотались галлюциногенов? — спрашивает Стеф.

— Угу.

— Так я и думала. Просто хотела увериться.

Снова пауза.

— Стало быть, не я изобрела «Скиттлз», хотя я была в этом уверена, и наследство тоже не получила? — спрашивает Стеф.

Я киваю:

— Совершенно верно. «Скиттлз» изобрела не ты.

— Во черт. А Фергюсон, стало быть, не переодетый Люк Уилсон[13]?

— Нет.

Я смеюсь, и от этого мои мозги пронзает острая боль.

— От грибов я совсем отупела, — вздыхает Стеф.

— Я тоже.

— Нет, серьезно. По-моему, мой IQ упал на несколько единиц.

— Мой тоже.

— Смотри, что это за огонек мигает? — Стеф показывает на красную лампочку на моем автоответчике.

— Сообщения. — Оказывается, я уже сто лет не проверяла автоответчик. Я так отвыкла ждать звонков, что даже перестала смотреть на аппарат.

— А, точно. Нужно нажать эту кнопку. — Стеф нажимает «воспроизведение».

Бип.

«Джейн, это Кайл. Надо поговорить. Позвони мне».

Бип.

«Это снова Кайл. Слушай, мне кажется, нам надо все обсудить, хорошо?»

Бип.

«Это Кайл. Перезвони мне, ладно?»

Бип.

Я тру виски, пытаясь разобраться, почему меня так радует внимание Кайла. Мои мозги работают в два раза медленнее, чем обычно. И все-таки я, кажется, должна сердиться. Я определенно должна за что-то на него сердиться, только моя память похожа на рисунок, который нужно составить из точек, а половины точек нет.

Бип.

«Джейн. Это Гэйл Минди из юридической компании, у нас есть временная работа, для которой вы могли бы подойти…»

Остальное я уже не слушаю. Не помню, чтобы я посылала им резюме, но я рассылала их почти повсюду, поэтому вполне возможно, что я пыталась устроиться куда-то секретаршей.

— Юридическая фирма, — произношу я, потому что, если попытаться запомнить имена всех партнеров, моя бедная голова взорвется.

— Барбару, пожалуйста, — просит человек в трубке.

Я в замешательстве просматриваю массивный талмуд — внутренний справочник, надеясь, что фамилия Барбары начинается на «А».

Не могу найти.

— Как фамилия Барбары? — спрашиваю я.

Мужчина шумно вздыхает.

— КЕЙ-НАН, — по слогам произносит он, с особой тщательностью, как будто для глухой. — Как один из партнеров в названии фирмы.

Отыскиваю добавочный номер Барбары Кейнан. Господи, а как же переводить звонки? Нажать «перевод», потом добавочный, потом «перевод»? Или нажать «удержание», затем добавочный, затем «перевод»? Или «удержание»-«перевод»-добавочный? Или «удержание»-«перевод»-добавочный-«перевод»? Или добавочный-«удержание»-«перевод»-«перевод»?..

У меня болит голова. Я зачарованно смотрю на огоньки и выбираю «перевод»-добавочный-«перевод». Огонек гаснет, как и три других, до того мигавших.

Перед конторкой материализуется офис-менеджер Гэйл и подозрительно присматривается ко мне. Есть у нее такое свойство — таинственным образом переноситься из одного места в другое в облаке духов от Жана Нате.

— Все в порядке? — рокочет она.

— Нормально, — киваю я и, как только Гэйл заворачивает за угол, кладу голову на стол, потому что она вдруг стала слишком тяжелой.

Огонек загорается снова; это тот же человек, которому нужна Барбара.

— Меня разъединили! — с обидой в голосе заявляет он. Как будто я нарочно.

— Минуточку, — отвечаю я, набираю «удержание»-добавочный-«перевод» и вешаю трубку.

Огонек загорается почти сразу. Это все тот же человек, на этот раз он даже не старается быть вежливым.

— Просто дайте мне ее добавочный! — орет он. Хочется ответить, что у меня степень бакалавра, но сейчас это вряд ли поможет.

Где-то в середине утра мимо моей конторки проходит блондинка, помощница юриста, и я вспоминаю о Кэролайн. Точно. Кэролайн. Проклятая Кэролайн. Теперь картинка восстанавливается.

* * *

Когда «Жан Нате» уходит на обед, я украдкой звоню Тодду. Нужно выяснить, как у них обстоят дела.

— Я нашла работу, — без предисловий сообщаю я.

— Поздравляю.

— Да — хоть и временная, но все-таки работа.

— Вот видишь! Я знал, что ты сможешь. Настойчивость всегда вознаграждается!

Тодд, похоже, искренне гордится мной. Внутри у меня на минуту становится тепло и пушисто.

— Ну? — требую я.

— Ну?

— Ну и что там у Кайла с Кэролайн? — грустно вздыхаю я.

Тодд тоже тяжело вздыхает. Тодд и Кэролайн не дружат. Это, вероятно, потому, что когда Кэролайн и Кайл серьезно встречались, у Кайла вечно не оставалось времени на Тодда. Ему постоянно надо было что-нибудь сделать для Кэролайн (например, отремонтировать ее кухню).

— Не знаю, но в любом случае надеюсь, что это ненадолго, — отвечает Тодд.

— Ты думаешь? — Во мне зарождается надежда.

— Ну, надеюсь. Сейчас я с радостью купил бы ей авиабилет до Австралии, если бы это помогло.

Тодд терпеть не может платить в баре, а тут — две тысячи долларов за авиабилет. Это говорит о глубине его чувств.

«Жан Нате» возвращается с обеда раньше времени и обнаруживает, что я болтаю по телефону.

— Никаких личных разговоров, — рявкает она.

Когда после долгого дня удержаний, номеров и переводов я возвращаюсь домой, в моей квартире пахнет, словно в цирке, вдобавок появились еще три человека — Роновы музы.

Усевшись в кружок, музы листают мои старые журналы «В стиле». Фергюсон увлеченно массирует Ганеше ноги. Рон щиплет Мисси за задницу, пока та готовит сэндвичи с ветчиной, а Стеф спит в свободной спальне, положив на глаза розовую шелковую маску.

— У тебя кончилась диетическая кола, — информирует меня одна из муз.

— И арахисовое масло, — добавляет другая.

— А еще приходил твой хозяин за квартплатой, — сообщает третья. — Как там его? Боб? Я не все поняла, но он грозился взять с тебя пеню.

— Какого черта они тут делают? — спрашиваю я Рона.

— У меня в квартире был обыск. Мы с музами теперь бездомные, — признается Рон.

— Ну уж нет, — мотаю я головой, — ни за что. Никоим образом. Здесь вы жить не будете!

— Всего на пару дней, было бы о чем спорить.

— Я нашла работу, — без предисловий сообщаю я.

— Поздравляю.

— Да — хоть и временная, но все-таки работа.

— Вот видишь! Я знал, что ты сможешь. Настойчивость всегда вознаграждается!

Тодд, похоже, искренне гордится мной. Внутри у меня на минуту становится тепло и пушисто.

— Ну? — требую я.

— Ну?

— Ну и что там у Кайла с Кэролайн? — грустно вздыхаю я.

— Не знаю, но в любом случае надеюсь, что это ненадолго, — отвечает Тодд.

— Ты думаешь? — Во мне зарождается надежда.

— Ну, надеюсь. Сейчас я с радостью купил бы ей авиабилет до Австралии, если бы это помогло.

«Жан Нате» возвращается с обеда раньше времени и обнаруживает, что я болтаю по телефону.

— Никаких личных разговоров, — рявкает она.

— У тебя кончилась диетическая кола, — информирует меня одна из муз.

— И арахисовое масло, — добавляет другая.

— Какого черта они тут делают? — спрашиваю я Рона.

— У меня в квартире был обыск. Мы с музами теперь бездомные, — признается Рон.

— Ну уж нет, — мотаю я головой, — ни за что. Никоим образом. Здесь вы жить не будете!

— Всего на пару дней, было бы о чем спорить.

Мое лицо багровеет.

— Может, на один день? Только один? А Расс и Джо тогда придут попозже.

— Хочешь, мы поможем вам с «Максимум Офисом»? — предлагает Ганеша.

Я замираю и смотрю на нее, потом на Мисси.

— Ты им РАССКАЗАЛА? — кричу я Мисси, которая засовывает перемазанный горчицей нож в мою банку с майонезом.

Мисси пожимает плечами:

— У нее были интересные идеи по поводу текста писем.

* * *

Я почти слышу, как лопаются вены у меня на висках.

Бум. Бум. БУМ.

Я устала притворяться, что все в порядке.

Ничего не в порядке.

Ничего даже приблизительно не в порядке.

Я сейчас взорвусь.

Мне грозит финансовый крах, моя некогда девственно чистая квартира превратилась в ночлежку для каждого обленившегося выродка в радиусе трех миль. Даже если завтра я найду новую работу с вдвое большей зарплатой, у меня не хватит даже на обязательные платежи по кредитным карточкам, не говоря уж о тех тысячах, которые я задолжала Хозяину Бобу. Если я не выиграю в лотерею или не выйду за Теда Тернера, остается только объявить себя банкротом. Мой самый перспективный мужчина за много лет, Кайл, вернулся к бывшей подружке. И я больше не могу.

Да, конечно, я живу не на улице. У меня есть крыша над головой. Я не жертва геноцида. Я не десятилетний пакистанский ткач, слепнущий над коврами. Знаю, на свете бывают вещи и похуже. Я это знаю, теоретически. Но от этого мне не легче. Потому что это самая тяжелая ситуация за всю мою короткую жизнь, и я не справляюсь. Откровенно не справляюсь. Что же будет, когда кто-нибудь умрет? Когда случится что-нибудь по-настоящему плохое? Я думала, что я сильная и независимая личность, но это неправда.

На самом деле вся моя жизнь — самообман.

Я не контролирую ничего — ни работу, ни личную жизнь, ни даже собственную квартиру.

* * *

— Я иду в спальню и считаю до десяти, — объявляю я. Как я ни стараюсь, голос все равно дрожит. — И чтобы, когда я выйду, никого в моей квартире не было!

И хорошенько хлопаю дверью, чтобы все поняли: я не шучу.

— Раз.

Даже не верится, как я все запустила.

— Два.

Неужели бывает хуже?

— Три.

Что я могла натворить в прошлой жизни, за что мне это наказание — семь оглоедов в собственной квартире?

В дверь стучат.

— Надеюсь, что ты — кто ты там есть — пришел попрощаться, — кричу я.

— Джейн, — зовет Стеф. — Джейн, пусти.

— Четыре. Не пущу, Стеф, извини.

— Джейн, не на нас нужно сердиться, — продолжает Стеф. — Ты знаешь, кто во всем виноват. И это не Рон, не Фергюсон и не я.

— ПЯТЬ, — почти ору я.

— Это Майк, сама знаешь. Разве тебе не хочется ему отомстить? Представляешь его лицо, когда он узнает, что его уволили?

— Шесть, — говорю я, но уже тише.

— Ну же. Тебе станет легко. Ты сможешь начать новую жизнь. Разве ты не хочешь начать новую жизнь, Джейн?

Я задумываюсь.

— Семь.

— Тебе нужно подвести черту. Ты потеряла мужчину. Ты потеряла работу. Тебе нужно подвести черту.

— Со мной все в порядке. Я не хочу подвести черту. Я просто хочу, чтобы все свалили из моей квартиры. — Я делаю паузу и добавляю: — Восемь и ДЕВЯТЬ.

— Брось, Джейн. Ты хандришь уже несколько месяцев. Тебе кажется, ты единственная обиженная, а ведь выжили нас всех.

Я качаю головой.

— Ты не одна пострадала. Все мы пострадали.

Я киваю.

— Ну так что, поможешь нам или будешь сидеть и жалеть себя до скончания века?

Я размышляю. То ли мои мозги еще не отошли от грибов, то ли Стеф и впрямь говорит разумные вещи.

Мне действительно надо начинать новую жизнь. Давно пора забыть о прошлом.

— Ты считаешь, если мы это сделаем, я подведу черту и смогу начать новую жизнь?

— Определенно, — заверяет Стеф.

Через секунду я открываю дверь.

У Мисси в руках скотч и бейсбольная бита.

— Что это? — не понимаю я.

— Если бы Стеф тебя не убедила, нам бы пришлось тебя связать, — объясняет Мисси.

— Не смешно.

— Я и не шучу.

Я всматриваюсь в Мисси, но та даже не моргает.

— Вечером мы выступаем на «Максимум Офис», — продолжает она. — Ты с нами?

Я смотрю на Стеф, потом снова на Мисси. Стеф права. Пора вычеркнуть «Максимум» из моей жизни.

— С вами, — отвечаю я.

Кому: jane@coolchick.com

От кого: КА «Центральное»

Дата: 9 апреля 2002, 10:35

Уважаемая Джейн!

В ответ на Ваше письмо сообщаем, что у нас нет отсеивающих фильтров на резюме лиц с художественным образованием.

Мы понимаем, что временная работа на телефоне «убивает Вашу волю к жизни», но, к сожалению, не можем предложить Вам должности, которыми не располагаем.

Пожалуйста, прекратите забрасывать нас письмами.

Искренне Ваш

Лукас Коэн,

кадровое агентство «Центральное»

13

Я внушаю себе, что проникновение в «Максимум Офис» — безобидная проделка. Мисси разошлет письма высшему руководству и, может быть, взломает корпоративный сайт. Разбросаем вокруг немного туалетной бумаги — и поминай как звали. Никакого насилия. Ничего уголовного. А если мы и попадемся, то, по словам Мисси, в худшем случае нас просто обвинят в незаконном вторжении, поскольку Фергюсон все еще числится сотрудником (на данный момент) и формально мы его гости. Изучив с лупой наши уведомления о временном сокращении, Мисси утверждает, что ни одна статья не запрещает нам появляться на территории «Максимум Офиса».

Стоянку «Максимум» — широкую заасфальтированную площадку — ярко освещают многоваттные лампы дневного света. Ее объезжает охранник в мини-пикапе (гибрид джипа и гольф-карта). На крыше — желтая мигалка.

Мисси и Рон сидят спереди, а мы с Фергюсоном и Стеф кое-как втиснулись на заднее сиденье «импалы». Музы решили остаться дома: им, дескать, лучше удается планирование, чем исполнение.

Мисси матерится.

— А ты рассчитывала, что охраны не будет? — спрашиваю я.

— Захлопни ПАСТЬ! — раздраженно шипит Мисси. Она так много сил потратила на запоминание поэтажного плана, что выпустила из виду, что нужно как-то незаметно проникнуть внутрь.

— Почему бы нам просто не войти? — недовольно спрашивает Стеф. — Как будто мы с Фергюсоном.

— Это крайнее средство, — отвечает Мисси. — Нас никто не должен видеть, лишняя головная боль. И потом, когда-нибудь же этот мужик уедет со стоянки.

Мы сидим молча, притаившись за большим кустом, выключив двигатель и свет, и наблюдаем, как охранник нарезает круги в своем гольф-карте.

— Похоже, ему нравится, — замечаю я.

— Заткнись, а то допрыгаешься, — цедит Мисси.

Я молчу. Мне уже начинает казаться, что я поспешила, согласившись на эту выходку. Я никогда не была сорвиголовой. Я скорее похожа на Кеннета Лэя, который неделями прячется от конгресса и в конце концов появляется только для того, чтобы сослаться на пятую поправку[14].

Я поворачиваюсь к Фергюсону. Тот относится к нашей секретной миссии чересчур серьезно: раскрасил лицо как коммандос, надел черные солдатские башмаки и специальный пояс, на который прицепил рулетку, нож, фонарик, рацию и ключи.

— Тебе не кажется, что ты чуточку перестарался? — спрашиваю я Фергюсона. — К чему этот десантный макияж?

Фергюсон отказывается разговаривать со мной иначе как по рации, хотя я сижу бок о бок с ним на заднем сиденье.

— Ты осел, — сообщаю я в рацию.

— Нужно добавлять «перехожу на прием». Перехожу на прием, — шепотом подсказывает Фергюсон.

— Ты осел. Перехожу на прием.

Наконец охраннику надоедает колесить по стоянке и он уезжает на ту сторону здания.

— Это наш шанс. — Мисси открывает свою дверь.

Фергюсон несколько минут не может отделить себя от заднего сиденья «импалы». Ему приходится выпутывать фонарик, который зацепился за ремень безопасности.

— Быстро, — шипит Мисси на Фергюсона.

Освободившись, он выбирается к нам. Предстоит преодолеть двадцать шагов до двери. Фергюсон бежит пригнувшись и раздает указания условными жестами морских пехотинцев, но, запыхавшись, останавливается на полпути, наклоняется и упирается руками в колени, чтобы отдышаться.

— Издеваешься? — шепчет Мисси.

У входа Мисси берет карточку Фергюсона и проскальзывает внутрь. Фергюсон изощренно крутится, словно он командир спецназа, старающийся не задеть лазерных лучей. Я спокойно переступаю через порог, убийственно взглянув на него. Он делает мне знаки «о'кей» и «порядок» — большие пальцы вверх.

— Атакующая команда на месте, перехожу на прием, — хрипит Фергюсон в рацию.

— Команда и так одна, — шепчу я. — Других нет.

— Надо говорить «перехожу на прием», перехожу на прием, — тоже шепотом отвечает он.

— Пошли! — Стеф тащит его за собой.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, мы почти сразу же видим старую кабинку Стеф. Теперь она вся увешана фотографиями чьего-то скотчтерьера, в рамочках; еще тут есть календарь с терьерами и гигантская открытка с надписью «Собаки тоже люди!».

Я держу Стеф обеими руками, чтобы она не разнесла всю кабинку.

— Дай хоть одну рамочку разбить, всего одну! — умоляет она, но я выталкиваю ее обратно в коридор и пытаюсь утешить:

— Все равно никто бы не догадался, правда?

— Да? Давай зайдем в твою кабинку. Посмотрим, как тебе понравится.

Моя кабинка через две от Стеф, у окна. Не сомневаюсь, в нее кто-то переехал прямо в день моего увольнения.

Однако я не ожидала увидеть на своем старом месте весь отдел информационных технологий. Втайне я мечтала, что после моего ухода останется опустевшая кабинка — как вечное печальное напоминание о невосполнимой потере.

Моего стола не узнать. Он превратился в филиал диснеевской студии: все свободные поверхности покрыты открытками с героями мультиков.

Как будто меня здесь никогда и не было.

Стеф пожимает плечами.

— Ну, по крайней мере, у тебя не сплошные скотчтерьеры.

* * *

Дважды свернув не в ту сторону, Мисси все-таки приводит нас в серверную, которая оказывается просто большой подсобкой — ряд пыльных полок, заваленных грудами электронного оборудования. Словно чулан с реквизитом для «Звездного пути». Отовсюду свисают провода.

Фергюсон с грохотом опрокидывает стоящую в углу урну, мы все смотрим на него.

— Извините, перехожу на прием, — хихикает он в рацию.

— Кто-нибудь заберет у него эту штуку или мне придется делать это самой? — спрашиваю я у остальных.

Мисси садится перед единственным в комнате компьютером.

— Командир, разрешите охранять район кухни, перехожу на прием, — просит Фергюсон Мисси.

— В разрешении отказано, — отвечает та.

— Но я хочу есть, перехожу на прием, — скулит Фергюсон.

— А перед уходом нельзя было поесть? — шипит Мисси.

— Я поел перед уходом! — Фергюсон хватает себя за живот и строит страдальческую гримасу. — Перехожу на прием.

— Потом поедим.

С жутковатым хладнокровием Мисси вынимает из сумки фомку и вскрывает шкафчик с картотекой. Оттуда она достает блокнот, где, по ее словам, записаны все пароли. Без проблем входит в систему электронной почты и проставляет время, в которое завтра будет отправлено письмо, увольняющее всех руководителей. Затем приступает к зарплате.

— На месяц или два? — спрашивает меня Мисси. — Заморозить им выплаты на месяц или на два?

— На два, — решает Стеф.

— А где Фергюсон?

Мы со Стеф находим Фергюсона в углу кухни, он сидит на корточках и уписывает из банки чье-то жаркое.

— Кухня под контролем! — Он вскакивает и вытирает рот. — Перехожу на прием.

— Дай сюда рацию! — шиплю я, набрасываясь на Фергюсона. Мы тянем ее друг у друга, пока нас не растаскивает Стеф.

— Не отвлекаться! — приказывает она.

— Повтори: перехожу на прием, — просит Фергюсон в рацию.

Возвращаясь из кухни, мы проходим мимо отдела кадров. Дверь открыта, горит пара настольных ламп.

— Давай? — Стеф мотает головой в сторону кабинета.

— Что давай?

— Почитаем чужие дела, — предлагает она.

Личную картотеку мы открываем долго, потому что кроме линейки и моих ботинок других инструментов у нас нет. Мы ведь не такие опытные взломщики, как Мисси.

— Посмотри-ка. — Стеф достает дело Майка.

Три иска о сексуальных домогательствах, одно незаконченное судебное дело. Похоже, Майк опробовал старый прием — «давай сходим в дорогой ресторан, а потом — ко мне» — еще на нескольких коллегах. Только не все так легко на него попались. Меня это почему-то злит. Я считала себя единственной.

— Компания уже уладила два иска против него, — отмечает Стеф, пролистывая папку.

— На сколько?

— Не сказано.

— Дай, — говорю я. Хочу сделать копию. Не знаю зачем, но у меня должен быть экземпляр.

Мисси опускает руку мне на плечо:

— Пойдемте, все готово.

— Где Фергюсон?

— Да кому он нужен!

— Мы не можем его бросить.

— Я пошла. Хотите остаться — ваше дело, — заявляет Мисси.

Стеф переводит глаза с меня на Мисси и обратно.

— Давай вместе поищем, — предлагает она.

Стеф идет в одну сторону, я в другую; мы обе шепотом зовем Фергюсона. Не успеваем мы обойти и пол-этажа, как раздается оглушительный вой. Мисси включила пожарную сигнализацию — то ли нарочно, то ли по ошибке. Зная Мисси, подозреваю, что нарочно — чтобы сделать нас козлами отпущения.

Я мчусь на кухню и чуть не врезаюсь в Фергюсона, который уминает чьи-то объедки недельной давности. Хватаю его за руку и бегу, заметив через ряд кабинок, что Стеф пришла в голову та же мысль. Мы обе бросаемся к лестнице. Распахиваем дверь, слетаем по ступенькам — и вот мы уже на улице, на подземной (начальственной) стоянке. Башмаки Фергюсона клацают по бетону.

Вдруг впереди загораются ослепительно-белые фары. Стеф хватает нас и толкает за машину.

Либо охрана, либо полиция. Мы погибли.

Я как-то слышала о самолете, у которого в воздухе отвалилась верхняя часть и от перепада давления несколько рядов кресел вылетело наружу.

Я часто задумывалась: что делать, пока ты в свободном падении? До земли минут семь или больше. Кричать устанешь. Остается только ждать. Целую вечность смотреть, как приближается земля. Быстрее и быстрее. Крошечная карта становится крупнее и крупнее. Кружочки превращаются в деревья, линии — в дороги, картина Моне — в фотографию, резкую и отчетливую. Пока не врежешься в сотню стеблей травы и твердую землю под ними.

В книжке «Какого цвета твой парашют?»[15] нет главы, как выжить при падении с тысячи футов на полной скорости.

Я торгуюсь с Богом.

Больше никогда не сделаю ничего противозаконного, мысленно обещаю я, скрючившись под бампером «линкольна» и глядя, как перед нами останавливаются яркие фары. Я торжественно клянусь, что впредь, если меня не поймают, буду каждый день здороваться с миссис Слэттер — если она вообще вернется из Лас-Вегаса. Стану носить ей печенье. Буду спрашивать, хорошо ли у нее топят. Я подружусь с Тоддом. Постараюсь подружиться с папой. Буду поддерживать маму. Я перестану жалеть себя. Отучусь винить других в своих проблемах. Я расплачусь с долгами.

Я буду с радостью отвечать на звонки в любой юридической конторе, которая захочет меня взять. Я буду перезванивать Кайлу. Я стану добрее к Рону. Я верну Хозяину Бобу всю квартплату, которую ему задолжала, пусть даже он игрок и лицемер. Я перестану придираться к Мисси. Я буду любить животных. Я буду любить пьяниц и бродяг. Я займусь благотворительностью. Общественной работой.

Я начну ходить в церковь. Буду регулярно молиться. Исповедоваться в своих грехах. И даже, может быть, вступлю в Корпус мира.

Двигатель замолкает, и я слышу, как открывается дверь машины.

Я больше никогда не скажу ничего дурного о тех, кто наклеивает на бампер призыв «Храни вас, Господи». Я буду честно рассылать всем знакомым электронные «письма счастья». Я всегда буду пропускать водителей на свою полосу. Я больше никогда не стану уворачиваться от людей, раздающих на улице листовки. Я даже буду добра к сайентологам.

— Чуваки! Чего делаете? — слышу голос Рона. Открываю глаза и вижу его самого, стоящего перед фарами «импалы». Никогда в жизни не была так ему рада.

Однако Рон не хочет уезжать без Мисси, поэтому мы обыскиваем стоянку, пока не убеждаемся, что ее уже нет. Он не хочет уезжать даже тогда, когда появляется пожарная машина, и мы с выключенным светом ждем в дальнем конце стоянки, глядя, как пожарные, примчавшиеся по ложной тревоге, вываливаются из своей машины.

— Похоже, Мисси было нужно только мое тело, — грустно говорит Рон, заводя «импалу», и везет нас домой.

«Кинселла и Вуд»

Адвокаты

Клэр-стрит, 635 Ч. Ст.

Чикаго, IL 60611

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335, № 2-Е

Чикаго, IL 60657

10 апреля 2002 г.

Заказное письмо

Уважаемая миз Макгрегор!

Мы представляем Роберта Мерсье, собственника квартиры, расположенной по адресу Кенмор-авеню, 3335, где Вы проживаете в настоящее время. Согласно нашим данным, Вы задолжали господину Мерсье квартирную плату за два месяца ($ 3300), а также пени и штрафы ($650) и задаток ($1650), который, по словам господина Мерсье, Вы ему не перечислили.

Просим Вас или Вашего представителя немедленно связаться с нами, чтобы произвести оплату непогашенной задолженности, иначе Вы будете выселены в судебном порядке. Если мы не получим ответа в течение трех рабочих дней, то будем вынуждены подать заявление о выдворении Вас с занимаемой площади с применением физической силы.

Искренне Ваш

Дэвид Вуд,

адвокат «Кинселла и Вуд».

14

Когда мы возвращаемся, музы красят друг другу ногти и смотрят какое-то шоу по телевизору. О взломе никто не упоминает. Мы слишком перенервничали, чтобы разговаривать.

Мисси дома нет. И слава богу, думаю я. Вообще-то похоже, что ее уход был спланирован заранее: она вывезла из квартиры почти все свои вещи. Может, задумала бегство с самого начала.

Музы изводят весь шампунь Стеф, поэтому к концу выходных она понимает, что с нее хватит, и уезжает к сестре. Фергюсон, придя в себя после пищевого отравления объедками, которые он стащил из «Максимум», решает, что пора ему возвращаться в собственную квартиру. Уходя, он крепко меня обнимает и клянется, что обязан мне жизнью.

— Я ничего не сделала, — удивляюсь я.

— Ты меня спасла, и я этого не забуду, — возражает Фергюсон. — Ты могла меня бросить, но не бросила.

— Не стоит благодарности.

Фергюсон картинно отдает честь и обнимает меня еще раз.

Рон, тяжело переживающий неожиданное исчезновение Мисси, отказывается от травки и все время смотрит в окно, словно Лабрадор, поджидающий хозяина. Копия личного дела Майка лежит у меня под кроватью. До сих пор не знаю, как с ней поступить. Меня тянет отправить ее невесте, но не хочу принимать поспешных решений.

Музы остаются, предложив помощь по хозяйству, и если закрыть глаза на то, что Вишну любит в голом виде заниматься йогой у меня в гостиной, все почти нормально.

Когда наступает понедельник, обнаруживается, что каким-то чудом «Жан Нате» не уволила меня с временной работы в приемной. Видно, судьба: так всю жизнь и просижу на единственной должности, которая мне на дух не нужна.

После долгого рабочего дня получаю письмо от Хозяина Боба, который угрожает выселением. Я тут же топаю по лестнице на его этаж и колочу в дверь.

Я знаю, что он дома: из-за двери слышится телевизор. Но он не открывает.

После того как я принимаюсь выбивать ритм национального гимна, Боб все-таки отзывается.

— ПОГОВОГИ С МОИМИ ЮГИСТАМИ, ДА? — орет он через дверь.

— Боб, я не виновата, что ты проигрался, — взываю я к его совести. — Ты не можешь так со мной поступить! Это вымогательство.

— ПОГОВОГИ С МОИМИ ЮГИСТАМИ!

— Согласись, Боб, я должна тебе только за один месяц.

— ОПОЗДАЛА С КВАГТПЛАТОЙ, НЕ МОЙ ПГОБЛЕМ! — кричит Хозяин Боб через дверь.

— Один месяц, Боб. Один.

— К ЮГИСТАМ! — рявкает Хозяин Боб.

Разговаривать с Хозяином Бобом — это как пытаться заставить парижанина признаться, что он говорит по-английски: напрасный труд.

На следующий день в юридической фирме, обдумывая свое положение и размышляя, как распорядиться делом Майка, я нервно кручу телефонные шнуры и перепутываю их так, что наушники оказываются в футе от пульта. Стараюсь развязать один особенно трудный узел, в этот момент двери лифта передо мной открываются и оттуда выходит Кайл Бертон.

Его глаза расширяются от удивления, но он быстро приходит в себя. Внешне я, должно быть, так же потрясена, как и внутренне, потому что Кайл говорит:

— Думаешь, я привидение?

Я, не знаю почему, поспешно вскакиваю с места, выдернув наушники из разъема; штекер отлетает мне прямо в глаз. Вот вам и Снежная королева, которую я так мечтала изобразить при нашей очередной встрече!

Я ойкаю, словно мне снова десять и я с ума схожу по Кайлу, а он только что поймал меня на том, что я тайком целую фотографию в его выпускном альбоме.

Кайл прячет улыбку.

— Все та же Джейн. Давно здесь работаешь?

У меня полностью отключаются мозги.

— Неделю, — наконец отвечаю я. Хочется на него наорать, но вряд ли это поднимет мой авторитет в конторе.

— Я не мог до тебя дозвониться, — говорит он. — Оставил сообщения.

— Я получила, — лаконично отвечаю я. Так, уже лучше. Подобрала нужный тон.

— Ладно, не обращай внимания. — Кайл машет рукой.

Мое сердце обрывается. Не обращать внимания? На что не обращать внимания? На то, что он теперь навсегда с Кэролайн, а я могу проваливать? На это не обращать внимания?

— Как Кэролайн? — не выдерживаю я.

— В порядке, насколько мне известно.

Значит, они вместе, решаю я.

— Но я ее давно не видел.

Давно? Что значит давно? Он изъясняется чертовски неопределенно.

— А как ты? — спрашивает он.

Я думаю о вторжении в «Максимум Офис», об истории с Майком.

— Тоже по-старому. Только вот временная работа появилась.

— Это хорошо. — Кайл разглядывает свои ботинки, а я так растерялась, что в голове крутится только один вопрос: он с Кэролайн или нет? — Я к Барбаре Кейнан, — опережает меня Кайл. — Мы договорились на десять часов.

— Э-э, да. Я ей позвоню.

Никак не могу справиться со своими пальцами. Они настойчиво тянутся не к тем кнопкам. С каких это пор Кайл на меня так действует? Жутко нервничаю, сердце колотится в бешеном темпе.

— Миз Кейнан, к вам Кайл, э-э, мистер Бертон, — говорю я и понимаю, что забыла воткнуть наушники. Быстро вставляю их в разъем и слышу, как Барбара Кейнан кричит: «Алло? Алло?»

— Миз Кейнан, пришел мистер Бертон, — повторяю я.

— Проводите его в конференц-зал.

— Сюда, — приглашаю я Кайла.

Я прохожу вперед, думая о том, что он прекрасно видит мою спину, слегка помятую серую узкую шерстяную юбку и под коленом заметную стрелку на колготках. Мои новые офисные шпильки (не пускать же на каждый день купленные ради Майка «Маноло») слегка покачиваются на толстом офисном ковре.

Через плечо кидаю взгляд на Кайла, но по его лицу ничего не поймешь. Мы встречаемся с Барбарой Кейнан на полпути к залу заседаний.

— Кайл, — она пожимает ему руку, как будто они сто лет знакомы, — рада вас видеть. Может, Джейн принесет вам кофе? Чай?

— Кофе будет в самый раз, — отвечает Кайл.

Мой взгляд не назовешь приветливым. Меньше всего на свете мне хочется подавать Кайлу кофе.

Со злости я наливаю кружку до краев и умудряюсь расплескать кофе себе на юбку и носок правой туфли.

— Ой!

Кофе жутко горячий — как обычно. «Жан Нате» настаивает, чтобы он всегда практически кипел.

Стараюсь успокоиться и осторожно вхожу в конференц-зал с переполненной кружкой в руке. Почти дойдя до Кайла, я слышу, как Барбара говорит:

— Я так давно не видела Кэролайн. Ни разу после той нашей встречи. Как она?

Именно в этот момент я цепляюсь каблуком за ковер и, покачнувшись, теряю равновесие. Чтобы не упасть, я взмахиваю рукой, выплескиваю кофе на себя, вскрикиваю и выпускаю кружку. В ужасе смотрю, как она ракетой летит на колени Кайлу и переворачивается. Остатки кофе растекаются темными обжигающими каплями по его серым шерстяным брюкам и кожаным туфлям и заливают всю левую ногу Барбары Кейнан — на ней безупречно чистые (до этого момента) кремовые брюки от Донны Каран. Свирепое выражение лица Барбары подсказывает мне, что вряд ли кто-нибудь еще раз попросит меня принести кофе.

— Простите, пожалуйста, — пищу я. Поздно. Грозный взгляд Барбары красноречивее всяких слов.

Меня несомненно выгонят. Однако ближе к вечеру «Жан Нате» сообщает мне, что, оказывается, нет, не выгонят.

— Вам очень повезло, — говорит она, застав меня в туалете: я держу ошпаренную руку под краном. — Ваше счастье, что этот джентльмен оказался таким любезным. Барбара была готова уволить вас немедленно, но он заступился за вас.

Интересно, что же надо сделать, чтобы меня отсюда выгнали?

— Но этот инцидент пришлось записать в ваше личное дело, — продолжает «Жан Нате». — Боюсь, еще одна оплошность — и все.

Домой я возвращаюсь злая, не знаю на кого, но злая. Даже когда, переступив через порог, вижу Вишну одетой, это не поднимает мне настроение, как и стоящий в кухне огромный букет розовых и желтых роз.

— Это тебе, — объясняет Ганеша. — От какого-то парня.

На карточке написано: «Надеюсь, тебя не уволили из-за моего злосчастного колена. Прости. Кайл».

Он просит прощения?

Он надеется загладить свое поведение букетом цветов (пусть даже дорогим и изысканным)? Ну уж нет. Не дождется.

Пока я раздумываю, не выбросить ли цветы, звонит телефон. Жду, пока включится автоответчик. Это Кайл.

«Послушай, Джейн, мне ужасно жаль, что сегодня так получилось. Надеюсь, тебе не попало… В общем, я это и хотел сказать. Мне очень жаль. Правда. И мне кажется, нам нужно поговорить — выяснить кое-что. Перезвони, пожалуйста, хорошо?»

Его раскаивающийся голос, такой порядочный, меня возмущает. Порядочный, как же. Никакой он не порядочный. Порядочные парни не целуются с тобой, если назавтра собираются возвращаться к бывшим подружкам.

— Тебе лучше поговорить с ним, — советует Ганеша.

И я решаю, что на этот раз она права.

За окном ливень, но я выскакиваю на улицу в костюме и плаще, забыв зонтик, а возвращаться не хочу. Волосы промокают почти сразу же. Плевать.

Сейчас я выскажу Кайлу все, что я о нем думаю. И о проклятой Кэролайн тоже. Пусть знает, что нельзя так играть с женскими чувствами. Нельзя целовать девчонку, потом возвращаться к бывшей подружке, а затем присылать огромный букет роз. Он мастер дурить голову, но не на такую напал.

Я чуть не продавливаю кнопку домофона.

— Джейн! — удивленно говорит Кайл, увидев меня. Выгляжу, наверное, как мокрая курица; вода стекает на коврик у двери.

— Не ждал? — спрашиваю я.

— Вообще-то я думал, это пицца.

— Она здесь? — Я протискиваюсь мимо него в квартиру, оставляя на паркете мокрые следы.

— Кто?

— Сам знаешь кто. Кэролайн.

— Да, насчет Кэролайн… По-моему, нам нужно кое-что выяснить, — мямлит Кайл. — Я очень рад, что ты пришла.

— Еще бы, — ехидно щурюсь я и произвожу беглый осмотр его квартиры. Никого.

— Ты имеешь полное право злиться, — признает Кайл. — Но дай я объясню.

— Естественно, объяснишь, но сначала я сама скажу тебе пару слов.

— Ладно. Хочешь, я принесу полотенце?

— Нет. Я хочу, чтобы ты заткнулся и слушал.

Откидываю со лба мокрые волосы и толкаю его в грудь:

— Сядь.

Ничего другого ему и не остается.

— Во-первых, нельзя просто послать девчонке розы и думать, что все в порядке. Я знаю твою мать, и, по-моему, она слишком хорошо тебя воспитала, чтобы ты играл с чувствами девушки, собираясь вернуться к старой подружке.

Кайл хочет что-то ответить, но я останавливаю его жестом:

— Придется выслушать до конца, нравится тебе это или нет. Два: ты мог хотя бы сказать мне, что возвращаешься к Кэролайн, вместо того чтобы просто привезти ее к моим родителям. Ты что, настолько бестактен или настолько туп?

Кайл краснеет.

— Я понимаю, ты…

— Нет, еще не все! — топаю я. — И последнее: знай, что вернуться к Кэролайн — это ошибка, и большая, потому что она тебя не уважает, просто использует. И она самовлюбленная. А если честно, ты мог бы найти кого-нибудь в тысячу раз лучше. Несмотря на то что порой ты бываешь бесчувственной свиньей, я думаю, ты хороший парень и достоин лучшего, чем Кэролайн.

Кайл смотрит на меня с полуулыбкой.

— Что смешного? — спрашиваю я. — Не вижу ничего смешного.

Кайл улыбается шире. Я в растерянности, злость сменяется недоумением.

— Не советую надо мной смеяться, — предупреждаю я.

— Ты все сказала? — спрашивает он.

— Да, по-моему, все.

— Это хорошо, потому что теперь я должен кое-что сказать. — Кайл встает и нежно убирает мокрую прядку с моего лба. — Во-первых, я был колоссальной свиньей и мне очень стыдно. Во-вторых, я не хотел привозить Кэролайн к твоим родителям. А в-третьих, мы с Кэролайн не вместе.

«Гэп»

отдел по работе с клиентами

Проезд Гэп Онлайн, 100

г. Гроув, Огайо 43123-8605

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

11 апреля 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Нам очень жаль, что Ваша кандидатура на должность продавца не была утверждена, но мы можем заверить Вас, что «Гэп» не дискриминирует выпускников колледжей. Многие наши сотрудники закончили или заканчивают колледж, и мы ни в коей мере не дискриминируем потенциальных сотрудников по принципу образования, расы, возраста, религии или убеждений.

С любыми дальнейшими вопросами по приему на работу просьба обращаться к менеджеру соответствующего магазина.

С уважением,

Келли Джой,

Представитель отдела по работе с клиентами «Гэп».

P. S. К сожалению, мы не предоставляем особых скидок безработным.

15

— Что? — Это все, что у меня получается произнести: я, кажется, разучилась дышать. — Что значит — вы с Кэролайн не вместе?

Кайл берет меня за плечи и притягивает к себе.

— Она хотела вернуться. А я нет.

— Но на барбекю она вешалась тебе на шею, — напоминаю я.

— Это было до того, как я сказал, что ни за что к ней не вернусь.

— Но почему?

Не могу поверить, что Кайл не хочет вернуться к Кэролайн. У нее идеальное тело — идеальное все, за исключением характера.

— Она самовлюбленная и действительно меня использует, а вернулась только из-за того, что у нее кончились деньги. Я даже не знал, что она прилетает. Она позвонила мне из аэропорта, потому что у нее не хватало на такси, а ее родителей не было дома.

— Но я думала…

— А самое главное, почему я к ней не возвращаюсь, — я без ума от тебя. — Он делает паузу. — На самом деле я, кажется, тебя люблю.

У меня звенит в ушах.

— Любишь меня? — эхом повторяю я. — Любишь, как сестру, или любишь так, что хочешь увидеть голой?

— Я определенно хочу увидеть тебя голой.

— Тогда вся эта моя речь…

— Псу под хвост. Зато теперь я уверен, что ты тоже от меня без ума.

От смущения я не нахожу слов.

— Джейн, ты самая живая, непонятная и противоречивая женщина из всех, кого я знаю, — продолжает он. — И если бы ты так увлеченно не строила вокруг себя стену против потенциальных обидчиков, то поняла бы, что я обожаю тебя уже много лет.

Я в шоке.

— Твоя очередь, скажи что-нибудь, — просит Кайл.

— Может, хватит разговоров? — предлагаю я, притягиваю его к себе и целую.

Скрываемая лет пятнадцать страсть вырывается на свободу в диких, горячих объятиях; ввалившись в спальню, мы сбиваем со стены две картины.

Первой останавливаюсь я. Дыхание перехватывает, сердце бешено стучит о ребра.

— А может, это ты просто хочешь затащить меня в постель? — шучу я.

— С тобой ничего не бывает просто, — отвечает он.

Кайл прижимает меня к стене и, целуя, расстегивает мою рубашку, пуговицу за пуговицей. Он гладит меня по спине, вверх-вниз, а я думаю только об одном: какие у него сильные, уверенные руки. Так и съела бы его живьем. Странно, почему я никак не хотела признать, какой он красивый, какое он совершенство. Он поднимает меня на руки, я обхватываю ногами его талию. Он несет меня к кровати, на ходу сдергивает с меня рубашку и бросает ее на пол.

Все совсем не так, как с Майком. Секс с Майком был неуклюжим, потому что я всегда старалась что-то изобразить. Как секс под слепящими лампами дневного света. Секс с Кайлом — мерцающий, прозрачный, как отражение в бассейне. Я понимаю: раньше я боялась прийти сюда потому, что тут все совсем другое. Это не грязный секс с Роном. Не методичный секс с Майком. Здесь уровень выше.

Он целует меня, проводит кончиком языка от шеи до пупка. От этого по моему телу пробегает мелкая дрожь. Я берусь за молнию на его брюках. Интересно, как ко всему этому отнесется Тодд? Да все равно — как. Важно только, что произойдет сейчас, потому что мой мозг отключился полностью, кроме самых примитивных его частей. Я даже не вспоминаю, что надо бы втянуть живот, забываю о минимальном размере своего лифчика.

Когда Кайл тянется к тумбочке за презервативом, я стараюсь не думать, сколько раз он это уже делал. Я забираю у него презерватив и надеваю его сама, ртом — этому профессиональному приему меня научили в колледже. Я применяю его только тогда, когда действительно хочу произвести впечатление. Чтобы это освоить, потребовалась многомесячная тренировка на цуккини.

Кайл посмеивается:

— Неужели ты правда это сделала?

— Ты не поверишь, сколько я всего умею.

— Скажи, что тебе нравится, — шепчет Кайл, и его дыхание щекочет мне шею. Первый парень, у которого хватило ума спросить. — Так нравится? — спрашивает он, крепко целуя меня в губы и опрокидывая на спину. Я выдыхаю «да».

— А так?

Кайл касается меня пальцами; похоже, он и сам кое-что умеет. Он доводит меня до такого состояния, что я умоляю его не останавливаться, и он не останавливается. Когда я уже почти на пределе, когда хочется закричать, он входит внутрь. Ничего подобного я прежде не ощущала. Ни о чем другом думать не могу — только о том, как это хорошо. Впервые не нужно ничего изображать. Кайл шепчет мне на ухо, что он хочет со мной сделать. Уже на второй идее меня уносит то ли ввысь, то ли вглубь — удивительное ощущение, настолько сильное, что я невольно вскрикиваю. Раньше при первом заходе мне всегда приходилось притворяться.

Потом Кайл обнимает меня, бережно прижимает к себе и проводит руками по моему телу, словно хочет запомнить навсегда. Его руки изучают все изгибы.

— Я сходил по тебе с ума с пятого класса.

— Не может быть.

— Правда. Я боялся, если скажу тебе, ты поднимешь меня на смех.

— Я бы так и сделала.

— Знаю. Я ждал, пока ослабнет твоя защитная реакция. Ты так редко открываешься.

— Я сходила по тебе с ума, когда мне было десять, — признаюсь я.

— Ты? — искренне удивляется Кайл.

— Если я тебе так давно нравлюсь, почему ты ничего не говорил?

— У тебя всегда был парень. Ей-богу, ты вечно была окружена мальчишками.

— Ну нет. Это у тебя всегда была девчонка, — возражаю я.

— Так или иначе, у нас почти не было шансов.

— Выходит, твой план соблазнения состоял в том, чтобы покрутиться передо мной со старой подружкой и чуть не лишить меня временной работы?

— Я бы не назвал это планом, — отвечает Кайл, целуя меня в нос.

— Твое счастье, что я доверчивая.

Засыпаю в гигантской кровати Кайла, он обнимает меня и гладит по волосам. Странное, непонятное чувство; я уже отвыкла и не сразу вспоминаю, как оно называется. Ах да, умиротворение.

Просыпаюсь от того, что Кайл прижимает меня к себе, и впервые за много месяцев мне плевать, что я безработная. Этого привычного ощущения обреченности как не бывало. Сегодня я настроена оптимистично. Может, потому, что Кайл отважно целует меня, не думая об утреннем запахе изо рта. А может, потому, что я целую его в ответ и знаю, что будет дальше и что мы не станем неловко прощаться, пряча глаза.

Кайл садится и потягивается.

— Пойду сварю нам кофе, — говорит он.

Я смотрю, как он натягивает трусы и, неслышно ступая, идет на кухню. Потом зеваю и, прихватив простыню, встаю.

* * *

Кайл настаивает на том, чтобы подвезти меня до работы. Я прихожу практически в той же одежде, что и вчера (но в другой рубашке — Кайловой), и сейчас меня не волнует, что Кайл может не позвонить или что меня будут обсуждать в конторе.

Но безмятежное, ленивое блаженство быстро улетучивается.

В почтовом ящике меня, словно фугас, ждет письмо от Стеф. К нему прикреплена статья из «Чикаго трибюн».

Заголовок:

ШУТКА ЗАШЛА СЛИШКОМ ДАЛЕКО?

Расследование вторжения в офис крупнейшего производителя канцелярских принадлежностей.

Я в ужасе просматриваю статью.

Увидев слова «вандализм», «вторжение» и «полиция», я почти перестаю дышать. Читаю:

ШУТКА ЗАШЛА СЛИШКОМ ДАЛЕКО?

Полиция считает, что по меньшей мере двое озлобленных сотрудников фирмы «Максимум Офис» проникли в здание, перерыли личные дела служащих и взломали электронную почту компании.

Несколько вице-президентов компании и других менеджеров высшего звена получили по электронной почте уведомления об увольнении. Со счета компании пропала как минимум двухнедельная заработная плата высшего руководства, в общей сложности около $ 55 000.

Никак не могу восстановить дыхание.

Неужели Мисси украла эти деньги?

Ну разумеется.

Похоже, вся эта затея была только предлогом, чтобы забраться в сеть, а потом свалить это на нас.

Читаю дальше:

Вторжение произошло через несколько месяцев после массового сокращения почти 1000 сотрудников, ни один из которых не занимал высоких должностей.

Полиция сообщает, что подозреваемых пока нет, однако в настоящее время изучается список недавно уволенных сотрудников, которые могли иметь доступ в здание компании.

Пока официальные лица заявляют, что этот взлом не должен повлиять на запланированное слияние со вторым по величине производителем офисных принадлежностей, корпорацией «Офис Онлайн».

Вдруг полиция уже решила, что из всех озлобленных сотрудников я самый озлобленный? Они наверняка уже повсюду разослали фэбээровцев в черном, которые, может быть, в этот самый момент допрашивают Хозяина Боба, а он рассказывает, что всегда подозревал за мной криминальные наклонности, учитывая, что я ни разу не заплатила вовремя. Или вытягивают всю подноготную из бессмысленно ругающейся Стеф и увозят в тюрьму на заднем сиденье полицейской машины без номеров.

Я звоню Стеф.

— ГДЕ ты была? — выдыхает она.

— Покупала билет до Мехико в один конец.

— Теперь не до шуток.

— Что будем делать?

— Держаться за алиби, которое предложила Мисси.

— Какое еще алиби?

— Ну, что мы сидели дома. И смотрели «Офисное пространство».

— Я не видела «Офисное пространство.

— Да кто не видел «Офисное пространство»?

— Про что хоть там?

— Ну, их уволили, а они решили ограбить компанию, — рассказывает Стеф.

Я вздыхаю.

— Ты не видишь иронии?

— В смысле? — не понимает Стеф.

— Да ничего. А если это не поможет?

— Тогда, похоже, нам обеим понадобится хороший адвокат, — отвечает она.

Звоню к себе домой. Мисси, скорее всего, так и не вернулась, но хотя бы предупрежу Рона, что ко мне может нагрянуть полиция. Надеюсь, это заставит его уехать, прихватив с собой муз.

Отвечает Вишну.

— Рон есть? — спрашиваю я.

Слышится грохот и ворчание (надо думать, она голая выполняет упражнение «Лежащая собака»), затем трубку берет Рон.

— Йоу, — вопит он.

— Рон, это Джейн. Слушай меня очень внимательно.

— Джейн! СТАРУШКА, ты не поверишь, что случилось!

— У нас полиция? — в панике кричу я.

— Полиция? Почему полиция?.. «Засор», СТАРУШКА! Вышел наш собственный сингл. Прикинь, мы на РАДИО.

— Здорово, Рон. Правда здорово. Но я должна тебе сообщить кое-что важное.

— Может, нашу песню возьмут в саунд-трек к «Бей и жги». Это будет клево!

— Рон! У меня важные новости, понимаешь? Дай мне хоть слово сказать.

Когда я заканчиваю рассказ о газетной статье, Рон невыносимо долго молчит. А потом изрекает:

— Слушай, по дороге домой купи какого-нибудь безнитратного мяса, а? У нас совершенно не с чем делать бутерброды, старушка.

— Рон. Ты слышал хоть слово из того, что я говорила?

— Ганеша хочет индейку, а я — ветчину или ростбиф.

Разговаривать с Роном о чем-нибудь серьезном совершенно бессмысленно.

Вернувшись домой и не обнаружив там полицейских, я немного успокаиваюсь. Вдруг меня все-таки не найдут. Может, в списке сотен озлобленных сотрудников «Максимум Офиса» я так далеко, что им надоест их допрашивать прежде, чем они до меня доберутся. И потом, Мисси уверяла, что это всего лишь мелкое хулиганство. Я вспоминаю о досье Майка, лежащем у меня под кроватью, но так и не могу придумать, что с ним делать, да и надо ли.

Поскольку логика всегда числилась среди моих сильных сторон, я решаю, что, может быть, на сей раз Господь не станет наказывать меня за прегрешения.

На лестнице какой-то шум; я догадываюсь, что это миссис Слэттер, потому что тявкает ее собачка. Открыв дверь и посмотрев вниз, я действительно вижу миссис Слэттер в нейлоновом спортивном костюме, сплошь покрытом серебряными блестками.

— Как Вегас? — кричу я ей вслед.

Она поднимает голову, прищуривается сквозь гигантские пластиковые солнечные очки и пожимает плечами.

— С переменным успехом.

Тем не менее я замечаю, что на песике ошейник, утыканный горным хрусталем, и собачьи темные очки в форме звездочек.

Кайл звонит около шести, и это доказывает, что он не просто искал партнершу на одну ночь.

— Я думала, парни вроде тебя предпочитают выждать три дня, прежде чем позвонить, — говорю я.

— Это слишком предсказуемо. Я люблю, чтобы мои женщины терялись в догадках.

— Характерный признак донжуана.

— Ты свободна вечером? Можно пригласить тебя на ужин?

— Только если в безумно дорогой ресторан и если после этого ты рассчитываешь на секс.

— Само собой, — отвечает Кайл, и я уверена, что он улыбается.

Финансовая служба «Ситибэнк»

Отдел работы с клиентами

Уилмингтон, Делавэр, 19801

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

6 мая 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Настоящим уведомляем Вас, что Вы превысили кредитный лимит по карте «Мастеркард» на $ 338,09. Согласно нашему письменному договору, мы взыщем с Вас $ 50 за превышение лимита и еще $ 50 пени.

Пожалуйста, как можно скорее позвоните в нашу службу работы с клиентами по поводу покрытия отрицательного баланса и оплаты просроченного минимального платежа. В противном случае мы будем вынуждены передать Ваш счет инкассирующему агентству.

С уважением,

Джен Кейт,

менеджер отдела работы с клиентами «Ситибэнк».

P. S. Что касается Вашего вопроса — мы не можем принять в качестве платежа следующее: человеческие органы, сексуальные услуги и каторжные работы.

16

Хотя я и боялась, что все ограничится одной ночью, мы с Кайлом вместе уже месяц. Каким-то чудом мне удалось удержать и временную работу и мужчину на протяжении четырех недель, даже чуть больше. Неужели фортуна наконец повернулась ко мне лицом? Или это затишье перед бурей?

Оказывается — второе, что выясняется, когда мы с Кайлом как-то вечером едим пиццу и смотрим по CNN сюжет о незаконном вторжении в «Максимум». С каких это пор мелкие нарушения освещаются в национальных новостях?

— А, я слышал об этом вторжении, — замечает Кайл. — Ты ничего о нем не знаешь, Джейн?

— Ты хочешь сказать, это сделала я? Это не я.

— Я и не говорю, что ты.

Кайл странно на меня смотрит. Я оправдываюсь:

— В смысле, я никогда ничего такого не стала бы делать.

— Ты что?

— Ничего! — слишком быстро отвечаю я.

* * *

— Успокойся, — приказывает Стеф, когда я звоню ей наутро. — Во-первых, нас даже никто не искал, поэтому я сильно сомневаюсь, что у них есть хоть какие-то улики.

— На всякий случай надо согласовать наши истории, — настаиваю я.

На следующий день Фергюсон, Стеф и я тайно встречаемся подальше от наших домов, в кофейне «Тоска» в Роджерс-парке. Чтобы убедиться, что за мной не следят, я иду на всевозможные ухищрения, в частности, дважды обхожу вокруг квартала, потому что у входа припаркована машина, похожая на фэбээровскую. Впрочем, все напрасно: войдя внутрь, я обнаруживаю, что Стеф и Фергюсон устроились прямо у окна.

— Вы не хотите найти более укромный уголок? — спрашиваю я.

— Расслабься, — отмахивается Стеф. — Кто нас увидит?

Но я не унимаюсь. Тогда Стеф, драматически вздохнув, соглашается пересесть.

Из нас троих я больше всего боюсь за Фергюсона. Он легко может сломаться на допросе: он никогда не выдерживает нажима со стороны окружающих.

Фергюсон выглядит менее чудаковато, чем обычно. На нем приличная рубашка и джинсы, он стал стройнее, как будто почти вернулся к своему домарихуановому весу. А квадратные очки сменил на контактные линзы. Если бы я его не знала, то заподозрила бы, что он нашел себе девушку.

— Фергюсон, ты единственный, кого могут втянуть в это дело, потому что мы проходили по твоему пропуску, — предупреждаю я.

— Я им сказал, что потерял его, — отвечает Фергюсон.

— Тебя допрашивали? — Я чуть не захлебываюсь кофе. — Почему ты нам не позвонил?

— Я позвонил Стеф. — Фергюсон заливается краской.

Стеф прячет глаза и сосредоточенно разглядывает горку использованных кофейных ложечек посреди стола. Я перевожу взгляд с нее на Фергюсона и озвучиваю очевидное:

— Вы встречаетесь.

— Ты ведь знаешь, что говорят про опасность и секс, — отвечает Стеф.

Даже слышать не хочу.

— Потом это переросло в нечто большее. — Фергюсон берет лежащую на столе руку Стеф. — Мне так повезло. Она самая красивая женщина на свете, правда?

— Ну разве он не лапочка? — воркует Стеф, сплетая свои пальцы с его.

Я решаю, что пора брать деньги за вход в мою квартиру. Там рождается больше счастливых парочек, чем на любом сайте виртуальных знакомств.

Трудно разрабатывать план, сидя за одним столом с Фергюсоном и Стеф, которые — раз уж все открылось — не могут друг от друга оторваться. Я даже пострадала: они так увлеклись игрой под столом, что Фергюсон случайно двинул мне по ноге.

— Ребята, нужно сосредоточиться.

— Обычное хулиганство, — беззаботно машет рукой Стеф. — Кому какое дело до глупой выходки? Ферги говорит, они даже не уверены, что зарплату украли.

— Ты называешь Фергюсона «Ферги»?

Фергюсон игриво смотрит на Стеф, и я боюсь, что скоро дело может дойти до поцелуев. Он разглядывает ее так, будто она — гигантский диетический сэндвич «Сабвэй» из целого батона.

— Ладно, Ферги так Ферги. По-моему, совершенно ясно, что Мисси украла эти деньги. Сейчас она, по всей видимости, уже в Тихуане. А когда выяснится, что денег действительно нет, тогда никто не назовет это просто глупой выходкой.

— Пока еще разберутся… — отвечает Фергюсон.

— А если и разберутся, у них нет причин нас подозревать, — добавляет Стеф. — Джейн, расслабься, а? Не паникуй — и все будет в порядке.

Не паниковать — этого я как раз не умею. Все знают, что я не способна держать секреты и раскалываюсь даже под малейшим нажимом.

На самом деле меня хватает только на несколько часов, а потом я все рассказываю Кайлу.

Мы лежим у него на диване и смотрим взятый в прокате фильм, то есть не столько смотрим, сколько целуемся перед телевизором; я спрашиваю его, что он думает о праве адвоката не разглашать информацию о клиенте.

— Ну, к примеру, если бы я рассказала тебе, что совершила преступление? Ты был бы обязан донести на меня в полицию?

Кайл целует меня за ухом и бормочет что-то невнятное.

— Кайл, я серьезно. Если я скажу тебе, что украла что-нибудь в магазине? Ты будешь вынужден меня сдать?

— Формально — нет, — отвечает Кайл. — А исковая давность по магазинным кражам, кажется, три года. Так что если ты ничего не стащила за последние несколько дней, все должно быть нормально.

— Значит, если я тебе что-нибудь скажу, ты не имеешь права это разглашать, потому что адвокат обязан хранить в тайне информацию о клиенте?

— Строго говоря, я не твой адвокат, так что это правило неприменимо, — отвечает Кайл, уткнувшись носом мне в шею.

— А если я дам тебе доллар и найму тебя?

— В чем дело? — Кайл садится.

— Вот, — говорю я, вынимая из кармана доллар.

— Этого хватит примерно на двадцатисекундную консультацию.

— А скидка? — кричу я.

— Джейн. Что случилось?

— Я вторглась в «Максимум Офис».

Сначала Кайл молчит. Потом говорит:

— Повтори.

— Я вторглась в «Максимум Офис». Мы приостановили выплаты высшему руководству и проникли в электронную почту. Потом разослали вице-президентам письма об увольнении. Больше мы ничего не планировали, но, по-моему, Мисси украла часть зарплаты. Может быть, пятьдесят пять тысяч долларов. Об этом говорили в новостях, в газетах и по телевизору.

Кайл выпрямляется и убирает руки. Он сидит на диване, вцепившись себе в волосы.

— Ты совершила уголовное преступление.

— Мисси сказала, что это мелкое хулиганство.

— Это уголовное преступление, — повторяет Кайл и шумно выдыхает. — Ты представляешь — ты даже БЛИЗКО не представляешь, что за бредовая это была идея.

— Начинаю представлять.

— Джейн, ты должна пойти в полицию и все рассказать.

Не это я хотела услышать.

— Я не могу. Меня посадят в тюрьму, а это все придумала Мисси.

— Слушай меня очень внимательно, Джейн, — говорит Кайл. — Мы найдем тебе адвоката — по уголовным делам, — а потом ты пойдешь сдаваться.

— Я не пойду сдаваться, — упираюсь я.

— Джейн. — Лицо Кайла становится совсем строгим и осуждающим. — Джейн, послушай меня. С юридической точки зрения прийти с повинной гораздо выгоднее. А с моральной — так честнее. Ты и сама понимаешь.

— Это была просто глупая выходка.

— По-моему, ты уже выросла из глупых выходок. Пора начинать вести себя по-взрослому. Нельзя же думать, что твои поступки не имеют никаких последствий. Когда-то придется и отвечать за себя.

Умного ответа я не нахожу, поэтому огрызаюсь:

— Я не собираюсь все это выслушивать.

И встаю.

— Я только хочу сказать, Джейн, что это на тебя не похоже, — говорит Кайл. — Ты ведь с головой на плечах. Тебя так просто не проведешь.

Раньше я тоже думала, что меня так просто не проведешь. А потом появился Майк.

Чтобы не расплакаться, я шагаю к двери.

Кайл даже не пытается меня остановить. Я чувствую его недовольство и разочарование.

— Я пойду домой, — заявляю я, надеясь, что он попросит меня остаться.

Кайл не просит.

— Может, так и лучше, — отвечает он.

«Мнение»

Западная 66-я улица, 320

Нью-Йорк, NY 10020

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

7 мая 2002 г.

Уважаемый Кандидат!

К сожалению, вынуждены сообщить Вам, что в настоящее время не принимаем новых сотрудников.

Спасибо, что вспомнили о «Мнении»! Дополнительную информацию об этом смешном и увлекательном дневном шоу Вы найдете на нашем сайте abc.com/theview.

С уважением,

Стейси Сейлер.

P. S. Стар Джоунз — одна из самых популярных наших ведущих, и, насколько мне известно, в ближайшем будущем она не планирует уходить из шоу.

17

Когда я возвращаюсь, музы исследуют мою квартиру с точки зрения фен-шуй. На их взгляд, мои проблемы отчасти вызваны тем, что в зоне денег у меня стоит мусорное ведро, а в зоне души — засохший цветок.

— А что у меня в углу любви? — спрашиваю я.

— Ворох неоплаченных счетов, — отвечает Ганеша.

На следующее утро я то и дело подключаю людей к неправильным добавочным номерам. Все мои мысли — о том, что сказал Кайл. Ясное дело, он прав. Он самый взрослый человек в моей жизни после родителей, но они, наверное, не считаются. Если он думает, что я наломала дров, это о чем-то говорит. Может быть, все-таки стоит обратиться в полицию? Я бы так и сделала, но мешает одна мелочь — моя трусость.

И потом, у меня под кроватью лежит личное дело Майка, и я до сих пор не знаю, как его использовать. Отправить невесте? Отослать на телевидение? Сказать ему и потребовать денег? Разорвать? Не могу решить.

В обеденный перерыв встречаюсь с папой на бирже труда, потому что мама взяла с меня обещание сопроводить его в плавании по волнам безработицы.

Папа, который не может получить даже водительских прав без пространной критики во всеуслышание «дутого» правительства либералов, излагает свои впечатления от биржи труда стилем, достойным гордости любого журналиста.

— Так вот на что идут мои налоги?! — провозглашает папа так, что слышно всем в радиусе двух миль. — Мы КЛИЕНТЫ. Они получают зарплату из НАШЕГО кармана, а они сидят тут и делают МАНИКЮР!

Строго говоря, две женщины в приемной ссорятся: одна утверждает, что вторая нарочно погнула скрепку и из-за этого она сломала себе ноготь. Я пытаюсь объяснить папе, что агрессивность только приведет к тому, что они «случайно потеряют» его чек, но он не слушает.

Обнаружив, что нужно заполнять бланки, папа возмущается и требует менеджера, но женщина за стеклом велит ему выйти из очереди.

— Вы получаете зарплату из МОЕГО кармана, — напоминает папа и удивляется, почему она не начинает извиняться и не предлагает ему какой-нибудь освежающий напиток, чтобы скоротать время. — Невероятно! — говорит он, когда подходит охранник и просит нас прийти в другой день. — Вот ради чего Билл Клинтон заставлял нас платить все эти налоги.

— Папа, Билл Клинтон больше не президент, — сообщаю я. — Нужно жить сегодняшним днем.

— Кто забывает прошлое, второй раз наступает на те же грабли, — парирует папа.

Я решаю спросить, в завуалированной форме, что он думает о взломах.

— Папа, если бы ты сделал что-нибудь незаконное и надеялся, что тебя не поймают, но по-хорошему надо было бы сознаться, — ты бы сознался?

Папа пристально смотрит на меня.

— Ты про квартплату? Я же говорил, эта квартира слишком дорогая.

Я вздыхаю. Почему все сводится к моей квартире?

— Я не про себя. Чисто теоретический вопрос.

— Что ты, что твоя мать. Вечно со своими теоретическими вопросами. Зря тратите время. Женщин интересует теория, а мужчин — факты. Поэтому мужчинам и женщинам друг друга не понять.

— Ладно, забудь.

Когда я прихожу домой, в моей гостиной голая Вишну занимается йогой, скрутившись в такую позу, которую, поверьте, не стоило бы опробовать нагишом. Я отвожу глаза и направляюсь к холодильнику, но выясняется, что они прикончили даже кетчуп. Там нет ничего, если не считать лифчика Ганеши и футбольного мяча.

Лучше и не думать, как они там оказались.

Звонят в дверь; я иду открывать, всей душой надеясь, что это какой-нибудь заблудившийся разносчик пиццы.

На пороге стоят два мальчика в кепках с эмблемой студенческой организации.

— Рон дома? — спрашивает один.

— Вот зелень, — добавляет другой, помахав у меня перед лицом пятидесятидолларовыми купюрами.

— Давай я, — говорит Вишну, завернутая в мой шерстяной платок. Она подает мальчикам бумажный пакетик бог знает с чем.

— Это были наркотики? — спрашиваю я, когда Вишну закрывает дверь.

— Надеюсь, — отвечает она.

— Я категорически против, чтобы вы с Роном торговали наркотиками через мою квартиру.

— Ну ты и зануда, — вздыхает Вишну.

Снова звонок домофона.

Я не реагирую. Вишну направляется к двери.

— Не смей, — пытаюсь протестовать я, но она не обращает внимания, впускает гостей в подъезд и тут же снова принимается за свою йогу, на ходу указав мне на аккуратные ряды коричневых пакетиков на столе в прихожей:

— Просто отдашь им один пакет.

Я распахиваю дверь, готовая послать студентов в другое место, и вижу двух мужчин в пиджаках и брюках от «Докерс». У меня сразу возникает нехорошее предчувствие. Во-первых, ни тот ни другой не улыбаются. Во-вторых, не похоже, чтобы их интересовал экстази.

— Джейн Макгрегор? Я детектив Мейсон, — представляется человек покрепче, в синем галстуке. — А это, — он показывает на напарника, — детектив Джоунз. Можно с вами поговорить?

У меня пересыхает во рту. Ничего не могу ответить. Даже пошевелиться не могу. По-моему, у меня остановилось сердце. Я вообще не слышу, чтобы оно билось, и, кажется, у меня кружится голова. Я выскальзываю из квартиры, прикрывая дверь, чтобы он не увидел ряды коричневых пакетиков, но детектив Джоунз пытается заглянуть внутрь.

— Мы расследуем вторжение в контору, где вы раньше работали, — говорит детектив Мейсон. Он произносит это так, словно «Максимум Офис» — бордель или притон наркоманов.

— Да, — выдавливаю я. И, сглотнув, добавляю: — То есть да, я слышала об этом в новостях.

Детективы переглядываются, один черкает что-то в блокноте.

Я вдруг вспоминаю о личном деле Майка, лежащем у меня под кроватью. Приходится собрать всю волю, чтобы не обернуться посмотреть, не открыта ли дверь спальни и не видна ли в щель папка.

— Ясно, — кивает детектив Мейсон. — Мы опрашиваем людей, работавших под начальством Эда Фергюсона; возможно, кто-то заметил нечто подозрительное в его поведении за неделю до взлома.

Это личное дело — как «Сердце-обличитель» Эдгара По. Оно стучит в моих ушах, мне все кажется, что за дверью шелестят бумажки.

— Фергюсон? — переспрашиваю я, стараясь собраться с мыслями и сосредоточиться. — Я когда-то работала с ним, но меня сократили больше трех месяцев назад.

— Да? — удивляется детектив Мейсон, глядя в свой блокнот.

Неужели «Максимум Офис» дал ему устаревшие сведения? Похоже, отдел кадров бестолков, как и прежде. Вот бы и бухгалтерия так же не спешила обновлять свои данные о зарплате.

— Вы общались с мистером Фергюсоном в последнюю пару недель? — спрашивает детектив Джоунз.

Папка с личным делом. Конечно, они увидят папку. А вдруг Ганеша нашла ее и положила на журнальный столик? Собираю всю волю в кулак, чтобы не обернуться проверить.

Детектив Джоунз не замечает, что я медлю с ответом: он потрясенно смотрит через мое левое плечо на упражнения Вишну. Подозреваю, что она там делает стойку на руках.

— Кажется, как-то раз столкнулась с ним, — отвечаю я как можно туманнее.

— Вы помните — когда?

— Точно не скажу. Наверное, пару недель назад.

— Где?

— Э… в общем-то, на улице.

Я не вру. За время затянувшегося пребывания Фергюсона в моей квартире я действительно один-два раза видела его на улице перед домом.

Детектив Мейсон снова записывает что-то в блокнот.

И зачем я взяла эту папку, думаю я. Единственная серьезная улика.

Детектив Мейсон отрывается от своей писанины:

— Он не выглядел странным?

— Нет. Не страннее, чем обычно.

Они не смеются. Я забыла, полисменам не положено иметь чувство юмора.

— Шутка, — поясняю я.

— А… конечно, — говорит детектив Джоунз без всякого намека на улыбку.

Теперь уже оба детектива смотрят мне через плечо. Страшно подумать, что они там видят.

— Что-нибудь еще? — спрашиваю я.

Оба стоят со слегка приоткрытыми ртами.

— Вроде бы нет, — отзывается детектив Джоунз, глядя мне за спину.

— Спасибо, что пришли, — говорю я, словно гостям на вечеринке.

Как только они уходят, я бросаюсь в спальню, чуть не сбив голую Вишну, и ныряю под кровать. Папка там, в полной сохранности, все страницы на месте. Так, срочно надо что-то делать. Может, выкинуть? Но что-то меня останавливает. И я засовываю ее под матрас.

— Держи себя в руках, — наставляет меня вечером по телефону Стеф. — Они ничего не подозревают. Просто потрясли немножко, и все.

— Тебе-то хорошо. Не к тебе же заявилась полиция.

— И потом, Вишну должна была их отвлечь. Ты рассказала им про наше алиби, с «Офисным пространством»?

— Нет. Я не думала, что ты серьезно. Я думала, ты шутишь.

— Ну и ладно. Может, ничего страшного и не случится.

— Так ты серьезно насчет этого алиби? — недоверчиво спрашиваю я.

— Успокойся, — приказывает Стеф. — Ты смотришь «Закон и порядок»?

— Нет.

— Что ты за безработная, если не видела ни одной из передач «Закона и порядка»? Их бесконечно повторяют. — Стеф не дожидается ответа. — В любом случае, если бы смотрела, то знала бы: они всегда хитростью заставляют одного человека донести на другого. Так они и выигрывают свои дела.

— И что с того?

— Если ты не расколешься, и я не расколюсь, и Фергюсон не расколется, все будет в ажуре, — уверенно заявляет она.

— Нет, ты что, не понимаешь, как это глупо? Ты хочешь обосновать нашу защиту на телепередаче.

— Только не паникуй, все обойдется.

Но я паникую и решаю, что мне нужен серьезный совет юриста. Пора унизиться и вымолить у Кайла прощение. Ведь ясно, что не права я.

Набираю номер Кайла. Отвечает женщина.

Я удивляюсь и вешаю трубку.

По-видимому, я ошиблась номером. На этот раз нажимаю на кнопки аккуратно и внимательно.

Тот же голос.

— Кто это? — раздраженно спрашивает она. По-хозяйски. Чувствуется, что это постоянная подружка, а не случайная девчонка, которая здесь первый и, может быть, последний раз. Она вполне уверенно отвечает на звонки Кайлу. Как будто он ее собственность. Она похожа на Кэролайн. — Кто ЭТО? — повторяет она, уже более требовательно. Ревнует? Что-то подозревает?

Я молча вешаю трубку.

* * *

Через две минуты я еду в такси к Кайлу. Пора во всем разобраться. Дважды меня не одурачить.

Я вызываю квартиру Кайла по домофону, из динамика с треском слышится тот же взбешенный женский голос.

— КТО там?

В этот момент появляется разносчик тайских блюд и вручает мне несколько меню. Он звонит в соседнюю квартиру. Я проскальзываю за ним в подъезд.

Колочу в дверь Кайла с одной мыслью: я должна хорошенько рассмотреть ту, что с той стороны. Открывает женщина в обрезанных выше колена штанах и футболке Северо-Западного университета; волосы кое-как завязаны в пучок, молодое лицо совершенно без косметики. У нее такой вид, будто она тут живет. Она ест мороженое из полулитровой картонной коробки.

— Могли бы просто засунуть под дверь, — говорит она, выхватывая из моей руки меню тайского ресторана и захлопывая дверь у меня перед носом.

НАСА

Космический центр имени Джонсона

Хьюстон, ТХ 77058

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

10 мая 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

К сожалению, Вы не удовлетворяете необходимым требованиям для работы астронавтом в космической программе НАСА. Несмотря на то что Вы закончили Гарвард по специальности квантовая физика, мы тем не менее предъявляем к астронавтам другие и очень строгие требования, в частности:

• Не меньше 1000 часов пилотирования реактивного воздушного корабля; весьма желателен опыт летных испытаний.

• Физическая подготовка — 1-й космический класс НАСА, аналогичный 1-му военному или гражданскому авиационному классу и включающий следующие нормы: острота зрения — 20/70 и выше без коррекции, 20/20 с максимальной коррекцией (на каждый глаз). Кровяное давление — 140/90 в сидячем положении.

• Рост от 160 до 190 см.

Конкурс на место астронавта очень высок. Рекомендуем Вам попробовать еще раз после выполнения некоторых из этих требований.

С наилучшими пожеланиями,

Мэтт Тоддсон,

специалист по найму, НАСА.

18

Понятия не имею, что мне теперь делать. Позвонить Кайлу? Накричать на него? Сказать себе, что он все-таки не Положительный персонаж, а еще один Майк?

Не верится, что это опять случилось со мной — в который раз. Моя жизнь все время движется по кругу: увольнения, измены, затем снова увольнения и снова измены. Ну как отвязаться от собственной кармы? Даже совершение в промежутке между очередным увольнением и очередной изменой тяжкого преступления не смогло разорвать этого круга.

Кайл избавляет меня от необходимости делать выбор: он звонит первым.

— Послушай, я хочу извиниться за свое поведение в тот вечер, — начинает он, имея в виду нашу ссору из-за «Максимум Офиса».

— Мне плевать, — тут же зверею я. — Я хочу знать, почему ты мне врал.

— Врал? Ты о чем?

— Я знаю, что у тебя дома девчонка. Я ее видела.

— Ты что, шпионишь за мной? — ошеломленно спрашивает Кайл.

— Не увиливай. Кто она? Очередная подружка? Невеста?

Надо мной витает Призрак Майка. Злость рвется наружу, бурлит и переливается через край. Во мне сосредотачивается вся испанская инквизиция.

— Джейн, успокойся, — твердо говорит Кайл. — Если ты о Лоре, это моя восемнадцатилетняя двоюродная сестра. Она приехала на выходные, посмотреть колледжи.

— Ха. Твоя сестра, — усмехаюсь я.

— Ты же помнишь Лору. По-моему, когда ты видела ее последний раз, она еще носила пластинку на зубах и короткую стрижку.

Бешенство стихает: я вспоминаю, что у него действительно есть двоюродная сестра, блондинка по имени Лора. А не виделись мы… в общем, много лет.

— Твоя сестра, — фыркаю я, все еще недоверчиво.

— Что? Ты знаешь меня всю жизнь и думаешь, что я стану спать с другой прямо у тебя под носом? Ты думаешь, я снова бы начал встречаться с тобой — сестрой лучшего друга, — если бы хотел поразвлечься с подростком? Вот за кого ты меня держишь?

Я вдруг чувствую себя круглой дурой. Больше всего на свете мне сейчас хочется машину времени, чтобы отмотать минут десять назад.

— Мне казалось, ты знаешь меня, Джейн, — грустно говорит Кайл. — Но ты меня совершенно не знаешь.

Слышатся короткие гудки.

Похоже, я противоположность короля Мидаса. Все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо.

Мне не нужно подтверждений, но Тодд все равно подтверждает: это действительно Лора, двоюродная сестра Кайла, которая приехала в гости. Я знала бы об этом, если бы не поругалась с Кайлом из-за «Максимум Офиса» и если бы спокойно спросила, вместо того чтобы следить за ним, словно какая-нибудь сумасшедшая ревнивая баба.

Мне явно требуется помощь. Возможно, даже медицинская.

Пятница заканчивается тем, что я еду на электричке в Эванстон: мама упросила меня поужинать дома, потому что по телефону я с ней говорила «убитым» голосом Я не притворяюсь. Я и правда убита. Полиция и Кайл, отсутствие перспектив с работой и безденежье — вот что меня убивает.

Когда я приезжаю, в доме дым, хоть топор вешай. Папа тычет ручкой метлы в датчик пожарной сигнализации, ругаясь словами, которые обычно приберегает на декабрь, когда протягивает на крышу цветные фонарики.

— Папа! Что тут творится? Где мама? — кричу я: бог знает что можно подумать, увидев, как папа размахивает метлой.

— Твоя мама задерживается на работе. — Каждый звук папа произносит с преувеличенной отчетливостью. — Она сказала мне пожарить мясо. Ты представляешь?!

Можно подумать, будто мама попросила его пожертвовать почку или продать себя на улице.

Я захожу на кухню — из духовки валит дым. Окорок лежит прямо на решетке, без противня (его папа предусмотрительно оставил на столе), снизу мясо обуглилось, сверху сырое. Капли жира покрыли дно духовки черным ноздреватым налетом.

— Папа, мясо нужно жарить на противне! — кричу я из кухни.

В ответ — молчание. Потом раздается противный треск. Когда я возвращаюсь в прихожую, папа уже бросил разбитую пластмассовую коробку пожарного датчика на пол, метлу прислонил к стене, а сам вернулся в свое кожаное кресло — смотреть «Фактор О'Рейли».

— Папа? Что будем делать с ужином?

Не отводя глаз от телевизора, он роется в кармане и вытаскивает смятую десятидолларовую бумажку.

— Вот. Иди, закажи пиццу.

Папа не имеет представления о ценах. Он уверен, что семья из восьми человек может прекрасно питаться на пять долларов в день.

Мама приезжает через час. У нее в руках две толстые папки, набитые бумагами, и сумка с ноутбуком — сразу видно, кто теперь кормит семью.

— Что-то горит? — Мама принюхивается.

— Да нет, — отвечаю я, но злосчастный окорок выдает меня с головой.

— Где отец?

Такой строгий и сухой тон она использует только для серьезных разговоров. Видимо, сейчас не лучший момент спросить, можно ли мне переехать обратно в свою старую комнату.

* * *

Мы трое едим пиццу в относительной тишине. Мама сердита на папу, поэтому старательно делает вид, будто его здесь нет. Она смотрит на меня и совсем не замечает папу. Папа, как обычно, опустил голову и низко нагнулся над своей тарелкой, чтобы было удобнее запихивать в рот пиццу со скоростью света.

— Фундамент снова перекосился, — произносит мама, адресуясь к некой точке над папиной головой.

— Не представляю, где сейчас достать денег на ремонт, — бурчит папа с набитым ртом.

— По-моему, нам нужно взять еще один кредит.

Папа только фыркает.

— Как вы там ладите с новой соседкой? — обращается ко мне мама. Доброжелательная и радушная хозяйка, как всегда.

— Эта квартира! — тут же рявкает папа. — Сколько раз повторять, она тебе не по карману!

— Прекрати донимать бедную девочку из-за ее квартиры! — вдруг кричит мама, и мы подпрыгиваем: мама редко повышает голос дома, а уж тем более за едой. — Она нашла себе соседку. Это признак финансовой сознательности.

— Дорис, она все равно живет не по средствам. Если бы это зависело от меня, мы бы научили детей ценить деньги.

Щеки мамы становятся свекольного цвета.

— С каких это пор ты заботишься о воспитании? — гремит она. — Да ты в доме палец о палец не ударил. С чего это ты теперь так разволновался? Это я вырастила наших детей. Не ты!

— Дорис, мне кажется, это не самая подходящая тема для ужина, — тихо говорит папа.

Обычно мама понимает намек, берет себя в руки и извиняется, что не сдержалась, но не сейчас.

— Ну ВСЕ! — выкрикивает мама и швыряет льняную салфетку на свой кусок пиццы. — Развод!

— Дорис, — невозмутимо увещевает папа, — успокойся, пожалуйста.

— Я устала быть спокойной, — заявляет мама.

— Веди себя разумно, Дорис, — уговаривает ее папа.

— На этот раз я так и сделаю, Деннис. Я ухожу.

С этими словами мама топает по лестнице в спальню. Слышно, как она яростно выдвигает и задвигает ящики комода.

— Пап? — Я вопросительно смотрю на него.

— Не бери в голову. — Папа снова принимается за еду. — Последнее время она постоянно требует развода.

— Может, стоит ее выслушать?

— Скоро остынет.

Папа продолжает жевать, а мама тем временем спускается вниз, волоча за собой большой чемодан на колесиках.

— Прости, Джейн, что тебе пришлось при этом присутствовать, — говорит она и выходит через черный ход.

Сидя за столом, мы с папой слышим, как она заводит свой «вольво»-универсал и выезжает из гаража. По темной улице проносятся фары.

— А вещи она тоже каждый раз собирает? — спрашиваю я.

— Нет, — качает головой папа. — Это что-то новое.

Сбитая с толку и растерянная, я всю ночь лежу на диване и жду, когда вернется мама. Но она не возвращается.

Утром выясняется, что мамы все еще нет, и папа, державшийся накануне с эдакой беспечностью, начинает волноваться.

— Она вернется, — повторяет он, однако уже не так уверенно, как вчера вечером.

— Попробуй позвонить ее сестре, — советую я.

— Ладно, но позже, — соглашается папа, явно недооценивая ситуацию. — Если она сама не позвонит через час или два.

Я со вздохом качаю головой.

Звоню на работу и сообщаю, что заболела, а сама жду весь день и весь вечер, но мама так и не объявляется. Не зная, что делать, еду на электричке к себе, оставив папу в кресле у телефона.

В квартире яблоку негде упасть, из моего старого магнитофона громыхают мощные басы «техно», кто-то сдвинул мебель к стенам, и люди танцуют в центре гостиной. На кухне стоит пивной бочонок, в воздухе висит дым марихуаны.

— РОН! — в бешенстве ору я, проталкиваюсь через толпу едва одетых поклонниц, вращающихся под какую-то ужасную танцевальную музыку, и налетаю на Ганешу, которая выписывает замысловатые круги, стоя на моей тахте. — Что здесь делает весь этот народ? — кричу я ей.

Ганеша пожимает плечами:

— Празднуем выход сингла «Засора»!

Я нахожу Рона на пожарной лестнице; он курит косяк и треплется с парнями из своей группы, Рассом и Джо.

— Убери их всех отсюда! — требую я.

— Слышь, Джейн, расслабься. Обычная вечеринка.

— Рон, это МОЯ квартира. Ты не имеешь ПРАВА никого в нее приглашать.

Как раз в этот момент из гостиной доносится грохот. Похоже, кто-то разбил мои антикварные фарфоровые часы в форме кошки.

— По-моему, вам всем пора уматывать.

— Ну, старушка, успокойся.

— ЭЙ! — ревет кто-то у нас над головами. Это Хозяин Боб. — ЧТО ВИ ТАМ ДЕЛАЕТЕ?

— Отмечаем, чувак! — отзывается Рон. — Хочешь холодненького?

Рон предлагает Хозяину Бобу пиво через два этажа.

Хозяин Боб на секунду задумывается.

— Я СИЧАС ВНИЗ, — решает он, затягивая пояс розового махрового халата.

Чудесно. Превосходно. Только этого мне и не хватало.

— Вот видишь, Джейн? С людьми надо по-хорошему, они поймут, — наставительно говорит Рон. — К чему вся эта агрессия?

— ЭТО НЕ АГРЕССИЯ, — ору я.

— Старуха, тебе жизненно необходимо напиться, — советует Джо.

— Я звоню в полицию, — угрожаю я, но сама себе не верю.

— Джейн, может, тебе нужно поспать? — Рон кладет руку мне на плечо, я спихиваю ее.

— У Рона разбито сердце, — говорит Расс. — Его, может, пожалеть нужно.

— Ага, вечеринка называется «выход песни» дробь «скатертью дорога, сучка», — разъясняет Джо.

— Ты, не смей так о Мисси, — предупреждает Рон.

— Мне плевать, как называется эта вечеринка, — она закончена, — твердо объявляю я.

— Ну что? Разве я не говорил, что она все еще по мне сохнет? — Рон обращается к Рассу и Джо; те понимающе кивают.

— НЕПРАВДА, — протестую я.

— Джейн, все видели, как ты ревновала к Мисси, а теперь, когда она ушла, ты собралась подбить под меня клинья. Но послушай, все КОНЧЕНО, ПОНИМАЕШЬ? Просто меня к тебе не тянет. — Рон сочувственно треплет меня по плечу. — Тебе пора начать новую жизнь.

— Я начала новую жизнь, — беспомощно оправдываюсь я. — Это ты вечно ко мне приходишь. Это ты ко мне переехал.

— Я переехал ради Мисси, — парирует он.

— Меня к тебе уже давно не тянет, — возмущаюсь я.

— Конечно, куколка. Конечно, конечно.

Мне становится противно, и я возвращаюсь внутрь.

Хозяин Боб не рискнул спускаться по шаткой пожарной лестнице и зашел через широко распахнутую входную дверь. В одной руке у него уже пиво.

— Зачти это в уплату долга, — говорю я.

— О, ТИ МНЕ НАПОМНИЛА. — Хозяин Боб роется в кармане халата, наконец вытаскивает скомканную бумажку и подает мне.

— Что это? — Я беру ее двумя пальцами. Все, что коснулось его халата, инфицировано.

— УВЕДОМЛЕНИЕ О ВИСЕЛЕНИИ, ДА? ТИ ЗДЕСЬ НЕ ЖИВЕШЬ.

— Где ты на этот раз проигрался?

Хозяин Боб пожимает плечами:

— СОБАЧЬИ БЕГА.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

— ЭХ, МОЙ ПЕСИК ПОШТИ ВИИГГАЛ.

— Это нечестно, Боб.

— ДЖЕЙНЗ, МОЙ БГАТ, ОН ПЛАТИТЬ ДВА МЕСЯЦА ВПЕГЕД ЗА ТВОЮ ХОГОШУЮ КВАГТИГУ. ЧЕГЕЗ НЕДЕЛЮ Я МЕНЯЮ ЗАМКИ, ДА? ЕСЛИ НЕ МОЖЕШЬ ПГЕДЛОЖИТЬ БОЛЬШЕ, А?

— Боб, я не буду конкурировать с твоим братом.

Похоже, спорить с ним бесполезно. Он поднимает пиво, как будто провозглашает тост за мое выселение, и делает большой глоток.

Сквозь грохот музыки доносится звонок телефона. Я еле раскапываю трубку под грудами использованных салфеток.

Это мама.

— Просто хотела проверить, все ли у тебя в порядке, — говорит она.

— Мама, конечно, у меня все хорошо, но где ты?

Я забираюсь в шкаф в прихожей: там относительно тихо.

— Со мной все нормально, не переживай.

— Мам, папа правда беспокоится о тебе, ему действительно жалко, что так вышло, — уверяю я, хотя он ничего подобного о своих чувствах не говорил.

— Джейн, у нас с отцом давно что-то разладилось.

— Мам…

— И мне нужно какое-то время, чтобы все обдумать, — добавляет она.

— Мам, может, тебе стоит поговорить с папой?

— Скоро поговорю, обещаю.

Кто-то налетает на дверь шкафа, и я пропускаю следующие мамины слова.

— Что? — кричу я в трубку, но слышу только гудки.

Потрясенная, я выползаю из шкафа.

Неужели бывает хуже?

Поднимаю глаза и вижу, что Ганеша намотала на голову мой шарф. Оглядев танцующих, замечаю в толпе еще кое-какую свою одежду. Когда я вхожу к себе в комнату, полуодетая парочка на моей незастеленной кровати перемешивает физиологические жидкости.

— Эй, вы! — ору я. — Оба вон отсюда!

Они даже не вынимают языки друг у друга изо рта, чтобы взглянуть на меня.

Комната превратилась в зону бедствия. Мой платяной шкаф обчистили, вещи разбросаны по полу, или беспорядочно висят на дверце, или примяты под парочкой, совокупляющейся на моей кровати.

Когда я пытаюсь вытащить из-под них свои любимые джинсы, сквозь грохот техно пробивается мощный стук в дверь. Я протискиваюсь через толпу к входу — на пороге стоит полицейский.

Я чуть не падаю в обморок. Жду, что он протянет мне ордер на арест за кражу со взломом. Вместо этого он, положив руки на пояс в нескольких дюймах от огромного пистолета, сообщает: «Поступила жалоба на шум, мэм».

Нажаловалась, само собой, миссис Слэттер. Я уверена, что теперь, вернувшись из Лас-Вегаса, она звонит в полицию каждый час — учитывая количество народа в моей квартире.

Быстро оглянувшись, я вижу происходящее его глазами: громоподобная забойная музыка, сотрясающая стены; полная квартира пьяных, буйных девиц, курящих травку; Боб в своем розовом халате; Вишну, как раз в этот момент стягивающая с себя футболку…

— Могу я поговорить с Джейн Макгрегор? Она здесь живет? — спрашивает меня офицер.

— Э-э… — Я прикусываю язык. Если врать, так сейчас. — Я ее не знаю.

— Джейн! — орет Рон из комнаты. — Джейн Макгрегор! Иди сюда, я тебя развеселю.

Я его игнорирую.

Полицейский смотрит на меня.

— Джейн! — снова кричит Рон. — ДЖЕЕЕЕ-ЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЙН!

— Вы ее не знаете, я правильно понял? — скептически спрашивает полицейский.

— Э-мм, — блею я.

Рон подходит ближе, дико изгибаясь и вращаясь под танцевальную музыку.

— Ладно, конечно, я сделаю потише, офицер, — обещаю я.

— Сделайте потише сейчас, — требует он.

— Хорошо, — соглашаюсь я, глядя, как Рон приближается к нам.

— Сейчас.

— Да.

— «Сейчас» означает, что я не уйду, пока вы не приглушите музыку, — объясняет он.

Когда Рон закручивается в финальном па, загнутые носки его туфель цепляются за широкие отвороты безразмерных штанов. Он яростно машет руками, словно тощая ощипанная пичуга, которая пытается взлететь. Будто в замедленной съемке я вижу, как на меня рушится его длинное, жилистое тело с перекрученными конечностями. Рон врезается в меня, я падаю на офицера, мы вваливаемся в прихожую, от удара в воздух взлетает пакетик с белыми таблетками.

Мы приземляемся друг на друга, на нас сыплется снежок из белых таблеток экстази.

Офицер громко кряхтит и поднимается на ноги.

— Ну, это вы зря, — вздыхает он, стряхивая с груди мелкие белые таблетки, потом хватает меня за руку и поднимает.

Рон, известный мастер выходить сухим из воды, показывает на меня:

— Это не мои, офицер. Это ее.

Он опередил меня примерно на полсекунды. Просто от удара я сбилась с дыхания.

— Вы поверите, что это аспирин? — выдавливаю из себя я.

Офицер рассматривает одну таблетку.

— Точно, аспирин. — Он берет меня за руку. — Пройдемте.

— Пройдемте? Куда?

— Я вынужден арестовать вас обоих, — отвечает офицер. — Только без фокусов, ясно?

Мне и так не приходит в голову ни один фокус.

ОКРУЖНОЙ СУД

ОКРУГА КУК, ИЛЛИНОЙС

ГОРОДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

Роберт Мерсье

Истец

Джейн Макгрегор

Ответчик

№ 08071999

Претензии по арендной плате $ 7025

День слушания: 30/5/02. Время: 9:30

СУДЕБНАЯ ПОВЕСТКА

Вышеуказанный истец(-цы) направил в данный суд иск о вашем выселении. Прилагаем подлинный и полный экземпляр иска.

НАСТОЯЩИМ обязываем вас, ответчика(-ов), явиться лично в указанный суд 30 мая 2002 г. к 9:30. Это место и время судебного разбирательства.

Подпись:

ДОРОТИ БРАУН,

СЕКРЕТАРЬ ОКРУЖНОГО СУДА ОКРУГА КУК, ИЛЛИНОЙС

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ОТВЕТЧИКОВ:

В ВЫШЕУКАЗАННОЕ ВРЕМЯ СУД РЕШИТ, СЛЕДУЕТ ЛИ ВАМ ПОКИНУТЬ ЖИЛПЛОЩАДЬ ИЛИ ВЫ МОЖЕТЕ НА НЕЙ ОСТАТЬСЯ. В СУД НЕОБХОДИМО ЯВИТЬСЯ В НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ. РАБОТА, БОЛЕЗНЬ И ДРУГИЕ ПРИЧИНЫ НЕ ОПРАВДЫВАЮТ НЕЯВКУ В СУД. ЕСЛИ ВЫ НЕ ЯВИТЕСЬ В СУД, СУД МОЖЕТ ВЫНЕСТИ РЕШЕНИЕ О ВЫСЕЛЕНИИ ВАС С ЖИЛПЛОЩАДИ В СРОК, НЕ ПРЕВЫШАЮЩИЙ ДЕСЯТЬ РАБОЧИХ ДНЕЙ.

19

Мы с Роном молча едем на заднем сиденье полицейской машины.

Рон пытается завязать разговор: «Старуха, мы попали», но я не обращаю внимания. Я так зла, что хочется в него плюнуть.

В окружной тюрьме, которая скорее похожа на древнее студенческое общежитие, на меня заводят дело, снимают отпечатки пальцев, делают фотоснимок. Это надо же, что из всех, кто был на вечеринке Рона, только нас увели в наручниках. Когда после регистрации нас с Роном разводят в разные стороны, он кричит: «Без адвоката ничего не говори!» — от чего все присутствующие копы подозрительно смотрят на меня.

— Мне нечего говорить, недоносок! — кричу я ему вслед.

Открытое помещение с железными койками, вмонтированными в стену, будто не тюрьма, а обшарпанная база отдыха. Может, здесь охранники ходят в красных бойскаутских футболках? В углу — телефон-автомат, перед ним очередь из трех человек. Я встаю в очередь, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

Одна женщина, от которой несет джином, отключилась в уголке, рядом с ней сидят и разговаривают еще две, очень беременные.

Я никогда не отличалась хорошей мускулатурой. Боюсь, любая из женщин — даже беременная — с легкостью меня изобьет, если захочет. Но их не интересуют драки; их интересует, силиконовая у Джей Ло задница или нет.

— Видно же, что она не своя, — утверждает одна.

— Своя, — возражает другая.

— Своя двигается совсем не так.

— А как же еще?

И так далее.

Такое чувство, словно я не в тюрьме, а в салоне красоты.

— А тебя за что загребли? — спрашивает женщина справа от меня. У нее на голове бандана, как у Малыша-каратиста в кино.

— Мой бывший парень бросил офицеру в лицо таблетки экстази, — отвечаю я и тут же жалею, что не сказала — «за убийство».

Женщина в бандане смеется:

— А я угнала у своего бывшего машину.

Разговаривающая по телефону женщина принимается орать в трубку:

— Скажи Марле, чтобы держалась подальше от моего мужика! Я не шучу! Если в моей спальне найдется хоть один накладной ноготь, клянусь, я убью эту стерву!

Выходит, женщины попадают в тюрьму из-за мужчин. Что за власть они над нами имеют? Несправедливо.

Наконец через час очередь доходит до меня, и я звоню папе с переводом оплаты за разговор. Из соображений гигиены трубку держу подальше от уха, слушать и говорить таким манером довольно трудно.

Папа отвечает не совсем членораздельно, как будто спал.

— Оплата? Какая оплата? — кричит папа оператору, который просит его принять звонок с переводом оплаты.

— Папа, это Джейн! Я в тюрьме! Прими звонок!

Оператор повторяет запрос.

— Кто?

— Джейн. Твоя дочь, Джейн! — надрываюсь я, но оператор меня отключает.

— Нам не нужна виниловая обшивка! — выкрикивает папа и вешает трубку.

Остается Тодд. Удивительное дело: он легко принимает оплату на себя. Как будто ждал, что я позвоню из кутузки.

— Почему ты не сказала мне про маму? — без предисловий орет Тодд. Его, похоже, совершенно не интересует, что меня арестовали.

— Тодд, я собиралась, но все произошло так быстро.

— Ну вот, спасибо. Мама позвонила и рассказала мне все сама.

— Она сказала, где она?

— Нет, но говорит, что ходила к юристу.

— Правда?

Сердце обрывается. Да, последние несколько месяцев (на самом деле почти всю их совместную жизнь) папа действительно был не подарочек, но от того что родители расходятся, мне грустно и очень стыдно. Ясно, здесь есть и моя вина: все время критиковала папу, да еще жила в квартире, которая мне не по карману.

— Кто позаботится о папе? — спрашивает Тодд, как будто речь идет об инвалиде. — Что он будет есть?

— По-моему, ему пора научиться готовить самостоятельно.

— Извините, но мне срочно нужно позвонить, — подгоняет меня женщина, стоящая в очереди следующей. По серебряным ботинкам на платформе и ядовито-розовому намеку на юбку я догадываюсь, что это проститутка.

— Хватит о родителях, Тодд. Ты можешь вытащить меня из тюрьмы?

— Вечно ты о себе, — вздыхает Тодд.

— Я в тюрьме. Прости, если сейчас я не слишком отзывчива.

— Что ты натворила на этот раз? — спрашивает Тодд, словно я рецидивистка.

— Долгая история. Я не виновата.

— Как всегда.

Я вкратце излагаю события. Тодд так хохочет в трубку, что не может сказать ни слова.

— Это называется помощь? — упрекаю я.

— Только ты, Джейн, — выдавливает он после нескольких глубоких вдохов. — Только ты можешь попасть в тюрьму из-за бывшего парня наркодилера. Подожди, вот узнает Кайл…

— Ты ему НИЧЕГО не скажешь! — перепуганно кричу я.

Кайл НЕ ДОЛЖЕН знать. Хуже этого и быть ничего не может.

— А я возьму и расскажу-у, — шепеляво, по-девчоночьи дразнится Тодд.

— Не посмеешь. Я тебя убью. Клянусь.

— Вот прямо сейчас и позвоню.

— ТОДД! — в отчаянии верещу я. — Пожалуйста, не надо. ПОЖАЛУЙСТА. Он мне этого никогда не забудет. Тодд, я тебя умоляю. Не надо.

— Захочу — позвоню, захочу — не позвоню.

— ТОДД! Если ты ему расскажешь, то я расскажу маме с папой, кто НА САМОМ ДЕЛЕ разбил старинную бабушкину вазу.

— Теперь им, думаю, уже все равно, — неуверенно говорит Тодд.

— Мама плакала над ней неделю, — напоминаю я.

— Но… — Тодд колеблется. — Разбитую вазу не сравнить с тюрьмой.

Тодд во всем видит соревнование.

— Кайлу не говори. УБЬЮ.

— Посмотрим, — отвечает он.

— А теперь — ты вытащишь меня отсюда?

— Ладно, позвоню кое-кому. — Тодд переключается в режим решения проблем. — Ах да, Джейн. Не роняй мыла.

— Это опасно только в мужской тюрьме, — ехидно отвечаю я.

Вероятно, это самое дно. Теперь я не только безработный люмпен, но еще и арестант. Видимо, дальше падать некуда.

Я никогда так не мечтала снова оказаться дома, у родителей, пусть даже там все развалилось. Есть много вещей похуже, чем вернуться жить к предкам. В тюрьме, например, точно хуже.

Всю ночь не сплю: боюсь, что одна из беременных заколет меня во сне ножом (я знаю, как это делается, видела по телевизору). Лежу и щурюсь от ослепительного света флуоресцентных ламп, которые никогда не выключаются. Это почти то же, что сидеть в конторе за перегородкой, только тут серые железные прутья, а вместо пластиковых горшков с цветами угол украшает лужица блевотины рядом с алюминиевым унитазом без сиденья.

На следующее утро большинство женщин отпускают, а я все жду.

И жду.

И еще жду.

Моя одежда уже пропиталась тюремным запахом. Жалко, я не ходила на курсы дзенмедитации, пока сидела без работы. Сейчас это было бы очень кстати.

Я слишком все запустила, решаю я. Может, вся моя проблема в том, что я не провожу границ в отношениях. И в том, что, хотя я бываю агрессивной и вообще неприветливой, никто не воспринимает меня всерьез. Должно быть, я похожа на человека, о которого можно вытирать ноги. Должно быть, все считают меня размазней.

Чем еще объяснить, что в моей квартире свили логово самые отъявленные мерзавцы города? И в тюрьму я попала из-за того, что на дружеской ноге с самыми отъявленными мерзавцами города. Вот выйду на волю и буду учиться проводить границы. Буду учиться говорить «нет». Может, в этом вся загвоздка. Может, дело не в том, что люди вроде Майка меня используют, а в том, что я им это позволяю.

Охранник вызывает меня около десяти, когда я уже умираю с голоду и подумываю, не съесть ли собственную рубашку. Тодд ждет в соседней комнате. Как только я вхожу, он фотографирует меня на цифровую камеру и поясняет:

— Буду шантажировать.

— Ясненько.

— От тебя воняет, — сообщает Тодд, когда я подхожу поближе, чтобы двинуть ему по руке.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Знаешь, ради этого мне пришлось взять отгул.

Тодд никогда не берет отгулы и почти не использует отпуск. Тодд копит отпускные дни, будто со временем они подорожают, как драгоценный металл.

— Я очень благодарна.

— Ты представляешь, сколько стоило тебя выпустить? — спрашивает он. Но ответа не дожидается. — В общем, ты мне крупно должна.

— Учту, — обещаю я.

— Может, взять тебя в рабыни?

— Идет.

— Тебе повезло, что мамы нет. Видела бы она тебя сейчас!

— Точно.

— С тобой несложно быть любимым ребенком: ты то в тюрьму попадешь, то с работы вылетишь, — замечает он.

Тодд отвозит меня домой относительно молча. Только спрашивает, каково оно в тюрьме, проявляя необычный интерес к мелочам вроде общественного туалета.

— Тодд, это злорадство?

— Возможно, — соглашается он.

Добравшись до квартиры, я обнаруживаю, что Хозяин Боб сдержал слово и поменял замки. Мой ключ больше не подходит. Я прошу Тодда подождать меня.

— Что еще случилось? — ноет Тодд.

* * *

Звоню в квартиру Хозяина Боба, но он не отзывается, хотя наверняка дома — слышно его хриплое дыхание.

Наконец, когда я уже десять минут колочу в дверь и выстукиваю фразы азбукой Морзе, он кричит:

— УХОДИТЬ. НЕ ГОВОГИТЬ.

— Боб, открой и поговори со мной, как мужчина!

Не знаю, зачем мне понадобилось добавить «как мужчина»: вообще-то Боба в его задрипанном розовом халате мужчиной не назовешь. Так или иначе, в руке у меня повестка, а там написано, что еще сутки мне есть где голову приклонить.

— Тогда хотя бы открой замок и дай забрать вещи, — требую я.

Боб на минуту задумывается.

— НЕТ! — выкрикивает он.

Я со злости пинаю его дверь, но потом вспоминаю об окне спальни — и уже через несколько минут карабкаюсь по пожарной лестнице, как Рон, в надежде проникнуть в собственную квартиру. Окно открывается, и я пробираюсь внутрь. Музы и гости исчезли бесследно. Повсюду разбросаны пустые банки из-под пива, стоит характерный запах студенческого клуба, но я стараюсь не думать об ущербе. Я бегу в свою комнату и заталкиваю одежду в сумку, прихватив из-под матраса личное дело Майка.

— Тебя выселили? — восклицает Тодд, увидев, как я спускаюсь со своим вещмешком. — Невероятно.

— Можно пожить у тебя? — с надеждой спрашиваю я.

Тодд усмехается:

— Как хочешь, конечно, но ко мне переехала моя девчонка.

— Дина? Ты пустил к себе Дину?

— Мы дошли до этой стадии, — отвечает он.

— Тодд, — ошарашенно говорю я, — ты никогда не доходишь до этой стадии.

— Ну что сказать? Даже я не застрахован от любви.

— Но это же серьезная веха в твоей жизни, Тодд. Я тобой горжусь.

— А, прекрати, — вздыхает Тодд, но улыбается. — Во всяком случае, будет лучше, если ты вернешься к папе.

— Прекрасно. Только сначала отвези меня кое-куда.

Тодд тормозит перед писчебумажным магазинчиком «Кинко» возле папиного дома и ставит машину на стоянку. Он предполагает, что я иду ксерокопировать свое резюме.

— Удивительно, что ты решила заняться этим сейчас. Удивительно, но я рад.

— Я на пятнадцать минут.

Темнеет, поднимается ветер. В «Кинко» пахнет тонером для ксерокса. В углу за компьютерами школьники с темными кругами под глазами. Я все-таки решила поквитаться с Майком. Сделаю две копии его личного дела и отправлю одну невесте, другую на телеканал CNBC.

Выбираю автомат, вставляю карточку и начинаю делать копии. Выходит только один листок: затор бумаги.

Смотрю через плечо на продавца за прилавком, который заигрывает с тощей как жердь особой в спортивных красно-полосатых штанах. Она пытается выяснить, сколько стоят тетради на пружинке, а он пытается заглянуть ей за вырез футболки.

Подхожу к следующему свободному ксероксу и делаю вторую попытку.

Машина выплевывает черный лист бумаги. Совершенно черный. Когда я к нему притрагиваюсь, на руках остается тонер. Порошок сыплется с моих пальцев на носок ботинка.

Поднимаю глаза, но продавец еще занят. Других свободных ксероксов нет.

Может, это знак?

Встаю в очередь за девицей в полосатых штанах. Она не может решить, какой переплет ей нужен для курсовой — синий или красный? Продавец не может решить, на какой груди сосредоточиться — левой или правой?

Я смотрю на папку, которую держу в руках. Майк заслуживает не только этого, но гораздо большего. Он заслуживает того, чтобы потерять работу, невесту и свой новый сияющий серебряный «порше». Если бы справедливость существовала, эти документы напечатали бы на целом развороте в «Чикаго трибюн» и в «Чикаго сан-таймс», а на доске объявлений у стадиона «Ригли Филд» вывесили бы подробный список всех его прегрешений.

Он заслуживает этого и много большего. Он заслуживает страданий.

Но его страдания не вернут мне работу. Не сотрут отрицательные числа на моих кредитных карточках, не возместят долг по арендной плате и не сохранят за мной квартиру, теперь уже наверняка потерянную безвозвратно. Они не восполнят недостатков моего резюме и не помогут мне забыть ночь, проведенную в камере.

Нет. Это ничего не исправит.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери. Попутно выбрасываю личное дело Майка в урну и иду дальше. Не знаю, стало ли мне легче, но не сомневаюсь, что поступила правильно.

— Быстро ты, — замечает Тодд, когда я сажусь в машину.

— Слишком длинная очередь. В другой раз.

Дом моих родителей — то есть безупречный дом моей матери — напоминает меня саму наутро после попойки. Всклокоченный и грязный. Повсюду раскиданы старые газеты; мусорные ведра забиты до краев; на полу в кухне валяются вверх дном две пустые картонные коробки из-под пиццы; посуда составлена в раковину; журналы в беспорядке разбросаны по всей гостиной. Я не видела в нашем доме такого хаоса с тех пор, когда сама жила здесь на последнем курсе института.

Три дня без мамы — и папа все запустил.

Переступая порог, я жду, что папа начнет кричать, но он только выпрямляется в своем кресле, трет глаза и спрашивает:

— Все нормально? — Папа небрит, волосы торчат во все стороны. Похоже, он уже несколько дней не двигался с места. Он не обвиняет меня в наркомании, не произносит речей на тему «Джейн — позор всей семьи». Похоже, он устал и впервые не знает, что делать.

Папа никак не реагирует, когда я сообщаю, что переезжаю обратно домой. Просто кивает и просит поменьше шуметь, чтобы он не пропустил мамин звонок. Неужели мои родители расходятся? Все кажется ненастоящим, будто я смотрю детский фильм после школы, только знаю, что счастливого конца у фильма не будет.

* * *

Мама сохранила мою комнату точно такой же, какой я оставила ее в восемнадцать лет. На стенах — мои старые постеры, словно мир застыл на 1988 году. Я не удивилась бы, если, заглянув под кровать, нашла бы там пузырьки с черным лаком для ногтей, готические ажурные чулки или тяжелые армейские ботинки. Я была мрачным подростком. Ничего странного, что и взрослый из меня получился тоже мрачный. В моей комнате нет никаких красок. Даже стеганое одеяло черное.

Интересно, кому теперь достанется эта комната. Маме? Папе? А может, дом продадут? Лучше не думать об этом.

Забираюсь под одеяло и пытаюсь уснуть.

Но не могу.

Потому что мама ушла по собственному желанию и, может, не вернется — тридцатипятилетний союз моих родителей распадается прямо у меня на глазах. Наверное, я сама во всем виновата: не справилась с первейшими обязанностями взрослого человека — зарабатывать себе на хлеб и на кров и не попадать в тюрьму. Я стала той последней каплей, которая сломала их отношения. От этой мысли сердце больно сжимается.

Мне нужен совет: как быть дальше, как все исправить. Если бы поговорить с Кайлом… Но это невозможно, потому что наши отношения я тоже испортила.

Вероятно, из-за того, что я снова в своей старой комнате, все глобальные проблемы очень скоро сводятся у меня к проблемам с мальчиками. Мне кажется, я все еще первокурсница и извожу себя безответной любовью к мальчишкам бесчувственным, как застывшая лава. Потом размышляю о мудрости песен Роберта Смита, а их заветной мечтой было добраться до третьей базы[16], чтобы хвастать перед друзьями.

Я вздыхаю, поворачиваюсь на другой бок и впервые задаюсь вопросом: а не страдаю ли я, часом, клинической депрессией? Со мной явно что-то не так.

Звоню «Жану Нате» и узнаю, что она взяла на постоянную работу кого-то другого. Видимо, аресты и прогулы гарантируют увольнение даже с самой непривлекательной должности.

— Нам показалось, что у вас маловато квалификации, — объясняет она.

— Я понимаю.

— Если бы у вас было больше опыта в секретарском деле…

— Ничего страшного, правда.

Впервые увольнение меня не расстроило.

От мамы никаких вестей; мы с папой вместе смотрим дневные телепередачи, погрузившись в молчаливую депрессию — каждый в свою.

— Я все испортил, в смысле — с мамой, да? — спрашивает наконец папа.

Он выглядит так жалко, так сокрушенно, что у меня к глазам подступают слезы.

— Ну… — начинаю я.

— Давай, скажи мне правду, я готов.

— Пап, ей было нелегко. Работа и все такое. Ты ее не очень-то поддерживал.

— Мне казалось, что поддерживал, — по-своему, — оправдывается папа.

— «Поддерживать» — значит самому готовить еду и стирать свое белье.

— Я стирал. Один раз.

— Один раз, папа! Но это же смешно.

— Ты права. Я знаю, что права.

— Может, попробуешь выяснить, где она? — предлагаю я.

— Я пробовал, — сердито вздыхает папа. — У сестры ее нет.

— А ты не думал позвонить ей на работу? Послать цветы?

Папино лицо светлеет.

— Точно! — Он поднимается из кресла. И останавливается: — Забыл: где там она работает?

Финансовая служба «Ситибэнк»

Отдел работы с клиентами

Уилмингтон, Делавэр, 19801

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

13 мая 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Спасибо за Ваше письмо с извинениями за неуплату минимальных платежей по кредитной карте в прошлом месяце и за Ваше желание пройти двенадцать ступеней программы «Расточительство».

Мы ценим Ваше раскаяние, но, к сожалению, это не отменяет Ваших финансовых обязательств перед нами.

Пожалуйста, свяжитесь с нашим представителем, чтобы мы смогли разработать план платежей по Вашей карте Мастеркард».

С уважением,

Тодд Мэтью,

менеджер отдела работы с клиентами «Ситибэнк».

20

Не сказать, чтобы папин план примирения имел успех, но и не то чтобы провалился.

Мама его не прощает, однако соглашается на временное раздельное проживание вместо (как планировала) немедленного развода.

Между тем я по-прежнему живу в своей старой комнате. Один день перетекает в другой. Папино время уходит главным образом на чтение книжек по прикладной психологии и просмотр недавно купленной коллекции кассет доктора Джона Грэя по межличностным отношениям. Он взялся за спасение брака, словно за работу в саду — засучив рукава. Я много лет не видела его таким энергичным.

Через неделю мама заезжает за какой-то одеждой. Она сняла квартиру в центре города, поближе к работе, и говорит, что ей нужно пожить отдельно от папы и разобраться, что делать дальше.

Когда я рассказываю маме о ночи, проведенной в тюрьме, она относится к этому с большим пониманием, чем я ожидала.

— Мы все совершаем ошибки. — И добавляет: — Я хочу, чтобы ты знала: папа и я… ты тут не виновата.

— Знаю, — киваю я, но не могу отделаться от мысли, что если бы отказалась от квартиры раньше, то, может, не начала бы тот спор и мама не ушла бы в сердцах из собственного дома.

— И твоя квартира здесь ни при чем, — читает мои мысли она.

Субботнее утро. Я просыпаюсь от громкого стука в дверь и крика: «Подъем!» — как раньше, когда еще училась в школе.

Смотрю на часы. 8:00. Снова закрываю глаза.

— Твой брат готовит завтрак, — кричит папа через дверь. — Ты должна, черт возьми, съесть его горячим! Это в сто раз приятнее!

Папа часто требует, чтобы я получила от чего-нибудь удовольствие. «Надеюсь, ты хорошо провела время» — одна из его любимых фраз. Он почти похож на себя прежнего. Почти.

Поскольку я не отзываюсь, папа добавляет:

— Я чувствую враждебность с твоей стороны, Джейн. Ты же знаешь, враждебность может повредить нашим взаимоотношениям.

Это уже новый папа. Папа, помешанный на взаимоотношениях и книжках по психологии.

— Я понимаю, что, как женщина, ты прячешься в свою норку, но сейчас не время.

— Иду, — откликаюсь я, тру глаза и зеваю. Что угодно, лишь бы не слушать эту психологическую тарабарщину.

Натянув свою старую фланелевую пижаму с далматинцами и пожарными кранами, я выхожу из спальни и наполовину скатываюсь, наполовину сползаю по лестнице. Пахнет клубничными вафлями.

— Явилась, Спящая красавица, — усмехается Тодд, поворачивая на гриле сосиски.

В кухне я резко торможу и едва не падаю носом в пол: за столом сидит Кайл. Он потягивает кофе и просматривает газету. Я мигаю, но он не исчезает.

— Почему ты всегда так удивляешься, когда меня видишь? — спрашивает Кайл: вероятно, у меня на лице написан шок.

— Э-э…

У меня отнялся язык.

— Я слышал, что случилось, мне очень жаль.

Хочется помотать головой и протереть глаза — может, я еще сплю? — но вместо этого я принимаюсь теребить уголок пижамы. А чего еще ждать от психопатки, которая закатывает истерики от беспричинной ревности и ввязывается в уголовные преступления?

На Кайле футболка с длинными рукавами и джинсы. Волосы аккуратно убраны под бейсболку. Никогда еще он не выглядел так восхитительно. Даже смотреть больно.

Я с ужасом вспоминаю о дырке на левой штанине моей старой потрепанной пижамы. К тому же я пару дней не принимала душ. Благоухаю, наверное, как конюшня. Я сажусь, изо всех сил стараясь не смотреть на Кайла. Ужасно хочется спросить, что он здесь делает, и еще — продолжает ли он считать меня ненормальной.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не в силах больше терпеть ни минуты.

— Он зашел, потому что мы попросили его помочь выпутать тебя из этой истории, — объявляет папа.

Я краснею. В отличие от меня папа никогда не стесняется просить помощи у знакомых.

— Я знаю несколько хороших юристов, — говорит Кайл.

— Это совершенно лишнее, — бормочу я в свою тарелку, не смея взглянуть Кайлу в глаза.

— Мне не сложно, — отвечает он.

Я борюсь с желанием сбегать наверх и накинуть халат. Вряд ли мешковатая фланель украшает мою фигуру.

— Мы хотим, чтобы ты поговорила с одним человеком, Джейн, — начинает Тодд.

— Он адвокат, — добавляет Кайл. — И хороший.

В этот момент мне хочется убежать не в свою комнату, а на край света. Беру листок, на котором Кайл записал имя и телефон.

Все равно не могу взглянуть ему в глаза.

— Ну я пошел. — Кайл резко встает и поправляет бейсболку.

Мое сердце сжимается. Он уже уходит. Так быстро. Поношенная пижама с собачками — лучшее средство от мужчин.

Папа поднимается, энергично пожимает Кайлу руку и на всякий случай спрашивает:

— Что, даже не позавтракаешь с нами?

— Нет, мне правда пора, — бросает Кайл, выходит из кухни и закрывает за собой дверь.

Он меня ненавидит.

Это ясно.

Он все еще меня ненавидит. Он все еще считает меня сумасшедшей. А кем еще он должен меня считать? Я не давала ему повода думать иначе. Сначала устроила идиотскую сцену ревности, потом меня арестовали. Люди в здравом уме, как правило, так не поступают.

— Ничего этого не произошло бы, если бы ты прислушалась к моим советам, — начинает папа. — Сколько раз я повторял, что та квартира тебе не по карману, и вот посмотри, что вышло.

Во мне что-то ломается.

— Может, ХВАТИТ, пап? Я знаю, что разочаровала весь мир. Да. И нечего мне все время напоминать, какая я неудачница и дура. — Мой голос начинает дрожать. К глазам подступают горячие слезы. — Я знаю, что все делаю не так, — захлебываюсь я; нижняя губа трясется. — Я знаю, ты меня ненавидишь. Я знаю, ты хочешь, чтобы я была такая, как Тодд.

Я выскакиваю из-за стола, бегу наверх и зарываюсь в одеяло.

Через несколько минут слышится тихий стук в дверь.

— Уходи, — говорю я.

— Джени. — Этим именем папа не называл меня с начальной школы. — Джени, впусти.

Я неохотно встаю и отодвигаю стул, который швырнула к двери в качестве баррикады.

Мой папа, который никогда не умел как следует утешать, неуклюже кладет руку мне на плечо.

— Мы с мамой тебя не ненавидим, — говорит он. — Ты ведь знаешь, что мы тебя очень любим.

— Не понимаю почему. Я испортила все, что можно.

— Время от времени такое случается у всех. Посмотри на меня: потерял работу, мама меня бросает.

— Вы собираетесь развестись? — спрашиваю я голосом плохой актрисы из театра юного зрителя.

— Не знаю.

Папа запутался не меньше меня, и ответов у него тоже нет.

— Я наделал много ошибок, — продолжает он. — Даже не представляю, что теперь будет.

— Может, если хорошенько постараться…

— Я постараюсь. Но не всегда можно заставить человека полюбить тебя.

Интересно, он имеет в виду только маму? Или Кайла тоже?

Папа садится рядом со мной на кровать и стискивает меня изо всех сил. Он обнимается как медведь: крепко прижимает и встряхивает.

— Ты помнишь, как застряла на крыше?

— Помню.

Мне было семь. Тодд с друзьями развлекались тем, что закидывали на крышу моих Барби. Я забралась на соседнее дерево, чтобы спасти их. А когда попробовала спуститься, струсила.

— Ты всегда была из тех детей, которые суются в воду, не зная броду.

— И похоже, совсем не повзрослела, — соглашаюсь я.

— Я что хочу сказать — бесстрашный человек иногда забывает о последствиях.

— Какая же я бесстрашная, — возражаю я.

— Бесстрашная. И всегда была. Ты всегда просилась на русские горки. А Тодд всегда плакал, даже на карусели.

Я смеюсь. Он действительно плакал всякий раз, когда катался на карусели, пусть и самой медленной.

— Я не хочу, чтобы ты была как Тодд. Я люблю его, но одного Тодда вполне достаточно. — Папа откашливается. — Если я иногда и придираюсь, то это я просто о тебе забочусь. И разговоры о квартире я заводил только потому, что с самого начала не хотел, чтобы ты уезжала. — Папа обнимает меня еще крепче.

— Значит, ничего, если я вернусь к тебе насовсем? — с надеждой спрашиваю я.

— Ну, давай сначала посмотрим, что скажет этот юрист Кайла.

«Организаторский подход»

Кадровое агентство

«Высший уровень»

Западная Гранд-авеню, 59

Чикаго, IL 60610

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

15 мая 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Нам было приятно получить Ваше резюме, и мы хотели бы порекомендовать Вас многим солидным компаниям в качестве блестящего кандидата в руководители высшего звена. Не каждый день мы получаем резюме такого уровня или имеем шанс познакомиться с самой молодой женщиной-директором в истории корпорации «Херши».

После проверки Вашего резюме мы хотели бы встретиться с Вами лично. У нас достаточно много управленческих вакансий, которые мы надеемся заполнить.

С нетерпением жду встречи.

Искренне Ваш Джордан Кэррол,

специалист по найму руководителей высшего звена,

«Организаторский подход».

21

Я звоню другу Кайла, адвокату Дэну Шмидту, и он соглашается встретиться со мной лично.

У Дэна Шмидта просторный кабинет. Адвокат сидит в гигантском кожаном кресле с подлокотниками. Кресло практически поглощает Дэна, потому что ростом он мне по плечо, не выше. Когда Дэн встает, я спокойно вижу его макушку. Я могла бы взять его на руки, свернуть в комочек и бросить в дорожную сумку. Такой он крошечный.

— Джейн, Дэн. — Он подходит ко мне первый и трижды встряхивает мою руку. — Насколько я понимаю, у вас небольшие неприятности?

Я киваю и вкратце излагаю события: Рон, таблетки экстази, полицейский, ночь в тюрьме и выселение.

Дэн Шмидт присвистывает.

— Давайте по порядку. — Он тасует бумаги на своем столе, словно уличный игрок в три карты. — Что касается наркотиков, я почти уверен, что здесь мы сможем выкрутиться, особенно если вы найдете свидетеля — вашего друга Рона или, возможно, кого-то из гостей. В любом случае нужно постараться убедить младшего окружного прокурора свести обвинение к мелкому проступку, поскольку вы раньше не были судимы.

Должно быть, у меня загораются глаза, потому что Дэн сразу добавляет:

— Предупреждаю, тут я ничего не гарантирую.

— Конечно, конечно. — Над головой у него, на стене, висит юридический диплом. Написано: «Дэниэл Э. Шмидт». — Что означает «Э.»? — интересуюсь я.

— Давайте не будем о личном, — говорит он.

Я опускаю глаза и замечаю, что его ноги размера на два меньше моих.

Дэн продолжает:

— Что касается квартиры, я не эксперт по аренде жилья, но, если ваш хозяин поменял замки до судебного разбирательства, это противозаконно. Я напишу его адвокатам строгое письмо: посмотрим, не сможем ли мы с ними прийти к соглашению вне суда.

Слово «соглашение» дает мне некоторую надежду, как будто я купила билет моментальной лотереи.

— Не могу обещать, что все получится, но думаю, вы сможете избежать суда и покинуть квартиру без всяких имущественных претензий со стороны владельцев. Посмотрю, что можно сделать, договорились? Договорились.

Помолчав, Дэн добавляет:

— Вряд ли стоит говорить, что ситуация у вас весьма тяжелая и что в дальнейшем вам следует избегать противоречий с законом.

— Неплатежи по кредитным карточкам сюда тоже относятся?

Дэн Шмидт хлопает себя по лбу.

— Как ваш адвокат, рекомендую вам разобраться с долгами по кредиту.

— У меня еще одна проблема… — начинаю я, думая о Фергюсоне, вторжении в «Максимум Офис» и Кайле, который советовал мне признаться.

Дэн Шмидт кивает, чтобы я продолжала. Видимо, у него почасовая оплата.

Я рассказываю ему про «Максимум Офис» — включая отношения с Майком и его двойную жизнь, неудачную проделку со взломом, исчезновение Мисси и пропавшую зарплату.

— Должен сказать, Джейн, вы один из самых интересных моих клиентов за последнее время, — замечает Дэн, когда я замолкаю.

— Это комплимент? — спрашиваю я.

— Нет. Определенно нет, — вздыхает он. — Но давайте займемся теми обвинениями, которые уже предъявлены. Я проверю кое-какие свои источники у окружного прокурора и постараюсь что-нибудь выяснить об этом деле. А вы пока ведите себя поосмотрительнее, хорошо?

— Сколько я вам буду должна? — спрашиваю я.

— Нисколько, — он машет рукой, — мы с Кайлом Бертоном давние друзья.

Я жду продолжения, но Дэн ограничивается этим и встает в знак того, что консультация окончена.

Задумавшись, почему Кайл попросил своего друга представлять меня бесплатно, я поднимаю глаза и замечаю рекламу агентства по содействию в выплате долгов: «Вас выселяют из квартиры? Вы превысили кредитный лимит? Выбились из сил? Мы поможем!»

Впервые вижу рекламу, которая адресована лично мне. Я — ее целевая аудитория.

Первый шаг на пути к платежеспособности сделан, и, раз уж я веду себя по-взрослому (например, проконсультировалась у адвоката), пора бы начать разбираться с долгами.

Агентство «Кредитная консультация США» втиснуто между книжным магазином «для взрослых» и клубом для желающих похудеть. Логика предпринимателя понятна: пристроиться по соседству с такими заведениями, куда стыдно войти, кроме как в плаще и темных очках. Если по дороге в агентство в последний момент струсишь, спрятаться негде — ни кафе, ни супермаркета. Выбираешь наименьшее зло и идешь именно туда, куда и собирался с самого начала.

Внутри «Консультации» плотные ряды письменных столов. Вероятно, раньше здесь размещалась «Домино пицца»: на стенах осталась красная и синяя краска, а у входа, на регистрации, стоит прилавок.

— Вы здесь уже были? — спрашивает женщина за прилавком.

У нее на веках тени цвета «розовый иней», а губы подведены белоснежным карандашом. Огромный плакат над ее головой кричит: «Избавьтесь от долгов!» На нем парит белоголовый орел, как на американском гербе.

— Нет, — отвечаю я.

— Заполните вот это. — Розовый Иней вручает мне ярко-розовую папку и показывает на подозрительного вида коричнево-бежевый клетчатый диванчик для клиентов.

Неохотно сажусь. Жалко, что для диванов и кресел в общественных приемных, особенно в административных зданиях и в кредитных консультациях, не придумали разовых бумажных подстилок, как в туалетах. Мне кажется, я принадлежу к верхнему эшелону клиентуры.

Принимаюсь за анкеты; быстро разделываюсь с именем-адресом и прочим. Псевдоним придумывать не стала: вряд ли раздвоение личности поможет мне в суде.

На строчке «Суммарный долг по кредитным картам: _____» я останавливаюсь.

При моем художественном образовании с математикой у меня всегда были напряженные отношения. Что я знала хорошо, так это способы отделаться от обязательных математических дисциплин.

Так, посмотрим. У меня четыре карточки, все на лимите, значит, учитывая дополнительно открытые кредитные линии, мой долг сейчас составляет около… ну, пятизначное число, это уж как пить дать. На всякий случай округляю в меньшую сторону. 15 000 долларов — вроде бы нормальная величина. Пусть так и будет.

Следующая строчка — «Прочие задолженности». М-м-м. Арендная плата считается? Это я пропускаю.

«Просроченные платежи?» Я отмечаю «да» и в скобочках добавляю: «все».

«Текущий ежемесячный доход?» Пишу: «нестабильный».

Гм. Даже со своими скромными познаниями в математике я вижу, что дело плохо.

— Джейн Макгрегор? — говорит женщина с весьма строгой челкой. — Я Шейла. Очень приятно.

Шейла не подает мне руки. Она держит руки в карманах. Я стараюсь не обижаться. Уверена, работая в таком месте, через некоторое время начинаешь подозревать, что долг по кредитным карточкам заразен. А может, она знает о коричневом диванчике в приемной что-то, чего не знаю я.

— Садитесь, пожалуйста.

Мы сидим в ее крошечной кабинке. Это самая крошечная кабинка, которую мне приходилось видеть. Тут даже не хватает места для нормального стола, только для половины, а мой стул частично стоит на общей территории.

— Давайте ваши анкеты.

Я подаю ей папку. Шейла читает, все с тем же каменным лицом.

— Сколько у вас просроченных платежей?

— Все, — отвечаю я.

— Что значит «все»?

— Это значит, что абсолютно все счета, которые я получаю, просрочены.

— Назовите число.

— Двенадцать, — наобум говорю я.

Взглянув на меня, Шейла молча впечатывает число. Такое чувство, что я в студенческой поликлинике колледжа, а медсестра подозревает у меня венерическое заболевание.

Шейла стучит по клавиатуре своего компьютера. На столе у нее лежат стопки разных брошюр с кричащими заголовками, типа: «Составьте бюджет!», «Девять правил управления финансами» и «Банкротство — НЕ выход».

О банкротстве я еще всерьез не задумывалась. А вдруг это и есть ответ? Крупным корпорациям можно, почему мне нельзя?

— Ну вот, ваш отчет о кредитовании, — через минуту произносит Шейла.

— Быстро, — замечаю я.

Я думала, что это будет гораздо сложнее, что на его составление уйдут годы, что там будет моя фотография, как на досье в полиции, и все случаи, когда я делала вид, что потеряла счет за электричество.

Шейла просматривает его, быстро что-то записывая.

— Готово, — говорит она, отрывая верхний листок от блока и подавая мне. — Вот, согласно этим данным, ваш действительный долг.

Я смотрю на цифры и моргаю.

— Это двойка или единичка? — с надеждой спрашиваю я.

— Двойка.

Там написано: $ 28 527,80.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Господи боже, почти годовая зарплата.

— Это больше, чем я думала, — бормочу я.

— Обычно так и бывает. — Шейла забирает листочек и прикрепляет его к моей папке. У меня начинает учащенно биться сердце, ладони потеют. — Значит, сначала мы консолидируем ваши долги и получаем примерно… — Шейла стучит ногтями по кнопочкам калькулятора так быстро, что я не вижу, какие цифры она набирает, — четыреста пятьдесят долларов в месяц.

Я кашляю.

— Боюсь, в данный момент это мне слегка не по карману.

— Ну, если поднять процент и продлить заем, я могу понизить платежи до… — она снова стучит по кнопкам, — трехсот долларов ровно.

— Сколько времени мне придется возвращать кредит?

— Примерно около пятнадцати лет, — отвечает Шейла.

— Ого. — Ничего умнее сказать я не могу.

— Давайте составим бюджет. — Она дает мне проспект с надписью «Как выйти из минуса!!», с двумя восклицательными знаками.

Первым в списке значится «Будьте в курсе своего финансового положения».

— Так, с этим мы разобрались, — говорит Шейла. — Давайте перейдем к пункту «Ставьте разумные цели в соответствии со средствами».

— Я упоминала, что у меня художественное образование и что я не в ладах с математикой?

Шейла и бровью не ведет.

— При одном взгляде на таблицу Excel меня пробивает пот.

Шейла невозмутимо смотрит на меня и не улыбается хотя бы ради приличия.

Да, день будет трудным.

Когда даже профессиональный консультант по кредиту не может составить твой бюджет, ясно, что ты в финансовой яме. Шейла битых полчаса разглядывает цифры в электронной таблице, но у нее ничего не получается.

— Как вы до такого дошли? — спрашивает Шейла, и я вздыхаю:

— Низкая самооценка.

Как бы ни было трудно, обещаю себе я, на этот раз я спланирую бюджет и буду его придерживаться. Свой последний бюджет, составленный в порыве ответственности, я убрала в стол и больше никогда не вынимала. Но на этот раз я настроена решительно. Я так думаю.

Я уже не так горда, чтобы отказываться от работы ниже своего уровня, и в итоге принимаю предложения выгуливать собак, поступающие через маму, ее коллег и Тодда. Очень скоро у меня появляется три-четыре постоянных клиента, и хотя платят меньше, чем было на временной работе, но хроническая депрессия отступает.

С таким крошечным заработком у меня есть шансы выбраться из долгов еще до конца жизни — поскольку я пока не плачу за квартиру, осев у папы, и забыла о ресторанах, такси, новых туфлях и косметике. Я научилась откладывать, а не разматывать деньги в тот же момент, когда они попадают ко мне в лапы. Если я и вынесла какой-то урок из увольнения, он таков: финансисты не шутят, когда твердят о важности сбережений.

Теперь я получаю двадцать долларов за одну прогулку, подбирая дерьмо гиперактивных терьеров. Вы не знаете, что такое самопожертвование, если никогда не ходили целый день с пакетом за собаками. Вероятно, это и есть то, что называется «выполнение долга перед обществом».

Пусть медленно, но я приближаюсь к тому, чтобы стать ответственным взрослым человеком. Думаю, Кайл мной бы гордился, хотя с тех пор, как я видела его на папиной кухне, от него никаких вестей. Наконец я набираюсь смелости и звоню ему. Оставляю на автоответчике сообщение: благодарю за помощь с моими юридическими проблемами и еще раз извиняюсь за свое плохое поведение.

Телефон звонит почти сразу же, как я кладу трубку, и я бросаюсь к нему в надежде, что это Кайл. Это Стеф.

— Где ты была?! — накидывается на меня Стеф, как будто я сознательно от нее скрываюсь.

— Это долгая история, — отвечаю я: рассказывать нет сил.

— Ладно. Слушай, случилось кое-что серьезное.

— Ты решила сбежать с Фергюсоном?

— Тут не до шуток, — с укором говорит Стеф. — Фергюсон в тюрьме. Его арестовали. Сегодня утром. В «Максимум Офисе».

— Что?! — Я сажусь на кровать.

— Они считают, что это он руководил вторжением, — причитает Стеф.

— Фергюсон не смог бы руководить побегом из бумажного кулька.

Стеф меня не слышит.

— В тюрьме ему дали только один звонок, а он позвонил мне — разве не романтично? — вздыхает она. — Мы ОБЯЗАНЫ ему помочь.

— Ты хочешь сказать, явиться с повинной? — уточняю я.

— Ты что, рехнулась? — шипит Стеф. — Конечно нет.

— Но что тогда остается?

— Мои друзья уже ищут ему адвоката. А пока — есть идея. Нужна твоя помощь.

— Не знаю, будет ли из этого толк, — скептически говорю я.

Мы со Стеф сидим в гостиной моих родителей, разложив перед собой десятки картонных листов и гигантские фломастеры.

— Будет, — утверждает она.

Вот ее план: нарисовать несколько десятков плакатов «Освободите Фергюсона», чтобы члены радикальной антикорпоративной группы протеста устроили с ними демонстрацию перед окружной тюрьмой.

— Противники Всемирной торговой организации поддерживают дело Фергюсона! — восклицает она.

— Они за хищение корпоративной собственности?

— Да, если оно направлено против разжиревших директоров. Я кое-кому позвонила. Думаю, мне удалось заинтересовать некоторые местные СМИ.

— А это не те же люди, которые разнесли весь Сиэтл?

— Они. Так что при них лучше не упоминай, как ты любишь «Старбакс»[17], — советует Стеф.

На изготовление плакатов у нас уходит добрая часть дня, а когда папа обнаруживает, чем мы занимаемся, Стеф тратит весь вечер на то, чтобы доказать ему разумность нашего мероприятия. Однако папа уговаривает нас перенести его на обеденный перерыв, чтобы Тодд мог за мной присмотреть — вдруг мы опять свяжемся с наркотиками и нас обеих заберут в тюрьму.

Перед зданием суда выясняется, что Стеф каким-то образом удалось собрать больше полусотни демонстрантов, причем некоторые из них почему-то считают, что Фергюсон работал не в «Максимум Офисе», а в генеральной дирекции «Макдоналдса». Другие уверены, что он работал в «Старбакс».

— Какая разница, главное, что пришли, — отмахивается Стеф, когда я намекаю, что это обман.

Все демонстранты одеты в какие-то безразмерные домотканые тряпки без этикеток. Женщины абсолютно не накрашены, зато у многих татуировки: надпись «ВТО», перечеркнутая жирным крестом. На брезентовых рюкзаках наклейки «Корпоративному рабству — нет».

— Это рубашка от «Гэп»? — задает вопрос женщина в футболке с фотографией разрушенной улицы Сиэтла, стоящая рядом со мной. От нее пахнет, как от слона.

— Нет. — На самом деле — от «Банановой республики». — Купила в эконом-магазине, — вру я.

— Да? — Ее агрессивность падает на четыре порядка. — Это хорошо.

Я чувствую себя переодетым полицейским в тюрьме. Одно неверное движение — и я труп. Прикрываю рукой этикетку «Гэп» на поясе своих брюк.

— Народ, внимание! — выкрикивает Стеф в мегафон. Понятия не имею, где она его достала. — В любой момент может подъехать местное телевидение. Давайте построимся в две шеренги и будем спокойно ждать. Пусть все возьмут по плакату.

Тодд еще не появился. И не появится, я надеюсь. Из-за одних только кожаных мокасин его могут убить.

Стеф снова подносит ко рту мегафон:

— Да, мы должны вести себя мирно! Но еще мы должны рассказать всем, как несправедливо бросили в тюрьму человека, который нетрадиционными средствами высказался против корпоративной Америки, удушающей наши свободы.

Вы только послушайте! Я и не знала, что у нее такие способности.

— Нами помыкают — надоело! — распаляется Стеф.

В ответ раздаются одобрительные возгласы. Начинается волнение.

— Корпоративная Америка обогащается за счет всего остального мира — надоело!

— Правильно говоришь, сестра! — орет парень сзади.

Становится похоже на собрание религиозной секты.

— Таких людей, как Эд Фергюсон, надо слушать, а не сажать в тюрьму!

— Верно! — восклицает кто-то еще.

Интересно, как эти люди обходятся без работы. И без дизайнерских этикеток. Женщина, которая пахнет, как слон, вскидывает обе руки в знак поддержки; вряд ли ее подмышки знакомы с бритвой.

— Мы не позволим диктаторам корпоративной Америки арестовать человека за то, что он выразил свое мнение! Мы требуем, чтобы наши угнетатели выпустили Фергюсона!

Стеф могла бы возглавить какой-нибудь культ. У нее дар.

— Освободите Фергюсона!

Через пару минут это скандирует вся толпа. Вскоре половина людей выходит со своими плакатами на улицу перед судом, не обращая ни малейшего внимания на водителей, которые давят на тормоза и клаксоны.

Вдруг колонна из сорока или больше человек берется за руки и перегораживает всю улицу перед зданием суда. Потрясенная Стеф чуть не роняет мегафон. Женщина, от которой пахнет, как от слона, хватает меня за руку и тащит на проезжую часть. Я сопротивляюсь изо всех сил, упираясь ногами в бордюр.

Тут как раз появляется местное телевидение и начинает съемку. Машины сигналят. Слышится ругань. А потом дело принимает неприятный оборот.

Между водителем грузовика «Федэкс» и одним из демонстрантов начинается перепалка. Водитель кричит на человека в футболке с надписью «Мясо — убийца». Слово за слово, демонстрант плюет водителю «Федэкса» на униформу и обзывает его нацистом, фашистом и угнетателем. Сначала они только толкаются, но очень скоро принимаются бешено молотить друг друга.

Драка прекращается, только когда из здания суда выскакивают двое полицейских и растаскивают мужчин. Потом они пытаются разогнать демонстрацию, но силы неравны, а соответствующего оружия у полицейских при себе нет, поэтому они отступают и лишь уводят с собой пошатывающегося и взъерошенного водителя «Федэкса», у которого из носа течет кровь.

Оглядевшись, я вижу, что Стеф разговаривает с местным телевидением, объясняя ситуацию и пытаясь представить всю историю в выгодном свете, а остальные демонстранты вдруг усаживаются, взявшись за руки и скрестив ноги, посреди дороги. Они злобно смотрят на водителей, не обращая внимания на проклятия в адрес своих матерей, обвинения в пособничестве иностранцам и советы идти в «одно место».

Женщина-слон сильно обижается, когда кто-то кричит ей, чтобы она поменьше выступала и почаще мылась. Она кидается на человека и бьет его табличкой «Освободите Фергюсона».

Воспользовавшись неразберихой, я бросаю свой плакат, отхожу от демонстрантов и занимаю более безопасную позицию зрителя в растущей толпе зевак, собравшихся на тротуаре перед судом. Как раз в это время появляется озадаченный Тодд. Дюжина вооруженных полицейских вываливается из подъехавшего только что фургона и чуть не сбивает его с ног.

Полисмены отделяют меня от Тодда и толкают его в гущу демонстрантов.

— Какого черта? — кричит Тодд.

События развиваются стремительно.

Полицейские бросаются в атаку, распыляя перцовый аэрозоль, словно освежитель воздуха. Они опрокидывают пикетчиков на землю, заворачивают им руки за спину и надевают пластиковые наручники. Тодд, ничего не понимая, стоит за женщиной-слоном. Неожиданно она пригибается, спасаясь от аэрозоля, и химикаты летят Тодду в рот. Он энергично отплевывается. Увы, плевок попадает на защитный шлем стоящего перед ним полисмена, и, прежде чем я успеваю крикнуть «Беги!», Тодда хватают. Скрутив руки за спиной, его отводят в тюремный фургон вместе с несколькими десятками других демонстрантов, пинающих полицейских по ногам.

Последнее, что я слышу, перед тем как полиция закрывает двери фургона, это возмущенные выкрики Тодда: «Я республиканец, черт возьми!»

Тодд переносит заключение на удивление хорошо. «Хорошо» значит, что, вопреки моим ожиданиям, с ним не случается ни удара, ни нервного срыва и он не замирает, свернувшись калачиком, на тюремной койке. Одного полудневного прогула было бы достаточно, чтобы Тодд потерял равновесие, но на этот раз он удивительно спокоен. В том смысле, что он проклинает меня по телефону всего лишь двадцать минут подряд.

— Тодд, успокойся, — прошу я. — Тодд, если ты не успокоишься, я повешу трубку.

— ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЫТАЩИШЬ МЕНЯ ОТСЮДА, Я ТЕБЯ УБЬЮ! — орет Тодд в тюремный телефон.

— Скажи ему, чтобы он держал себя в руках, — подсказывает Стеф.

Стеф избежала ареста, но все-таки получила порядочную дозу перцового аэрозоля, как и съемочная группа новостей. Она сидит рядом со мной на папином диване.

— Тодд, даю трубку папе.

— Не говорите со мной таким тоном, молодой человек! — рявкает папа на Тодда. — Мы сделаем все возможное, чтобы тебя освободить.

Пауза.

— Если ты не прекратишь, сын, я повешу трубку, — угрожает папа.

Снова пауза.

— Я не шучу, Тодд.

И папа тут же бросает трубку.

— Это послужит ему уроком, — объясняет он.

Стеф кашляет. Ее глаза заплыли от перца, остались только щелочки. Такое впечатление, будто на нее напал пчелиный рой.

— Мы будем в десятичасовых новостях и в газете, это точно, — утверждает Стеф.

— Не вижу, что здесь хорошего, — ворчит папа.

Тогда Стеф пытается объяснить папе тонкости связей с общественностью и маркетинга.

— Маразматически-либеральный бред, — заявляет в ответ папа, когда Стеф заканчивает свою речь.

В новостях нас показывают в шесть, шесть тридцать и десять. К счастью, я нигде не попала в кадр, зато Стеф перед камерой говорит внятно и спокойно, несмотря на толчки и пинки демонстрантов. Новости без купюр транслируют ее высказывания: продуманные, внятные обвинения «Максимум Офиса» в недобросовестном отношении к своим сотрудникам и главное — в «фабрикации» дела против Фергюсона. В двух выпусках даже приводится адрес ее сайта — www.freeferguson.com[18].

В этот же вечер папа вытаскивает Тодда из тюрьмы. Тодд входит в дом растрепанный, его всегда безупречный воротничок помят и перекошен. Лицо еще слегка опухшее от перца.

Тодд испепеляет меня взглядом.

— Думаю, нет нужды говорить, что во всем виновата ты, — заявляет он.

— Прости, — каюсь я, а сама едва удерживаюсь от смеха.

— Я и подумать не мог, что тебя когда-нибудь арестуют вместе с демонстрантами-хиппи, — поддразнивает его папа.

Тодд краснеет и чуть ли не пузырится от бешенства.

— Даже не начинай, папа, — предупреждает он.

— Могло быть хуже, — утешаю я. — Тебя могли арестовать за попытку взять автограф у Хиллари Клинтон.

— А с тобой я больше не разговариваю. Никогда. Ни за что.

Следующие несколько дней проходят бурно. СМИ постоянно названивают Стеф, в «Трибюн» публикуется цикл статей о продажности и произволе корпораций, подробно рассказывается о сокращениях в «Максимум Офисе» и о демонстрации. Некоторые компании отзывают у «Максимум» свои заказы, опасаясь недовольства клиентов. Крупное слияние «Максимум Офиса» и его ближайшего конкурента, компании «Офис Онлайн», откладывается на неопределенный срок из-за падения репутации и курса акций «Максимум». А через Стеф я узнаю, что невеста Майка Орефуса якобы его бросает.

Удивительно, как мало меня волнует, что Майк свое получил. Очевидно, месть потеряла всякую привлекательность из-за Кайла.

— Да, я тебе говорила? Еще два адвоката предложили бесплатно взять дело Ферги! — радуется Стеф.

В родительской гостиной я обнаруживаю, что папа сидит на диване и, не отрываясь, смотрит «Мнение». Когда я вхожу, он поспешно переключается на другой канал.

— Я видела, что ты смотрел, — говорю я.

— Не понимаю, о чем ты.

Пауза.

— Можешь переключить обратно.

— Хорошо, — соглашается папа.

Он снова включает канал, где идет «Мнение».

— Я надеялся, это поможет мне лучше понять твою маму, — защищается он.

— Не нужно передо мной оправдываться.

— Кстати, тебе звонил Кайл.

Сердце подпрыгивает. Может, он все-таки меня не ненавидит?

— Звонил? Когда?

— Не знаю. Вчера. Или позавчера, — отвечает папа.

— Пап! — Я закатываю глаза, изображая приступ отчаяния. Господи, время повернуло вспять, и мне снова пятнадцать. Но если юность, полная пропущенных звонков и неумелых папиных ответов на них, меня чему-то и научила, то это тому, что на истерические припадки папа не реагирует. — Это очень ВАЖНО. — Я тщательно произношу каждый слог, как будто для иностранца. — Расскажи мне все, что он говорил.

Папа на минуту задумывается.

— Мы обсуждали последний матч.

— А еще?

— А что еще можно обсуждать? — бурчит папа. В его представлении, мужчины могут говорить только о трех вещах: бейсбол, работа и стрижка газона.

— Ты не помнишь, когда он звонил?

— Может, в понедельник.

Я вздыхаю и сдаюсь. Легче понять французские слова, произнесенные задом наперед под водой, чем вытянуть из папы, что ему сказали по телефону.

— А голос у него был добрый или злой?

— Голос как голос.

Я звоню Кайлу, но слышу только автоответчик. После трех попыток вспоминаю, что у него есть определитель номера.

Кредитная консультация — США

Демпстер-стрит, 1408

Эванстон, IL 60611

Джейн Макгрегор

Элмвуд-стрит, 1410

Эванстон, IL 60201

17 мая 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Вы сделали первые шаги по дороге к финансовой независимости. Поздравляем!

Ваш новый заем для консолидации долга свел множество задолженностей к одной, обеспечил пониженную процентную ставку и позволил Вам успешно избежать банкротства.

Мы прилагаем информацию о нашем талисмане — чековой книжке «Благополучный Стэн». Помните, Благополучный Стэн говорит: «Хороший кредит всем идет на пользу!»

Искренне Ваша

Рэчел Инмэн,

представитель службы по работе с клиентами,

Кредитная консультация — США

22

Мне звонит мой адвокат, Дэн Шмидт; ему удалось узнать, что окружная прокуратура прекратила расследование вторжения в «Максимум Офис» и, более того, из-за давления со стороны фирмы (а она спонсировала избирательную кампанию окружного прокурора) обвинения против Фергюсона скоро должны быть сняты.

Кроме того, Дэн Шмидт разобрался с моим контрактом по найму квартиры и говорит, что Хозяин Боб готов простить мне почти всю просроченную квартплату в обмен на мою мебель. Учитывая, что благодаря Фергюсону и Рону моя мебель теперь, скорее всего, навсегда провоняла травкой, я с удовольствием готова пойти ему навстречу.

Однако одежду и личные вещи следует вывезти немедленно.

— По крайней мере, об этом долге никто не узнает, — объясняет Дэн Шмидт. — Если бы пришлось судиться, его внесли бы в вашу историю кредитования, а тогда вряд ли вам когда-нибудь снова удалось бы снять квартиру.

Не знаю, есть ли тут повод радоваться.

— Спасибо, — отвечаю я.

В субботу мама и папа в последний раз едут со мной в мою квартиру, чтобы помочь вынести одежду и все остальное, что не мебель. Строго говоря, они не помирились, но уже переросли потребность постоянно находиться в разных комнатах. Папа воспринял этот новый этап как знак, что примирение все еще возможно.

В моей старой квартире бардак. Пустые банки из-под пива, разбитые бутылки, опрокинутая мебель; на полу и стенах пятна от еды и еще чего-то.

— Господи, что это? — ахает мама.

— Эта квартирка не такая симпатичная, как я ее помню, — добавляет папа.

Через несколько часов вещи упакованы. Почти все уместилось в белый мамин «вольво»-универсал.

Прежде чем уйти навсегда, я в последний раз окидываю взглядом свою захламленную квартиру, как Мэри, осматривающая студию в финальном эпизоде «Шоу Мэри Тайлер Мур». Выключаю свет и выхожу, не оглядываясь.

На углу я чуть не врезаюсь в Кайла.

— Откуда ты взялся? — вскрикиваю я, хватаясь за грудь, чтобы сердце не выскочило.

— Тодд сказал, ты будешь здесь, — отвечает он.

— Тодд со мной не разговаривает.

— С тобой не разговаривает, а со мной — да, — уточняет Кайл.

— Да?

Я по-прежнему не могу взглянуть ему в глаза. Большого труда стоит даже смотреть на его шнурки. Боюсь, что Кайл начнет читать мне нравоучения насчет демонстраций, тюрьмы и Фергюсона, которого из-за меня ждет суд.

— Джейн! — зовет папа, нажимая на гудок. — Пошевеливайся!

— Одну секунду, пап!

— Кайл! Это ты? — мама поднимается с переднего сиденья.

— Здравствуйте, миссис Макгрегор.

— Если вам нужно поговорить… — Мама не заканчивает фразы.

Не знаю, хочу ли я остаться с ним наедине.

— Если мы не выедем сейчас, будут ужасные пробки! — кричит папа.

— Я могу отвезти Джейн домой, — предлагает Кайл, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Конечно, конечно, — отвечает мама. И даже подмигивает мне.

Я краснею как помидор. Вся моя сила воли уходит на то, чтобы не кинуться вслед за родительским «вольво».

— Кайл, прости, пожалуйста, что я тебе не верила, я хотела позвонить и сказать, но просто… ну… не знаю, — мямлю я.

— По-моему, это я должен извиняться.

Я вскидываю голову.

— Почему?

— Ты никогда раньше не говорила мне про Майка.

— Откуда ты знаешь про Майка?

— Дэн сказал.

— Дэн Шмидт? Но я думала, это конфиденциально! Он же адвокат!

— Зря ты мне не рассказала, правда. Это многое объясняет. Похоже, он тобой воспользовался. Так что не вини себя. И неудивительно, что ты подозревала меня в измене. После таких отношений я бы тоже не сразу смог кому-нибудь поверить.

— Это уже в прошлом, — говорю я.

— И хорошо.

Мы улыбаемся друг другу.

Кайл протягивает руку и убирает волосы с моих глаз.

— Так ты меня ненавидишь или как? — спрашивает он.

— Ненавижу? Почему я должна тебя ненавидеть?

— Ты не ответила ни на один мой звонок. Даже когда я пришел к вам, ты на меня и смотреть не хотела.

— Я думала, ты меня ненавидишь. Было ясно, что это ты меня ненавидишь.

— Я тебя никогда не ненавидел. И как тебе это в голову взбрело? Может, я не всегда одобрял все твои решения, но, Джейн, я не могу тебя ненавидеть. Я без ума от тебя. Неужели ты еще не поняла?

И в этот момент, глядя на серьезное лицо Кайла, я ему верю.

— Ну и что мы будем делать? — спрашиваю я.

— Дикий секс-марафон? — предлагает Кайл.

Я хмыкаю:

— Звучит неплохо.

— А потом мы могли бы обсудить мою жену, которая живет в Юте, — продолжает Кайл, — и еще двух в Огайо и Орегоне.

— Не вижу ничего смешного, — заявляю я, но против воли улыбаюсь.

Мне определенно ни с кем так не нравилось заниматься любовью, как с Кайлом, — впрочем, это, наверное, мало о чем говорит (если вспомнить о Роне и ему подобных). Когда к дружбе прибавляется секс, это все равно что обнаружить, что твой старый друг еще и сказочно богат. То, как хорош Кайл в постели, — просто один из неожиданных подарков судьбы.

К тому же (хотя я нескоро это поняла) Кайл веселый и интересный, и вообще, таких же умников, как он, на планете нет.

И похоже, по какой-то странной причине он действительно от меня без ума. Не понимаю почему. Может, его втайне волнует моя захватывающая преступная жизнь.

— Когда-нибудь мне придется снова идти на работу, — напоминает Кайл.

Мы лежим в его спальне, только что доев пиццу прямо из коробки. Кайл взял два отгула подряд, и все это время мы не выходим из квартиры.

— Работа — она для дураков, — изрекаю я, кладя голову ему на грудь.

— Пожалуй, ты права, — соглашается Кайл, снова обнимает меня, переворачивает на спину и оказывается сверху.

Насколько приятнее бездельничать в обществе сексуального и веселого компаньона, думаю я.

Через неделю мама плачет от радости, когда за ужином в ее новой квартире я сообщаю, что мы с Кайлом встречаемся.

— Мама, мы просто встречаемся. Мы не помолвлены, — поясняю я.

— Но я так за тебя рада! — Она крепко обнимает меня.

И мама рассказывает Кайлу, как я много лет была в него влюблена и целовала фотографию в его школьном альбоме, когда мне было семь, а ему одиннадцать. Потом Кайл острит по этому поводу еще несколько недель.

Затем мама объявляет, что ее перевели на должность контент-директора, а папа устроился на стадион «Ригли Филд» продавать арахис. Папа утверждает, что всегда хотел работать на стадионе. Но мама говорит, он пошел работать в киоск потому, что испортил все свои белые рубашки, когда положил их в стиральную машину вместе с красным носком.

— Твой отец готов на все, даже работать за орешки, — лишь бы не покупать новую одежду.

И хотя они не помирились и, может, никогда и не помирятся, мама, по крайней мере, снова говорит о папе, а это добрый знак. Они все дольше и дольше остаются в одной комнате, и никто не бросается вон. Я объясняю это папиной библиотечкой по психологии, которая растет день ото дня.

Через месяц Тодд начинает со мной разговаривать, и я рассказываю ему новость про нас с Кайлом. Этого момента я ждала со страхом, потому что Тодд иногда чересчур меня опекает и, как папа, считает бесполым существом, которое размножается спорами.

Я была уверена, что Тодд рассердится. Но он даже не удивляется.

— И правда, зачем было столько тянуть? Переспали — и слава богу.

— Ты не заболел? — спрашиваю я.

— Почему — заболел? Это свободная страна.

Временные неприятности с законом сделали Тодда гораздо более терпимым и великодушным. Он целых шесть недель с успехом преодолевал желание дать мне очередной совет и даже начал поговаривать, что бросит работу и пойдет учиться на юриста.

— Тодд, ты теперь совершенно другой человек, — замечаю я. — Совсем скоро будешь жертвовать деньги Американскому союзу гражданских свобод.

— Давай не будем заходить так далеко, — осаживает меня Тодд.

Потом мне звонит Стеф и рассказывает, что Фергюсон продал свою историю каналу NBC для телефильма.

— Но его еще даже не судили, — возражаю я.

— Очень может быть, что это дело скоро закроют, — отвечает Стеф. — Иначе репутация «Максимум Офиса» окончательно погибнет. Им надо думать о слиянии и других проблемах. Но как ты думаешь, кого предложили на его роль? Угадай!

— Джона Гудмена?

— Нет! Роба Лоу[19]!

Я пытаюсь представить, как Роб Лоу, уставившись в монитор с заставкой из «Властелина колец», поглощает сэндвичи «Сабвэй». Не получается.

— Я всегда считала, что он похож на Роба Лоу, — продолжает Стеф. — И кажется, я нашла новое занятие — Фергюсон берет меня к себе менеджером.

— А чем еще он занимается, кроме контракта с NBC?

— Сейчас я веду переговоры с «Сабвэем» — мы подумываем о том, чтобы отправиться в турне с лекциями об их диете.

— Стеф, ты безумный человек, ты знаешь?

— Предпочитаю называть это вдохновением, — отвечает она.

На той же неделе, выгуливая золотистого ретривера, пуделя и джек-рассел-терьера, я чуть не натыкаюсь на Рона. В последний раз я видела его в полицейской машине. Он, можно сказать, при полном параде: швы на штанах не расходятся, рубашка без дыр, зеркальные солнечные очки и даже обесцвеченные волосы как следует вымыты с кондиционером.

— Джейн, я искал тебя повсюду, — заявляет он.

— Не подходи ко мне, — предупреждаю я. — Я не хочу снова угодить в тюрьму.

— Мне ужас как стыдно, — кается Рон. — Правда. Так неудобно. Вот, прими компенсацию.

Достав из своего гигантского кармана пачку денег, Рон отсчитывает десять слегка подмокших стодолларовых банкнот.

— Я не возьму деньги от торговца наркотиками, — протестую я, изображая благородное негодование.

— Это, старушка, деньги не за наркотики. Это авторский гонорар, и ты заработала его своей обложкой для диска. К тому же я должен тебе за поручительство. Арест здорово помог мне раскрутить «Засор»!

Я и забыла, что заключение в тюрьму обычно способствует продажам дисков.

Рон рассказывает, что его группа «Засор» попала в первые пятьдесят хитов «Афиши» со своим синглом «Любовь кусается, как «Драно»[20]» и скоро отправится на гастроли по всей стране с заездом в двадцать пять крупнейших городов.

— Ух ты, молодцы! — Я беру деньги и кладу их в карман. — Отличная работа.

— Ты ничего не слышала о Мисси? — спрашивает Рон.

— Нет.

— Один знакомый моего знакомого сказал, что она уехала в Нью-Мексико. Вроде организует там какую-то секту. Или коммуну…

— Небось снова ищет, как украсть деньги.

— А я думал, что нашел в ней родственную душу, — вздыхает Рон.

Что тут скажешь? Можно только покрутить пальцем у виска.

— Слушай, старуха, любовь слепа, ведь так?

— Тебе виднее.

— Кстати, я хотел взять у тебя электронный адрес и номер телефона. Тут один графический дизайнер совсем прибалдел от твоей обложки и хочет поговорить с тобой насчет какого-то заказа.

Я на радостях бросаюсь ему на шею. Рон выбрасывает вперед руки:

— Эй, малышка, я же говорил: мы просто друзья.

— Это по-дружески, балда.

— Не обманывай себя, малышка.

Кому: jane@coolchick.com

От кого: Графический дизайн «Пьер и друзья»

Дата: 01/06/02

Уважаемая Джейн!

Я дизайнер, сотрудничающий с компанией «Миллениум рекордз», которая записывает песни «Засора».

Видел созданную Вами обложку для альбома «Засора» и хотел бы пригласить Вас на собеседование по поводу вакансии графического дизайнера в моей фирме.

Если это Вас заинтересует, пожалуйста, пришлите мне для начала по факсу свое резюме.

Искренне Ваш

Пьер Ламон.