Героиня романа — молодая сильная женщина. Ей выпало непростое испытание — болезнь, которая может лишить героиню всего: надежды на будущее, радости общения с ребенком, новой любви. Начинается непростая игра, в которой нельзя проиграть!
Быть может, нужно просто научиться жить, сбросив оковы условностей и празднуя каждый миг? И когда в сердце распустится прекрасный цветок любви, смерть отступит, уступая дорогу… второму рождению!
Нежный, тонкий, светлый роман о любви.
v.1.0 — Scan, OCR SpellCheck: Larisa_F
v.2.0 — fb2 convert: remembecoventry
Посвящается всем влюбленным…
Погибшие цветы ожили снова —
От одного живого слова.
Врач сказал, что операция будет довольно сложной и мне надо серьезно к ней подготовиться: составить у нотариуса завещание, отнести кота, рыбок и комнатные цветы родителям или друзьям, прибрать все личные вещи и… не волноваться. Последнее может только усугубить мое нынешнее состояние, а это сейчас крайне нежелательно.
Я молча слушаю. В ординаторской открыто окно, и ветер нервно, совсем по-человечески теребит шторы. «И пожалуйста, не забудьте подстричься, — заключил медик, — желательно очень коротко. Все равно вам перед операцией голову побреют. Так что постарайтесь хотя бы немножечко облегчить нам задачу и подготовиться сами. Да, и не задерживайтесь утром, а еще лучше, если вы придете чуть раньше…»
В коридоре поликлиники непривычно тихо. Я иду по бледно-желтому линолеуму, который только что помыли хлоркой, мой тридцать девятый быстро делает отражения-отпечатки. Раз-два, раз-два. Новенькие туфли выгодно подчеркивают стройные бледные ноги, я бы сказала даже худые, но не скажу. Надо себя любить. Хотя бы теперь, накануне, а потом…
О, как я не права! Если я буду где-то, пусть и вне тела, значит, там тоже будет любовь. Я почему-то в этом уверена. Иногда. Что за странность? Уезжать из родного гнезда в семнадцать, безнадежно ломать свою жизнь среди чужих людей, а потом удивляться, почему в больнице никто не навещает. Да очень просто. Не нужна я в этом мире ни-ко-му, кроме одного маленького человечка, который уверен, что я повелеваю звездами, людьми, машинами, ветрами, бурями, и вообще всем, что есть в этом огромном мире. Он меня называет мамой, а я его — своим сыном.
Я — Арина Райдер, двадцатипятилетняя, безнадежно больная журналистка.
Природа прощается со мной как может. Холодный ветер забрасывает меня мертвыми листьями, придорожным мусором.
По дороге несутся грязные машины. Мчатся, будто торопятся изо всех сил на тот свет. Я их понимаю — этот не слишком привлекателен. Иду медленно. Сегодня я последний раз иду по этой тропинке. Редкие прохожие удивляются моей медлительности. Зачем, спрашивается, подолгу смотреть, да еще так внимательно, на окружающую серость? Отовсюду проступает густой мрак. Так бывает только ранней весной или поздней осенью.
По правде сказать, я всегда серости боялась. Еще в детстве меня пугала сама мысль стать таким же потребителем, как все, целыми днями тупо смотреть телевизор, выбивать коврики на детской площадке, запасаться вареньями-соленьями на зиму с таким остервенением, как будто на всю оставшуюся жизнь. И жить, как живут все вокруг, ну или почти все, — сезонами редиски.
Мне всегда мерещился мир, полный солнца, цветов и красивых замков. Одно время даже обшарпанный тюменский подъезд, в котором я живу, стал вдруг напоминать большой старинный корабль, устремляющийся в неведомое, а потому безусловно прекрасное пространство. И тогда я поняла: все, больна. Стали мучить ночные кошмары, а затем появились приступы. Через полгода силы медленно начали оставлять меня. Приходила слабость, а вместе с ней и непонятное успокоение.
Вскоре я поняла его природу. Успокоение — это отсутствие сиюминутных желаний, это радость от каждого лучика солнца, от каждого придорожного цветка, это осознание ценности настоящего момента, который уже поэтому прекрасный и, несомненно, самый важный. И нет ничего светлее этой радости.
Примечательно, но, несмотря на наличие денег в кармане, меня вдруг стали сторониться цыганки. Этому объяснения я не знаю, ведь в моей студенческой молодости, когда перебивалась с хлеба на воду, смуглые представительницы городского кочевого племени не давали покоя. «Хорошая моя, дай я тебе погадаю!» Сколько раз я слышала эти слова в свой адрес. И бежала, бежала от них, стараясь не смотреть в их черные глаза. Кто не слышал о цыганском гипнозе? Об их поистине уникальных воровских талантах? Как же они почувствовали, что это все? Все… Проходили мимо, стараясь не смотреть на меня, и от этого становилось еще хуже. Теперь самой просто так хотелось дать им денег, но они проходили мимо, все как одна, не глядя в мою сторону.
Я долго поливала цветы, а потом вместе с рыбками и котом отнесла это добро соседке, сказала, что еду срочно в командировку. Любопытная соседка на этот раз почему-то не спросила, куда еду и надолго ли? Посмотрела с какой-то не то грустью, не то сожалением и сказала, чтобы я за свое имущество не волновалась, она все сохранит в лучшем виде.
Но самое горькое в сегодняшнем дне, что напоследок нельзя даже выпить вина. А так хочется.
Зажигаю свечу, начинаю молиться: «Отче наш, Иже еси на Небесех…», четко представляю небо со всем содержимым и чувствую, — ухожу, ухожу безвозвратно…
Кто-то сказал, в молитве человек соединяется с Богом. Так вот это не совсем так. Человек соединяется с Богом в самой искренней молитве, а значит, последней. Мгновение — и я уже вижу себя со стороны. Чуть пухлое лицо, толстые косы. Какая глупость — жить на земле и грустить.
В детстве я слышала такую легенду: когда рождается человек, Господь посылает ему с неба душу. Чтобы бестелесная структура долетела до земли, Он прикрепляет к ней маленькое зернышко. Где человек родился, там оно и приземляется и со временем вместе с взрослением человека вырастает в большое дерево. Чтобы это дерево никогда не чахло, человеку нужно творить добрые дела, радоваться, честно выполнять свое предназначение. И тогда невидимое миру дерево благоухает, как цветущая верба весной, посаженная возле полноводного озера. А когда человек грустит, злится, оно начинает сохнуть, сбрасывать листья, ветки, а потом и вовсе гибнет и отпускает душу.
Мое дерево далеко отсюда, но я чувствую, как оно вянет. Почему? Ведь я стараюсь не грустить. Ну разве чуть-чуть. Не стоит же из-за этого сбрасывать листья и уж тем более ветки.
Теперешнее мое ощущение не передать словами, его можно понять только на уровне интуиции. Совсем не страшно, не больно, не тепло, не холодно. Знаю, душа сейчас делает большую работу по самоочищению. Чтобы ей помочь, вспоминаю грешные эпизоды своей жизни, прощаю всех и прощаюсь с каждым. Все происходит медленно и молча, трепещет только сердце. Оно бьется, как вольная птица в клетке, стараясь вырваться на свободу.
С полной ответственностью могу заявить, что душа есть.
Однажды я брала интервью у пожилой женщины, которая в отдаленном городке вот уже почти двадцать лет моет покойников. Призвание у нее такое, а может, и не призвание, а кара небесная. Но это с одной стороны, а с другой — раз ее деятельность кому-то нужна, а ей не то чтобы нравится, нет, просто зарабатывать на жизнь надо, то почему бы и не мыть покойников?
В этом деле, как, впрочем, и во всяком, главное — привычка, не более. Для нее это, пожалуй, как журналистика для меня. Раз стихи и сказки никому не нужны, а жить надо, то почему бы не писать сиюминутные статьи, «горячие репортажи», искать сенсации, где для души совершенно нет никакой пользы. Прочитал — и забыл. А если и западет такое «творчество» в память, то это обязательно будет из области потребительского, то, что нужно использовать. И все. Впрочем, что это я о себе?
…Вообще желание людей красиво уйти из этой жизни — древнее, очень древнее. Как и весь род человеческий, наверное. Потому и возникла похоронная индустрия. Сначала были фараоны и цари со своими гетерами и плакальщицами, которых к этому ремеслу готовили с самого раннего детства, сейчас — многочисленные похоронные бюро. Но не о них речь. Речь об обычной бабушке, которая уже многие годы моет покойников. И в этом маленьком населенном пункте, где все знают друг друга с детства, ее имя окружено ореолом таинственности, а домик, в котором она живет, стоит в отдалении на пригорке, как бы возвышаясь над всем остальным миром.
Началось все довольно давно. У той женщины с самого начала не сложилась личная жизнь. Муж оказался горьким пьяницей, а в плену зеленого змия мог и на нее руку поднять, и на детей: зарплату домой чаще всего не приносил, к тому же частенько «заимствовал» деньги у жены, отложенные на еду и на покупку детям одежды, обуви. В общем, сделал все, чтобы ее жизнь стала максимально невыносимой.
Она пыталась от него много раз уйти, но каждый раз он, вооружившись топором, бежал за ней на другой конец деревни, угрожая, что убьет и ее, и детей, если сейчас же не вернутся в дом. Куда деваться? Приходилось возвращаться и жить с ним, а самое мерзкое, — что и спать тоже. Бывало, ночами плакала так, что подушка промокала насквозь; утром вставала, замазывала синяки под глазами и шла на работу в совхоз, а в обеденный перерыв, когда все, как и прописано в законе, отдыхают, бежала в контору полы мыть, чтобы справить детишкам обувь или одежду.
О себе не думала, но каждый раз, когда выкраивала копеечку на юбку или кофточку, муж устраивал такую ссору, что хоть святых выноси. Все село жалело ее, но помочь, увы, никто не мог… или не хотел.
Как-то после очередной ссоры выпалила подруге, что лучше б он сдох. А та возьми да и посоветуй заказать на живого человека заупокойный молебен, авось и вправду его нечистый возьмет — терять-то все равно уже нечего.
Сказано — сделано. Вышло так скорее всего случайно, но сразу после этого молебна тело мужа привезли домой. То ли подрался с кем, то ли машина сбила. Видя откровенную нищету, милиционер даже не стал объяснять вдове подробности произошедшего. Буркнул что-то вроде «последствия пьяной драки» и быстро ушел.
«Допрыгался», — злорадно подумала женщина. Не было ни сожаления, ни горечи. Просто смерть заглянула в ее дом — и все. Мучила мысль, что нет денег на похороны. Страшно сказать, сколько все это стоит! Выкопать могилу — раз, гроб заказать — два, памятник какой-никакой, но поставить надо, да и поминки вроде надо справить. А тело помыть-причесать, костюм купить…
За раздумьями она начала снимать с мужа окровавленную одежду, натопила баню, достала корыто, стала обмывать тело. Вспомнила, что вроде при этих делах полагается церковную свечку зажечь, зажгла и удивилась. Свеча, горевшая у изголовья мужа, вдруг стала быстро клониться пламенем в сторону его спины, как будто хотела дотронуться до тела. Женщина ее переставила, и снова пламя наклонилось. «Господи, да неужели душа покойного сейчас стоит за спиной?» Утвердительный ответ пришел сам. Стало страшно. Страшно как никогда в жизни. Выпила залпом полстакана водки, сплюнула и продолжила мыть, стараясь ни о чем не думать. Да и времени на раздумья не оставалось — кругом столько дел.
А после похорон внезапно обнаружила абсолютную пустоту.
Странно, до этого не было ни любви, ни счастья, ни даже горя по большому счету. Ко всему давно появились привычка и отвращение. И вдруг на тебе — почти ощутимая пустота, с которой, по всей видимости, срочно надо было что-то делать. Но что именно? Ответа не было, а вскоре и к пустоте тоже появилась привычка.
Зато теперь она совсем не боится, говорит, что душе бывает порой очень тяжело, она словно маленький ребенок — плачет, всего боится, когда отходит от тела. Душа все видит и замечает. И ей очень важно, чтобы ее любили, чтобы имелся такой человек, который придет первым к гробу и останется последним на могиле.
Это внимание обязательно будет зафиксировано в вечности. Смерть — это ведь дело очень интимное.
Но я журналистка дотошная, мне нужны были подробности — пусть мерзкие, пусть отдающие желтизной, но подробности, которые бы намертво цепляли внимание читателя, может быть, и не самого умного, к моей статье. Умному «детали» в виде многочисленных татуировок на мертвом теле или ржавого корыта не нужны, а вот глупого только этим и удержишь.
И женщина начала рассказывать… О бомжах и «белых воротничках», о том, что довольно часто близкие любят покойников фотографировать, как правило, голых «на память», а потом кладут им в гроб водку, косметику, книжки, свои фотографии, не говоря уже о сотовых телефонах. На них сейчас прямо-таки бум. Положат мобильник в гроб, а потом эсэмэски шлют, на что-то надеются, пополняют баланс…
Считается доброй приметой, если молодые познакомятся на похоронах — значит, и жизнь у них будет «до гроба». Бывает, что после смерти близкого сразу рождается ребенок. Такие дети, как правило, вырастают сильными, здоровыми и умными.
Всю процедуру мытья женщина проводит при закрытых окнах и завешенных зеркалах, при свечке и желательно в комнате, где любил находиться покойный. Воду же нужно сразу вылить за ворота (чтобы не напилось какое-нибудь животное), и только не под фруктовые деревья. Отстриженные волосы и ногти сжечь, а одежду раздать нищим. Украшения сразу же после кончины нужно снять, иначе покойнику потом будет «трудно» с ними расставаться. И это необходимо сделать близкому человеку. Как-то один сынок попросил ее снять у папы золотые коронки с зубов. Сам боялся.
Мертвые все одинаковые, зато живые настолько разные! Но в сущности, они делятся на две категории. Те, что любили покойных, и те, что не любили. О, их очень просто узнать! Любящие мало плачут на похоронах: они смотрят на усопших так, будто хотят запомнить их навсегда, где-то на уровне подсознания понимая, что все, что будет потом: старые фотографии, воспоминания, сны — в той или иной степени фальшь. Сегодняшний день — самый ценный, пока можно дотронуться до любимого тела, прошептать ему что-то главное, что-то такое, что важно знать лишь двоим, да, пожалуй, еще ангелам-хранителям. Вот, собственно, поэтому душа и находится рядом. Надо верить в это. Обязательно.
Живые и мертвые. Где та грань? Где переход от одного состояния к другому?
«Оставьте мертвых мертвым», — говорил Христос. И сам перед смертью омыл своим ученикам ноги…
Со временем понимаешь, что истинны только чувства. Пройдет какое-то время, померещится телефонный звонок, поднимешь трубку и твое «алло» намертво врежется в пустоту длинного гудка. И только тогда вдруг четко осознаешь, что любимый никогда не ответит. Не будет больше ни слов, ни взглядов, ни улыбок, ни живого интереса. И только тогда в кругу полного одиночества проймет настоящая горечь утраты, когда это «алло» останется без ответа. Тогда и поплакать можно. И нужно. Чтобы полегчало хоть немного.
Самое ужасное, что при всем при этом также будет падать снег, лить дождь, будут мчаться машины, скрипеть соседская дверь.
Про смерть еще напоминают закаты, но я их откровенно ненавижу. Тоже мне радость — смотреть, как медленно догорает день. Красивый закат означает красивую жизнь и красивую смерть, а где их взять в наше суетное время?
Зато после смерти любимых мы все становимся мудрее, нас уже не трогают грязные ботинки, злые фразы в переполненном автобусе. Так и хочется сказать: «Люди, давайте беречь друг друга, ценить единственную нашу земную жизнь», но это никого не тронет. Каждый раз, каждый отдельно взятый человек наступает на одни и те же грабли: чтобы научиться любить и беречь, надо сначала обязательно потерять. Это, увы, аксиома.
Вот пример. Работала я на одного барыгу, хозяина мелкой, довольно ядовитой газетенки. Ох, и урод! Каждую копейку считал, при том что сам купался в роскоши. Никогда не помогал нищим и малоимущим, не думал ни о ком, кроме себя и собственных детей. Зло так и перло из него. Частенько говорил, что сделал себя сам, никому ничем не обязан и все в этом роде.
В один ужасный день его младшая дочь стала инвалидом, в одночасье лишилась обеих ног. Первое, что я заметила после случившегося, — он начал со мной здороваться, хотя до этого вовсе не замечал. Точнее, если кого-то во мне и видел, то точно не человека, а так, насекомое. И я вдруг представила, что бы произошло, если бы его дочь, не дай Бог, умерла, и получила ясный ответ, — он стал бы человеком в самом полном смысле этого слова. Начал бы вникать в проблемы своих сотрудников, может быть, даже подавать милостыню нищим, наверняка бы стал посещать храм и читать по вечерам Библию или же еще что-то очень важное для души.
После этого на меня обрушилась какая-то тяжесть. Получалось, что я открыла главный закон Неба. Мало-помалу стали понятны слова молитв, меня больше не трогали различные колкости в свой адрес, впрочем, слова похвалы тоже, нытье близких, старая или немодная одежда, разбросанные по квартире вещи… Я разрешила сыну жить как он хочет. Он попросил соорудить посреди комнаты домик из раскладушки и играть в нем. Ха, какая мелочь!
Я забыла сказать, что мир периодически разбивается на несколько частей, и на мою долю выпадает круг забот, которые иначе как непредвиденными не назовешь. Сын периодически подбирает бездомных кошек, собак — особенно щенков, — покалеченных птиц, мышей и даже тараканов. А животные его присутствие странным образом ощущают.
Все началось довольно давно, а именно пять лет назад, когда Лука только-только появился на свет. Стоило его принести из родильного дома, как в нашей крохотной квартирке вместе с маленьким человечком появилось несчетное количество божьих коровок. Ничего подобного никто из многочисленной родни не смог припомнить. Это было особенно странно, потому что с отоплением были перебои и в доме царил холод.
Время шло, и вместе с ним к нам приходили разные представители фауны: подброшенный котенок, случайно залетевший и не пожелавший вылетать попугайчик, соседи поделились рыбками, а в полу, как раз под детской кроваткой, завелся сверчок.
Со временем все это добро было роздано, а ребенок отвезен к бабушке. Но и в жизнерадостном селе способность Луки притягивать к себе братьев наших меньших сказалась настолько ярко, что стали удивляться даже видавшие виды старики, которые по определению ничему уже не удивляются.
Надо ли говорить, что в день нашего приезда во двор залетела сова, а на веранду — пара диких голубей; ласточки обосновались под крышей, а бабушка по настоянию ребенка вскоре вынуждена была завести кошку и собаку, а через пару недель к ним добавились еще и кролики. Наш Лученька заставил бабушку выкинуть мышеловку: «Потому что у мыши есть семья, которая будет плакать».
Осенью в сезон дождей в огороде оказалась огромная, величиной с человеческую ладонь, жаба. Вот слова Луки: «Смотри, баб, у нее глаза золотые».
Вскоре бабушка, чертыхаясь на чем свет стоит, уже доставала из чулана резиновые сапоги, а потом вместе с внуком и жабой в пакете ехала на велосипеде к пруду, чтобы отпустить туда земноводное.
А однажды я испугалась не на шутку, потому что мир животных мало-помалу стал внедряться в мое сознание. Так, читая разную литературу, я уже стала обращать внимание на латинские названия и среду обитания зверей. Например, вид гадюки обыкновенной, распространенной почти на всем земном шаре, будет по-латински vipera bonys, что лично для меня разъясняет многое. А эпидемия среди животных называется эпизоотия.
А есть даже такие рыбы, которые живут в кислоте, например в кратере японского вулкана Катанума при рН14.
Несколько раз мы с родственниками проводили эксперименты. Так, чтобы увидеть в лесу дикое животное, достаточно было взять с собой Лучка, и белка, серна или даже рысь обязательно покажется. Но стоит пойти в лес одному, никого, кроме шустрых птичек, не увидишь. Впрочем, по этому поводу я особой радости не ощущаю.
Особенно меня пугает лето, когда в карманах сына прочно обживаются всякие жучки-паучки. Во мне живет страх, что кто-нибудь из принесенных этим удивительным мальчиком насекомых окажется ядовитым и тогда…
Однако зимние месяцы не менее хлопотные. Наиболее тяжелым выдался минувший год. В нашем микрорайоне развелось много собак, понятное дело, голодных, которых Лука решил кормить. Выглядело это так: идет карапуз, ростом чуть выше табуретки, в детский сад, плюшевый рюкзак за плечами, а за ним бегут все собаки с окрестных улиц, включая и дворнягу со щенками. Проводит стая своего Лучика и ждет, пока он какую-нибудь котлетку им вынесет.
Это одна сторона медали, другая — все то же усыновление зверья, как правило, неухоженного, не приученного к туалету.
В минувшее лето чудо-ребенок отдыхал на Севере, уж там, думала я, разных гадов не достать. О, как я ошибалась! Буквально на следующей неделе по приезде Лука взял шефство над длиннющим ужом, который с удовольствием питался требухой от карасей. «А можно я его домой привезу?» — вскоре услышала я по телефону счастливый голос доброго человечка.
На прошлой неделе Лука спас жизнь придавленной воротами детсада крысе. Он пришел к поварихе и сказал: «Вот вам семь рублей, пожалуйста, отодвиньте ворота, там живая серая большая мышь. Вы знаете, у нее тоже есть душа»…
…Иногда во мне просыпается что-то первобытное, и это «что-то» мне подсказывает, что маленькому философу в жизни будет трудно, он должен стать охотником, ведь каждый мужчина должен быть немножко охотником; но проходит время, и я утешаю себя тем, что кому-то нужно спасать этот мир от людей, во всяком случае, от многих из них. Страшно? Да. Но кто-то ведь должен открывать мир животных для людей… или наоборот?
В то же время у своих родственников я стяжала славу безалаберной дамочки, которой собственная судьба «по барабану». Но было поздно. Мы с Лукой научились культивировать счастье. И долгое время — вплоть до того дня, когда я узнала о диагнозе, — были полноценно счастливы.
Это было так странно! Впервые я четко осознала, что не хочу путаться в длинном, но красивом халате, сойдут старая футболка, изношенные тапочки, главное — мне в этом удобно и легко. Боже, какое счастье не зависеть от чьего бы то ни было мнения! А главное, делать то, что подсказывает внутренний голос.
Я стала много голодать. И в это трудно поверить, но без водки, без разговоров «за жизнь», без чьего-либо одобрения моих поступков была счастлива. У меня оказался неплохой голос, и я часто пела разные песенки. Нет, не надрывно, как раньше под гитару, чтобы кому-то понравиться и услышать комплименты, а для себя. А потом у меня совершенно изменились вкус, восприятие запахов, цветов. Интуитивно я понимала, что так и должно быть. Не случайно во всех религиях мира есть посты. Это нужно затем, чтобы научиться чувствовать потребности своего организма, движение токов крови, биение сердца.
По ночам я писала стихи. По правде сказать, писала их и раньше, но раньше я старалась тщательно подбирать рифмы, каждую, как мне казалось, мудрую мысль непременно обрамляла в тонкие словесные кружева. Теперь же мне были интересны мысли в чистом виде и стало безразлично, рифмуются они или нет. Хотя, надо признать, чаще все-таки они рифмовались.
И однажды — о, я прекрасно помню тот день! — я вполне четко осознала: свободна! Свободна от чужих мнений и предрассудков; от всевозможных давлений на мою окрепшую теперь личность. И если кому-то или чему-то подчинена, то уж точно не человеческому влиянию.
Это поняли и окружающие, мне стало невозможно навязать чью-либо волю, привить определенный тип мышления или просто рассказать модную штучку. Тогда обнаружила, что обожаю оранжевый цвет. А мои новые наряды и косметика стали вызывать одновременно зависть и восхищение.
Не помню кто, да уже и не важно, но в детстве мне внушили солидное количество комплексов и страхов. И вот пришло то счастливое время, когда я с ними начала расставаться каждый день. Каждый день я неизменно говорила: «До свидания, пустое красноречие! До свидания, сутулые плечи! До свидания, боязнь высоты! До свидания, страх быть непонятой! До свидания, неуверенность в словах, мыслях и поступках! До свидания, плоскостопие! До свидания, лживые оправдания! Люди! Рождается новый, совершенно новый человек!!!»
Примечательно, но меня в то время никто не слышал, хотя я, как и прежде, была в центре внимания. Профессия у меня такая — мелькать, мелькать, глупо улыбаться. Я, как и раньше, постоянно находилась на публике, все также посещала новомодные тусовки и… угасала понемногу.
Нет хуже одиночества, чем одиночество в большой компании. Блеск победы над собой в «зеркале души» по-прежнему никого не манил, скорее, наоборот — отпугивал, победителей обычно любят только на словах.
Мое самочувствие резко стало ухудшаться, началась частая одышка. А вместе с ней появились всепроникающая слабость и головокружение.
Как-то ранним утром я пошла к священнику на исповедь, но церковь оказалась закрытой. И тогда я забрела на старое кладбище, где уже с середины минувшего века никого не хоронят. Кто-то мне пару лет назад рассказывал, что у многих, лежащих здесь, в живых из родни уже никого не осталось, за такими могилами ухаживают только церковные работники.
Стоило мне дойти до середины, как вдруг почудилось, что могилы медленно открываются и из них выходят люди. «Мама!» — закричала я изо всех сил и бросилась бежать. Когда бежала, поранила о церковную ограду ухо и показалось, что оно оторвалось. Боль мгновенно пронзила меня с головы до ног. И, добежав до входа в храм, прямо возле ступенек я рухнула в обморок. Последнее, что я отчетливо помню — невероятно синее небо. Такого яркого неба я еще не видела никогда в жизни. Бездонная синева заполнила меня всю.
А может, я уже в другом мире, что открыло мне подсознание?
…После непроходимой темноты обнаруживаю вокруг большие горящие факелы, вижу себя почему-то со стороны. Я — прозрачно-светлая и легкая, вся в воздушно-белом, уверенно иду навстречу теплому солнечному свету. Кругом мрак, темнота, но мне туда не нужно, я иду вперед к ослепительно ярким лучам. Я уверена, что за ними скрывается новая, более совершенная жизнь, где все с самого начала правильно. Там принято беречь друг друга и заботиться обо всем, что окружает.
Но что это? Стоит только подойти ближе к свету, как начинается шквальный ветер, который относит меня обратно. Я судорожно цепляюсь руками за краешек теплого ускользающего луча. Ветер крепчает. Еще немного — и меня унесет туда, куда мне совсем не хочется. Иду на хитрость: привязываю свою косу к солнечному лучу. Но луч тут же становится все тоньше и тоньше. Я затягиваю потуже, с ужасом смотрю вниз.
Прямо подо мной — Земля со всеми морями, океанами, лесами, горами, равнинами, кучами мусора, разными формами жизни, многие из которых человечеству еще неизвестны, Земля, в несколько раз обмотанная нитями железных дорог и электрических проводов.
Я истошно кричу. И вдруг чувствую легкое, чуть влажное прикосновение, запах первых майских фиалок и сирени и пронзительно острую боль в области левого уха. Открываю глаза. Надо мной склонился настоятель храма отец Сергий, его руки испачканы в земле. Видимо, возился с клумбами, услышал мой крик и примчался сюда.
«В храм надо ходить чаще. Исповедоваться, причащаться да и просто на службе стоять с вниманием сердечным. Слышишь? Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь», — говорит тихим убаюкивающим голосом.
Мне становится понятно, что просто так в тот мир, за который я только что судорожно пыталась зацепиться, не попасть.
Охватывает неимоверная оглушительная тоска. Затем — тяжелая скука, граничащая с унынием. В голове вдруг появляется туман, потом туман быстро окутывает меня целиком. Хочется верить, что это пройдет. Но откуда-то появляется твердое убеждение: не пройдет. Никогда!
Главное в моей нынешней ситуации, чтобы все грехи, какие только есть в нашем большом и древнем роду, закончились на мне и не переходили на потомков. Почему-то об этом я подумала только сейчас. Это действительно главное. Тогда, может быть, кто-нибудь из моих близких, которые будут жить и умирать много лет спустя после меня, удостоятся попасть Туда.
Я же давно своими делами выстроила преграду в тот мир, и жалеть тут нечего.
В памяти всплывают неприятные факты. Вот я равнодушно смотрю, как убивают змею, вот беззастенчиво вру на исповеди, приукрашивая свой поступок, потом несу какую-то чушь сыну, а вот спорю с мамой…
А вскоре я по-настоящему научилась смотреться в зеркало. Та женщина, которая ежедневно по нескольку раз появлялась в нем, была довольно похожа на меня. Она так же, как и я, плохо следила за бровями, отчего они у нее постоянно получались то широкими, то слишком тонкими. Впрочем, судя по ее внешнему виду, она по этому поводу не особенно переживала. Ее мало волновало, что о ней будут думать или говорить. У нас точь-в-точь схожи формы носа и губ. Но глаза у нее, как бы сказать… какие-то совсем нездешние. Чужие.
В этом, пожалуй, и вся разница между нами. Та женщина смотрела на людей не то чтобы свысока, а несколько отстраненно. В ее глазах, как я понимаю, все они выглядели обычными земными организмами, не более. Она глядела проницательно-отстраненно на человека и все о нем знала: что его беспокоит, какие проблемы или радости у него на сердце, чем он живет. Более того, она давно знала все тайны еще ненаписанных книг! И ей от этого знания становилось невыносимо скучно.
Я часто пугалась безысходной тоске в ее глазах. Казалось, однажды она выйдет на мой балкон, сядет, как я обычно сажусь, беспечно болтая ногами над каменной пропастью, и шагнет в пустоту. Нет, мне ее не жаль. Просто почему-то хотелось ее удержать здесь, что-то в ней имелось такое, что очень нужно было удержать.
У меня, например, совсем другие глаза. Они всегда внимательно смотрят на каждого человека, изучают. От них трудно что-то утаить, но они живые. Живые! Настоящие! Видимо, поэтому она искренне ненавидела меня, а я — ее.
Мы могли целыми часами молча, не мигая, смотреть друг на друга. Эта привязанность-ненависть настолько нас сблизила, что, когда у меня не было возможности глядеться в зеркало, я невероятно скучала по ней, по ее отстраненному и в то же время проницательному взгляду.
А однажды я пришла домой очень поздно и слегка навеселе, на мне был красивый бирюзово-голубой костюм с подчеркнутой талией и множество тоненьких серебряных браслетов. Она тоже все это надела и уверенно прошлась передо мной. Я, внимательно глядя в зеркало, не выдержала и все-все ей рассказала — что думаю о ней, о ее поведении и привычках. А главное, о ее странных глазах.
И что же она? Она быстро закрыла руками глаза, а потом, видимо справившись с первоначальным волнением, которое она всегда умела так тщательно скрывать, сквозь разжатые пальцы рассмеялась мне прямо в лицо, хищно обнажая белые зубы.
Я не вытерпела такого издевательства и со всей силы ударила ее по правой щеке. Она тут же, не медля ни секунды, ответила мне звонкой пощечиной. При этом один из ее браслетов слетел и тут же закатился за комод, мои же все как один оставались на месте.
Я остолбенела от ужаса. Ее браслет, очень похожий на мой, валялся в моей комнате! Нет, я не собиралась его доставать. Она быстро поняла это, посмотрела высокомерно на мои браслеты и, чуть сузив глаза и выпятив нижнюю губу, ехидно улыбнулась, всем своим видом показывая: мол, что ты сейчас еще выкинешь? Что бы ты ни выкинула, но мою ослепительно-зеркальную и холодную сущность все равно не проймешь. Никогда. Ни за что! Подумаешь, браслет! Повернулась, поправила уложенные, как у меня, волосы и надменно ушла.
Я постучала по зеркалу, но она и не подумала выходить. Я постучала сильнее, зеркало отразило только стену и часть старой картины. Ни меня, ни той женщины в нем почему-то не оказалось.
Какая-то неведомая сила потянула меня к окну, которое я быстро открыла. Пронзительно-холодный ветер ворвался в квартиру и тут же начал по-хозяйски разгуливать по комнатам, теребя шторы и качая люстру. В доме сразу сделалось неуютно и холодно. Я быстро взобралась на оконную раму, прямо подо мной открывалась пустота. Там, на земле, как на дне колодца, виднелись в полумраке булыжники. Еще мгновение. Одно мгновение. Всего-то ничего! И я буду рядом с ними.
Темно и тихо. Так, наверное, и должно быть, когда вокруг пустота, — темно и тихо. Вспомнила недавний стих, который еще не успела записать, а может, и не нужно записывать разную банальщину? Ничего особенного. Абсолютно ничего.
Так странно, стихи выражают всю мою сущность до самого основания. А иногда и предвещают события моей жизни. Я это давно заметила, но тем не менее всякий раз поражаюсь этой, их заранее известной точности.
Внезапно в комнате послышался сильный грохот. Я спрыгнула с подоконника и побежала на звук. Разгулявшийся ветер разбил вдребезги большое зеркало, висевшее в коридоре. Мой враг равнодушно подмигивал мне из многочисленных осколков и улыбался, как бы прощаясь со мной раз и навсегда. А когда я, основательно поранив руки, сложила все зеркальные куски в огромную кучу, пришло облегчение. Я поняла, что больше не увижу ту женщину. Сразу в квартире сделалось очень уютно и просторно. Меня стало клонить ко сну — в совершенно другое измерение вечности.
Какое все-таки счастье избавиться от врага раз и навсегда. Так мне казалось в тот вечер. И я была счастлива.
В ту же ночь меня посетил прекрасный юноша с ангельским ликом. От его лица шел такой ясный и такой чистый свет, что я поневоле зажмурилась.
— Не бойся, — сказал он мне и бережно взял за руку.
— Это сон? — спросила я.
Какая глупость — спрашивать столь очевидные вещи! И не все ли равно мне? Я протянула руку своему спутнику. Мы полетели.
Чувство полета, оно невероятное. Теплый ветерок нес меня осторожно как большую драгоценность. Я полностью, по-детски безотчетно подчинилась стихии и вдруг поняла одну важную особенность: стоит мне хоть немного, хоть чуть-чуть, самую малость, приложить мысленные усилия, как я сразу окажусь в нужном месте.
Как мне этого не хватает в нашей обычной жизни, где приходится ежедневно напрягаться изо всех сил, понапрасну растрачивая себя — причем, как правило, — на сущие пустяки. Чего уж мечтать о больших делах, которые даются с громадным трудом? В мире, где я живу наяву, многое, слишком многое решают деньги и связи, и горе тому, у кого всего этого нет.
Снизу доносился пряный запах свежескошенной травы, и еще я успела разглядеть невероятно ярких зеленых светлячков. Их было так много, что мне показалось, будто я в сказочном ночном городе. Ночная мгла стала постепенно рассеиваться, забрезжил рассвет.
— Хочешь увидеть Вавилон? — спросил прекрасный юноша с ангельским ликом.
Я изумленно взглянула на него, и мы спустились на землю. Башни как таковой я не увидела. Ее только-только начали строить. Молодые мужчины весело укладывали камни, постоянно друг над другом подтрунивая. Неподалеку текла небольшая река, через которую на толстых веревках был протянут мост. В небольшом овраге паслись стада овец, за которыми, лежа на травке, присматривал ленивый пастух.
Поскольку мы были полностью невидимы, то смогли подлететь достаточно близко, чтобы услышать незатейливую пастушью песенку:
Мы посмеялись над пастухом и поднялись ввысь. Ветер нас быстренько отнес на высокую, невероятно красивую гору, откуда открывался вид на причудливый древний город с широкими стенами и высокими башнями.
Настал час нашего расставания.
— Ну прощай, прощай, милый спутник, — сказала я, улыбаясь юноше с ангельским ликом, и открыла глаза.
— Увидимся, — нежно прошептал он и исчез.
Начиналось обычное серое утро, зазвенел будильник, мне нужно было собираться на работу.
Ничем не примечательное утро состоит из множества брызг. Все они рождаются, мгновенно отражают в своих сферах частицы этого мира и сразу умирают. Все правильно: мир им не нравится, и получается, незачем жить. Вот бы нам, людям, знать заранее, нужно жить или нет?
На этот вопрос я ответа не нашла даже тогда, когда все необходимое для жизни уже купила, а все равно продолжала работать на трех работах. Работать, как привыкла, до полного изнеможения. Ра-бо-то-по-треб-ность. Так я для себя определила жизненный путь. Но сегодня мне, в сущности, нужно сделать малое: взять интервью для отдела рекламы.
Рекламные интервью — это целая песня. Ты задаешь подобострастные, заранее согласованные вопросы, вроде: ваши творческие (производственные) планы? А тебе лениво-тупо отвечают заученными фразами, бесконечно «прощупывая» взглядом. И тошно, и противно. Но это тоже часть моей работы, которую я должна выполнять. Должна…
Вечер выдался просто замечательным. К концу рабочего дня оказалось, что мне нужно ехать в командировку, на Север. Ну что ж, хоть какое-то разнообразие. Север, насколько я знаю, очень разный. Но мне больше по душе дикий, далекий от цивилизации, где можно себя ощутить маленькой частичкой Вселенной.
Там и только там, на краю земли, где небо начинается прямо из ближайшего озера, я обычно всегда чувствую себя здоровой и любимой.
Вот она, явь: прошло-то всего ничего, а я вместо уютного редакционного кабинета нахожусь в оленеводческом совхозе.
Вместо привычных завтраков, обедов, ужинов и, конечно же, кофе я питаюсь бог знает чем. Непривычно жирная уха из огромной нельмы, оленье молоко (я до недавнего времени даже не знала, что оленей можно доить); здесь нет даже чая, вместо него пьют чагу. Это такой нарост на березе, говорят, целебный, но на вкус редкая гадость, которая к тому же безнадежно портит зубы! На десерт — мороженая морошка. Но поскольку ее собирают не руками, а специальным совком, то мусора в ней всякого видимо-невидимо, вплоть до окурков.
У здешних жителей вообще довольно своеобразное понимание чистоты. Хозяева чума, в котором я нашла временное пристанище, например, одежду стирают дважды в год — весной и осенью. Меховую чистят снегом один раз в году. А уж убирают в чуме только по большим праздникам и памятным датам, поэтому босиком по полу ходить нельзя — можно запросто проткнуть ногу рыбной косточкой.
В свободное время местные мужчины пьют самогонку, настоянную на рогах оленя. На вкус, как ни странно, настойка сладковатая, отдаленно напоминающая дешевый ликер.
Я приехала сюда с водителем. Однако хозяева чума, Нина и Иван Шайдера, не обратили особого внимания на тот факт, что водитель — мой подчиненный. Они тут же помогли ему снять дубленку, шапку, сапоги, накормили, напоили настойкой, повели в баню и предложили переночевать с соседкой. «Она, вишь, одна мается, а баба здоровая, тридцать четыре года всего. Да ты не смотри, что у нее зубов нет. Это ейный мужик все выбил, счас он в тюрьме. Четыре года дали ему. Ее многие наши мужики хотели взять, дак жрет много. Чан ухи за один раз наворачивает, попробуй такую прокорми. Она в стаде у соседа работает. Ну и мужики совхозные ходят к ней ночевать — у кого жена беременная или месячные, будь они не ладны, случаются», — так отрекомендовали гостю соседку Фаю.
Мне же налили пол-литровую кружку, чем-то напоминающую бидон, настойки, отломили кусок — рука не поднимается писать — пирога. Скорее, это очень своеобразный хлеб из манной крупы. Показали место за печкой на шкурах. Вот, собственно, и все гостеприимство. Здесь я просто баба — и все!
Но меня к этому в районной администрации немного подготовили, поэтому я взяла с собой постельное белье, влажные салфетки, запасные носки и еще много чего, выдающего во мне цивилизованного человека; бросила сумки на шкуры и… ушла в стадо. Сейчас здесь происходит самое интересное — оленихи дают приплод, а потому за ними нужен глаз да глаз.
Олени и в самом деле благородные животные — молча жуют сено, фыркают, подходят ко мне, обнюхивают и медленно отходят. У самцов чешется лоб — скоро, совсем скоро надо сбрасывать пышные рога, так напоминающие корону, вот они медленно и раскачивают головами направо-налево, направо-налево.
Вдруг между бурыми спинами животных я замечаю склоненную фигуру Ивана Шайдеры. Неужто доит? Подхожу и глазам не верю: он обеими руками массирует гениталии недавно родившей оленихи.
«Иван, — удивленно спрашиваю я, — что это вы такое делаете?!» Ответ потрясает мое богатое воображение. «Вишь, она недавно окотилась двойней, а потому маленько болеет. Вся воспалена, ну я и массаж маленько делаю, чтобы у нее оргазма случилась. Когда после родов — будь-то баба, олениха или какая другая скотина, оргазму получит, она выздоровеет быстрее…» Я оглядела еще нескольких животных и спрашиваю: «А вы что, всем массаж делаете?» Оказывается, Иван не делает массаж меченым животным. Меченые — это те, которых заприметили волки, выли на них или даже нападали.
Поскольку подробный ответ Шайдера на этот вопрос состоял исключительно из отборного мата, то я попробую перевести на русский. Значит, так. Больные или слабые животные излучают какую-то особенную энергию, которую хорошо чувствуют хищники, а потому стараются нападать именно на них. Даже если оленя вылечить, волк все равно это учует. Вывод — лечить бесполезно, его надо на мясо пустить или в жертву принести.
В конце дня с одним несчастным меченым животным так и случилось. Бедро аккуратно зажарили на вертеле, разлили по кружкам-бидонам настойку, и первое, что сказал хозяин после тоста за знакомство, было: «Я тебя, журналистка, так зауважал, так зауважал, что дарю тебе оленьи яйца!»
Через пару дней я узнала, что, если я оленьи семенники сварю и съем, отбоя от мужиков не будет, а если засушу и буду носить их на груди вместо брошки, то смогу родить много здоровых детишек. Но в тот момент я была потрясена и незаметно бросила их в печку.
Вдруг посреди пиршества погас свет. (Я забыла сказать, что в чуме есть электричество, но, как и почти везде в России, его периодически отключают.) Хозяин ничуть не растерялся и, привычно матерясь, потащил жену в угол заниматься любовью.
Примечательно, что это происходило при детях, самому старшему из которых двенадцать лет, а младшему семь. Все комментарии типа: «подними юбку, чо, оглохла», «ноги ширее сделай», «морду не отворачивай, целоваться хочу» — слышали все. Я, старательно глядя на пламя в печи, пыталась детей отвлечь, рассказывая им сказки. Потом включила миниатюрный фонарик, попрыскала на шкуры антимикробным дезодорантом, застелила постель и легла спать.
Утром меня разбудил водитель. Мы сегодня едем к слепому предсказателю, который живет недалеко от большого и глубокого озера, название которого в переводе на русский язык выглядит так: «Вечно клокочущее сердце лесного духа».
Предсказатель живет в полном одиночестве, говорят, будто он вхож в другие миры, видит глубокое прошлое и далекое будущее и никогда не прикасался к женщине. В качестве дара я хотела преподнести ему бутылку дорогого коньяка, однако хозяева меня клятвенно заверили, что он не пьет. И тогда я, глядя на содержимое своей сумки, предложила лук и чеснок. «Вот энто будет в самый раз». Зелень в этих краях дефицит, особенно в зимнее время года.
Ехать нам предстояло до соседского чума на снегоходе «Буран», оттуда — на первоклассных домашних оленях рода Тэтто. Я забралась на снегоход вслед за водителем, схватилась за карманы его дубленки, и мы поехали.
Поначалу езда мне нравилась. Но когда начали пересекать Обь и под снегоходом послышался небольшой треск, вспомнила, что на календаре пятое апреля, и стало как-то не по себе.
В соседском чуме нас встретили точно так же, как и в предыдущем. Водителя накормили-напоили, предложили женщину, правда на этот раз постарше, кажется, лет пятидесяти и тоже беззубую. А я с хозяином чума на санях отправилась к предсказателю. Внезапно поднялся сильный буран, мы остановились, хозяин достал огромный кусок брезента и накрыл им нас и оленей.
Я стояла под брезентом, обнимала старого белого оленя, слушала, как бьется его сердце, и одно время мне показалось, что наши сердца стучат в унисон. Время текло медленно, я задремала, и возникло такое чувство, будто я всю жизнь вот так стою с белым оленем, и нет ничего лучше этого тепла. А над нами, над брезентом, над всей Землей бушевала сердитая вьюга и злился ветер, но здесь, под снегом, только от одного дыхания и биения сердец было тепло и уютно. Хозяин тихонько дремал на санях, другой олень что-то жевал, притих у хозяйских ног и Шарик, который сопровождает эту упряжку повсюду. Так мы прождали около двух часов, а когда все стихло, откопались из-под снега и снова отправились в путь.
Слепой Вануйто нас ждал. Ночью ему было видение, что к нему едет молодая смелая женщина, которая хорошо знает грамоту и прославит народ ханты. И когда я слезла с саней и неуверенно постучала в дверь, мне тут же ее открыли. Поразительно, но Вануйто никогда не видел мир, а так описал мою внешность, как будто внимательно смотрел на меня, причем обнаженную, в хорошо освещенной комнате. Чувствуя мою скептическую насмешку, он стал рассказывать о разных событиях в моей жизни, а также о родинках в самых интимных местах.
Когда я поняла, что он действительно предсказатель, Вануйто стал отвечать на вопросы, которые только успевали рождаться в моей голове — времени озвучить их у меня попросту не было.
Потрясло собственное будущее со всеми его подробностями. Но тут я припомнила одну интересную деталь.
Лет десять назад я, будучи студенткой, проходила практику в морге и обратила внимание, что у многих трупов молодых людей на ладонях длинные линии жизни. Если им верить, то эти люди должны были прожить в среднем лет шестьдесят-семьдесят, но в то же время смерть их настигала совсем молодыми, когда им только минуло за двадцать… Тогда я решила узнать причины их скоропостижного ухода. Бывает, думала я, человек случайно трагически погибает и тогда, понятное дело, линия жизни ни при чем. Однако и тут меня ждало полное разочарование. Смерти у интересующих меня людей были совершенно разные, начиная от воспаления легких и заканчивая, действительно, несчастными случаями.
Вануйто почему-то заметил, что рассказал далеко не все. Сюрпризы, как приятные, так и не очень, будут встречаться на моем жизненном пути постоянно. И напоследок дал удивительный совет, который я так и не поняла. Он сказал: «Никогда не меняй цвет своего лица. Ни пудрой, ни маской, ни красящим кремом — не надо заграждать путь солнечному свету. Под пудрой заводятся нечистые духи, которые потом рождают такие же нечистые мысли».
Прошло совсем немного времени, я почувствовала: все, не могу больше здесь находиться, надо на волю, на улицу. Почему-то запомнился довольно оригинальный чайник в доме предсказателя. Мне он напомнил средневековый графин, а моему спутнику — оленью упряжку.
Обратно доехали очень быстро, водитель так же быстро доставил меня на снегоходе. Порадовало то, что треск на Оби не был слышен, видимо, ближе к вечеру поднялся мороз и заново сковал лед.
В чуме пахло кошками. Оказывается, моими влажными салфетками хозяйские дети решили вытирать животных. Логика простая: раз журналистке можно, значит, и кошкам тоже; а из моего постельного белья сделали уютные шторы. «Так будет лучше, — сказала хозяйка. — Разве на белом можно спать?»
Признаюсь, за все мое путешествие я пила непривычно много спиртного, потому что боялась чем-нибудь заразиться. Чум Шайдеры мне порекомендовали лишь потому, что хозяин никогда не болел «дурными» болезнями и его семья, собственно говоря, тоже. Получается, они аккуратные в отличие от некоторых ханты.
К концу второго дня у меня появилось любимое блюдо — свежая строганина. А пресное оленье мясо, даже с острыми приправами, есть не могла. На третий день я понемногу стала привыкать, а главное — ко мне привыкли животные и стали доверять хозяева. Иван даже сообщил, где они деньги прячут в тазике под потолком возле дымохода. Достал, показал мне мятые тысячи, пятисотки. «Тыщ семьдесят здесь будет, точно не знаю». Я сказала, что лучше деньги хранить в банке, на что получила следующий ответ: «Дак за ними же потом надо ехать в город, в очереди в теплой сберкассе стоять, писать бумажки разные!»
К вечеру третьего дня к нам пожаловал сосед и… сделал мне предложение. Его аргументы были изумительны: «У меня два стада. Еще закопанных собольих шкур около сотни. Они хоть три года пролежат, им ничего не будет. В банке у меня триста пятьдесят тысяч и пятьдесят восемь в чуме. Серьги тебе куплю, бусы, шубу справлю. Айда, журналистка, ко мне жить». Видя мое состояние, немолодой оленевод пошел на хитрость: «Я тебе компьютер куплю, Интернет проведу прямо к своему чуму. Вон у Щукановых есть Интернет, и телефон у них есть. Этот… серокс тебе куплю, хочь прям в доме книжки пиши, никто не помешает. Ты — хозяйка, как скажешь, так и будет. А вечерами будем вместе чай пить, разговаривать». Проводив любвеобильного соседа, я поняла — надо собираться обратно.
Утром мы с водителем попрощались с гостеприимными хозяевами, сели в «уазик», и, когда наша машина уже было тронулась, подошла хозяйка и попросила у водителя одеколон. «Ты дай мне его, если не жалко, он так вкусно цветками какими-то пахнет, я сроду такой не пила».
Когда мы въехали во вполне цивилизованный райцентр, дорогу нам перебежала огненно-рыжая лиса. Водитель сказал, что у ханты это считается доброй приметой. «В каком смысле?» — спросила я. «В том смысле, что мы сюда еще раз вернемся…»
Вернувшись к себе домой, я долго не могла привыкнуть к чистоте комнат, хотя всегда считала себя неряхой. В сравнении с тем, что я недавно видела, моя квартира выглядела просто неестественно стерильной. Признаться, даже сделалось неловко. Все время казалось, что здесь где-то под ковром или под кроватью спрятались несметные полчища клопов и тараканов, которые с нетерпением ждут темноты. А потому я ходила по квартире в большом неудобном халате и тапочках.
Но наступившая ночь изменила все. Стоило только прикрыть глаза, как за руку меня взял прекрасный робкий юноша с ангельским ликом. Я от радости закричала. Он сказал, что его зовут Саэль и сегодня он мне покажет удивительный, неведомый людям мир добра и справедливости.
— Саэль, — еле слышно прошептала я. — Я уже видела однажды этот мир, в далеком-далеком детстве и даже написала о нем в письме своему сыну. Вот оно, почитай! — И я протянула юноше листок бумаги.
Саэль внимательно прочитал письмо и улыбнулся. Я посмотрела в его прозрачно-чистые, цвета утренней росы глаза и сказала, что хочу видеть самого счастливого человека на Земле. Саэль удивленно переспросил, уверена ли я в своем желании? Я убедительно повторила: «Да».
В следующий миг моему взору предстала огромная мусорная свалка, в которой ковырялся бомж. Лицо его сияло неземным счастьем. И хотя от бомжа за версту отдавало запахом запущенного мужчины, я все же подошла к нему.
— Ого, какие барышни здесь гуляют, — воскликнул бомж и тут же почтительно и несколько театрально шаркнул ножкой. — Гриша, к вашим услугам!
Гриша был одет довольно странно: поверх видавшего виды спортивного костюма с пузырями на коленях и надписью на груди «Boss» накинут серый пиджак с насквозь протертыми локтями. На ногах — фиолетовые пляжные шлепанцы, которые, как ни странно, оказались в тон дырявым носкам. Завершал наряд непонятного вида головной убор, который Гриша при виде моей скромной персоны поспешил снять.
— Ну, как ваши мечты, Гриша? — спросила я его, немного растерявшись.
— Они сбываются, милая барышня, — последовал ответ. — Хотите чуть черствых пирожных? — Заметив мою нерешительность, Гриша поспешил заверить: — Нет, вы не отравитесь, уверяю вас. Их кондитерша делала специально для себя, но, встретившись с подругой детства, внезапно, как это бывает почти у всех женщин, решила худеть. И все добро разом выбросила. Не пропадать же ему? Вы, я вижу, милая дамочка, сладкое уважаете и за фигурой не следите. И правильно! С вашей родословной можно себе и не такое позволить! И не такое!
В следующую минуту я уже раскачивалась на трехногом поцарапанном стуле, ела твердые ванильные пирожные и внимательно слушала чудака Гришу. Сзади меня находилась большая свалка, по которой гордо вышагивали вороны, впереди — заросшее ромашковое поле, абсолютно дикое. Казалось, что здесь никогда не ступала нога человека.
— Я, милая барышня, — говорил мне Гриша, — последний претендент в рай. Самый-самый распоследний. Первых в подлунном мире, как вы понимаете, уже давно нет.
— А второй кто? — улыбнулась я.
— Вторых много. Это почти все, кто живет в многолюдных общежитиях и просто в бараках. Они самые несчастные, потому что всегда на виду. Они не могут по-настоящему ни молиться, ни мечтать. Вся их жизнь проходит в большой человеческой свалке. Им некуда даже мысли положить.
Не смотрите на меня так, будто не знаете, куда люди кладут мысли. В тишину, понятное дело, в тишину. Там они, родимые, как арбузы на солнце дозревают и идут в дело уже годными к применению. А то, представьте, приходит человек домой — в общежитие, усталый и хочется ему почитать что-нибудь душеспасительное, того же Монтеня, а рядом в соседней комнате играет музыка низких частот. Тум-тум-тум. Тум-тум-тум. Какое тут может быть чтение? В краю, в который я не желаю никому попасть даже на короткое время, подобная музыка называется топотно-копытной. Она пробуждает в человеке не высокие чувства, а совсем даже наоборот. Но если бы она только их рождала. Она еще и программирует человека на определенные действия. Заставляет запоминать ее частоты, и потом, когда несчастный не слышит ее какое-то время, он — страшно сказать — скучает по ней, а как только до его слуха донесется нечто подобное, то он уже всей душой внимает этому, бежит к своим низким частотам, как верный пес к хозяину.
…Общежития мешают прикоснуться к вечности. Вот поэтому вторые, — это люди, которые всеми силами стремятся к тишине и покою, а умные — еще и к одиночеству. Оно, родимое, шлифует человеческие натуры, да еще как! Опять же хочу вам сказать, что за время, которое мы вынужденно проводим в электричках и на вокзалах, в очередях и на собраниях, нам прощается многое, хотя порой чувствуем мы себя после этого неважно.
Третьими в рай попадут матери, которые от детей не получают весточек. О, это самый тяжелый вид наказания — хуже смерти, уверяю вас! Неизвестность — тяжелейшее чувство. Оно дается нам для смирения, часто передаваясь по наследству.
А после них в рай обязательно пойдут все потерявшие когда-то любимых…
Все-все, не плачьте. Ну-ка, немедленно вытрите слезы! Они вам совершенно не к лицу! Лучше кушайте пирожные, кушайте. И прошу вас, не стесняйтесь. Кстати, вы любите сок, срок годности которого не так давно истек? Он, послушайте старого дурня, довольно полезен. Такие соки организм не засоряют, а как раз наоборот — выводят из него разные засорения.
Мне нравится, как вы едите. Смотреть на жующую женщину — одно из редких удовольствий умного человека. Это почти то же, что видеть, как, например, горит новый пятиэтажный деревянный дом. Завораживающее зрелище!
Видел недавно — горел огромный особняк. Невероятно высокие лепные потолки, люстры, равные по стоимости двадцатилетней зарплате учителя высшей категории, широкие подоконники с рядками прохладных фиалок всех оттенков радуги уходили навсегда… В одну из стен был вмурован сейф, на содержимое которого вполне можно было бы приобрести маленький островок в стране магнолий или картину художника, жившего в средние века, на самом престижном мировом аукционе. А в подвале имелась коллекция терпких вин с запахом вулканического дыма… Впрочем, коллекцию удалось частично спасти, да и содержимое сейфа тоже.
Но я не об этом. То, почти детское счастье, которое от лицезрения пожара получили обитатели рядом стоящих особняков, да и просто зеваки, я буду помнить вечно.
Я находилась под сильным впечатлением. Со мной так еще никто не говорил.
А Гриша между тем продолжал:
— Вы недавно, кажется, переживали из-за мерзкой клеветы. Напрасно вы считаете себя опозоренной. Словесное болото вам пойдет только на пользу. — При этих словах я нервно напряглась. — Ваша честь в порядке. Но согласитесь, юная барышня, вашему милому образу не хватает пары-тройки маленьких морщинок, которые бы полностью и сразу раскрывали ваш внутренний мир. И это сделает обычная душевная грязь. Она, наивная вы моя, иногда творит просто-таки чудеса! Обмазали тебя ею по молодости — глядишь, и душа сохранилась. А вместе с ней и сострадание, и милосердие. В общем, человек! А если этого нет? Тогда можно образ Бога в два счета потерять. И это уже будет не человек разумный, а человек обыкновенный.
Ой, только не говорите, что по большому счету не видите между ними разницы! Вы же тоже понимаете, что вам действительно во благо. Когда тело мажут грязью, оно вскоре, пусть и не сразу, но исцеляется. Так и с душой.
— Но это всего-навсего мерзкая клевета! — не выдержала я. — Все эти слухи, сплетни — вымыслы толпы, не имеющие ничего общего с реальностью.
— Естественно, милая моя, естественно. Вы когда-нибудь видели, чтобы толпа говорила хорошее, доброе? Что-то такое, что помогло бы сохранить любовь, дружбу, защитить честь, верность, дать надежду? Вы видели толпу, покрывающую пороки? Ну! Ну! Сами знаете, такого быть не может по определению. Слышите?
Толпа — это почти всегда чернь. А где черные люди, там и черные слова, и мысли, и поступки, вернее злодеяния. Поступки, если уж говорить точно, все-таки относятся к положительным героям, согласитесь? Не переживайте по этому поводу, прошу вас, вы еще так молоды и, простите и не обижайтесь, наивны. Он, — Гриша многозначительно поднял глаза к небу, — вас поймет, а остальное не важно. Поверьте.
Кстати, у меня есть небольшой кусочек полукопченой чесночной колбасы, она, видите ли, долго не портится. Не хотите ли ее отведать?
Я отрицательно покачала головой. Потом увидела рядом с собой сидящего Саэля, который смотрел на меня с такой нежностью и в то же время грустью, что сердце дрогнуло. Рука сама потянулась к нему, и мы легко оторвались от земли.
Еще некоторое время, находясь в состоянии полной невесомости, я думала про странного Гришу. Откуда он узнал про клевету? А может, он, как и Саэль, все знает? Но мне все равно было приятно, что существует хоть один взрослый человек из плоти и крови, который мне безотчетно верит, да еще один бесплотный, а это уже так много! Так много!
В городе только что прошел обильный дождь, и на небе появилась невероятно яркая радуга.
— Хочешь побродить по ней? — спросил меня Саэль.
О подобном я даже мечтать не могла! И в следующее мгновение, исполненная невероятной радости, я уже шагала по разноцветной дуге, временами проваливаясь в нее по колено, как в рыхлый апрельский снег.
Вдруг застежка на ботинке расстегнулась, и он с небесной высоты плюхнулся прямо в реку. Рабочие, ремонтировавшие неподалеку набережную, долго потом стояли открыв рты и, не веря собственным глазам, провожали изумленными взглядами мой ботинок, который теперь плыл, покачиваясь, по самой середине реки. Интересно, что подумали строители? Не каждый день ведь падают ботинки с неба? Мне от этой мысли стало весело, и я рассмеялась.
— У тебя родился стих? — спросил неожиданно Саэль.
Я почему-то густо покраснела и, опустив глаза, виновато промямлила:
Саэль засмеялся. Смеялся весело и долго, а потом, улыбаясь, добавил с некоторой иронией:
Теперь уже я не удержалась от хохота и чуть было не провалилась по пояс. Помог, как всегда, Саэль. Он подал мне руку, и я легко поднялась. Пока мы шли медленно вверх по дуге, а потом вниз, я думала, что небо очень мягкое и бродить по нему без чьей-либо помощи немного страшновато. Никогда не знаешь, чем обернется следующий шаг: провалом или возвышением, а потому надо быть предельно осторожным и все время находиться в напряжении.
Другое дело — земля. Здесь сразу упираешься в твердь и, соответственно, не напрягаешься. Но мы к этому давно привыкли, расслабились и не ценим счастья — каждый день ходить без посторонней помощи. А это так много — сокращать расстояния одному!
Хорошо все-таки, что я прошла по небу! Есть с чем сравнивать.
Наступало утро. Подул легкий, чуть прохладный ветерок, и мы с Саэлем простились. На своей щеке я почувствовала легкое прикосновение цветочных лепестков, и откуда-то долетел тонкий запах только что распустившегося садового жасмина.
Я открыла глаза. Начал визгливо трезвонить будильник, и мне надо было собираться на работу. Я подумала, видел ли Саэль мой дом? Но потом решила, что ему это, наверное, совсем неинтересно.
Действительно, зачем в счастье знать о стенах и квадратных метрах?
Если бы спросили, с чем или кем у меня ассоциируется Тюмень, я бы ответила — с измученной жизнью женщиной, которая тащит громадные авоськи и ей никто не помогает.
Здесь, в своих маленьких мирках живут обычные люди, которые не пытаются что-то изменить или чему-то противостоять. Они очень просты и, может быть, даже счастливы. Ну почему, почему я не такая? О нет! Я забыла, что еще есть яркие личности, прошедшие все мыслимые и немыслимые испытания. Они напоминают миниатюрные Солнца, вокруг них всегда светло и тепло.
Заметила, что здесь, когда кто-то умирает, даже собаки не воют, как, например, это бывает в средней полосе России или в Украине. Широкие улицы отнюдь не украшают искусственные клумбы из ноготков и астр.
«Бежать, бежать отсюда!» — кричала мысленно я и… не находила в себе ни сил, ни желания.
Я не сдавалась, заставляла свое воображение работать. Сначала вяло рождались идеи, планы, а после — медленно клонило ко сну.
Но и сны не радовали ни яркостью, ни содержанием. Каждый раз я слышала из далеких веков бой барабанов, звук которых порой перебивал тамтам. Так повторялось несколько раз, потом все перерождалось в шум прибоя и тревожные крики перепуганных чаек. Внезапно становилось тихо, передо мной оказывалась речная гладь, и я начинала в нее медленно входить.
Я явственно ощущала, как вода лижет пятки, затем добирается до щиколоток, потом — до колен. Секунда — и я в воде по пояс, еще секунда — по плечи, по шею. Вот уже ледяная веревка сдавливает меня. Пробую кричать, но вместо крика рождается тяжелый грудной вздох — и я просыпаюсь в холодном поту…
Это — дневные сны, а с ночными все выходило по-другому. Их свет озарял мою жизнь и душу. И иногда мне даже казалось, что вокруг меня образуется радужное пространство, где щебечут птицы, светит солнце и начинают зацветать аккуратные ряды молодых виноградников.
В такие минуты я была счастлива. Но когда встречалась с друзьями или коллегами, то начинала ощущать их миры холода, отчаяния и немножко добра, часто показного, предписанного какими-то законами, непонятными мне. А иногда даже чувствовала сострадание и участие к себе. Это выглядело несколько странно, но искренне, ведь я была очень больна и невероятно одинока.
Моя душа то и дело норовила ускользнуть. Вывод приходил обычно такой: в мире я не приобрела ничего.
«Саэль, — вопрошала я тогда, совершенно отчаявшись, — почему во времени, в котором я живу наяву, до сих пор не победил разум? Почему матери отказываются от новорожденных детей? Откуда появилось понятие «детский дом»? Ведь в природе его нет. Птицы и звери заботятся о своем потомстве и выводят его в жизнь. Почему на женщину смотрят как на самку или как на источник удовольствий? Женщина! Она — мать! Хранительница мира и спокойствия изначально. Почему мало кто видит, что в каждой женщине есть что-то от Богородицы? Ведь так? Почему мужчины позволяют им вкалывать на тяжелых и опасных работах? Почему у нас не в цене материнство?.. — Я помолчала, а потом спросила: — Саэль, а что такое мужчина?»
Внезапно потекли обжигающе горячие слезы, хотя я уже забыла, когда так сильно плакала в последний раз.
Саэль добросовестно и сразу выполнил мою просьбу. Он показал много мужчин, в основном не из нашего города: священников, военных, врачей, художников, инженеров, каких-то сумасшедших с воспаленными глазами, бомжа Гришу в фиолетовых шлепанцах. Их сердца были наполнены таким искренним благородством, что я оказалась в замешательстве. Другой общей для всех отличительной черты я не нашла.
Тогда пояснил Саэль. Все эти представители сильной половины человечества стали мужчинами после череды всевозможных испытаний. Многие из них как бы переродились заново, подавив в себе первобытного человека. Они сделали много ошибок, зато теперь почти совершенны, потому что умеют заботиться и любить.
— Но почему их так мало? — удивилась я.
Ответ пришел сам. Большинство из тех, у кого в паспорте значится мужской пол, испытания не прошли: кто-то сломался, увяз в обыденности, кто-то просто умер, кто-то бежит от трудностей изо всех сил. Они уже никогда не поднимутся над ежедневными дрязгами, а значит, вынуждены в них жить, служа вместилищем нечистоплотных страстей.
Мой ежедневный путь на работу и обратно пролегает через местами заросший пруд. Особенно я люблю здесь бывать ранней весной, когда из теплых стран возвращаются пернатые и начинают осваивать водоем, полный лягушек. Тогда здесь жизнь кипит и днем и ночью. И это в черте города!
Обычно здесь никто не ловит рыбу. И правильно. Что можно поймать в таком месте, кроме пары-тройки небольших карасиков, которые за копейки продаются на всех городских рынках.
Но однажды я все-таки увидела рыбака. Прячась от солнца, чудак аккуратно нанизывал на крючок червяка и закидывал удочку в безнадежный пруд. Заметив мое удивление, неторопливо пояснил:
— Любопытные особи обязательно клюнут, вот увидите! Это только кажется, что в таком пруду, где для жизни есть все, может найтись кто-то, кто побрезгует легкой добычей. О нет! Природа всего живого порочна. Я еще никогда не уходил без богатого улова!
— И что же вы обычно ловите, — с некоторой насмешкой спросила я.
— Приманок в этом мире не счесть, — хвастал незнакомец. — Воры обожают чужие драгоценности, убийцы — тонкие шеи, завистники — чужое счастье, жадные — богатство, тщеславные — сами понимаете что…
— А невинные, абсолютно безгрешные?
— Их исключительно всегда я ловлю на мечтах. В принципе это легкая работа: навеял неделю цветных снов, обывательских фантазий — и еще одна жизнь в твоих руках.
— Неужели вы не терпите никогда неудач?
— Бывает и такое, но редко, — сказал рыбак, внимательно глядя на закинутую удочку. — На провал меня всегда обрекает терпение, кротость и смирение. И, конечно, постоянный ежедневный труд над душой.
После этих слов он вытащил удочку и, не веря собственным глазам, я увидела целую связку карасей. Получалось, что один червяк потянул за собой целый пруд. Рыбак быстро снял рыбу с крючка, бросил ее в рюкзак, смотал удочку, помахал мне рукой, повернулся и… растворился в воздухе. Больше я его не видела.
Внезапно начался сильный ливень с градом. Молния разрезала небо на две части, и сверху посыпался частый и крупный град. Сразу стало темно и страшно.
Ветер пригнул деревья почти к самой земле и не давал им выпрямиться. Я заприметила неподалеку телефонную будку и побежала к ней, а невидимый миру портной тем временем кромсал небесную ткань и сразу же шил кому-то наряд.
Абсолютно мокрая, я еле добежала до телефонной будки и закрылась в ней. А дождь лил как из ведра, не щадя никого и ничего. Но мне в будке было уютно и на происходящее я уже смотрела как сторонний наблюдатель, а не как участник природных явлений. Меня не бил больше град, не мочил холодный дождь, а стало быть, бояться нечего.
Весь мир вокруг замер, остановились машины, спрятались люди. Так продолжалось часа два. Я ни на секунду не переставала думать о странном рыбаке. А когда закончился дождь, в нескольких метрах от телефонной будки я увидела абсолютно мокрого Гришу.
— Что же ты, убогий, не спрятался? — невольно вырвалось у меня.
Гриша мне обрадовался. Достал из кармана замусоленную карамельку в мокром фантике, протянул мне и сказал:
— Возьми, пожалуйста, принцесса. Сегодня у тебя особый день — ты встретилась с высшей несправедливостью и даже померилась с ней силами, маленькая моя…
— Гриша, — перебила я бомжа, — ты же весь промок! Пойдем ко мне домой, я тебе найду сухую одежду. Куда же ты в таком виде?
— О нет, принцесса, разве может женщина в таком случае помогать мужчине? Нет! Такого не должно быть по определению! Только наоборот! По-другому нельзя.
— Гриша, ну пожалуйста, оставь эти глупости. Возьми хотя бы немножко денег!
— Нет, дорогая моя принцесса, нет, — не сдавался он. — Давай-ка лучше я тебя домой провожу. Вечереет уже, страшно отпускать тебя одну. Посмотри, ты только внимательно посмотри, какая красота вокруг. Великие тысячи, миллионы семян сегодня упали на землю. Поднимутся хлеба, в борах вырастут грибы, ягоды, отдохнет зверье… Да и я, ты только глянь, как умылся. — После этих слов Гриша со счастливой улыбкой демонстративно выжал полу поношенного пиджака и жизнерадостно засмеялся. Затем продолжил:
— Принцесса, расскажи, где ночью отдыхают ангелы?
Откуда он знает придуманную мной в детстве сказку и даже мое прозвище, подумала я. И почему-то, польщенная, начала медленно бомжу рассказывать:
— Как только на Землю опускается ночь, слетают с горних высот наши ангелы-хранители. Они охраняют наш покой, но их много. Чтобы время текло быстрее, они на ветках деревьев, которые мы сажаем в течение всей нашей земной жизни, качаются, как маленькие дети…
— Замечательно! Замечательно! — воскликнул Гриша. — Когда наши ангелы качаются на деревьях, — повторил он со все той же улыбкой на лице, а поскольку мы уже были возле дома, то он повернулся уходить: — Ну, бывай, принцесса, не грусти. А захочешь со мной поговорить, запомни мой адрес: южная сторона первой городской несанкционированной свалки, четвертый барак слева, вход в мой дом стережет одноглазый плюшевый мишка. Если вдруг меня не будет дома, оставь весточку — полевую ромашку в дверном проеме. Я пойму, что тебе нужен, и обязательно приду. Слышишь? Приду обязательно, где бы ты ни была.
— До свидания, Гриша, — горячо сказала я. — Ты, пожалуйста, тоже заходи ко мне, не стесняйся. Или позвони!
Вечером, дома, сын подошел ко мне и попросил придумать сказку. Сказал, что очень-очень хочет услышать от меня сказку. В конце концов, он ведь имеет на это право. Везет же мне сегодня на эти сказки!
А когда я предложила почитать, Лука возразил, что читать он и сам умеет, а вот придуманное мной он постарается запомнить и даже записать. Лука почему-то уверен, будто каждый взрослый должен непременно уметь придумывать сказки.
Разумеется, я не смогла отказать ребенку. И, нежно поцеловав его, начала выдумывать вслух:
— Высоко-высоко в небе, рядом с месяцем, жила маленькая звездочка Ра… (Ра — от слова «радость» или «радуга»). Каждую ночь она устремляла свои нежно-розовые лучики на Вселенную. «Великая Ра», «Красивая Ра», «Самая нежная в мире Ра», — говорили о ней поэты и жители Вселенной. А, когда ею особенно часто восторгались, месяц нашептывал ей тихонько на ушко:
— Смотри, маленькая Ра, не зазнайся!
Но далеко не всегда жители планет могли любоваться сиянием самой маленькой и самой нежно-розовой звездочки Вселенной. Иногда подолгу над их домами висели тяжелые тучи, иногда нестерпимо жгло горячее Солнце. И Ра каждый раз, когда ее лучики не доходили до жителей планет, очень-очень переживала из-за этого.
Ее сестры, большие звезды, частенько подтрунивали над маленькой сестричкой. Им было совершенно безразлично, нужен их свет жителям Вселенной или нет. Они, очень холодные и довольные собой, считали, что ночное пространство освещается исключительно для того, чтобы они могли без устали любоваться своей красотой.
Однажды Ра услышала удивительную песенку. В ней пелось о маленькой доброй звездочке, которая освещает Вселенную чистым розовым светом. Ра внимательно вгляделась в темноту и увидела небольшую планетку. По ней бродил одинокий музыкант и наигрывал на флейте нежную мелодию в честь звездочки Ра.
Ра призадумалась. А потом стала внимательно разглядывать незнакомую планету, — признаться, раньше она на нее просто не обращала внимания. Мало ли планет во Вселенной?
— Как называется эта планета? — спросила позже Ра у месяца.
— Земля, — после некоторого раздумья тихо сказал месяц.
И тут же маленькая Ра решила, что ей непременно нужно жить на Земле. Как только она это произнесла, со всех сторон раздался оглушительный громкий хохот. Большие, ослепительно яркие звезды холодно над ней смеялись: решение крохотной нежно-розовой сестрички им казалось неимоверной глупостью. А потом они все вместе принялись Ра отговаривать:
— Ты пойми, на этой… Земле живут очень мало и быстро угасают от болезней и как ее… любви, — монотонно твердили большие, ослепительно яркие звезды.
— Но там живут люди! — кричала в слезах Ра. — И они… теплые!
Заплаканная звездочка повернулась к месяцу и посмотрела на него умоляющим взглядом. Месяц немного подумал и решительно, изо всех сил подул на Ра. И Ра медленно, очень медленно стала спускаться к Земле. Звезды мгновенно замолчали, провожая взглядами сестру.
Сначала Ра было очень страшно. Но, по мере того как она отдалялась от своих родных, в ней росло чувство уверенности. Когда ее ноги коснулись земной поверхности, оказалось, что она превратилась в чудесную, с нежно-розовым румянцем девочку, которая умела петь и искусно играть на маленькой флейте, веселя людей своей волшебной музыкой. Ее тут же все полюбили.
Конечно, иногда Ра тоскует по небу, и тогда в окно ее небольшой уютной комнаты заглядывает месяц и нашептывает все новости Вселенной. Но на небо Ра возвращаться не хочет, потому что нет ничего прекраснее, чем жить здесь, на Земле…
— Какая хорошая сказка, мама, — мечтательно прошептал маленький Лука. — Молодец Ра, что спустилась к нам на Землю. — И, свернувшись калачиком, быстро уснул, причмокивая и улыбаясь во сне, ну совсем еще малыш.
Я приоткрыла шторы и стала внимательно вглядываться в темноту. В далеком звездном небе быстро замигала крошечная звездочка. Стало легко и безразлично. Наступил долгожданный час вечерней молитвы и раздумий.
Главного северного идола — статую золотой женщины величиной с человеческий рост — ищут давно и безрезультатно. И вот в самом начале лета очередная археологическая экспедиция отправилась за ней, а вместе с романтиками-археологами поехала и я.
Поездка получилась стихийной, как бывает, наверное, только в журналистской жизни. Сказали «ехать», значит, собираешься и едешь. Воздушный поцелуй из окна спешащего такси — привет родне да записка, оставленная на столе сыну. Вот и все.
…Наши катера уверенно режут речное полотно. Боже, как это красиво, красиво до умопомрачения! Вдруг дорогу нам преграждает пожилой хант на деревянной лодчонке, которой он управляет одним коротеньким веслом, и кричит:
— Остановися! Остановися, делегация! Дальше нельзя! Тамошня!
Решено, на переговоры иду я.
— Добрый день! Что вам нужно? — спрашиваю. — Какая может быть таможня в дебрях Ханты-Мансийского округа?
— Тебе говорю, делегация, тамошня, — не унимается Хант. — Давай рассчитывайся, а то не пропущу никуда!
— Сколько надо? — спрашиваю я и беру в руки сумочку.
— Эй, ты, баба, — ворчит «таможенник», — мне твоих денег не надо! Давай натурой рассчитывайся, и быстро!
Мои спутники в катерах поперхнулись от столь неожиданного заявления, потом руководитель экспедиции, Нина Могжанова, женщина весьма крепкого телосложения, взяла в руки большое увесистое весло, встала и сказала:
— Если не пропустишь сейчас же, пеняй на себя!
— Я недорого беру, — обиделся мужчина.
— А недорого — это сколько, — полюбопытствовали мои спутники.
— Два флакона одеколона…
Заплатив таможенную пошлину натурой, а именно — бутылкой водки, мы отправляемся к аборигену домой. И здесь, еще за две бутылки водки, мы получили право жить «сколь захочешь» всей экспедицией из одиннадцати человек, включая овчарку Рекса.
Разницу между археологами и геологами ханты понимают по-своему. Геологи, как правило, все мужчины и у них много техники, они возят с собой всякие приборы, чего-то измеряют, считают. А среди археологов, наоборот, — преобладают женщины, которые в технике не особенно разбираются, зато знают хорошо про украшения и домашнюю утварь и, естественно, все могут тут же оценить. А мужики, понятно, редко интересуются разными побрякушками, пусть и столетней давности. Так считают жители Севера.
Я схожу на берег первой. Нас встречает множество собак и нестерпимая вонь.
Вижу пять пустых коробок из-под стирального порошка известной марки. Заслоняя нос рукавом, сразу после «здравствуйте», спрашиваю у хозяйки, что она делает с таким количеством порошка.
— Дак это… белье замачивала, — слышу резонный ответ.
— Что, сразу всем порошком? — спрашиваю я, глядя на большие пустые коробки. (Мне, например, одной такой пачки хватает на полгода.)
— Конечно! — отвечает хозяйка.
— Это сколько же надо белья?! — удивленно восклицаю я.
— Ну сколь есть — все замочила, а чо растягивать-то на два раза, — говорит хозяйка и жестом приглашает пройти в чум.
Прямо возле стола стоит большое деревянное корыто с прокисшим бельем. Спрашиваю, когда замочила. Отвечает, в четверг. Мне дурно. На календаре понедельник и жара не меньше тридцати градусов.
— Ты когда-нибудь еще замачивала белье? — задаю вопрос.
Хозяйке на вид лет сорок, отвечает, что нет, — эта ее стирка по-русски будет впервые в жизни. Но она обязательно научится.
Мои спутники принимают решение поставить палатки как можно дальше от чума. Сразу за двором — небольшой овраг, весь засыпанный… флаконами из-под одеколона. По моим меркам здесь вполне мог бы поместиться КамАЗ. Это сколько же цистерн надо выпить?! Тут же я вижу своеобразную шахматную доску. На куске фанеры аккуратно нарисованы квадраты, а шашками служат пробки из-под одеколона. Черные и розовые. Последние, как я понимаю, вместо белых.
Как только мы поставили палатки, устроились, пришел хозяин и сказал, что мы должны перебраться поближе к чуму, ведь он хочет получить свою плату, как и договаривались. Мы ему рассказали про вонь и посоветовали выбросить или закопать белье. Он ушел и, к всеобщему удивлению, быстро вернулся.
— Что, уже закопал? — спрашиваю с недоверием я.
— Сейчас, сейчас, не переживай, все будет закопано. Я бабу отлупил, она быстро справится.
Я отдаю ему обещанные две бутылки и говорю, что переберемся к чуму сразу, как только там немного проветрится. Хозяин смотрит на водку с неподдельным восхищением, потом переводит взгляд на меня и говорит:
— Меня, это, Антипой звать. Это кругом вся моя. И угодья моя, и ручей. Ты можешь рыбы ловить. Но зачем тебе ловить, я тебе так дам. Вон, вишь сеть в ручье закинута. Иди бери сколько надо. На уху ли, вялить ли, домой можешь взять мужику… — Немного поговорив со мной, Антипа идет к чуму и кричит жене:
— Фая, айда квасить!
…Статуя золотой женщины, по преданию, привезена из Индии. Еще восемьдесят лет назад ей приносили жертвы и почитали как верховное божество народа манси. Легенды гласят, что она полностью сделана из золота, губы — из рубина, глаза зеленые, изумрудные. Когда дневной свет попадает ей в глаза, в них появляется неземной блеск, который, кто хоть раз видел, не забудет никогда.
Но однажды злоумышленники-иноверцы отпилили ей руки. Разъяренные аборигены нашли их и в прямом смысле слова разорвали на части, а кровью убитых обмазали места спилов. В начале двадцатого века божество спрятали, и с тех пор его ищут.
Впрочем, археологов интересует не столько уникальный нахрачинский идол, сколько древние цивилизации, существовавшие на местах нынешних стойбищ.
Доподлинно известно, например, что в четырнадцатом веке в Ханты-Мансийском округе жили представители сразу нескольких культур. Многие из них отличались довольно высоким уровнем развития. Об этом свидетельствуют неплохо сохранившиеся с тех времен предметы с всевозможными, порой весьма остроумными надписями: оригинальные подсвечники, шкатулки с затейливыми рисунками, миниатюрные ложечки, блюдца, монеты, наконечники, чашки, женские украшения (правда, в отличие от современных, довольно тяжелые и объемные).
Утром часть нашей экспедиции отправляется на поиски места предполагаемых раскопок. К ним сразу же присоединяется пара хозяйских собак. Сегодня моя очередь готовить обед.
Внезапно в проеме палатки появляется заспанный Антипа и говорит, что там, куда направилась сейчас экспедиция, копать не следует, поскольку это змеиная гора — проклятое предками много веков назад место.
— Вы же бабы молодые, вдруг потом уродов нарожаете.
Я не поняла связи между раскопками на змеиной горе и рождением уродов. Тогда Антипа, жестикулируя, пояснил:
— Это проклято место, понимашь, баба? А раз проклято, значит, проклятие может лечь и на тебя, и на потомков!
Я налила хозяину компота и, извиняясь, сказала, что не его дело решать, где копать опытным археологам. Антипа, видимо, подумал, что я его угостила вином, уверенно поднес стакан к губам, но, распробовав, поморщился, сплюнул, поставил стакан на стол и ушел. Я решила, что он обиделся. Но через пару минут Антипа вернулся и протянул мне пустую литровую банку. На дне пожелтевший клык.
— Это что такое? — спросила я, указывая на содержимое банки.
— Это зуб медведя-шатуна, — пояснил хозяин. — Давай наливай сюда водки, слышь? — Заметив мое недоумение, Антипа заявил: — Наливай быстро моему маленькому богу.
Когда к обеду вернулась уставшая экспедиция, я рассказала про змеиную гору. Мои спутники к сообщению отнеслись серьезно и решили исследовать другое, помеченное на карте место.
Признаться, мне тогда было непонятно, почему образованные люди верят в старые мифы. Но потом, после долгих размышлений я пришла к выводу, что везде — как на земле, так и в человеческом сознании — должны быть места, в которых копать до поры до времени запрещено. Почему? Да все очень просто.
Человечество знания должно получать определенными порциями. Если где-то хватить лишку — случится сбой, который может привести к нарушению всей жизненной системы давно сложившегося уклада. И тогда катастрофа неизбежна, а последствия ее непредсказуемы. Ведь много тысяч лет назад на Земле наверняка жили люди, и, вполне возможно, их цивилизация развивалась по тому же пути, что и наша. Но потом что-то произошло, и от тех людей не осталось и следа. Все тайны хранит Земля, и она вряд ли когда-нибудь их выдаст.
Эх, человек, человек! Я теперь часто об этом думаю…
На следующий день я подошла к Антипе и сказала, что я — журналистка и хотела бы взять у него интервью.
— Да бери что хошь, — улыбнулся хозяин. — Ты мне сразу понравилась. У тебя зубы вон какие белые и ровные, видать свои. А мне два передних еще в армии выбили, я в кочегарке служил. Сразу после учебки в кочегарку послали, там полтора года и прослужил: тепло, хорошо, а чего мне еще надо?
Пошутили один раз русаки надо мной, сказали: «Антипа, натопи да смотри, чтобы пожарче». Я и натопил. А в топке прапорщик Лазарев — такой был у нас наполовину хохол, вреднючий, как покалеченный таракан, — чего-то там спрятал. Ну и сгорело все к едрене матери его имущество. Хоть бы предупредил кто!
Прибежал этот придурок весь красный и с размаху ка-ак даст мне! «Это тебе, тундра, — только и сказал, — чтобы знал, как в теплую погоду казенный уголь жечь». А мне откудава знать, что у вас значит теплая погода, если при первом легком снеге, когда еще не все зверье на зимовку залегло, вы в теплые шубы оборачиваетесь, унты кожаные по самые колени одеваете, шапками подбородки, как малые дети, обвязываете, сосульки тают, а вы дрожите от холода…
Антипа сплюнул, достал трубку, закурил, а потом продолжил:
— Я русский язык хорошо знаю, в школе учился восемь лет, в армии каждую неделю газеты читал, и устав маленько знаю, три положения даже наизусть рассказать могу, а вот вас, русаков, не понимаю. Хоть убей! Какие-то неправильные вы. Вам на погоду или природу плевать, а мужики с молодыми бабами разговаривают как с умными.
У бабы в молодости нету ума, потому что есть желания, это же ясно как божий день. Молодая баба — все равно что неспелая клюква: розовая, привлекательная, а неспелая изнутри. Запасешься такой — и вся махом закиснет. А зрелую по первому морозу соберешь, так всю зиму простоит и ничего с ней не случится. Это же просто, очень просто.
После этих слов он тяжело вздохнул, посмотрел на меня, повернулся и вышел из палатки.
Раскопки завершились удачно. Мы нашли много серебряных предметов, преимущественно домашнюю утварь и монеты. Удалось также установить, чем питались наши предки. Более того, мы попробовали приготовить сами по древнему рецепту мясной бульон с травами и без соли. Гадость неимоверная. Впрочем, везде нужна привычка, особенно в таком деле, как еда.
Вскоре, после детального исследования, наши находки будут выставлены в одном из музеев города Екатеринбурга.
А мне на прощание Антипа сказал:
— Ты… это, слышь, приезжай, когда захочешь, я тебя за бутылку завсегда пущу в свой чум и рыбы дам сколь хошь. Я имею в виду настоящей рыбы — там нельмы ли, муксуна ли, а не этой сорной щуки, язя, леща или карася. Ими только собак кормить. Я такую рыбу сразу же выбрасываю, а на кой она мне? А бабе моей купи этой… как ее… зубной пасты, будь она не ладна, она у меня — видела? — какая моднячая вся из себя ходит. Когда паста есть, так, считай, каждый день зубы в ручье чистит, прям с самого утра, говорит, хорошо во рту после пасты-то… А статую вы все равно не найдете. Ее ищут-ищут и ученые бабы, и мужики, а все равно не найдете. Кто святыню выдаст, знаете, что тому может быть? И, это самое, клеенки купи, метра два. Если ее в нарты бросить, нарты потом долго не мараются. А мне зачем новые нарты марать-то?
В Тюмени, как и в любом многолюдном городе России, есть категория людей, которые при любом государственном строе будут жить бедно и в грязи. Особенно они будут чувствовать себя ненадежно, если им станут выдавать деньги на жизнь или предусмотрят различные льготы для обеспечения настоящего и, хуже всего, будущего. Тогда вся их жизнь превратится в ожидание благ. А что может быть хуже ожидания? Даже благ.
Обычно эти люди живут в замусоренных пансионатах, пятиэтажных «хрущевках» с не крашенными по двадцать лет входными дверьми, в общежитиях и на дешевых съемных квартирах. Временами власти с ними проводят эксперименты и взамен старого жилья выдают либо недорогое новое, либо жилье в более качественных домах. И тогда у их соседей появляется мечта — как можно быстрее съехать (если, конечно, соседи не из той же социальной категории, что и Швабровы).
Наиболее яркими представителями этого племени является семья Швабровых.
Леша Швабров — личность, известная во всем микрорайоне. Еще в начале девятого класса он пояснил временно трезвым родителям на доступном для них языке, какое место в его жизни занимает учеба в школе, своровал три велосипеда у пацанов из соседнего двора, продал их и купил на вырученные деньги подержанный драндулет. Иными словами назвать-то, на чем ездил Швабров, даже высококвалифицированному филологу очень трудно.
Все бы ничего, но каждый раз, когда Швабров его заводил, жутко дрожали стекла на первых трех этажах окрестных домов и семейного общежития. На третьем, между прочим, обитало Лешино семейство — это мама, которую для легкости произношения все звали просто Натка, папа Санек, старшая сестра Нинка и младшая Ленка.
Тайну этой семьи знали все и охотно при случае делились ею с любопытными. Нинку Натка родила от красивого, но вечно пьяного вороватого тракториста; Ленку — от гостившего на соседней улице летчика-испытателя, ну а Лешку — от Санька. Сорокатрехлетний слесарь-сантехник Санек сыном гордился, охотно давал ему всегда денег с получки, почти не наказывал, чего не скажешь о женской половине семьи, и, что особенно возмущало Натку, потакал ему во всем.
Так вышло и в этот раз.
Бабульки-пенсионерки пришли к Швабровым-старшим жаловаться на Лешку, который на своем драндулете производит невероятный шум, абсолютно несовместимый с их давно заслуженным отдыхом. Санек с Наткой бабушек внимательно, почти не перебивая, выслушали, после чего сделали вывод: надо с сыном серьезно поговорить.
На свою голову в этот день Лешка вернулся раньше обычного домой. Увидев дома посторонних, привычно отвернулся и прошел в свою комнату.
— А вот и он, чертяка, даже не здоровается, — повернувшись к Лешке, воскликнула Елизавета Тимофеевна, в прошлом — почетный работник народного образования и преподаватель биологии в Лешкиной школе.
Лешка мог бы знать Елизавету Тимофеевну лично, но поскольку он учебой особенно не увлекался, то, соответственно в пришедшей пенсионерке учительницу не признал.
— А чо я? Чо сразу, как чо-нибудь, так сразу я? — откликнулся Лешка. — Я домой пришел, чо, нельзя, чо ли?
— Тут баушки на тебя жаловаться пришли, — сообщил, глядя в пол, глава семейства.
— Бать, чо им надо? — Лешка медленно пошарил сначала в одном кармане, затем в другом, вытащил пачку сигарет, зажигалку и прошел мимо стоявших пенсионерок на кухню. Сел на табурет и закурил, сосредоточенно глядя в пол. После долгой паузы сказал:
— Ну давайте выкладывайте, зачем пришли?
Елизавета Тимофеевна побагровела, нервно поправила прическу и сказала:
— Видишь ли, Алексей, ты, когда проезжаешь мимо наших окон на своем мотоцикле, создаешь такой шум, что посуда в моем шкафу подплясывает.
Из-за тебя я ни телевизор не слышу, ни радио и просто боюсь выйти во двор по той простой причине, что ты запросто можешь сбить меня с ног…
— Не-а, такого не может быть, — возразил Леша, пуская дым кольцами. — С ног я еще никого не сбивал, я же, блин, лучше всех в нашем микрорайоне езжу, хоть кого спросите — все подтвердят. А что посуда дребезжит, так вы, как белые люди, вставьте пластиковые окна — ни фига слышно не будет: тишина вам обеспечена, даже если Третья мировая начнется. Я это… вполне серьезно говорю. Вон Мочаловы как поставили пластик, так сразу у них тишина стала как в гробу, хотя на первом этаже живут.
Я утром за Митькой заезжаю, сигналю, сигналю, ору, ору, все соседи уже матерятся, а он — хоть бы хны.
— Ну знаете, молодой человек, — возмутилась Елизавета Тимофеевна, — так мы с вами ни о чем не договоримся. Мы рядовые пенсионеры, и денег на пластиковые окна у нас нет. А даже если бы и были, мы все равно имеем право на тишину даже во дворе. На тишину, слышите? Я больше двадцати лет в школе проработала, воспитала не одно поколение достойных людей и хамства в свой адрес не потерплю! Что-что, а постоять я за себя сумею — будь здоров! Если вы, уважаемый Алексей, еще будете шуметь — мы пойдем жаловаться к нашему участковому…
— И пойдем! — закивали головами спутницы Елизаветы Тимофеевны. — Сколько можно такое издевательство терпеть?
— Да поди не надо сразу к участковому-то, чо мы, не люди, чо ли? Давайте по-человечески, договоримся, — произнес, все так же виновато глядя в пол, Санек. — Лешка больше по вашему двору ездить не будет, ведь так? — Тут он подмигнул сыну и хотел было разговор продолжить, но Елизавета Тимофеевна жест сообщника увидела и быстро перебила Санька:
— Как вам не стыдно, а еще отцом семейства называетесь! Позор!
На крик пожилой учительницы вышла из своей комнаты Ленка. Увидев Елизавету Тимофеевну, она густо покраснела и сказала:
— Мало того, что вы мне аттестат своей поганой «тройкой» испортили, вы еще пришли сюда учить жизни моего родного брата! Вы же мне чуть жизнь не сломали…
— Эт-та тебе «тройку» поставила, — тыкнула в пожилую учительницу пальцем мама и, повернувшись всем корпусом к Елизавете Тимофеевне, продолжила: — Да из-за вас Лена в медицинское училище должна была экзамены сдавать, а могла бы из-за одного четверочного аттестата просто так поступить! Просто так! Отдать аттестат — и здрасьте-пожалуйста, поступить! Вы чем соображали, когда ставили оценки выпускникам? И теперь еще будете здеся у меня в доме права качать?! Да если даже вам Лешка все окна разобьет, я не пошевелюсь, хоть к участковому, хоть к самому Путину обращайтесь! И как у людей хватает наглости вламываться в чужую семью (слово «семью» Натка произнесла по-деревенски с ударением на «е») после того, что вы сделали?!
Старушки, видя неожиданный поворот событий, быстро засобирались уходить, но тут, что называется, прошибло Саньку. По правде сказать, в судьбе дочерей он большого участия не принимал никогда, но вдруг ему не то стало жаль Лену, не то пенсионерки не понравились — во всяком случае он, закрыв собой дверной проем, разразился:
— Не-а, баушки, давайте разберемся, раз уж пришли. Сейчас все и разложим по полочкам аккуратно, как в аптеке чтобы было. Вы, мать вашу за ногу, хотели испоганить жизнь моей дочери Леночке. Вы хоть понимаете, кто она такая? Вот видите эти глаза? — Он взял дочь за подбородок. — Да за эти глаза я любому, любому — слышите? — пасть порву! (Надо заметить, что Санек был на все сто уверен, что Лена — его дочь.) Она, бедная, маялась, переживала, как дура последняя все зубрила ночами, чтобы в училище это, как его… медицинский колледж поступить. А вы — раз, бац и типа пусть идет полы моет? Ан нет, хрена вам, вот лягете в больницу, а там будет работать Лена. Она вам утку, думаете, подаст или укол какой поставит? Ага, щас! Разбежалась!
— Да как вы смеете так с нами разговаривать? — возмутились пенсионерки.
— Смею-смею, еще как смею, — заверил Санек. — Я вообще щас в милицию позвоню и скажу, мол, обворовали честных людей средь бела дня. А мы вас тут поймали с поличным — и доказывайте потом, что не верблюды! Сейчас знаете, как дела шьются? Не знаете? Ну так я объясню. Я-то знаю!
Ситуацию спасла Елизавета Тимофеевна: ей вдруг стало плохо. Прямо посреди грязного коридора Швабровых она потеряла сознание.
…Сначала она увидела коридор в розово-фиолетовом цвете, потом — себя со стороны, плывущей в небольшой прозрачной речушке. Эта река впадала в океан, и ее вот-вот должно было вынести в теплые и глубокие океанские воды.
По берегам она видела людей, все ей что-то радостно кричали, махали руками, но она устремилась прямиком к океану. Вдруг одно лицо ей показалось знакомым, и она попробовала ему в ответ махнуть рукой…
— Смотри, смотри, она дышит. Дыши, дыши, так-так-так, молодец! Пришла, пришла в себя!
Елизавета Тимофеевна открыла глаза и увидела перед собой озабоченные лица врачей…
Немного позже она узнала, что «скорую» ей вызвал Санек и что у нее случился инсульт. Но, внимательно оглядевшись в больничной палате, Елизавета Тимофеевна вдруг заплакала. Ее старшая дочь отдыхала с внуками в Крыму и на днях должна была вернуться домой, младшая — уже много лет жила на Севере.
Не сказать, что отношения у нее с детьми не сложились, нет. Они добрые, славные, милые: просто сейчас в больнице она вдруг остро почувствовала одиночество и ненужность. У нее и раньше такое случалось, особенно после похорон мужа, а потом вроде бы ушло и, как ей казалось, навсегда. А тут…
Елизавета Тимофеевна расплакалась. Неслышно в палату вошла молоденькая сестричка, тихо сделала ей укол, и женщина успокоилась. Закрыла глаза и увидела себя в речушке прозрачной и теплой, русло которой вот-вот должно было впасть в такой же прозрачный и теплый океан…
…Елизавета Тимофеевна Нохрина, пенсионерка, шестидесяти пяти лет от роду. По профессии преподаватель биологии и человековедения. Всю сознательную жизнь посвятила школе, что находится рядом с ее домом. Муж ее, Степан Степанович Нохрин, был лор-врачом. Люди о нем говорили, что это врач от Бога. Но, не дожив до шестидесяти, он скоропостижно умер от инсульта.
Это была, в своем роде, идеальная пара; они даже после тридцатилетнего юбилея совместной жизни спали в одной кровати, эмоционально ссорились и временами даже дрались. Степан Степанович пил, курил, любил ходить «налево», но каждый раз он неизменно возвращался к своей Лисоньке, получал тумаков и ходил на работу с лейкопластырем на лице. Так продолжалось месяца три-четыре, затем снова уход «налево» и снова лейкопластырь на лице. Но в глазах — неизменный лукавый огонек и искорки счастья… Им многие завидовали.
После его смерти Елизавета Тимофеевна долго не могла привыкнуть к тишине и одиночеству. Она часами перебирала вещи мужа, совместные фотографии, вспоминая различные эпизоды, связанные с ними, и смахивала проступающие слезы. Только теперь, после того как не стало ее любимого Степаныча, она заметила, что, кроме мужа, ее никто ласково не называл, никогда не шутил с ней.
Для всех она была и оставалась строгой учительницей, в том числе и для собственных детей и внуков, которые, конечно же, уважали ее, ставили в пример, а при близком контакте, когда случалось им гостить в родительском доме несколько дней, реже — недель, немного тяготились ею. Оно и понятно, трудно находиться длительное время с человеком, который поступает всегда исключительно правильно, даже если это родная мать.
Выйдя на пенсию, Елизавета Тимофеевна уезжала на все лето на дачу и там работала от зари до зари, обеспечивая небедных внуков изысканными заготовками на зиму.
Еще она любила капризного кота Ваську и терпела все его выходки. А он, чувствуя повышенное внимание к своей персоне, то от свежих карасей отказывался, то обкусывал листья герани, то висел часами на шторах.
Елизавета Тимофеевна отныне стала очень бережно относиться ко всем, даже случайным знакомствам. Для почтальонши, которая приносила ей каждый месяц пенсию, она всегда покупала разные карамельки, для сантехника — хорошее красное вино.
А когда на даче соседская ребятня лакомилась малиной или клубникой с ее огорода, она тщательно закрывала за собой дверь и сидела в домике. «Пусть думают, что меня нет дома, и едят не спеша», — решила она про себя.
Когда Елизавета Тимофеевна на следующее утро проснулась в больнице, то первым делом подумала про дачу. Она так и сказала врачу, который совершал утренний обход: «Мне надо огурцы поливать. Вы видите, какая жарища стоит днями, огурцы враз и засохнут». На что врач ответил, как обычно отвечал всем пациентам на протяжении последних семнадцати лет: «Здоровье дороже всего!»
А на другом конце города в семье Швабровых грянули перемены.
После того как старушка упала у них в коридоре в обморок, Натка вспомнила, что накануне видела эту сцену во сне и по совету подруги из коммунальной службы пошла в церковь — вроде как грехи замаливать, и, как это бывает, рассказала батюшке немного о себе. Тот, как и положено, предложил ей пост соблюдать, ходить в церковь чаще, заняться детьми и вовсе запретил материться.
Натка подумала-подумала над словами батюшки, стало ей неловко и, по привычке, решила душу водкой успокоить. Взяла двести рублей в долг до получки у соседки-уборщицы и «накрыла поляну» — именно так выражались абсолютно все жильцы семейного общежития по поводу любого застолья.
Лешка же с одноклассниками, которые были ему дороже самых дражайших родственников, решили окончание учебного года и девятого класса, свою дружбу и просто хорошую погоду отметить в приличном месте, а именно — на крыше двенадцатиэтажного дома. Согласно поверью тюменской молодежи, чтобы встреча запомнилась, а дружба окрепла, их надо «обмыть» напитками самых достойных сортов и высоких градусов.
Самый умный в компании, Антон, в Интернете прочел, что в былые века в лондонских пабах висела табличка: «Горожанам моложе тринадцати лет пиво не продается». И правильно, решили собравшиеся на крыше, пиво надо пить только после четырнадцати. Разлили они, значит, по маленькой, потом еще. Для веселья включили музыку, понятное дело, классическую — рок. И начали вспоминать тяжелые школьные годы.
Маша чего-то недопоняла про Анну Каренину и была на сто процентов уверена, что ее задушили. Дело в том, что Маше на одной кассете в целях экономии записали два фильма, так необходимых для школьной программы, правда, при этом немного сократили. Девушка литературу сдала на «четверку», но так и не поняла ее. Более того, написала почти самостоятельно реферат по мировой художественной культуре. Кстати, тут тоже своеобразный рекорд: в период написания реферата ни одной книжки прочитано не было.
Кто-то вспомнил фильм «Дубровский», а потом ребятня посетовала, почему, мол, нет уроков по «Гладиатору»?
Заговорили про Серегу-очкастого. Несмотря на отсутствие приличной комплекции, мужик что надо. Всегда на гуманитарные предметы с плеером ходит, а когда его молоденький историк спросил: «Что это ты, Сережа, меня на уроке не слушаешь?» — тот ответил достойно: «Не люблю, когда просто так мозги парят, они у меня не казенные». Конечно, Серега — человек конкретный, знает, что ему нужно и сколько это стоит. Решил поступать в нефтегазовый университет и учит только нужные предметы. Зачем, к примеру, ему какая-то там биология, если он и без нее по жизни доминирует? В общем, выпили за Серегу.
Вскоре завязался спор: почему спиртным напиткам дают разные географические и литературные названия? Ответ после небольшого обсуждения прояснился: чтобы люди знали географию, литературу и еще чего-то там. Ну спрашивается, кто бы помнил, какие картины написал Шишкин или Серов? А напечатали репродукции на фантиках — и их знает вся страна. Чего бы там ни говорили, но образование идет в ногу со временем. Решили поднять еще один тост — за образование.
А поскольку дело происходило на крыше высотки, то Лешке Шваброву захотелось посмотреть вниз, пейзажем полюбоваться. Подошел он к самому краю крыши, у него закружилась голова и внезапно все стало легко и безразлично. Вполне возможно, он перепил. Или испугался? В общем, малейшим порывом ветра качнуло его вниз. Единственное, что он успел, — это схватиться в последнюю секунду за рядом стоящую антенну…
Отсутствие одноклассника никто не заметил. Какое-то время антенна трещала — Лешка висел над пропастью, напрочь потеряв дар речи.
В то же самое время его маму, Натку, невидимая иголка больно кольнула прямо в сердце. Вспомнив свой недавний визит к батюшке, она поморщилась и быстро опрокинула в себя стакан водки. А после, ловким движением нанизав на вилку купленных час назад в близлежащем ларьке корнишонов, выдохнула:
— Сердце, блин, колет. Чо-то случится.
В те доли секунды, когда Лешка Швабров падал вместе с чужой антенной с крыши двенадцатиэтажного дома, как раз под ним проезжала грузовая машина со стекловатой. Парню несказанно повезло — он грохнулся прямо на стекловату. Нечеловеческий крик услышал водитель машины да парочка влюбленных, сидевших неподалеку на скамейке…
После случившегося на юную компанию грянула череда несчастий.
Родители абсолютно всех ребят буквально озверели. Особенно Машины. Ситуация многократно осложнилась тем, что Маша — единственный и к тому же долгожданный ребенок в семье, и все — особенно бабушка, заслуженный работник культуры, — души в ней не чают. Кстати, когда бабуля услышала про внучку, гуляющую по крыше высотки, то вспомнила всю площадную брань последних двух веков.
С тех пор Машу из дома не выпускают никуда. Более того, заставляют учиться музыке, французскому языку и прочей дребедени. Друзья приходят к ней домой и только на час в неделю.
Папа с мамой взялись за Машу как за несмышленого ребенка — ни пива выпить, ни покурить не дают. Не разрешают даже встречаться с Мишкой из «Б», а у девочки, между прочим, правильная ориентация.
Вечерами бабушка мозги промывает: рассказывает про свою безупречную молодость. Маша морщится и плачет:
— Дежа вю.
— Вот видишь, — не унимается радостная бабуля, — французский-то идет!
Однокашники такого издевательства над боевой подругой не выдерживают. Им больно смотреть, как по утрам ровно двадцать минут (хоть часы сверяй), Маша гуляет с собакой на поводке, а потом идет домой и сама готовит себе завтрак. А на дворе прекрасные летние каникулы! И все нормальные люди отдыхают.
Порой компания уговаривает Машиных родителей отпустить дочь на волю. Шутка ли! Почти в шестнадцатилетнем возрасте заставлять человека чуть ли не крестиком вышивать. Ну погуляла на крыше, выпила немножко — с кем не бывает. Молодость — на то и молодость, чтобы жить полнокровной жизнью, а не учить французский с Бетховеном…
…Лешка Швабров долго приходил в себя после случившегося. Ему врачи четыре часа тщательно вытаскивали из кожи жесткие стекольные волокна, — в итоге тело стало напоминать большое кровавое месиво. Казалось, оно не заживет уже никогда. Невероятно жгучая боль пронзала насквозь. Горело все.
Ненадолго пришли навестить перепуганные родители, посидели у Лешкиного изголовья, подышали на сына перегаром, поохали и ушли. На прощание сказали, чтобы полежал Лешка в больнице до отцовской получки, а то дома есть совсем нечего.
На больничную палату медленно и тяжело надвигалась ночь. Лешка попросил у медсестры обезболивающее, но та ему, вежливо улыбаясь, под каким-то предлогом отказала.
Ненадолго Лешку сковал сон. В полудреме показалось, что ему приподняли кожу и пустили туда разных клещей, жуков, муравьев; те быстро в его теле освоились и обзавелись потомством. И теперь изо всех сил кусают, щекочут, гадят под кожу…
— Ма-а-ма, пить… — вырвалось у больного.
Он открыл глаза и вспомнил, где он и что с ним. Стало невыносимо тяжело.
Мало-помалу преодолевая боль, Лешка встал и подошел к окну. Забрался с ногами на широкий больничный подоконник, открыл окно и… ему оставалось сделать всего один шаг. Один шаг, который раз и навсегда избавит его от мерзкой боли. Теперь Лешка жалел, что подъехал грузовик в те страшные секунды. «Зачем жить с такой болью? — думал он. — И надо ли?»
Он вспомнил всю свою жизнь, начиная с раннего детства. Бесконечные родительские ссоры, драки в общежитии, иногда с участием соседей. Вспомнил, как однажды он сбежал из школьного лагеря, вернулся домой раньше обычного и увидел голых родителей, которые спали возле разбросанных по кухне бутылок. Леша снял с кровати покрывало и накрыл их. Думал, когда они проснутся, попросят у него прощения и им будет стыдно. Но этого, увы, не случилось. Родители проснулись только на следующее утро, как ни в чем не бывало оделись и приступили к своим домашним обязанностям.
Леша внимательно посмотрел вниз.
«Мало шансов, что ночью под окно больницы подъедет какая-нибудь техника. Вот если сейчас, в эту минуту, подъедет машина, — решил про себя Лешка, — значит, я поверю, что стоит жить. И буду жить по справедливости. Начну учиться, пойду работать, пусть пока не за большие деньги, но это будут мои деньги. А может, повезет, и сниму квартиру или пока комнату, буду жить отдельно от родителей. Это же какое, наверное, счастье, оставить свои вещи, а потом прийти и найти их на том же месте. И знать, что в твое отсутствие никто не шарил по карманам!»
Больной устало посмотрел вверх на ясное ночное небо. Оттуда упали сразу две звезды. Лешка внимательно проследил их падение, и как раз в этот момент прямо под его окно бесшумно подъехала легковушка, и из нее выпорхнула девушка.
…Елизавета Тимофеевна долго не могла признать в забинтованном парне на костылях проказника Лешку, пока он сам не сказал, кто он. Прижав к груди подаренный букет, пожилая женщина простила Лешку и заплакала, — на этот раз от невероятного прилива не то волнения, не то счастья. Она безоговорочно поверила, что он больше никогда не будет ездить на подержанном драндулете под ее окнами и во дворе. А если и проедет разок-другой, она простит — как же не простить его, такого молодого и хорошего?
А потом они говорили обо всем.
Елизавета Тимофеевна рассказала, что плазма крови напоминает состав воды давних праморей. А у растений, оказывается, есть память. Если, например, посадить плющ возле беседки с металлической или черепичной крышей, то плющ сначала обовьет всю беседку, но, когда солнце спалит его листочки на крыше, плющ больше на крышу не полезет, вместо этого несколько раз обовьется вокруг деревянной беседки.
Также и с горохом, и с диким виноградом. Стоит посадить зернышко и прибить в правом или левом углу гвоздь — оно, при совершенно одинаковой освещенности со всех сторон, обязательно направит свои нежные ростки к нему. Как растение чувствует место, за которое оно может зацепиться и продолжить развитие, неизвестно.
Лешка долго и внимательно слушал и, несмотря на поздний час, совсем не хотел уходить от учительницы. Ему впервые в жизни захотелось учиться.
Вскоре от редактора я узнала, что мне хорошо бы снова «смотаться» в командировку на пару дней в северные края, поскольку север, считает шеф, я знаю как свои пять пальцев, да и родина моя там. На дворе знойное лето — время отпусков и полное отсутствие сенсаций. А в экзотических местах обязательно что-нибудь эдакое найдется. К тому же представители северных народов охотно общаются с журналистами, особенно с теми, кто может говорить на их родном языке.
Я, долго не раздумывая, согласилась. Хотя путь неблизкий.
Многокилометровое расстояние мне нужно преодолеть за один день. Сначала на автобусе, затем на поезде, после — на теплоходе. И совсем, совсем не хочется останавливаться в гостиницах, где всегда, абсолютно всегда возникает чувство, которое, наверное, испытывает брошенный за борт человек. А потому от очередного пункта «А» до опять же очередного пункта «Б» я летела словно на крыльях.
Это выглядело следующим образом.
В кромешной темноте по скользкой от дождя улице катит такси. Водитель уверяет, что от моего дома до автовокзала десять километров, а потому и плату требует соответствующую. Но я-то знаю, что это расстояние равняется шести с половиной километрам, я много раз проходила его пешком и поэтому пытаюсь спорить. Бесполезно. По капоту барабанит дождь и мне начинает казаться, что кто-то невидимый шепчет: «Мол-чи, мол-чи». И вправду, лучше ведь промолчать, чем идти в темноту и дождь пешком…
На автовокзале много людей. Все женщины с тяжеленными сумками (и я не исключение), мужчины — налегке. Заспанная кондукторша говорит, что такое количество безбилетников, как сейчас, она только в гробу видала. И куда все прут? Но если водитель разрешает ехать стоя, то пусть едут. В конце концов никто не виноват, что за два дня до рейса билетов уже не было. Лето на улице!
— От этих каникул и отпусков у транспортников одна головная боль — больше ничего! — вздыхает кондукторша и продолжает: — Хоть бы автопарк обновили, а то автобусы на ходу сыплются.
В салоне весело. Большая компания едет со свадьбы. Гитара, водка, песни, воспоминания.
— Я все никак понять не могу, почему Андрюха на такой старой женился? — кричит сосед рядом, поворачиваясь к девушке на заднем сиденье.
— Он чо, совсем офигел? Сколько ей там? Тридцать четыре? Это же почти пенсионерка! А ему двадцать три, прикинь? Нет, я конечно, понимаю. Дом, всем обставленный, дача, машина и все такое. Но ведь могли и так жить! Зачем позориться-то на всю округу? Вон сколько молодых баб кругом! И образованных, и при деньгах, и вообще разных!
Девушка с заднего сиденья отвечает, что у них большая любовь…
— Какая может быть любовь в наше время? — возражает мой сосед. — День прошел — и ладно! А с чем едят любовь — не знаю, не знаю…
Автобус проезжает мимо укрытых туманом полей, стогов сена, мелких речушек, березовых рощиц и застенчивого утреннего солнца.
Почему-то становится вдруг грустно. Природа просыпается, а я еду, еду. Нет, чтобы остановиться, задержаться и медленно пройтись — можно даже босиком по сочному от росы полю, послушать кукушку. В этом году, кстати, я ее еще не слышала. Зато в салоне все бурно обсуждают прелести навороченного джипа, который может проехать даже по топким болотам.
Автобус гудит, как случайно задетый муравейник. Почему-то людям нет никакого дела до утренней природы. Они с нетерпением ждут, когда наконец окажутся на станции, где можно будет немного передохнуть и… снова пойти по жизни, возможно, снова с ношей — куда же без нее?
Бегом-бегом по скрипящему гравию я тороплюсь на поезд. Все мои надежды сейчас вложены в бледно-оранжевый билет, который дает право прибыть сегодня же в относительно цивилизованный поселок огромного Ханты-Мансийского округа, который по-другому именуют еще Югрой. У меня в запасе полторы минуты, или девяносто секунд. Поезд медленно трогается с места. Я со всего маху падаю голыми коленками на гравий, вскрикиваю от неимоверной боли, но тут же быстро вскакиваю и на ходу запрыгиваю в свой вагон…
Каждый раз, находясь в дороге, я прихожу к выводу: человек — это так много! Это первый крик, шаги по росе, сердечная молитва, новые дома, уютные дворики… Справедливые законы, посаженные нами деревья, маленькие дети, полевые и садовые цветы, моря и горы… И это все Ты — человек, то есть Я. Не случайно ведь так великие говорят!
В дороге возникает удивительное чувство причастности к бегу жизни, к ее сумасшедшему ритму.
И пусть сосед напротив думает, что я тупая курица или обычная авантюристка, пусть криво улыбается проводник. Но я-то кое-что знаю, и это дает уверенность прыгать на ходу в поезд. Более того, это дает уверенность не пропустить главного поезда в своей жизни.
За окном тянутся болота и мелькают карликовые березки. Я осторожно смазываю разбитые колени йодом и морщусь от боли.
— Девушка, хотите соку? — предлагает попутчица.
Моя благодарная улыбка, видимо, располагает ее, и она рассказывает:
— Я совсем одна… Как разошлась шесть лет назад со своим, так никого больше и не было. А главное — не хочу! Как погляжу, как живут вокруг, так и даром мне никого не надо. Какой-то слабый мужик нынче пошел, прям как после мировой войны. Кто бы знал, каково это женщине быть одной?
Колени нестерпимо болят. Я пытаюсь заснуть и сквозь сон слышу: моя соседка уже разговаривает с другой женщиной:
— Сейчас на перроне все пассажиры из окошек машут провожающим, а мне некому, — разве что папе, на кладбище… Я-то еще молодая, тридцать девять нынче стукнуло. Сил во мне, энергии — ого-го! А кому оно надо? По хозяйству бегаю туда-сюда, все что-то делаю, суечусь. Вон, морошки нынче, как говна. Бери — не хочу. Я насобирала полтора ведра, да куда мне одной столько? Наморозила, конечно, варенья наварила. Оно оранжевое, необычное, вроде как апельсиновое смотрится. А нонешний год так вообще удачным вышел. Кедрача много — раз, уток до хрена на болота прилетело — два. Я их, если хочешь знать, сроду не ощипывала. А тут сын настрелял пару чирков и принес мне ощипывать. Взяла их, гляжу, а по ним вши бегают! И меня такая брезгливость вдруг проняла! Я их потом и кипятком ошпарила, как положено. Но все равно мясо утиное теперь есть не буду ни за какие шиши! Такое чувство будто оно все-все из тины.
На вокзале продают много вяленой и копченой рыбы местного улова, но мне сейчас не до нее.
Я спешу в речной порт. Через двадцать восемь минут с пристани отплывает мой теплоход. Медлить нельзя, другой будет только на следующей неделе, и такси на предельной скорости везет меня на другой конец поселка, к причалу.
В кассе я покупаю билет последней. Лечу на пристань. Улыбаюсь неестественно тонкобровой капитанше и вхожу в пассажирскую каюту. Короткие железные ступеньки и высокие каблуки. Класс! Как только я плюхаюсь на свое место, тут же начинает гудеть мотор, волны изо всех сил бьются о пристань. Теплоход медленно делает поворот и берет курс на север. Штурман на судне тоже женщина, ну и кок, само собой. Пассажиры — в основном местные мужчины.
Я думаю о том, как хорошо, что я надела длинную юбку и теперь не видно кровавых синяков на коленях. Все смотрят на мои высокие каблуки и думают, что у меня все замечательно. И правильно. Миру нужно демонстрировать красивое и только красивое, пусть все улыбаются!
А теплоход тем временем уверенно разрезает яркую синеву реку, какая, наверное, бывает только в этих местах да на картинах первоклассных художников. И мне почему-то без устали хочется смотреть на это чудо.
По краям реки оккупировали белоснежные лилии, их ярко-желтые сердечки видно далеко и оттого кажется, что попала в какую-то другую страну — страну вечного Солнца.
Только что здесь прошел дождь, и над лесом появилась огромная, невероятно яркая радуга.
Потревоженные шумом теплохода постоянно вылетают из камышей испуганные утки. Покружат, покружат немного — и снова в свое гнездо.
Одна пара, вторая, третья, четвертая, пятая… К осени у них появятся утята и, возможно, также будут испуганно вылетать и кружить над этим же самым теплоходом.
По обрывистым берегам реки много стрижиных нор. Чуть поодаль семейство аистов лениво поглядывает в нашу сторону.
На берегу привычная суета. У встречающих на глазах слезы. Меня встречают друзья, они пришли с букетом васильков.
Я почему-то тоже плачу. Путаясь в полах длинной юбки, иду по палубе.
Ветер быстро начинает раскачивать судно, но я уже сошла на берег. Сначала одна волна, следом другая пытаются меня догнать, но не успевают и громко разбиваются о речной песок. А я уже подношу к лицу влажные васильки и слышу:
— Господи, Ариночка, как мы долго тебя ждали…
Мне повезло на маленькую, но сенсацию. В день моего приезда два известных в округе рода играют свадьбу, причем со всеми обычаями. Такого теперь, увы, не увидишь, и я, не желая пропустить ничего, бегу (именно бегу!) в чум невесты — наниматься помощницей по хлопотному свадебному хозяйству.
Меня радостно привечают и тут же дают задание — мелко порезать тушу молодого бобра и натопить жира. Этим жиром потом будут мазать невесту, перед тем как она покинет отчий дом. Жир должен легко впитываться в кожу, чтобы на всю жизнь защитить молодую Коко от злых духов и бесплодия.
И я начала делать свою работу с особенным старанием.
В то время другие женщины чистили рыбу на уху и пекли лепешки. По поводу свадьбы в чуме была проведена генеральная уборка.
Коко сегодня ничего не делала. По уставу своего рода она должна была плакать, но ей плакать почему-то не хотелось, а хотелось в город на дискотеку. Она целый день наряжалась, вертелась перед зеркалом, красила брови, ресницы, губы; потом все это стирала и снова красила.
— Мама, слышь, а когда я выйду замуж, курить можно будет? — спросила неожиданно Коко у матери.
— Там уж пусть муж решает, что тебе можно, а что нельзя, — тут же ответила та. — Я тебя ему отдаю чистую, неиспорченную. Тесто месить умеешь, пока будешь стряпать лепешки, а там дети пойдут, надо будет их воспитывать, чум свой справите, стадо у вас хорошее будет. Ну поплачь, давай, поплачь, чай навсегда родной чум покидаешь.
— Да ну, мам, неохота. Размажу тушь, представляешь, какая буду страшная? Я, мам, тут вот что подумала: если Тэтамбой любит ученых женщин и захочет поговорить со мной про математику или эту… политику, что ему отвечать?
— Коко! Ну что ты говоришь такое? Если бы Тэтамбой любил ученых, он что, в городе бы их не нашел? Он целых два года учился в училище на механика и приехал оттуда холостым, значит, ему дома нравится. И потом, ты ведь у нас умная, вон сколько всего знаешь про разные лифчики, духи, помады: номера, размеры! Поди, сыщи, такую, как ты! Да ни в жизнь! Фу ты, забыла! Совсем забыла! Надо же багульник размять, шаман-то чем вас окуривать будет? Ну все, я пошла, а ты поплачь, поплачь, чтобы потом в жизни плакать не пришлось.
Тут в чум вошел хозяин. Увидев дочь, стоящую у зеркала, направился к ней, на долю секунды замер, остановился как бы оценивая, насколько она хороша, а потом взял за рукав, повернул ее к себе и спросил:
— Скажи, Коко, только правду, чтобы я все знал с самого начала: у тебя были мужчины?
— Папа, что ты говоришь?..
Дочь удивленно подняла склеенные тушью ресницы, и старик решил повторить вопрос:
— Ты спала с каким-нибудь мужчиной, как мы спим с твоей мамкой?
— Нет.
Старик удовлетворенно закряхтел и сделал вывод:
— О-о-о, теперь Тэтамбой хорошо нам будет должен. Каждый год гостинцы будет носить, ведь нетронутую берет. Молодец, Коко!
Солнце потихоньку начинало садиться, на небе стал вырисовываться ярко-малиновый закат. Олени в стаде принялись ложиться, прилегли и собаки, а чум чем-то напоминал встревоженный муравейник. Несмотря на то, что кругом было светло, хозяева зажгли керосиновые лампы. Младший брат Коко включил магнитофон с песнями Рики Мартина, за что тут же от сестры получил подзатыльник, но магнитофон не выключил, а убежал вместе с ним в стадо.
И только когда суматоха немного улеглась, хозяева обратили на меня внимание.
— А-а, журналистка, — улыбнулся отец невесты, — снова к нам приехала в тайгу. Почему такая бледная, что случилось? Болеешь? Ты, говорят, все стойбища в округе знаешь? Ну, и какое лучше? Где белых оленей больше? Где волков меньше, а больше ягеля, а?
Я стояла немного смущенная, не зная, что ответить. Признаться, я никогда не задавалась подобными вопросами.
Хозяин внимательно осмотрел меня с головы до ног, улыбнулся.
— Айда за мной, счас лечить тебя будем.
Выйдя из чума, он сказал:
— Эх ты, ученая! А в позапрошлом году щеки-то у тебя были розовее нонешнего и тела больше было на тебе. А теперь кожа да кости. А глаза-то как горят! Как горят! Также все ночами пишешь? Что врачи-то говорят? — Вдруг хозяин резко осекся, посмотрел виновато под ноги, потом, немного погодя, погладил меня по плечам и добавил: — А ты их не слушай. Врет нынче медицина — хоть за деньги, хоть так, а все равно врет. Эти их передовые технологии, мать их за ногу! До сих пор не изобрели хорошего лекарства от описторхоза. Придешь в больницу, а там лечат тебя как и двадцать лет назад. Единственное, что изменилось, — шприцы пластиковые сделали, а все остальное или как было, или еще хуже стало. — Увидев сына в стаде, хозяин прикрикнул: — Шурка, а ну Чирка сюда, мигом!
Чирок — самый резвый молодой олененок в стаде. Шурка побежал за ним, поймал и за уши приволок упрямца к отцу.
— Так-так-так, — начал командовать хозяин, обращаясь к сыну, — беги к чуму и найди стакашек какой, да смотри, чтобы чистый был, и побыстрей. Одна нога тут, другая там. А то музыку твою сломаю, как в прошлый раз. — При этих словах хозяин показал рукой на магнитофон.
Сын быстро вернулся с пластиковым стаканом и протянул его отцу.
— На хрена он мне-то? Сам держи, а заодно Чирка сзади придерживай, — сказал сердито хозяин, нащупывая правой рукой на шее олененка вену.
Я стояла как вкопанная. Хозяин же достал из потайного кармана карандаш с врезанным в него лезвием, потер лезвие о рукав и осторожно надрезал Чирку вену.
Темно-красная кровь брызнула на меня, но хозяин в таких делах был мастером, он прижал пальцем вену, затем легонечко отпустил и подставил стакан. Маленький ручеек крови тут же направился в пластиковую посудину. Когда кровь набежала до краев, хозяин снова прижал пальцем вену, достал с кармана кусок не то глины, не то мела и аккуратно замазал место пореза.
— Ну теперь пущай, — обратился он к сыну.
Шурка Чирка отпустил, и тот со всех ног умчался в стадо.
Минуты через полторы произошло то, что я, наверное, не забуду никогда. Стакан с кровью был протянут мне со словами: «Пей».
Я посмотрела в глаза хозяина и его сына. В них читалось: «Только так можно выздороветь. Больше мы ничего не знаем. Не бойся — сначала страшно, а потом все будет хорошо». И я… начала пить свежую кровь.
Она отдаленно напоминает разбавленную водой муку. Кажется, что хлопья застревают между зубов, и это чувство невыносимо. Я отняла стакан ото рта, поморщилась: ничего более противного мне пить не приходилось.
— Давай допивай быстрей, а то свернется, теплынь же кругом, — сказал мне по-отцовски хозяин. — Вот увидишь, как полегчает, здеся все витамины и эти… как их — минералы.
Я послушно допила содержимое стакана. Поморщилась.
— На теперь вот это, чтобы вкус враз забыть. — Мой лекарь протянул бутылку дорогой водки.
Я подставила стакан, хозяин налил мне огненной воды.
— Залпом запей. Так быстрей все пройдет.
Я послушалась. И когда стакан уже был пуст, с ужасом обнаружила, что закуски-то и в помине нет.
— А вы рукавом занюхайте, как папа, — посоветовал мне Шурка, видя мое смущение.
— Ничо, ничо, потерпи, все будет нормально, — заверил меня хозяин. — Сейчас на свадьбе и покушаем. Все будет в лучшем виде. А если вдруг тебе наша свадьба покажется неинтересной, то можешь уйти в соседский чум: там есть видеомагнитофон и кассеты с индийскими фильмами. Штук сорок, поди, этих кассет будет. Я их всегда, как маленько выпью, смотрю со своей бабой. Она, понятное дело, дура, плачет, переживает, иногда подпевает по-ихнему-то, по-басурмански. А мне тоже ихние песни нравятся, ну и танцы еще. Шмыг туда, шмыг сюда. Там всегда танцуют — хоть хорошо, хоть плохо на душе. Прям как ханты в тайге летом. Кругом благодать, чего бы не потанцевать…
Я улыбнулась.
Мы молча направились к чуму. На душе у меня и в животе сразу же сделалось невероятно мерзко от выпитой крови.
— Ну наконец-то ты пришел, — обратилась хозяйка к мужу. — Уже гости должны приехать, а ты все еще не переоделся.
Старик ей что-то грубо ответил и направился к видавшему виды комоду одевать новую рубашку и брюки. На такой пустяк, как носки или же галстук, он не стал обращать внимания и ходил всю свадьбу без них. Правда, этого, похоже, никто не заметил.
Северные люди редко на детали обращают внимание. Для них главное в человеке — глаза и взгляд, по ним они определяют душевное состояние, намерения и интересы, а остальное не так уж важно.
— Идут! Идут! Идут к нам! — закричала разом ворвавшаяся в чум ребятня. — А Тэтамбой, нарядный такой, сразу и не узнать, в кожаной куртке, галстуке. В руках очки еще эти… против солнца.
— Коко! К себе быстро! Сиди там, пока не позовем, — скомандовала мать.
Мы, женщины, помогавшие по хозяйству, стали в ряд по правую сторону чума. Только сейчас я разглядела в дальнем углу шамана. Он курил трубку в полумраке и разговаривал сам с собой, при этом образно жестикулируя. Хотя я могу и ошибаться, но шаманы ведь общаются не только с видимым миром. Тот, невидимый, похоже, о чем-то с шаманом спорил, потому что последний то и дело что-то доказывал.
В чуме пахло багульником и жженым мраморным мхом, и от этого у меня начала кружиться голова, в ушах появился странный звук, больше похожий на треск весеннего снега, по которому едет упряжка. Показалось, что я далеко-далеко от происходящего.
Я жалобно попросила у хозяев пить.
— Счас-счас, журналисточка, ты моя хорошая, счас-счас, погоди, — засуетилась с приветливой улыбкой мать невесты. — Чуток погоди, я нацежу тебе добротного морса из княженики. Помнишь, мы тебе ее в город мороженую посылали, когда ты в больнице лежала? Сказали, тебе понравилась… — Она убежала за печь и вернулась с ковшиком прохладного кисловатого голубого морса.
Я закрыла глаза от блаженства и прислонилась к стене. Что может быть лучше морса из княженики?
— Возьми!
Я испуганно посмотрела вбок. Хозяин чума протягивал мне нож. Я, ни о чем не спрашивая, сильно схватилась за рукоятку, и мне внезапно полегчало. Голова перестала кружиться, мысли стали ясными, откуда-то пришли силы и уверенность в себе.
По местному преданию, когда у человека появляется слабость и головокружение, в этот момент в него вселяется недобрый дух. Нужно резко схватиться за рукоятку ножа, и тогда он немедленно выйдет.
Есть месяцы в году, когда сам Господь велит влюбляться, сходить с ума и делать всякие глупости. Когда зацветает все вокруг и солнечные лучи не обжигают, а только приятно греют. Эти месяцы установлены для самой интенсивной жизни: рождения детей, сдачи экзаменов, бурных свадеб и не менее бурных дней рождений. И было бы непростительной ошибкой проводить их как-то по-другому, уклоняясь от природного графика. В эти месяцы почему-то быстро находятся поводы, оправдания и алиби и даже непроходимые пессимисты начинают немного оживать…
Стоило мне только подумать об этом, как свадебная церемония была уже у порога. Помимо Тэтамбоя и его многочисленной родни пришли также московские гости. Как довольно путано пояснил тамада родственникам невесты, это ученые из столичного географического общества, которые разыскивают снежного человека.
Хлопот с ними хозяевам предостаточно. Во-первых, они совсем не знают местного языка, а во-вторых, без спросу везде ходят, разглядывают все, трогают.
Поэтому родня Тэтамбоя решила их взять с собой, чтобы ученые случайно не забрели на священную гору или в овраг лесного духа, да и просто, чтобы элементарно не навредили по хозяйству. Мало ли?
Москвичи сразу же решили сесть рядом с разостланным на полу ковром с угощениями, однако хозяева им жестом дали понять, что пока этого делать нельзя. Ученые отпрянули в сторону и стали наблюдать за происходящим. Самый молодой из делегации достал видеокамеру и направил ее на стоявшего посреди чума раскрасневшегося Тэтамбоя.
Кто-то из родни попробовал объектив камеры заслонить рукой, тогда ученый повернулся в другую сторону и стал снимать развешенные по стенам песцовые шкуры.
Тут решила вмешаться я.
— Извините, пожалуйста. — Я подошла к делегации. — Здесь не принято снимать.
Сразу же я стала объектом всеобщего внимания.
— Скажи русакам, — обратился ко мне хозяин, — чтобы убрали камеру и не злили Тэтамбоя. Если он рассвирепеет — а сегодня ему можно, — то вся делегация останется здесь навсегда!
Я все перевела. Ученые поняли и, совещаясь, отошли в дальний угол чума, как раз к тому месту, где сидел и разговаривал шаман. Правда, они на него не обратили особого внимания. Собственно, он на них тоже.
Примечательно, но со мной хозяева старались говорить пусть и на ломаном, но русском языке, когда же в чум вошли москвичи, они все дружно, не сговариваясь, перешли на родной язык. И мне пришлось внимательно вслушиваться в разговор: к своему стыду, я язык ханты не так уж хорошо знаю. К тому же у березовских ханты довольно своеобразный диалект.
А между тем начиналось довольно интересное зрелище. На середину чума вышел наряженный сват и сказал:
— У нас есть очень хороший молодой человек, но некому шить и чинить ему обувь и одежду, некому стряпать лепешки и варить уху. Может быть, отдадите свою дочь-красавицу за него?
— Ну, если будет ее всю жизнь кормить-поить, одевать-обувать, беречь и приумножать стадо, которое мы даем в приданое своей девочке, то почему бы и нет? Можно и отдать, — согласился отец невесты. — И главное, чтобы хорошо берег ее, не выгонял на улицу в мороз, не шибко бил, особенно когда беременная, или детишки малые, или дни очищения случаются. Баба, она тепло и заботу любит. Пусть он помнит, что Коко — моя единственная и самая любимая дочь, а если обидит ее не по делу, пусть знает: на нашем стойбище завсегда хватит мужиков разобраться в случае чего…
После этих слов женщины затянули жалостливую песню про чужую суровую сторону, где северное сияние не такое яркое, как дома, про дальнюю зимовку, где мало ягеля, а потому слабые и неторопливые олени. В песне были слова, которые даже постороннего человека не тронуть не могли. В ней пелось о том, как с молодой невесткой плохо обращаются муж и свекровь. Она, плача, убегает в родной чум, но тут же за ней приезжает муж и забирает ее.
Отец невесты говорит жениху, чтобы берег его единственную дочь, а потом плача напевает:
— Если ты мне друг, о мой дорогой зять, постарайся понять меня, если ты мне враг, постарайся понять меня. Если ты просто так — извини… А к утру умирает от горя и тоски… Женщины не успели допеть, как вышла нарядная Коко. Несмотря на относительно теплую для севера погоду, она обула новенькие кисы, обшитые соболем, и надела разукрашенную малицу. В этой одежде она больше походила на живую игрушку, чем на невесту. А к милому ободку из бисера была прикреплена фата.
Признаться, я первый раз в жизни видела невесту, которой фата была очень некстати. Но Коко считается цивилизованной и очень модной девушкой, пожалуй, самой модной в этом стойбище. Потому, видимо, и надела фату, чтобы показать всем, насколько современно она может выглядеть. Наряд произвел потрясающий эффект на жениха, он не сводил с невесты восторженного взгляда целый вечер. Шаман осторожно взял молодых за руки и отвел в специально украшенный угол чума. Там заранее поставили арку и жертвенник. Под аркой молодым предстояло пройти три раза, взявшись за руки, затем три раза их обходил, окуривая, шаман. Затем молодые вместе с гостями слушали длинный монолог о генеалогическом древе своих родов, которое, согласно версии шамана, когда-то было единым.
Я добросовестно перевела москвичам рассказ, на что те отреагировали довольно своеобразно:
— Какое генеалогическое древо может быть у людей со здешними обычаями, которые подкладывают своих баб под первого встречного. Ну откуда, спрашивается, местный мужчина — хозяин чума — может знать, какой ребенок от него, а какой нет?
— Не все же так делают, — заступилась я за северян, — и потом, любимую жену не отдаст даже самый безбашенный таежник. Но это все частности. Подобный обычай этим людям продиктовала сама эволюция, только таким образом можно защититься от кровосмешения и, как следствие, вымирания. Да и не в крови дело, а в духе — в духе Севера. Национальная принадлежность мало что определяет. Есть человек и есть земля, на которой он живет. И эти взаимоотношения для хантов куда важнее всего остального. У русских тоже так случается, что не все отцы воспитывают родных детей. Ну и какая разница?
Завязался спор. Я отошла от москвичей и прислонилась к стене рядом с жертвенником. Лучше все-таки слушать шамана, чем ученых. Хотя, признаться, свадьба меня тоже начала уже утомлять.
И когда стало казаться, что свадебная церемония будет длиться по меньшей мере до позднего утра, шаман дал молодым выпить настойку из сухожилий белого оленя, надрезал им легонько запястья, помазал поочередно лбы кровью медведя и торжественно объявил, что с этого времени они муж и жена.
Молодых наперебой начали поздравлять. Тэтамбоя с почестями усадили за ковер со снедью, а Коко женщины отвели в свою комнату, раздели с жалобным песенным плачем и, по обычаю народа, ханты накрыли семью покрывалами. В день свадьбы невеста не должна ни есть, ни пить — это вековой закон Севера. Зато на следующий день ей достанется самый вкусный деликатес — правое легкое свежеубитого оленя.
Так вышло, что мое место оказалось рядом с учеными и я была вынуждена им переводить все происходящее и его тайный смысл. В результате моя строганина так и осталась на деревянном блюдце почти нетронутой.
Неподалеку от меня сидела пожилая женщина, все звали ее тетя Натэ. Она постоянно вытирала слезы и приговаривала, какая же хорошая жизнь должна быть у молодых.
— Тэтамбой в качестве дара пригнал родителям невесты тридцать восемь белых однолетних оленей, купил будущей теще импортную дубленку и справил новые унты тестю и младшему брату Коко — Шурке. И это, вероятно, еще не все. Если этой ночью окажется, что Коко девушка (а скорее всего так оно и есть, — родители берегли ее как зеницу ока), то наверняка молодой муж подарит новой родне самое малое — ящик маргарина, а потом будет дарить его каждый год — вот это подспорье в хозяйстве! Ведь Тэтамбой — очень порядочный и воспитанный молодой человек, к тому же красивый и мало пьет. Вот что значит удачно выйти замуж… — Тетя Натэ заплакала.
Я попыталась ее утешить, но от этого ей стало только хуже. Всхлипывая, она рассказала, что, когда была совсем юной девушкой — а она, оказывается ненка, из далекой Антипаютинской тундры, — родители ее оказались очень бедны: по тундре как раз мор прошел, и все стада вымерли подчистую.
Не было денег даже на гроб бабушке, а в тундре, кто не знает, дерево в большой цене. Это же не тайга, где сосны, кедрача, осины или березы хоть отбавляй. Так и возили ее тело на нартах в собачьей упряжке полгода, пока деньги не появились. Первого мая похоронили ее в долине предков.
Натэ, как сейчас, тот год помнит.
Пришли, значит, к ним свататься с дальнего стойбища, уже весна начиналась, середина июня была, а родителям, конечно, выгодно отдать дочь — все-таки не кормить.
Видя нищету, жених брезгливо поджал губы и сообщил родителям, что передумал свататься. На что отец начал его уговаривать, он сказал, что отдаст Натэ даже за мешок ржаной муки. Да и потом Натэ хозяйственная, все умеет делать по дому. Где еще так задешево можно найти рабочие руки. Жених подумал-подумал, попил чаю с родителями и согласился.
С тех пор жизнь молоденькой Натэ превратилась в кошмар. Хозяин мало ее любил, а после того как она родила дочку, женился на другой — хоть и постарше Натэ, но красивой и ученой. Она писать и читать умела, всему стойбищу помогала с грамотой, особенно тем, у кого сыновья в армии служили и надо было посылку отправить им или деньги. Все шли к ней бумаги разные писать, квитанции заполнять.
А Натэ хозяин сделал чумработницей и предлагал ее почти всем гостям, останавливающимся в чуме.
— Но сейчас другие, совсем другие времена. После того как Горбачев пришел к власти, жизнь, как он и обещал, сделалась поначалу хужее, а потом враз и во всем полегчало. Теперь и жаловаться можно на хозяина в сельсовет и даже уйти от него и жить в городе в общежитии или интернате. Сейчас всем места дают, и очень это культурно смотрится. Приходишь в контору, а там тебя сразу уважают, так и говорят: «Уважаемая», — завершила свой рассказ тетя Натэ.
Свадьба хоть и проходила в условиях крайнего Севера и по всем обычаям Севера, все же здесь была водка, и, как это бывает почти на всех свадьбах в России, мужчины вскоре начали выяснять отношения между собой.
Все произошло довольно быстро: хозяин и кто-то из гостей схватили ружья и с готовностью пристрелить врага вышли на улицу. Вскоре раздались выстрелы.
— Они же убьют друг друга, — с криком бросилась я к хозяйке чума.
— Не убьют, не бойся, журналистка, — ответила мне та, спокойно обгладывая жирную глухариную ножку. — Я еще вчера ружья солью зарядила. Пошалят-пошалят маленько да успокоятся. Мужики ведь, чего с них взять-то?
Чтобы выстрелы были не так слышны, Шурка включил на полную громкость музыку и женщины всей гурьбой повели захмелевшего Тэтамбоя в пляс. По тому, как жених танцевал, можно было сделать вывод — в городе Тэтамбой времени зря не терял, наверняка не пропустил ни одной дискотеки, ни одного ночного клуба. Молодежь — будь то русская или ханты — прежде всего молодежь. И с этим не считаться попросту нельзя.
Если бы наши отечественные звезды эстрады — та же Алла Пугачева или Валерия — знали, какие трюки можно выделывать под их песни, при этом напевая северные мотивы, они наверняка бы выиграли «Евровидение» и не только. А пока я вместе с пьяненькими, но уверенными в себе москвичами любовалась свадебным весельем, напрочь забыв о своих делах. А потом на небе появился ослепительно бирюзовый рассвет…
Тайга. Она все время разная, здесь ничто и никогда не повторяется, но это под силу определить только опытному глазу. Акварели неба, запахи леса, ощущение единства с Вселенной.
Я люблю тайгу за то, что здесь можно долго молчать, созерцая медленное движение жизни, ощущать земной пульс, жить — и вполне уютно — своим миром, не нарушая чьих-то норм и правил. Здесь в человеке поселяются чувства, трудно передаваемые словами. Просто душа наполняется чем-то очень важным, полезным, что исцеляет даже самые тяжелые душевные раны.
Тайга, как редкий цветок, раскрывается не полностью и не сразу.
Сначала ты, видя окружающую действительность, возмущаешься, удивляешься, закипаешь, как вода на огне, а все потому, что не понимаешь ее: она противоречит твоему представлению о мире, о людях, о взаимоотношениях человека с природой.
Затем находишь свои маленькие прелести в неброской северной красоте, жизненном укладе и быте местных людей.
Потом тебе открывается новый яркий мир, который манит и притягивает, и вскоре начинаешь понимать, что именно здесь, в этих далеких и таинственных местах, скрыто от человеческой цивилизации что-то главное; что-то такое, что наполняет жизнь особым смыслом. И тогда за традициями и обрядами, над которыми ты еще вчера беспечно посмеивался, видишь нечто большее — вековую мудрость матери Природы.
Утром, как только подул свежий северный ветер со стороны реки, я надела теплые вещи и отправилась на священную гору.
Пожалуй, из чужаков только у меня есть право приходить на нее в любое время и я этим правом, признаться, очень дорожу. Я взяла в чуме специально припасенную широкую березовую кору с отверстиями по бокам и шнурки. И со всем этим добром отправилась на многовековой жертвенник народа ханты.
К нему добраться не так-то просто. Сначала нужно обойти мыс Зеленой Змеи. Его назвали так из-за того, что здесь водятся перламутрово-зеленые речные змеи. Они небольшие, но на редкость не равнодушны к человеку: могут запросто в сапог заползти, в спальный мешок или в оставленную на ночь посуду.
Однажды, в пору моего детства, я с родственниками все лето жила в тайге. Как сейчас помню, стояла жаркая июльская ночь, а наутро была моя очередь готовить еду. Я решила почистить карасей на уху с вечера, чтобы утром оставалось их только посолить и сварить. Почистила я карасей, помыла, как и положено, а чтобы за ночь не испортились, положила сверху огромный пучок крапивы, как учили взрослые.
Конечно, надежнее было прикрыть снедь мхом — он у северян заменяет холодильник. Во мху мясо или рыба не только не портятся, но и теряют запах. В итоге медведь или волк может пройти по такому «холодильнику» и не почуять еды. Но мне тогда было лень идти за мхом.
Утром с первыми лучами солнца я проснулась, выбросила крапиву из карасей, — надо признать, что за ночь они сохранили всю свою свежесть, — залила их новой водой из пруда и поставила на костер. Уха получилась отменная. Все хвалили меня и просили добавку. А когда я стала доставать предпоследнего карася, на черпаке оказалась… вареная змея.
…После мыса нужно на легкой лодочке-осиновке переплыть реку и потом в глубь острова пройти еще километра три, из них около двух — по топкому болоту.
Самое страшное для меня — плыть по реке. Дело в том, что я плавать не умею, а лодочка маленькая, невероятно легкая, при малейшем порыве ветерка качается и дрожит. Один неосторожный поворот весла — и я окажусь на дне. Река тихая и глубокая, вода черная, по краям затянута болотной тиной.
Плыть с непривычки очень страшно, но вскоре мое суденышко разрезает огромную паутину с большими голубоватыми каплями росы, и под еле слышный шорох разбуженного и убегающего паука я упираюсь веслом в долгожданную земную твердь.
Благополучно добравшись до берега, я облегченно вздохнула и присела отдохнуть. Неподалеку от того места, которое я пробороздила по реке своей лодкой, виднелась такая же полоса, только, пожалуй, чуть-чуть пошире. Я знаю, что означает этот след. Он свидетельствует о том, что не так давно, может быть, даже этой ночью, реку переплывал медведь. Когда пересекает лось или олень, всегда остается немного шерсти. У медведя же шерсть сразу тонет.
Я внимательно изучила на берегу следы. Так и есть, здесь недавно побывал косолапый и направился как раз туда, куда мне нужно сейчас.
— А, была не была! — сказала я себе и уверенно направилась к лесу.
В дремучей тайге много белых грибов и спелой костяники, но эти дары природы здесь никто не собирает. Я стараюсь равнодушно пройти мимо, но не выдерживаю и начинаю рвать и есть прохладные, немного кислые ягоды.
У болота я остановилась, огляделась, нет ли кого поблизости, потом начала неторопливо разуваться и привязывать к ступням березовую кору. Ботинки и носки я оставила на поляне. Там, куда я направляюсь сейчас, они не нужны.
По древнему обычаю, входить на священную землю в обуви или босиком нельзя, нужно к ногам обязательно привязывать бересту, чтобы не осквернить святыню, и я осторожно начала ступать по болоту, каждый раз прощупывая ногой почву. Один неверный шаг — и провал неизбежен.
Болото мягкое. Идешь по нему и чувствуешь, как оно шевелится, недовольно урчит. Кажется, что ступаешь по живому телу. Но это тело странное — оно в любую минуту готово тебя проглотить целиком.
Сначала я старалась придерживаться карликовых берез, но, когда они закончились, пошла на авось.
В такие минуты чувство страха куда-то уходит, думаешь только о том, как быстрее добраться до горы. Даже не столько до самой горы, сколько до твердой почвы. Ханты и манси — те, которые всю жизнь живут по обычаям предков, если знают, что это место свято, — привязывают к ногам бересту, даже когда ходят по твердой земле. Никто из них не сомневается, что Земля живая и у нее есть зрение, слух, память. Так же как и человек, она способна испытывать боль, страх, обиду. Каким-то особенным чутьем они чувствуют святыни, причем как свои, так и чужие. Знают, что если осквернить их или просто навредить земле, то наказание неизбежно.
— Я ни разу в жизни не видел счастливого геолога, нефтяника или газовика-промысловика, — сказал мне однажды шаман. — Всех что-то беспокоит, что-то грызет изнутри: то сердечная недостаточность, то дочка-проститутка или сын-наркоман. А те, кто первыми лезли в глубь земли, остались к тому же без денег: просто почет им дали, надбавку к пенсии — и все! Стали они заслуженными копателями Земли, грамотами их наградили, орденами. Есть чем гордиться!
Богатые появились тогда, когда скважины начали повально приватизировать. Но те, кто их приватизировал, их не копал, не жил годами на месторождениях, оторванным от семьи, не кормил комаров летом и не дрожал от холода зимой. Просто науку канцелярскую выучил, в бумагах поковырялся и записал все на себя или родню. Здесь много ума не надо. Но даже и эти приезжают к нам в тайгу хмурые, как волки перед гоном, и говорят: «Давай-ка, шаман, погадай, чо ждет меня там впереди!» — а в глазах такая пустота, даже мне страшно… Глянешь в душу, а там давно ничего святого нет — на родную мать смотрит так, будто она хочет его со свету свести и жить на его богатства.
Конечно, я понимаю, что надо добиваться успеха в жизни. Надо идти вперед и вверх. Так делают ученые люди во всем мире, но только за счет своего ума, или таланта, или же трудолюбия.
Возьми, например, Японию. Что там, нефть есть или газ? А как живут! То-то же! Нам ли до них с нашими природными богатствами. А добиваться успеха за счет земной крови — губительно даже для будущей жизни, которая всех нас ждет на небесах, не говоря уж о потомках. Они-то почему страдать должны?
— Но ведь нефть нужна для жизни. На чем будут ездить машины, самолеты? — пыталась робко возразить я.
— Нужна-то нужна, но ведь и меру знать надо, — рассуждал, рассеянно глядя вдаль, шаман. — Ты думаешь той нефти, которую в нашем округе добывают, на жизнь не хватит, что ли? Хватит, еще как хватит для цивилизации нонешней, живи — не хочу. Но ведь нет же — постоянно что-то придумывают из нее, продают, богатеют, убивают друг друга, завидуют, покупают дорогие побрякушки, от которых толку ноль.
А рядом бок о бок нищие живут, на помойках кормятся и от этого белый свет ненавидят. А сколько баб молодых не рожает детей, потому что поднимать их не на что! А сколько молодых мужиков опустило руки, из-за того что прокормить семью не могут! Будущего, получается, у людей нет.
Я понимаю, если бы от продажи нефти давали всем деньги. Хоть понемножку, но каждому. Вот, мол, возьми и живи, трать на что хочешь или детей воспитывай. Это твое, потому что ты в России, где земля дает нефть. А то получают земные дивиденды только единицы.
Эх, что тут говорить! Душу продали, давно продали по дешевке. Ну сколько там места деньги занимают в душе-то? Сколько? Зато вытесняют многое. Люди, люди… — Шаман вздохнул. — Приезжают русаки к нам, хантам, тычут пальцами, смеются, мол, нецивилизованные мы. А ханты — настоящие, добропорядочные, живут с молодыми женами, а иногда и с двумя, едят-пьют все свежее, таежное, лечебное. Никуда не торопятся, потому что никуда не опаздывают. И знаешь, Арина, хорошо им. А эти возомнили себя — я еще в школе учил и удивлялся — царями природы.
Журналистка, ну ты же умная, скажи, какой из человека царь природы, если один разбуженный вулкан может снести к едрене фене все, что человеческая цивилизация натворила за тысячу лет? У нас землю бурят, кровь из нее высасывают, потом сами же умирают от рака в тяжких муках, а на других континентах наводнения, землетрясения — и никто не видит и не знает их причины. А вот чтобы все воедино связать и выводы сделать — увы!
Это страх, это просто безумие, когда заслонены глаза разума!
Когда я еще в ПТУ учился, был такой Мишка Банников — красавец, староста нашей группы. Мы штукатурили школу, а он водителем был, на ГАЗ-66 возил стройматериалы, продукты из промзоны в поселок, ну и обратно вывозил строительный мусор. Один раз поленился везти, на свидание вроде как торопился за город к своей девчонке, ну и вывалил все у дачного поселка. А там тропинка такая хорошая, чистая, лесная, рядом колодец.
— Ну, Миша, — сказал я, — быть беде. Такую землю засорять нельзя. Помяни мои слова: недели не пройдет, как ты пострадаешь за свои дела.
— Да иди в ж…, вонючий хант, — цыцкнул он на меня.
В четверг после обеда это было, а в понедельник он угодил в аварию, сломал обе ноги, сухожилия порвал. Я прихожу к нему, а он злой лежит, говорит: «Что, морда хантыйская, доволен, что мне накаркал?» Я ушел.
Два раза ноги неправильно у него срастались, два раза их ломали в больнице. Потом я еще раз пришел. Он попросил прощения и заплакал, спросил, когда не останется даже следа в памяти об этих страшных днях. Я сказал, когда мусор, который остался на лесной тропинке, полностью растворится в земле…
Он все понял. Должно время пройти, чтобы она, мать-земля наша, забыла грехи-то. Миша даже как будто постарше от этого разговора сделался. Мы с ним тогда долго молчали у него в палате. Хорошо помолчали, даже вроде как роднее сделались опосля этого. А потом мы с ребятами-однокурсниками уже после окончания училища собирали все щепки, остатки кирпичей и на тачках отвозили — машины-то не было у нас больше.
Мы все ушли в армию первым весенним призывом, а Банников так и остался доучиваться в училище, он ведь академический брал. С тех пор я больше его не видел, но уверен, что он живет в большом городе. Чувствую, хорошо живет, правильно. А сколько таких кругом, как Миша Банников в молодости?..
Большие города понастроили вокруг скважин — хорошие города, удобные, ничего не скажешь, сауны, рестораны, трассы вдоль вековых стойбищ проложили, по тайге на машинах гоняют, проводами всю землю обмотали, а счастья как не было, так и нет.
Понаехали с Украины, Молдавии, Беларуси, Татарстана. И свое все забыли, и местное уничтожили. По телевизору видал, каких нас, хантов, показывают. Все у них на дудочках играют, пляшут. В общем, театр, везде один красивый театр. Хотя обижаться нечего, льготы дали нам и нашим детишкам: учись, работай, смотри телевизор каждый день, живи в каменном городе — пожалуйста! Но не понимают одного: всем нам хорошо будет, когда нашу землю засорять перестанут!
В пойме реки, там, где багульник высокий, выше тебя будет, видала, сколько пластиковых бутылок, пакетов и фантиков? Пришелец ведь как думает — выбросил и забыл. А там, между прочим, когда-то кладбище было, целые роды березовских ханты хоронили. Беду накликать в два счета можно, в два счета… И она пострашнее Чернобыля-то будет.
Я этот разговор много раз вспоминала. Думала, как было бы хорошо, если бы на нашем Севере не было нефти и газа, как бы тогда правильно здесь жизнь протекала. Трудно с шаманом не согласиться.
К месту я пришла довольно быстро, но, к сожалению, отчет о времени составить не могу.
В районе священной горы происходят удивительные вещи — часы начинают либо спешить, либо отставать. Человек чувствует то легкость, то усталость, а злых и случайных людей, говорят, одолевает тяжелый мрачный сон. У меня же вдруг появилось столько энергии, столько желания жить, что я запела что-то детское, задорное.
На священной горе все деревья украшены разноцветными ленточками и веревочками, на земле всюду лежат шкатулки с подарками, иногда довольно ценными. Впрочем, наиболее ценные вещи, насколько я знаю, вроде золота или серебра, люди предпочитают здесь закапывать.
Я оставляю нехитрые дары, и вдруг у меня появляется назойливое желание просить у высших сил здоровья. Заставляю себя думать, что просить я буду в церкви или же просто дома — в обычной атмосфере привычного одиночества, а здесь я по велению души и зову предков. К тому же меня не покидает ощущение, что кто-то рядом есть. А потому здесь я хочу просто чувствовать. Так я решила про себя, и сразу стало спокойно.
Я присела и увидела рядом с собой заросший травой большой звериный череп. Вспомнив слова из «Песни о вещем Олеге»: «Из мертвой главы гробовая змея, шипя между тем выползала», я осторожно отодвинулась от черепа.
На священной горе такой заряд энергии, что ощущаешь его даже на физическом уровне, а потому находиться долгое время в одном положении просто невозможно. Я встала и начала разгуливать, потом снова присела, на этот раз «на дорожку», и отправилась обратно.
Вдруг поймала себя на том, что в голове нет привычной ноющей боли. Стало легко: мне на мгновение показалось, что я только-только родилась и что ветер, и солнце, и траву, и землю чувствую первый раз в жизни.
До чума я добралась удивительно быстро и впервые за долгое время со счастливой улыбкой на лице. Кажется, от меня исходила какая-то особенная энергия.
— А, журналистка, вот ты где! Привет-привет! С утра уже на ногах. Тебе бы в тайге жить, сколько бы успевала сделать всего, а ты в городе поселилась… — Такими словами встретили меня хозяева и сделали обычное для данного случая предложение. Они просто сказали, безо всяких церемоний: — Айда пить. У нас теперь такой повод, такой повод есть! Тэтамбой всю жизнь, кажный год нонешнего числа должон нам подарки дарить будет. Мы уже заказали ему ящик сгущенки.
С этими словами мне налили почти полный стакан водки, и я сразу же, не раздумывая, все выпила. У меня тут же закружилась голова, стены поплыли, во всем теле появилась легкость; но не та легкость, какая была у священной горы, а другая — я полностью перестала собой владеть. Это состояние длилось пару минут, а после перешло в ноющую боль.
Ко мне подошел местный шаман и сказал:
— Есть люди очень, очень сильные, они рождаются дважды.
Я же, плохо соображая, ответила, что уже слышала что-то подобное, будто человек в каждый возрастной период своей жизни входит младенцем…
— Нет, я не то хотел сказать, — отрицательно покачал головой шаман. — Бывает, что человеку дана одна судьба, например он должен прожить столько-то лет и так-то и так-то. Но он живет очень достойно, и тогда его жизнь улучшается и продолжается, но все происходит очень болезненно. И это называется, хочешь верь, а хочешь нет, вторым рождением. Переход от полусмерти к полурождению происходит в самом прямом смысле этого слова. Поняла?
В ту минуту мне была совершенно безразлична моя судьба и разговор о втором рождении: стало неважно, что ждет впереди. У меня пересохло в горле, и я попросила шамана принести мне горячего чая.
— Счас будет, обожди чуток, — пообещал шаман и зачерпнул в мой стакан из стоящего рядом сорокалитрового бидона холодной воды.
Я вопросительно посмотрела на собеседника. Он вежливо протянул мне стакан и ушел, — сказал, что за чайным пакетиком. Вдруг, как только он повернулся ко мне спиной, вода в моем стакане забурлила, закипела. При этом внешняя поверхность стекла оставалась абсолютно холодной, благодаря чему я не обожгла руку. Я удивленно смотрела на происходящее и думала: как, наверное, интересно быть шаманом и знать то, что другим недоступно.
— Ты, журналистка, какой чай больше любишь — китайский или индийский? — услышала я вопрос.
— А мне без разницы, — совершенно равнодушно ответила я.
— Тогда бери индийский. Тебе он больше понравится и к настроению твоему подходит.
В следующее мгновение я пила обжигающе-горячий чай и о чем-то совершенно отвлеченном беседовала со старым шаманом.
— Ты правильно сделала, что не стала трогать медвежий череп на священной горе, — сказал он мне, набивая трубку ароматным табаком. — Там в самом деле была змея, правда не черная, как в стихе, а «огневка», тоже ядовитая. Любят они это дело — в пустые черепа заползать.
— А что я неправильно сделала на священной горе? — спросила я, нисколько не удивляясь.
— Надо было что-нибудь попросить там у высших сил, — услышала в ответ. — Мы же люди пока, а не духи. А людям всегда что-то надо.
— А я не знаю, чего хочу, — сказала я, прямо глядя в глаза шаману.
— Ты хочешь покоя. Но покоя странного, чтобы в душе царила тишина и при этом можно было ощущать все краски, запахи и звуки мира. Трудно тебе без тайги-то. Но у тебя все получится как хочешь. Со временем, конечно. Только об одном прошу — не забывай нашу тайгу. Что это я? Свою, конечно, свою тайгу. Эта тайга давно тебе стала своей, родной. Не забывай ее, и все у тебя получится. Все-все.
— А это в принципе возможно? — спросила с некоторым удивлением я.
— Да. Только немного потерпи. Все у тебя будет. Ты подумай, хорошо подумай над собой. Волна бьется о берег — и ты счастлива, муравьи суетятся в своем муравейнике — и ты снова счастлива, ходишь босиком по матери-земле, ощущаешь ее тепло — и опять купаешься в счастье, как маленький глупый олененок в лучах первого в своей жизни солнца. Ты как маленький олененок, честное слово. Не обижайся.
Тут к гостям вышли молодожены Тэтамбой и Коко, непривычно розовощекие, но счастливые. Они гармонично вписались в праздничный завтрак, тем более что хозяйка как раз принесла на большом подносе к столу свежесваренное оленье мясо, которое аппетитно пахло на весь чум и даже двор.
Надо заметить, что северяне весьма терпимо отнеслись и ко мне, и к московским гостям. Нам они предложили вареные и жареные блюда, за исключением, естественно, строганины (строганина для ханты больше чем блюдо — это почти лекарство), а сами ели преимущественно сырую пищу, но с таким аппетитом, какой мне и не снился. Единственное, в чем сходилось мнение хозяев и гостей, так это в спиртном. Вино, настойку и водку все пили исключительно одинаково.
Молодой жене подали главное блюдо. Коко аккуратно взяла сырое легкое, от которого еще шел пар, и начала медленно есть. Все краем глаза следили за ней. Если вчера от души веселился Тэтамбой, то сегодня был ее законный праздник, и устанавливать порядки предстояло ей — будущей хозяйке и матери семейства.
Считается, что сегодня все должны исполнять ее желания, о чем она ни попросила бы, а уж исходя из этих желаний, старейшины рода во главе с шаманом будут судить о ее характере и о будущей жизни.
В чуме установилась тишина. Молодая, быстро закончив трапезничать, осторожно, чтобы не размазать помаду, вытерла расшитым полотенцем края губ, подошла к шаману, присела возле него на корточки и попросила:
— Расскажи мне, шаман, о людях. Какие они?
— Бедная, бедная девочка, — воскликнула тетя Натэ, — она совсем мир не знает. Тяжело ей будет. Тяжело…
— Люди, они испорченные придуманной наукой, — ответил ей шаман. — Враг ополчился на мир и закрыл людям глаза разума. Они не умеют слушать себя, чувствовать и видеть, а уж предчувствовать и предвидеть — тем более. Посмотри на оленей — они чувствуют опасность, а когда знают, что ее не избежать, голодают или едят горький мох, который быстро заживляет раны. Люди другие…
— Доченька, милая Коко, ну что ты пристала к шаману, — нежно укорила молодую жену хозяйка. Она боялась, как бы дочь ни выкинула чего-нибудь такого, за что ей с мужем будет стыдно перед новыми родственниками. — Нам с шаманом сейчас рассчитаться надо и отпустить его. Ветер с Белой горы еще утром подул — ему пора домой.
После этих слов шаман встал и направился к выходу в боковом пристрое чума, где обычно хранятся продукты. Его ждали довольно богатые, по меркам северян, дары — ящик маргарина, ящик соли, мешок сахара, мешок пшеничной муки, большая коробка спичек и ящик водки.
А между тем приходили в себя после вчерашнего веселья ученые из Москвы, и начали расспрашивать хозяев и гостей о снежном человеке. При этом вид у них был довольно серьезный, они даже попросили разрешения включить диктофоны и видеокамеру.
— Журналистка, расскажи им что-нибудь, чтобы отстали, — обратился ко мне хозяин. — Но святые места, прошу, не упоминай. Расскажи, расскажи, у тебя же лучше получится, да наври маленько для пущей убедительности, глядишь, и от нас отстанут. И кто знает, может, уедут побыстрей. Не нравятся они мне.
— Нет, не могу, — ответила я. — Им нужно авторитетное мнение аборигена.
— Тогда скажи, пущай записывают, — тяжело вздохнул хозяин чума. При этом он выглядел так, будто его обязали делать что-то неприятное.
Впрочем, его можно было понять: общаться с учеными, отвечать на их вопросы и сносить насмешки, когда кругом все веселятся, не каждый хант сможет. Отец Коко в этом смысле являлся счастливым исключением.
После того как он выразил готовность общаться с учеными, Коко и Тэтамбой поморщились и, взявшись за руки, отошли к печке. К ним же присоединилась добрая половина гостей, и, судя по счастливому смеху, всем было весело. Я смотрела на них с грустью и некоторой завистью — мне предстояло переводить разговор.
— Лесной дух — это существо, как ты или я, но из другого мира, — начал медленно хозяин. — Он появился на земле вместе с нами. Но когда мы учились говорить, произнося звуки, а затем слова, он развивался по-другому. Он силы или, как вы говорите, энергию прикладывал к мысли и теперь, подобно тому как мы можем слышать звуки на расстоянии двух, трех, двадцати шагов, на таком же расстоянии он умеет видеть наши мысли, поэтому близко к нему подойти невозможно. Даже ежели ветер дует с его стороны, к зверю в таком случае можно подойти совсем близко, впритык, носом к носу, а к духу — нет. К тому же у него развита сила взгляда, он посмотрит и как враз парализует, ипноз — так это называется у ученых.
— Гипноз, — поправила я.
— А как его можно увидеть? — спросил один из ученых.
— Тебя как зовут? — вопросом на вопрос ответил хозяин.
Я перевела.
— Ну Алексеем зовут.
— Слушай, Алексей, — сказал серьезно рассказчик, — ты его не увидишь никогда…
— Почему? почти хором спросили москвичи.
— Потому что шаман сказал, что один из вас по имени Алексей утонет этой осенью…
Я снова перевела.
Ученых охватила паника. Оказалось, среди них два Алексея. Молодой аспирант и профессор Алексей Юлианович, глава экспедиции. Воцарилось молчание. Стало слышно, как в стаде неподалеку фыркают олени и бегает, резвится Чирок. Нарушил тишину Алексей Юлианович:
— Ну, господа, это же чистейший бред — слушать шамана, уверен, в прошлом выпускника какого-нибудь ГПТУ или вообще — человека с начальным школьным образованием. Они даже свои имена пишут с ошибками. А потому, дорогие мои, давайте сделаем снова серьезные лица и будем слушать аборигена, тем более что милая девушка нам переводит довольно быстро и, надеюсь, точно. — Он кивнул в мою сторону.
— А кто-нибудь из ваших видел снежного человека? — спросил Алексей.
— Снежного человека чувствовали многие, видели единицы, — снова начала переводить я. — В преддверии встречи с ним у человека возникает паническое чувство страха, хочется спрятаться, убежать. Но он не всегда бывает злым. Снежные люди, или, как их еще называют, хумпалэнэ, или комполь, часто выручают попавших в беду. Вот был такой случай.
Четыре года назад в тайге заблудилась девочка восьми лет. Ушла с другими детьми за брусникой и не вернулась. Ее искали, что называется, всем миром. Искали две недели, не нашли даже следов и тогда, как велит обычай, справили поминки. У матери глаза высохли от горя, братья и сестры разобрали и сожгли ее кровать.
Было это в июне. А в августе она вернулась в родное стойбище как ни в чем не бывало. Мать снова в слезы, а дочь молчит — суровая такая, тихая. Собрались старейшины, почитай, изо всех окрестных стойбищ, начали расспрашивать ее, где была, с кем, что ела? Девочка серьезно так ответила, что была у матери. Тогда ее попросили описать, как выглядит ее мать. Она рассказала, что мать величиной почти с молодую сосну, которая растет на твердой земле. Она кормила ее свежей рыбой и орехами, а когда падал дождь, заботливо накрывала ее свои прозрачным платком.
— Что с девочкой теперь? — спросила на этот раз у хозяина я.
— Она стала задумчивой, хотя учится очень хорошо, почитай, лучше всех в интернате, много молчит и часто ходит в лес, теперь ей уже родственники не запрещают.
— Ну, это одна из наиболее типичных баек, — ответственно заявил Алексей Юлианович. — Хотя надо записать имя девочки. Будем в городе, обязательно зайдем в интернат и навестим. — Профессор решил обратиться ко мне: — Извините, вы наверняка часто общаетесь с местными. Слышали от них касательно интересующей нас темы что-нибудь правдоподобное?
— Одни к факту существования хумпалэнэ относятся с подозрением, другие — со страхом, третьи — с иронией, — сказала я. — Но как-то я с главным охотоведом района объезжала охотничьи домики и вот что заметила: буквально во всех домиках, а они находятся на приличном расстоянии друг от друга, прострелены потолки. Я тогда осторожно, ненавязчиво стала расспрашивать у охотников, почему те стреляют в потолок. Многие из них пробовали отшутиться, мол, по пьяни палят, нов итоге выяснилось вот что: частенько, когда охотник один ночует в лесу, он просыпается среди ночи от тревожной мысли, что на него сквозь крышу смотрят чьи-то большие, налитые кровью глаза. Это ощущение не исчезает, но стоит пару раз выстрелить в потолок, как сразу становится спокойно…
— А вы не подскажете, где вы в последний раз видели хумпалэнэ или хотя бы его следы? — как нечто само собой разумеющееся спросил Алексей Юлианович.
— Так, — обратился ко мне хозяин, — москвичам, как я понимаю, надо показать какую-то диковинку, как в этих… музеях, чтобы враз все просто и понятно было. На каждый вопрос — свой ответ. А если что непонятно, то это должно быть мистическое или экзотическое. Только ни в коем разе не водить их к древним святыням. Что бы им такое показать, чтобы они довольные уехали?
— Может быть, кладбище? — робко предложила я.
— Зачем кладбище-то показывать? — не понял хозяин.
— Ну как же, — стала я пояснять, — все кладбища народа ханты довольно оригинальны, в городах таких нет, в Москве тем более. Провожу их на кладбище, расскажу пару преданий, и они, удовлетворенные, уедут, а впечатлений хватит надолго, уверяю вас.
— Правильно, — согласился хозяин. — Ты их проводи, поговори с ними, но не задерживайся. Мы сегодня всем стойбищем будем приносить жертвы в овраге лесного духа. Тебе это будет интересно. Да и полезно, наверное.
— Постойте-постойте, — залепетала в замешательстве я, — но ведь хумпалэнэ, или комполь, в одном из переводов обозначает именно лесного духа, — то есть…
— Ты правильно поняла, — услышала я ответ подоспевшей к разговору хозяйки.
Провожать ученых пусть и не в глубокую тайгу — сущее наказание. Они каждую минуту останавливаются пить, прыскают друг друга антикомариным дезодорантом, снимают все подряд видеокамерой, травят анекдоты, спорят, а самое неприятное — двигаются очень медленно и бесконечно ноют, вспоминая город с его супермаркетами.
— А помните, как мы искали снежного человека в уссурийской тайге, — обратилась молодая женщина к профессору. — Коля с Лешей вышли из палатки и прямо чуть не угодили в лапы медведю. Хорошо, хоть их было двое, медведь испугался и убежал, а если бы один кто-нибудь… Интересно, а тут водится крупное зверье?
Последние слова не успели растаять в воздухе, как мы услышали впереди протяжный волчий вой. Среди ученых поднялась паника. Они предположили, что на них может напасть стая, а на всех имеется только одно ружье.
— Не стоит бояться, — поспешила я их успокоить. — Теперь июнь, и волки ходят поодиночке.
— Ну раз так, — сказал Алексей Юлианович, — стало быть, таков закон природы и нам бояться нечего, правда?
— Интересно, а местные волки этот закон знают? — полюбопытствовал Алексей.
Тем не менее мы решили идти вперед — на этот раз молча, что меня очень порадовало, — и правильно сделали, потому что вскоре оказались на кладбище.
Я была права, кладбище ученых и впрямь поразило. Тут есть чему удивляться. Ведь могилы народа ханты — это лодки с перевернутым кверху дном, а внизу с правой стороны у каждой такой могилы-лодки небольшое отверстие. Туда родственники кладут обычно то, что забыли положить покойнику в гроб. Как правило, это чашки, ложки, бритвы, расчески. Иногда приносят сюда и еду.
— Арина, пожалуйста, расскажите нам, что этот ритуал обозначает, — попросил меня профессор.
Я улыбнулась: на меня были направлены пять цифровых диктофонов. Надо же! Журналист дает интервью.
Помня наставления хозяев чума, я начала терпеливо рассказывать:
— У народа ханты вся жизнь — это река, огромная река времени. А человек в ней, понятное дело, плывет на лодке. Лодка у живого человека всегда должна быть на привязи, а если лодка вытащена на берег, то, значит, или река замерзла, или лодка нуждается в починке. При лодке непременно должно быть весло, иначе случится несчастье… А здесь, как вы видите, все лодки перевернуты вверх дном и без весел, значит, люди ушли на дно реки жизни…
— А какие-то особенности у этих похорон есть? — спросил кто-то.
— Особенности, как у всех народов, — ответила я. — Провожают, плачут, непременно молятся, соблюдают траур, устраивают поминки.
— А жертвы по этому поводу приносят? — поинтересовался профессор.
— В похоронном обряде жертвоприношений нет. Ведь смерть для человека из рода ханты — это счастье, это присоединение к предкам. Это переход от одной жизни к другой, правда, переход довольно болезненный. Считается, что когда душа выходит из тела, она видит множество разных дверей и знает, что в одни из них ей нужно пройти, но пройти только один раз. Потому она боится сделать ошибку, тревожится, бродит. Именно поэтому возле покойника принято дежурить по очереди родным. Если увидят какие-то изменения — должны немедленно шамана позвать. Он-то и поможет душе найти нужные двери в следующей жизни…
Тут Алексей, прикуривая от сигареты Алексея Юлиановича, вспомнил про снежного человека, который и являлся целью их визита в тайгу.
— А этот их… хумпалэнэ как-нибудь со всем этим связан?
— Нет, — ответила я (признаться, мне этот разговор стал уже порядком надоедать). Хумпалэнэ, согласно преданиям, из другого мира. Они охраняют людей, заботятся о них, если те, конечно, того заслуживают, а если видят, что от какого-то человека мало пользы, могут сделать так, что он останется в лесу навсегда, не более того. Вся их жизнь со своей системой ценностей происходит параллельно нашей.
На этом допрос окончился.
Ученые еще какое-то время побродили по кладбищу, поснимали, а потом скинули рюкзаки и устроили неподалеку привал, чтобы подкрепиться. За едой я рассказала спутникам о соседней с нашим стойбищем достопримечательности — о старом идолослужителе.
Городские люди, к сожалению, любят такие истории и охотно их тиражируют. Но это даже хорошо. Не надо показывать им настоящее, а значит, можно его сберечь.
Ромка, будущий выпускник Московского государственного университета, приехал после сдачи очередной сессии в свой родной Ханты-Мансийский округ и первым делом принялся строгать из молодого кедрача идола; а потом вместе с отцом и старшим братом сел в джип десятилетней давности и поехал в долину идолов.
Там уже для идола был сооружен небольшой полуоткрытый чум. Возле него суетился пожилой хант, который должен был вдохнуть божественную силу в фигурку. Отныне пожилой хант будет считаться хранителем молодого шайтана, а идол из молодого кедрача, стало быть, и есть сам шайтан, которому полагается и поклонение, и жертвоприношение, и, разумеется, просьбы о помощи во всех житейских бедах.
Процедура обожествления проста. Ее и совершил хант, когда все уже уехали. Он призвал духов земли, воды, огня и неба помогать новому идолу, а когда танец с молитвами подошел к концу, принялся украшать шайтана одеждой и украшениями, заодно осыпая проклятиями тех, кто будет охотиться в ближайших лесах. «Пусть будут жестоко наказаны их дети, внуки и правнуки». Но еще большее проклятие ожидает тех, кто осмелится у добычи отрезать уши. Согласно обычаям северных народов это не просто дурная примета. Это что-то вроде рока. И на такой поступок может отважиться лишь тот, кого окончательно покинул разум…
Время шло. Рядом с чумом идола выросла крохотная избушка идолослужителя, ревность которого к своему божеству граничила порой с безумием. Он идола мыл, полировал, а когда увидел, что дерево, несмотря ни на что, начинает чернеть, покрыл его «Пинотексом».
А люди тем временем шли и шли. Несли еду, одежду, украшения, деньги и даже бытовую технику, до которой ханту не было ну совсем никакого дела. Зачем, спрашивается, ему соковыжималка фирмы «Bosh», если в чуме нет электричества? Но тем не менее он дар принял, как полагается, и закопал его вместе с другими подарками, чтобы шайтан мог им пользоваться в своем другом измерении.
Однако далеко не каждый мог запросто подойти к идолослужителю. Он принимал только своих людей. Это могли быть как благочестивые представители северных национальностей, так и их потомки, частенько смешанных кровей. Одно время в близлежащей деревушке молдавско-мансийский брак был вполне обычным делом.
Помогал идолослужитель и высокопоставленным представителям других народностей, ведь согласно северной религии (как, впрочем, и религии вообще) начальство нам дано свыше.
Зато простой русский, в том числе и журналист, доступа к святому месту не имел. «Идите, идите отсюда! — кричал хант представителям местной телекомпании. — Вы всю жизнь проводите в долине смерти. И других за собой тащите!» После этих слов последовала площадная брань, которую телеоператор записал и впоследствии ее могли услышать многие.
Казалось бы, после всего увиденного и услышанного людской поток к этому месту должен иссякнуть. Но не тут-то было. Любопытный народ отныне всеми силами стал стремиться в долину идолов. Теперь считали, что узелок, завязанный на ветках березы, росшей рядом с чумом, обязательно принесет удачу и исполнит любое желание, ведь святое место на то и святое, чтобы помогать грешникам.
Образ пожилого ханта в народе постепенно стал обрастать легендами. Он, мол, матерится, чтобы злых духов отпугнуть. А принимать людей не хочет, потому что все их грехи взваливает на себя. А тот факт, что идолослужитель не пьет спиртное, вознес его на такую вершину почета, о которой многие политики или поп-звезды могут только мечтать.
На этом фоне его согласие на интервью со мной (пусть и коротенькое) было сродни выигрышу в лотерею. Как сейчас помню, пришла моя тетя, способности которой «пробить» что угодно являлись просто фантастическими, и сказала: «Запомни, ты — внучка Верхне-Обского шамана. А если будет хант что-то большее спрашивать про деда, то скажи, мол, духи тебе повелевают молчать».
Разговор с хантом был коротким и убедительным. Деда-атеиста в историю впутывать не пришлось. Оказалось достаточно того, что я прихожусь родственницей Ромке, который выстругал божество, а значит, меня и весь мой род ожидает слава, почет и еще что-то в этом роде.
Хант говорил, а я думала. Почему, интересно, люди так легко создают себе богов и верят в них? И, говорят, будто пророчества шамана сбываются.
Ответ пришел сам собой. Хант повернулся ко мне спиной и стал закапывать в землю новенький калькулятор — это жертвоприношение дочери одного коммунального начальника. Ей после этого жертвоприношения стало легче, сказала, что обрела какую-то внутреннюю гармонию. «Боже мой, — подумала я, — как все с душевным миром просто и понятно».
Мои спутники этой историей, впрочем, абсолютно правдивой, остались вполне довольны.
Обратно мы вернулись в полном изнеможении, не было сил даже разговаривать. Хозяева тут же предложили нам поесть и передохнуть. А когда мы немного перевели дух, воспитанные и образованные москвичи вдруг повели себя не лучшим образом. Узнав, что за девственность Коко Тэтамбой должен родне невесты ящик сгущенки, они подняли его при всех на смех. Ситуация многократно осложнилась тем, что и Тэтамбой, и Коко вполне сносно знали русский язык, как впрочем, и большинство северян.
Надо ли говорить, что ханты обиделись все как один. Сначала вышел на середину чума хозяин, посмотрел сердито в глаза Алексею Юлиановичу, резко повернулся, плюнул в сторону печи и отошел.
— Отвернитесь от них, — скомандовал он остальным.
Все гости от москвичей быстро отвернулись. Затем возле печи постелили большой ковер, накидали туда разных покрывал, громадных пуховых подушек и легли. Мне же было указано на самое уютное место — за печкой на шкурах. Хозяин сразу всем дал понять, что я здесь своя. А то, что все разом прилегли, следует понимать как высшую степень непочитания.
Я сказала ученым, чтобы они уходили подобру-поздорову.
— А как же вы, Арина? — обратился ко мне Алексей.
— А я останусь здесь, меня отсюда пока не выгоняют.
— Значит, тут будет свальный грех, — авторитетно заявила молоденькая ученая девушка. При этом в ее глазах загорелись непонятные искорки.
После ее слов вся экспедиция, ерничая, покинула чум.
Как только они удалились на приличное расстояние, все встали и быстро начали собираться на жертвоприношение лесному духу. Естественно, пошла и я.
Если снежный человек в действительности существует, то он непременно будет в восторге от сушеной рыбы, кедровых орехов, ржаных лепешек и засахаренных ягод, которые ему принесли в немалом количестве.
А если нет, то пусть так все и останется милой северной легендой, где, как и в православии, и в исламе, и в иудаизме, и в других, наверное, религиях, за все хорошее надо благодарить Бога или судьбу. Своему ближнему зла не причинять и просто приветливо относиться ко всем людям, видя в каждом в первую очередь образ Божий, а не гражданина или еще кого-нибудь.
…Когда северное солнце прохладным вечером спускается на тайгу, оно сначала обязательно искупается в Золотом озере, где водятся огромные, величиной с добротную сковородку зеркальные караси, а потом, как капризная модница, надушится сладковато-пряными запахами таежного леса, где смешано все, начиная от болотных лилий и заканчивая сосновыми шишками и молодым камышом. Такой запах забыть или перепутать нельзя.
Я любовалась этой красотой и четко осознавала: мне пора. Завтра на заре с первыми утренними лучами я с разрешения хозяина сделаю несколько фотоснимков, попрощаюсь и уеду к себе домой, в большой серый город — в мир электричества, электроники, сотовой связи и… одиночества.
Всю ночь мы проговорили с хозяевами чума о жизни, любви, политике. Утром я пообещала с нарочными прислать им бинтов, зеленки, шелковой веревки для силков и шампуня, и мы попрощались.
Гостеприимные ханты положили мне в дорогу вяленой оленины, сушеных грибов и уникальное блюдо шакрану — из язычков зеркальных карасей. Считается, что этот продукт укрепляет и заживляет организм.
После операции, кровопотери или другой напасти в тайге первым делом готовят человеку шакрану. Если же после родов у молодой матери по какой-либо причине нет молока, новорожденного тоже кормят шакрану.
…К двенадцати ночи я была уже в Тюмени и все, недавно случившееся со мной, стало казаться не более чем сном.
Я, счастливая, со здоровым румянцем на щеках, отправилась спать в свою мягкую и уютную кровать.
Боже, как хорошо возвращаться домой! Как хорошо иметь свой дом — теплый и удобный. С этими мыслями я быстро заснула.
А ночью меня снова посетил Саэль. Мой Саэль…
Я так по нему соскучилась, что долго держала его нежные руки в своих ладонях и не хотела их выпускать. И молча, преданно смотрела в его глаза. Будь моя воля, я бы стояла так вечно, честное слово! «Саэль», — затрепетало в груди.
— Саэль, — выдохнула наконец я, — мне нелегко без тебя. Ты и только ты можешь понять, как я была несчастна все это время. Какие-то люди крутились вокруг меня, происходили события, но не было самого главного — покоя в моей душе. Впрочем, несмотря на все это, я сейчас почему-то счастлива. Почему так, Саэль?
Он ответил, что покой в душе бывает редко, особенно в нашей земной жизни. Нужно просто научиться терпеть, творить добро, бесконечно прощать всех, кроме себя, молиться и тогда обретешь особую силу, способную двигать горы и океаны.
Но я, кажется, чего-то не поняла или не хотела понимать, ведь я была рядом с тем, кому радовалась душа, а слова и мысли были безразличны.
Саэль бережно взял меня за руку, и мы полетели к бомжу Грише на день рождения.
Этот день я буду помнить вечно.
Гриша нас уже ждал. Он сварил уху на костре, нарезал ломтиками заплесневелый сыр и черствую колбасу, открыл банку грибов, срок годности которых истек еще в прошлом году, нарезал четвертинками полугнилых яблок, правда, гниль он накануне аккуратно вырезал.
Уху Гриша разлил в пустые консервные банки с надписью «Язь в собственном соку», и даже нашлась у него немного скрученная алюминиевая ложка, которую он с торжественным видом вручил мне, а для Саэля припас обломанную по краям морскую ракушку. Сам же уху просто пил, при этом часть ее медленно текла по небритому Гришиному подбородку.
Но тут я по-настоящему удивилась: у Гриши нашлись совершенно новые хрустальные бокалы, в которые он любезно налил нам шампанского. Столом служил перевернутый деревянный ящик из-под керамической посуды, за который мы все вместе сели, подогнув под себя ноги. На той стороне ящика, где сидела я, еще оставалась бумажка с надписью: «Осторожно, не кантовать!».
— Гриша, дорогой Гриша, — сказала я, удобно устроившись, — я хочу поднять тост за то, чтобы твое сердце, твоя душа, твои мысли всегда-всегда, несмотря ни на что, оставались такими же чистыми.
— Прекрасно, принцесса, прекрасно, — согласился бомж.
Мы, мило улыбнувшись друг другу, с приятным мелодичным звоном чокнулись. После закуски я, как любая женщина, начала жаловаться на свою судьбу, сказала, что мне в жизни не хватает гармонии и спокойствия.
— А ты записывай мысли, которые тебе приходят, когда бываешь наедине с собой, — сказал Гриша и вдруг добавил: — Вот недавно, в поезде, тебе пришел чудный стих, почему ты его не записала?
— Я его просто-напросто забыла, — виновато прошептала я, опустив глаза.
— Ты забыла? Запомни, принцесса, такие стихи забывать нельзя! Я их, например, храню в своем сердце как дорогое сокровище.
Гриша посмотрел на меня, как смотрят, наверное, на живых богинь и вдохновенно полушепотом произнес то, что мне мимолетно пришло в голову накануне, когда я возвращалась из поездки и думала о чем-то далеком от стихов:
— Неплохо, весьма неплохо, — сказал Саэль, с улыбкой обращаясь ко мне. — Вот тебе и лекарство от душевной пустоты и одиночества.
— Давай, принцесса, выпьем за тебя и за твои прекрасные стихи, — предложил Гриша и уверенно разлил вино по хрустальным бокалам.
Шампанское щекотало нос, но вместе с тем что-то в его вкусе было необычным; оно пахло мокрым грибным лесом, спелой брусникой и молодой елью.
Внезапно мне стало легко, голова закружилась, глаза закрылись сами собой, и я поняла, что нахожусь в другом измерении. Саэль и Гриша смотрели на меня зачарованно, а я глубоко вздохнула, посмотрела на небо и поднялась высоко-высоко, взмахнула руками, поправила волосы и полетела к яркому лучу света. Струи теплого солнечного воздуха подняли меня высоко над землей.
Я посмотрела вниз и увидела небольшую, невероятно прозрачную речку, на дне которой отчетливо виднелись камни. Я полетела прямо к ней. В водной глади отразилась парящая женщина с распущенными длинными волосами. Я подлетела к самой воде и нырнула. Уверенно проплыла над дном, увидела целое семейство раков, схватила самого крупного за хвост и быстро вынырнула с ним, но потом, немного подумав, отпустила его обратно в реку и снова взмыла в небо.
Вдруг я обнаружила, что могу в воздухе кувыркаться и выделывать разные трюки, а еще, что на мне нет одежды, вместо нее зеленое платье почему-то из мха и березовых листьев, а волосы достают аж до колен.
Вспомнила, что пару дней назад я вывихнула ногу, а сейчас посмотрела, — нога цела и здоровехонька. Я подлетела к ближайшей туче, несколько раз пробежала по ней, посмотрела вниз. Возле большой городской свалки о чем-то оживленно спорили двое мужчин — Саэль и Гриша.
Я полетела к ним — обожаю их разговоры!
— Понимаешь, — горячо жестикулируя, говорил Гриша, — любовь в мире людей — это всегда страдание. Исключительно всегда. Тебе кажется, что ты не видишь минусов в любимом человеке, а сознание, или, если хочешь, подсознание, тем временем фиксирует его сморкание, волосы под мышками. Ты любишь за щедрость, а она, эта щедрость, оказывается, на всех распространяется — на братьев, сестер, родителей, подруг, проводницу Тосю… Ты любишь за справедливость, а твоя любовь говорит друзьям о твоей жадности и черствости… С плотскими делами еще хуже!
В нашем городе живет весьма образованная и ухоженная женщина — назовем ее К., которая устала от грубого общения с местными мужчинами. Все ей казались беспросветными хамами и тупицами. Дай, думает, выйду замуж за иностранца. Это оказалось возможным, тем более что один негр ею очень заинтересовался. Любовь, понимаешь, когда не надо, бывает слепа. А негр, между прочим, оказался очень хорош. И в финансовых делах преуспел, и — извиняюсь перед дамой — в постельных тоже.
В общем, почувствовала она себя с ним женщиной. В большой степени этому помогли огромные букеты лилий, роз, гвоздик и хризантем. А когда случалось, что в нашем холодном городе он садовых цветов не находил, покупал необычные комнатные — каллы и цирерии.
Вскоре он предложил К. выйти замуж и уехать к нему на родину. Женщина, сердце которой к этому времени растаяло, как пломбир жарким днем, согласилась. Теперь уже она в любви и счастье была уверена на все сто.
Приехала она, значит, со своим законным мужем на африканский континент, а там у ее возлюбленного… шестьдесят жен и сорок восемь детей! От любимой русской супруги африканец ждал сорок девятого!
Сразу по приезде он исчез из ее поля зрения. Женщине определили место в нижней, подвальной части дворца, поздравили, дали много дорогих украшений и сказали, уж не знаю на каком языке, что отныне ее прямой и единственной обязанностью будет мытье ног по вечерам вечно пьяному или обкуренному свекру…
И это еще что! У другой женщины, ее соседки по гарему, обязанность была куда похлеще, вовсе не для слабонервных. Она должна была каждый день сцеживать собственное молоко и кормить им… любимого варана-супруга.
Единственной отрадой в этом аду стали прогулки по дивному саду-оазису, который раскинулся прямо посреди пустыни. Но и в нем, кроме диковинных растений и птиц, мини-фонтанов, изысканных скульптур все больше на эротические темы, водились ядовитые змеи. Эти гадкие твари часто заползали в жилую часть дворца и, случалось, даже кусали кого-то из людей или домашнего скота. Исход в девяти из десяти случаев был смертельный.
Однажды К. проснулась оттого, что через ее живот переползала толстая кобра. От шока женщине стало плохо, начались тут же схватки, и она преждевременно родила семимесячного мальчика.
Наутро роженицу поздравил свекор и подарил ей золотой станок для бритья. А уже через два дня она приступила к своим ежедневным обязанностям — мытью его ног.
Обязанности имелись абсолютно у всех женщин: кто-то мыл дворец, кто-то стирал, кто-то отрубал головы обезьянам, а кто-то готовил из них пищу.
К. часто закрывалась со своим чернокожим ребенком у себя в комнате и рассказывала ему дивные истории о белых снегах своей родины. А когда мальчику исполнилось пять лет, в покоях К. появился супруг и провел с ней страстную ночь, которой, впрочем, хватило на зачатие новой жизни.
Но вдруг произошло то, что женщина теперь называет чудом. К старому свекру за каким-то редким рецептом приехал работник российского посольства, — он-то и помог К. бежать.
В один из пасмурных тюменских вечеров она с двумя детьми вернулась в отчий дом, точнее, квартиру.
На следующий же день позвонил в Тюмень африканский супруг и попросил у К. прощения. Он умолял ее вернуться к нему в Африку и обещал, что сделает ее третьей женой и жить она будет в комнате напротив его покоев. Однако К. это предложение отвергла и теперь в родном городе работает по специальности, а ее дети учатся в местных вузах.
Но на судьбу она не в обиде. Африканский папа шлет такие денежные суммы своим сыновьям, что К. завидует вся родня…
— Ну, и как тебе такая любовь? — закончил свой рассказ Гриша, обращаясь к Саэлю.
— Любовь, она, знаешь, всегда разная. Самое главное, чтобы потом, когда она уйдет, не было сожаления или разочарования, а только тихая добрая грусть. Правда? — Саэль посмотрел на меня.
— Да, конечно, конечно, — ответила я робко.
Начало вечереть. Сумерки наполнили воздух прохладой. Мы попрощались с Гришей и пожелали ему всех небесных благ.
…Елизавета Тимофеевна Нохрина за время, проведенное в больнице, всю оставшуюся жизнь благодарила Бога и судьбу. Там она подружилась с Лешкой Швабровым. Несмотря на то, что он годился ей во внуки, их души оказались невероятно схожими и, как выяснилось впоследствии, интересы тоже.
Леша под воздействием учительницы начал читать книги, ходить в церковь, часами размышлял о смысле жизни и в итоге решил, что ему надо готовиться к поступлению в духовную семинарию. После такого решения ему сделалось необыкновенно легко, и он больше не отвлекался на разные посторонние дела, а жил своим внутренним миром.
Родителям перемены в сыне не понравились. Они его обзывали обидными кличками, а когда он читал или молился, нарочно включали громкую музыку.
По пятницам Натка, зная, что сын теперь предпочитает постную пищу, обязательно готовила что-нибудь мясное. А когда на мясо не было денег, брала в долг.
Лешке ничего другого не оставалось, как голодать в эти дни. К Елизавете Тимофеевне он стеснялся ходить за едой, и, в сущности, напрасно, потому что учительница всегда радовалась ему и охотно делилась с ним всем, что у нее было.
Лешка часто помогал учительнице на даче. Они могли целыми днями спорить о природе человека, о жизни, о политике — в общем, обо всем. Родители Лешки тоже радовались, когда сын уезжал к учительнице на дачу — ведь он оттуда всегда привозил что-нибудь съестное. Но в общении сына с пожилой женщиной они видели только постыдное. То, что разнополые люди могут общаться только духовно, Швабровы даже и помыслить не могли. Без стеснения они говорили друзьям и соседям, что их шестнадцатилетний сын сожительствует с пожилой женщиной, а она в благодарность за это готовит его к поступлению в училище.
Вскоре об этих отношениях узнали все жители окрестных домов. Елизавете Тимофеевне и Лешке не давали прохода. А Лешка и учительница ходили, словно по воздуху, не замечая ни сплетен, ни злых лиц. Их умы находились в постоянном рассуждении и молитвах за вразумление обидчиков, и они от одного этого были невероятно спокойны и счастливы.
Молва о них распространялась с быстротой и вскоре достигла ушей прихожан храма, который Швабров с Елизаветой Тимофеевной посещали регулярно. Но многие прихожане, видя кротость и смирение в их глазах, конечно же, мерзким сплетням не поверили.
Жизнь обоих вдруг наполнилась особым благодатным смыслом, а каждое слово непременно имело свой вес. Ведь, как известно, нет теснее связи, как связь единством мыслей, чувств и целей.
Вскоре Лешка с Елизаветой Тимофеевной вместе с другими паломниками своего храма поехали на экскурсию по святым местам России; а по приезде Швабров пошел послушником в мужской монастырь.
Его часто навещала Елизавета Тимофеевна, и они при встрече каждый раз долго и радостно ворковали как голубки.
Близилась осень, а вместе с ней в северный город приходили холода, люди спешно приводили в порядок свои дома: затыкали окна, балконы, утепляли полы. Но Швабровы-старшие забыли об этом и всю осень не выходили из запоя. К Ленке повадился ходить студент-юрист, как о нем говорили, из вполне обеспеченной семьи. И уже с наступлением первых морозов Ленка записалась в женскую консультацию по месту жительства на аборт.
…Приемное отделение гинекологии. Семь тридцать утра. Женщины выстраиваются в большую очередь. Все с пакетами.
На улице — мерзкий серый дождь со снегом, типичная для Тюмени погода. По сути, это утро ничем не отличается от сотен тысяч других, за исключением того, что очередь состоит из женщин, пришедших делать аборты, — получается, из женщин-убийц.
Лена занимает очередь в «смотровой» кабинет последней. Потом такая же очередь у хирургического кабинета, по-народному — абортария. Женщины в длинных ночных сорочках заходят в кабинет по одному, а там — на кресло, как на эшафот. Некоторые осеняют себя крестным знамением, перед тем как уставить взгляд в одну точку. Мужчина-анестезиолог по-отечески тихо говорит: «Не бойся». Какое-то время Лена внимательно смотрит ему в глаза, но ее ресницы постепенно слипаются, и она засыпает.
Маленькие белые мячики катятся вниз с большой горы, образуют огромную реку и куда-то быстро несутся. Их тысячи, сотни тысяч. Ты — один из мячиков, легкий, как из пенопласта, но подчиненный общему ритму, движешься вместе с другими.
Интуитивно понимаешь, что знаешь какую-то особую тайну мироздания. Еще немного — и ты ее вспомнишь или наконец разгадаешь. И тогда будешь не маленькой частичкой, белым легким мячиком, а управляющим этого движущегося потока, а может, даже хозяином всего растущего. Но…
С огромным трудом открываешь глаза. Ты в комнате, точнее, в больничной палате. На животе — ледяная грелка, на сорочке — большие пятна крови. Понимаешь, что это уже все. Все.
«Как хорошо, — говорит соседка по палате, — что наркоз легкий. Глаза закрыла и…» — рассказывает про легкие мячики.
Открывается дверь, в палату входит акушерка. «Мы там вам слегка матку задели. Будет какое-то время кровить, дня два, наверное, не больше», — обращается она к Лене, подносит пеленку и уходит.
В столовой жиденькая уха и компот. Женщины, стараясь не встречаться глазами друг с другом, вяло перебирают ложками. Повезет тем дамам, за которыми сегодня приедут. А еще больше — тем, к кому близкие мужчины не будут приставать хотя бы неделю, пока все внутри не заживет, не успокоится. Но, увы, на подобное счастье могут рассчитывать далеко не все.
Впрочем, что об этом? Главное теперь — забыть чувство пустоты и безразличия. Рецепт простой — надо отлежаться дома хотя бы день. Но не у всех этот день есть. Домашние и служебные обязанности захватывают женский организм целиком.
Пациентки вдруг, словно очнувшись, начинают говорить, что после аборта начнут новую жизнь, где все-все изменится, и спешно собираются уходить. У ворот многих ждут на машинах мужья и любовники, сигналят, помогают удобнее устроиться на сиденье, целуют руки.
За Леной не приехал никто…
В это время я взяла на работе отпуск за свой счет и снова поехала на Север — на этот раз отдохнуть.
Там меня ждало одно из самых интереснейших событий в году. Ближе к концу ноября традиционно обские угры (ханты и манси) отмечают праздник Медведя.
Парадоксально, но даже в наше время этот праздник считается одним из самых главных в году — наряду с весенним днем Вороны, знаменующим начало теплого периода.
А еще здесь трепетно относятся к срочной службе своих сыновей в вооруженных силах. Тут есть чем гордиться! Ведь сынок научится умело обращаться с огнестрельным оружием и, может быть, даже последней модели. И тогда он наверняка, вернувшись, научит этому весь род и расскажет какие-то армейские новости, а военную грамоту ханты и манси уважают.
И кто знает, может, в недалеком будущем на праздник Медведя дембель из рода ханты станет самым главным участником церемонии, а это, ох, какой почет! И какая гордость матери — ведь это она родила молодого воина!
Итак, праздник Медведя…
Медведь в здешнем миропонимании — это не только лесной зверь, но и возвышенное существо. Давным-давно он жил на небе, но его неудержимо влекла земля. Его отец, верховный бог, уступил просьбам сына и спустил его в люльке на железной цепи на землю, поручив блюсти здесь порядок и справедливость, не причиняя людям вреда. Однако медведь, узнав людей, нарушает наказ отца и, как предписано богом, охотники его убивают и устраивают обрядный праздник — медвежьи игрища, в честь небесного зверя. Медвежьи игрища имеют четко организованный порядок, который включает в себя охоту; доставку медведя домой; встречу в поселке и подготовку к встрече внутри дома; медвежий праздник (песни, танцы, представления); вынос медведя из дома.
Театральное действо происходит, конечно же, во время медвежьего пира, ну а щекочущее нервы — во время охоты. При этом убийство медведя всегда выглядит как бы случайным, преследовать лесного зверя было бы просто опасно. Если, к примеру, охотник обнаружил логово медведя, то он сообщает об этом лишь ближайшим друзьям, рассказывать многим он не решается, опасаясь, что медведь своей звериной интуицией может почуять неладное. Хотя, как показывает многолетняя житейская практика, любой уважающий себя охотник еще с осени имеет на примете несколько берлог, на то, собственно, он и охотник.
Перед началом охоты (как правило, вечером) все собираются в доме у хозяина, где хозяйка всем подает еду и питье. При этом хозяин обязательно проводит обряд очищения. Он сжигает в ложке кору пихты и окуривает этим пищу и мужчин — будущих участников охоты. Все они должны быть освобождены от всего нечистого, что могло бы вызвать гнев медведя, и особенно от того, что связано с прикосновениями к женщине — разумеется, в самом интимном понимании этого слова.
А еще накануне охоты нельзя употреблять спиртное, отчего лица у всех охотников невероятно скучные и серьезные. Довольно, кстати, редкое зрелище: большая компания мужчин остается трезвой на протяжении всего вечера…
При окуривании произносится странный заговор: «Сыночек, доченька. Мы приходим к тебе. Если твой ум направлен к селению с маленькими девочками, с девочками, с маленькими мальчиками, с мальчиками, то подожди!»
Выходят охотники из дома рано на заре, идут тихо, чтобы никто не заметил.
Перед тем как выйти из комнаты, крестят глаза перед изображениями святых. Особенно почитается у народностей Севера Николай Чудотворец. Эта икона имеется практически в каждом доме. После этого охотники перешагивают через дымящуюся ложку.
Оставшиеся дома должны блюсти чистоту. Пока длится путь к берлоге и убиение, нельзя подметать пол, стирать и громко говорить. О телевизоре на это время лучше забыть, впрочем, в эту пору, как правило, не до него. Если запрет не соблюдать, то «медведь будет злым».
Ждать домашним полагается до первых четырех выстрелов. Прогремевшие рядом с деревней четыре выстрела означают, что медведя убили, шкуру сняли и вот-вот занесут в деревню, точнее, во двор хозяина.
Кстати, шкуру у медведя снимают вместе с головой. И вообще для этого случая северянами разработан условный язык. Так, шкуру называют «изготовленная матерью мягкая одежда», снег — «белая пыль», ружье — «гремящая вещь», а самого медведя не убивают, а «низводят» из леса.
Подъем зверя из берлоги — обязательное условие его добычи.
Встречают охотников радостными криками, поливают водой или порошат снегом.
А медведя заносят в дом через заднее окно, кладут на подставку в священный угол и наряжают. Если медведь самец, то ему на голову надевают разукрашенную шапку, на шею повязывают платок; а если самка — на голову повязывают платок, на шею — женский воротник, чаще всего из куницы, расшитый бисером и мелкими монетами. Когти медведя украшают кольцами.
Но это еще не все. Обязательно медведю нужно закрыть глаза, чтобы он не увидел и не наказал тех, кто его убил. Для этого подойдут как монеты, так и медные бляшки. После шерсть зверя обязательно расчесывают деревянной палочкой с вырезанными зубцами. Затем медведю предлагают в чашечках и берестяных сосудах угощение: вяленую рыбу, хлеб, печенье, кедровые орехи, рыбий жир, водку и непременно горсть деревянных стружек, чтобы медведь мог обтереть пасть.
Вот, собственно, и все приготовления. После этого в комнату обычно заходят совершенно пьяные охотники и начинается сам праздник, который длится семь дней и ночей, по количеству духов — гостей любого медвежьего праздника.
Что касается других гостей, то на медвежьи игрища съезжаются представители нескольких родов. В конечном итоге медвежатины на всех не хватает, ведь сейчас ханты и манси стали более-менее просвещенными и мясо варят несколько часов, чтобы избежать даже малейшей возможности заражения трихиниллезом. Да и медведи пошли не такие упитанные, как были раньше.
Да, и еще. Перед мордой медведя нужно обязательно установить семь столбиков, опять же по числу духов. Столбики называются ссоуюх — не так-то просто выговорить, даже с моей способностью к языкам! Каждую ночь сжигают по одному столбику. А в углу напротив медвежьей морды родственники складывают семейные тотемы, которые привезли с собой. Тотемы вырезаны, как правило, из дерева и изображают разных птиц и животных.
Считается, что никому чужому их показывать нельзя, иначе это принесет неудачу. Я, например, пыталась пару раз их фотографировать, но ничего из этого не вышло: каждый раз пленка оказывалась почему-то засвеченной. Вот и не верь после этого в разные народные хитроумности.
В первый вечер охотники обязательно должны что-нибудь спеть. Но поскольку сейчас мало кто знает языки северных народов, то поют в основном на русском…
Естественно, что в этой уникальной программе обязательно присутствуют танцы с переодеваниями мужчин в женское, а женщин в мужское. При этом строго запрещается называть актеров по именам. Ну и конечно, охотники на празднике много врут, впрочем, как обычно. Не обходится медвежий праздник и без гаданий. Предсказывают, когда и кем будет убит следующий медведь, кто за кого выйдет замуж, а у кого ребенок получит высшее образование (даже так!). В общем, за семь дней случается всякое: происходят помолвки, разные купли-продажи, обмен подарками и многое другое.
А на рассвете седьмого дня шкуру из дома выносят (по правде сказать, запах от нее далеко не самый приятный), причем выносят шкуру не через дверь, а в оконный проем. При этом обязательно стреляют, а хозяин должен сказать следующее: «Два охотника сопровождают тебя. Пусть твои чувства не будут скудными, не будут недружелюбными, мы ели и пили на твоем празднике».
Ну а когда все гости разъехались, мне можно наконец-то включить стоящий в углу компьютер, который во время праздника занавесили скатертью, и все записать, пока не вылетело из головы. Кто знает, удастся ли еще раз побывать когда-нибудь на медвежьем празднике, который, честное слово, гораздо содержательнее встречи Нового года.
К тому же меня с работы в последнее время отпускают очень неохотно.
Поэтому я решила на всякий случай проститься с тайгой. Ее люди, стойбища, незамысловатые избы и чумы, которые все время пытается разрушить наступающая со всех сторон цивилизация, давно стали неотъемлемой частью меня.
Милый и такой теплый Север! Я тебя (в охапку с ноутбуком, диктофоном в кармане и фотоаппаратом за пазухой) весь обошла пешком, объехала на оленях, собаках, снегоходах, легоньких лодочках, катерах и «уазиках». Ты мне открыл интересный, удивительный мир. Научил жить и чувствовать, воспитал вкус и любовь к своему сумасшедшему быстротекущему времени, подсказал как культивировать счастье, а покой и душевное равновесие сделал ежедневной потребностью…
Пока я сидела за компьютером и сосредоточенно работала, в комнату неслышно вошли двое вчерашних гостей, с которыми я накануне так весело отмечала медвежий праздник, и предложили мне написать о медвежатнике Иване. Он принадлежит к тем людям, которым на роду написано быть первым в самой мужской профессии на Земле.
Я, естественно, тут же согласилась.
Иван — охотник от Бога. За свою жизнь он завалил девяносто шесть медведей, причем на некоторых охотился в одиночку. Таких, как он, в нашей области, а может, и во всей России, пожалуй, больше нет.
Иван как свои пять пальцев знает следы птиц и зверья, обитающих в тайге, знает законы леса, которые свято чтят представители северных народностей — ханты и манси. И конечно, каждый раз, собираясь на охоту, верит в удачу. Без этого никуда. Ружье у него тоже особое, «фартовое», как он называет. На вид обычная двустволка, а на ней тоненьким шрифтом нацарапано стихотворение Никитина «Утро». Это, говорит охотник, и придает заряд бодрости в моменты отчаяния и холода — непременных спутников любого северного промысловика.
И хотя стихотворение написано без ошибок, с грамотой у Ивана с детства напряженка. Так вышло, что он всего три класса закончил. Служба в армии не в счет, хотя поначалу на нее возлагались большие надежды. Увидев, как стреляет таежник, в армии сразу решили — парню надо дать возможность развивать свой талант в полную силу. Такие люди стране всегда нужны, а грамотно писать вовсе не обязательно, ученых нынче и так много. Так и вернулся Иван домой, из всех армейских наук освоив в полной мере только снайперскую. Дома устроился охотником в леспромхоз, женился и вскоре заработал репутацию самого удачливого и смелого представителя своей профессии.
Говорит Иван мало, в основном за него рассказывают жена и старшая дочь — обе Надежды:
— Вы с папой, пожалуйста, попроще будьте. Он ведь охотник до мозга костей. А охотники вам мало чего могут рассказать. Говорят много обычно те, кто с людьми каждый день общается, с словами правильно обращаться умеет, а папа месяцами пропадает в дремучей тайге, у него даже радио нету. Он абсолютно никаких новостей не знает. Мы ему газеты с собой время от времени даем, но он редко их читает. Иногда вообще не знает, что в стране-то происходит, в мире. А про трагедию в Беслане папа, например, узнал только вчера, то есть два месяца спустя. Долго ругался и от ужина отказался — сказал, что сыт по горло… новостями.
…К ружью Ивана приучил отец. Так вышло, что в расцвете сил он заболел неизлечимой болезнью и каждый прожитый день был на вес золота. Отец решил во что бы то ни стало всех своих четырех сыновей научить охотничьему ремеслу, чтобы, значит, с голоду без него не пропали.
Ивану было шесть, когда он впервые поднял тяжелое ружье, с тех пор с ним и не расстается. Ружье по мере взросления становилось все легче, а вместе с этим приходил и опыт, и знание леса.
Первая серьезная добыча — глухарь. Охотник рассказывает о нем с придыханием, как будто дело происходило только вчера, глаза блестят.
— Мне тогда было семь с небольшим. Иду, гляжу на кедрач, на самые маковки. Накануне снег выпал, но мелкий, несерьезный такой. И вдруг прямо передо мной глухарь — вот такенный (показывает на кухонный стол), на ветке туда-сюда, туда-сюда раскачивается, аж ветка-то прогибается под его тяжестью. Во, птица-то какая! Сейчас таких нету, все мелкие пошли, шустрые. Я прицелился, она — ноль внимания, раскачивается дальше туда-сюда, туда-сюда. Выстрелил. В шею попал. Глухарь неуверенно взлетел, сделал круг и упал на землю, недалеко от меня.
Потом вскоре я еще двоих положил. Радости было — полные штаны. А дома как уважать стали. От старших братьев я после этого дня даже щелбаны перестал получать. Во, привилегии какие! Тяжело оказалось таскать глухарей по первости. Я сам-то был ростом чуть повыше рослого глухаря. Зато сколько радости потом каждый раз было в доме. Глухари, они ведь жирные, вкуснющие! А нас, такую ораву, попробуй прокорми!
Удивляли куропатки. Еще лет пятнадцать назад они были ленивые, непуганые, сидят на ветке аккуратненько, как куры на насесте. Подойдешь совсем близко, выстрелишь, одна упадет, а другие редкий раз реагируют. Это мне запомнилось на всю жизнь.
— Вы всегда с собой в лес берете ружье? — задаю я вопрос Ивану.
— Нет, конечно. Можно ведь просто силки ставить, это тоже охота. На зайца или лису там. Правило здесь должно быть одно — надо убивать ровно столько, сколько тебе и твоей семье надо. И не больше. А охота ради развлечения или отдыха — это, извиняйте господа хорошие, не по мне. За это, как говорят местные ханты, боги наказывают. Вот поэтому я сейчас и на медведя больше не хожу. Шкура мне ни к чему — вон в предбаннике висит, и ту не сегодня-завтра моль побьет, а мясо можно и в магазине купить, сейчас его хоть отбавляй. Медведи, говорят, сейчас болеют чем попало, экология, сами понимаете, какая. Куда это годится?..
Возникает долгая пауза. Я смотрю на богатырские руки Ивана и думаю, что с такой силой, какая наверняка заключена в этих руках, никакой зверь не страшен и ружье не всегда можно с собой брать.
— Ты бы про Белую гору журналистке рассказал, — толкает охотника в бок жена.
— А чего тут рассказывать? — вздыхает Иван. — Белая гора — это запрет. Это крест. Все! Ни-ни. Там раньше, как я понимаю, ханты жертвы приносили. Считается, что на ней все животные неприкосновенны. По местному поверью, на ней разные духи превращаются в животных, а потому убивать их, понятное дело, нельзя. Я раньше, по молодости, во всю эту чепуху не верил. Ну, мало ли что наплетут. Сказки-то многие нынче мастера сказывать.
А тут напарник мой, Витька, взял да и завалил на Белой горе лося. Дело-то обычное, кажнодневное, так сказать. Так у него после этого кругом по жизни нелады пошли. Старший сын через неделю, не поймешь от чего, застрелился, жена ногу кипятком обожгла, а потом и того… стала у нее крыша ехать. Сейчас на инвалидности сидит. Дочь уехала в Ростов к тетке и пропала где-то в дороге. Первые пять лет ее шибко искали. К бабкам обращались, на телевидение центральное, в передачу, которая людей ищет. Красавица редкая была Аленка, коса у нее толщиной в мой кулак… ан нету ее, как в воду канула. Вот и не верь после этого в хантыйские сказки-то…
Иван замолкает ненадолго, а потом, тяжело вздохнув, продолжает:
— После войны развелось в нашей тайге много медведей. Ох, много! Видать, пришли со средней полосы России, там же бои шли. Ну и они, значит, чтобы от войны подальше-то. И жестокие такие, кровожадные, не в пример нашим, таежным. Вред они хозяйству приносили непоправимый. Сначала стали колхозных коров и коней таскать, а потом и до деревенских собак, которые на цепях-то сидят, добрались.
Ружья тогда не у всех были. Нищета кругом. Бывает, услышит в доме хозяйка, как пес скулит, выглянет, а там косолапый его оприходует. Ну и что она, баба, сделает? Закроется на засов покрепче, да и с ребятишками ревет, Тузика своего оплакивает.
Страдали от медведей и люди. Сильно страдали. Одному охотнику, например, медведь ногу откусил, а нашему соседу Митьке лицо до самых костей расцарапал. Еще одному мужику и вовсе голову когтями пробил. Он лет десять после этого еще жил, но уже, как бы это сказать, не в своем уме. И это только у нас. А вообще медведь тогда свирепствовал по всему тюменскому Северу, кого хочь спросите. Лютость свою показывал — мол, зачем его потревожили, с родных мест согнали?
Тогда власти собрались и приняли такое решение: за каждую шкуру медведя выдавать охотнику премию в тридцать рублей, а также четыре талона — на сахар, муку, спички и мыло. Самое главное для жизни. А чего еще, спрашивается, деревенскому человеку надобно?
Тут-то и началась настоящая охота на косолапых. Охотились компаниями по четыре-пять человек, собак специально натравливали. Тогда в наших краях Потапычу туго пришлось. Да и голодные все были. Еду хорошую, почитай, только во сне-то и видали.
Я всю молодость мечтал о таком бутерброде: толстый кусок хлеба, значит, сверху полить растительным маслом, а потом сахаром присыпать. В двадцать семь, кажется, я только смог себе этот бутерброд позволить. Как сейчас помню то удовольствие. В жизни ни о чем другом не мечтал…
Но наиболее сильное впечатление произвела на Ивана личная встреча с медведем.
— Как-то весной я заночевал в лесу у себя в избушонке, вышел по нужде, извиняюсь, штаны приспустил, а медведь прямо на меня как прыгнет, как припрет к стенке, а сам игриво так присел рядом.
Ну, чисто цирк! В полуметре всего, представляете? И глазами так внимательно за мной следит, интересно ему видать, что я буду делать. А я стою, к стене прильнул, не шелохнусь. И так продолжалось минут двадцать, наверное, не меньше. У меня вся жизнь перед глазами пробежала.
Я стоял ни живой ни мертвый, до двери метра четыре, так мне еще надо было ее открыть, оборачиваться. Все, думаю, конец. У меня как раз Санька родился, еще даже месяца не прошло, жалко-то умирать вот так было, ой, не передать, как!
А медведь понюхал воздух, повернулся и медленно ушел, не оглядываясь. Я тогда вспомнил, что при мне ружья нет, быстро забежал в дом, схватил ружье, оно у меня всегда заряженное на случай чего, — вернулся, а медведь, как в кино, по берегу медленно-медленно идет. Стрелять в него я передумал. Что-то человеческое в его характере проскользнуло.
Иван считает, что у каждого медведя свой неповторимый характер. И если один будет на человека охотиться, то другой постарается избежать встречи с людьми и спрятаться или же мирно лечь спать.
Как-то по зиме охотник заприметил в лесу местечко, как ему показалось, идеальное для берлоги, ну и решил его внимательно рассмотреть — убедиться в правильности своей догадки. Только-только наступил на сбитую ель, как тут же с треском провалился, а из берлоги вылетел разъяренный зверь. На счастье Ивана обе собаки были рядом, и зверь сразу же за ними погнался. Собаки покружили-покружили по тайге и обратно к хозяину вернулись. Медведь так их и не догнал и исчез в лесу.
— В другой раз, — рассказывает охотник, — медведица меня сама подкараулила. Ветер дул с моей стороны, и собаки ее учуять не могли. Подошел я вплотную к ней, а она как прыгнет. На какую-то долю секунды ее собаки отвлекли, а потом я быстро сообразил что к чему и выстрелил. Прям в переносицу, не прицеливаясь, попал.
Медведя завалить — это всегда удача, но тогда у меня радости не было. Один на один, как первобытный какой. Да и страшновато это всегда. Если кто говорит, что нету у него страха — не верьте.
А еще Иван завалил около ста лосей и оленей. На его счету также несчетное количество белок, колонков, горностаев, куниц, лис, зайцев, выдр… Все это добро он обычно сдавал в местный леспромхоз, где честно работал вплоть до самой пенсии.
Сейчас на охоту выезжает редко, охотится в основном на гусей и уток. Стреляет мало, берет от тайги ровно столько, сколько нужно им вдвоем с женой на пропитание. У детей давно свои семьи, и на них добывать уже не нужно.
А раньше сколько, чего и когда нужно добыть решало за него государство. Причем сдавать нужно было не только шкуру, но и мясо. Помимо зверья охотники сдавали также рыбу. Тоннами. И здесь Иван отличался — всегда перевыполнял план по рыбосдаче.
Правда, несмотря на успехи в рыбном промысле, за ним прочно закрепилась кличка Медвежатник, но охотник не обижается на судьбу, а с возрастом стал немножко философом. По-прежнему живет подолгу в тайге, а оттуда возвращается с… грибами, ягодами, кедровыми орехами. Такого в молодости за ним отродясь не водилось. Недоумевающей жене говорит, что зверь — это как человек, только благороднее. Вон по телевизору на всех кнопках сейчас секс показывают, люди уже этого перестали стыдится, а у зверя все по-другому. У него, зверя-то, когда сезон любви наступает — он от посторонних глаз прячется, чтобы все было по-настоящему, по-природному.
Еще у меня охотник спросил, что случилось с актером Сергеем Бодровым. Он его фильм «Медвежий поцелуй» два раза смотрел — хорошо сыграно, философия у фильма правильная, природная.
Я неуверенно мотнула головой.
— Раньше, помнится, — сказал Иван, — этого актера по телевизору часто показывали, на многих передачах он выступал, рассказывал что-то, смеялся, шутил. А сейчас что-то перестали показывать — видать, за границу сманили. У нас многих правильных людей за границу сманивают, а наши почему-то не хотят удержать…
У меня не нашлось, что ответить охотнику, и мы быстро попрощались.
Я часто вспоминаю одного странного спутника — мне как-то случилось с ним ехать в Приобье в одном купе. Имени я его, к сожалению, давно не помню. Он рассказал, что в их селе есть старый храм, построенный еще в начале позапрошлого века. На вид обычная церквушка, каких в нашей стране тысячи, но дело не в ней.
Прямо на ее куполе растет… яблоня. И что особенно примечательно, каждый год без исключения она плодоносит!
Казалось бы, будущего у этой яблони нет: нельзя же корни пустить в толстую стену храма, и селяне почему-то каждый раз уверены, что в следующем году она обязательно погибнет — но нет же! Исключительно каждую весну она покрывается молочно-белыми цветами, потом лепестки облетают на церковный дворик, и прихожане целыми неделями ходят по нежному весеннему шелку, а к осени ее ветки ломятся от ароматных фруктов, которые скатываются с мшистой крыши прямо под ноги людям.
Никто не помнит, сколько яблоне лет, старожилов в этом селе давно нет. Тем людям, которые живут в селе, кажется, что яблоня на крыше храма была всегда. И если им случается знакомиться с жителями соседних деревень, то они вместо названия своего села обычно говорят: «А я оттуда, где на крыше церкви яблоня плодоносит».
Образ яблони в моем сознании почему-то тесно переплелся с образом дорогих моему сердцу мест. Их совсем немного, и у них нет будущего. Что стоит на месте дремучих лесов, болот, таежных равнин с обитающими в них маленькими, но невероятно самобытными и простыми народностями построить холодные каменные города, где прочно поселяются стрессы, суета и вопиющее людское одиночество?
Но ведь яблоня не просто растет и цветет, она еще и плодоносит! Вот в чем дело! И слава Богу, что никому из селян не пришло в голову яблоню пересадить. Что-то мне подсказывает, что она не прижилась бы. Хотя я лично никогда ее не видела, зато заочно сразу же в нее влюбилась. Бывает такое.
Впрочем, хочу заметить, что далеко не всегда среди тайги вырастают города-неудачники. Исключения все же случаются, но только одному Богу известно, какой ценой они даются.
Есть города-сады среди тайги. Уж я-то, как никто другой, знаю.
…Вполне скромный поселок в огромном Ханты-Мансийском округе — Лучинск называется.
Это маленький островок европейской цивилизации среди непроходимых болот. Просторные улицы, разноцветные дома. Здесь невероятно медленное движение жизни, даже начинает казаться, будто все горожане перед выходом из дома специально пьют валерьянку, чтобы ходить медленно, наслаждаясь красотой поселка, например, цветом фонарей, гармонирующих с северным сиянием, и факелами газовых месторождений, расположенных неподалеку.
Этот поселок отличает то, что власти терпимо — пожалуй, даже слишком терпимо, — относятся к горожанам. Такое в России встретишь, увы, не часто. К тому же эти самые власти постоянно получают за свой поселок награды самого высшего уровня.
Здесь все ухожено, чисто и очень красиво. Секрет прост. Я узнала о нем, когда приехала сюда однажды.
Зрелище странное. Кругом на много-много километров видны нефтяные вышки. Нефть качают и днем и ночью, не переставая: одна вахта сменяет другую, а ту — третья. После снова заступает на дежурство первая… И так, наверное, будет, пока всю земную кровь не скачают. До капли.
Рядом с поселком много деревушек, привычно загаженных, как это общепринято у нас в России, а в Лучинске, который находится от них всего в нескольких километрах, уютно и чисто.
Глава администрации в приватной беседе как-то признался мне:
— Денег на благоустройство не жалеем и сил, признаться, тоже. Известно, например, какое короткое наше северное лето, так мы заранее запасаемся рассадой садовых цветов в четыре раза больше положенного.
Первый раз, например, высадим на клумбы, цветы продерживаются от силы неделю, их горожане с каким-то особым остервенением срывают или выдирают прямо с корнями. Второй раз они, бедные, продерживаются чуть больше — недели две, максимум три. Третий — еще больше. Ну а то, что высадим в четвертый раз, уже, как правило, не срывают. Просто некогда или неохота. Четвертая рассада доживает обычно до первых заморозков, которые начинаются в августе.
Ну, цветы ладно. Тут объяснение можно найти. Северные люди — дикие, к зелени, как известно, не особенно-то привыкли. Другое дело, что, оказывается, и к чистоте тоже!
Взять, к примеру, нашу набережную: небольшую, но отделанную под питерскую, с фонарями и фонтанами. С той лишь разницей, что через каждые четыре метра на ней стоят шикарные мусорные урны в уникальном архитектурном стиле.
И что же? Два раза в день убирают наши дворники набережную и каждый раз собирают горы мусора. Ну не принято у нас бросать мусор в корзину! Не принято! Люди гуляют по набережной с колясками, на велосипедах или же просто пешком и бесконечно гадят, гадят, гадят. Другой бы глава поселка плюнул, а мне интересно — когда-нибудь этот народ научится убирать за собой. Четырнадцать лет учим, учим, а все без толку.
В этих краях хозяева жизни — иностранцы. Они приезжают на Север, останавливаются в дорогих гостиницах и… весь мир сразу начинает вращаться вокруг них. Кофе? Водку? Дорогую рыбу? Девушек? Пожалуйста! Возьмите все и сразу!
А те, кто добывают нефть, от зари до зари торчат на месторождениях, получают за свои труды, конечно, гораздо меньше того же иностранца, который торгует нашей нефтью. Это он хозяин жизни, а не наш русский работяга. В итоге у многих жителей северных городов имеется одинаковая мечта. Чтобы наше правительство хотя бы однажды сказало иностранным властям: так, мол, и так, дорогие вы наши зарубежные партнеры, нефть и газ мы вам две недели подавать не будем — инвентаризация скважин у нас. А что здесь такого? Мерзнут же наши старики без тепла в Центральной России, так почему бы не отключить тот же Запад или хотя бы припугнуть его, а то ну совсем никакого уважения к нашему брату нету, причем у себя же дома.
О, что бы тогда поднялось! Какой скандал мирового уровня! Эх, правительство, правительство, почему ты не ценишь своих людей? Долго ли стать тем же иностранцем?
А между тем на Севере как полыхали двадцать лет назад, так и полыхают по сей день газовые месторождения. Газ горит и днем и ночью. И никому, ну совершенно никому нет до этого дела.
Подойдешь к такому факелу и кажется, что Земля вот-вот заговорит с тобой человеческим голосом, попросит пощады. Нефть тем временем разливается от неправильного обращения с месторождениями. Засоряются пойменные луга, богатые дичью болота, глухие леса, где испокон веков царствовал ельник да кедрач.
А потом много-много десятков, сотен километров подряд — это особенно заметно, когда едешь на поезде, — не видно ничего живого. Только голая земля, пострадавшая от разлива нефти, из которой торчат головешки, бывшие когда-то вековыми деревьями. Так во Вторую мировую торчали черные головешки, оставшиеся от деревень после фашистов.
И кто знает, сколько столетий должно пройти, чтобы на этих местах снова восстановилось лесное царство, где правит бал сама природа.
И в то же время на тюменском Севере остались еще удивительные места. Помню, однажды мы заблудились с родственником в тайге. Долго-долго ходили по вековым зарослям, устали и проголодались. С собой у нас по чистой случайности оказалось ружье. Я заметила дерево, на котором сидело множество куропаток, прицелилась и выстрелила в одну. Куропатка упала, а другие взлетели, покружили-покружили над деревом и снова сели на прежние свои места.
Вот что значит непуганая природа, неразбуженная тайга.
Куропатки просто не знали, что такое выстрел и что он несет смерть.
Вскоре моя работа совсем перестала меня интересовать. То есть не сама работа, а место работы. Я перестала чувствовать сенсации, вкус дополнительных заработков.
Мне захотелось писать простые человеческие истории о людях труда, о дружбе, верности — в общем, то, что в настоящее время носит ярлык «не читабельное». Я стала больше уделять внимания ребенку и написала ему целый сборник сказок. Маленький Лука был в восторге и тут же решил их самостоятельно проиллюстрировать.
Но несмотря на умиротворенность, полноту жизненных ощущений, мне с каждым днем становилось все хуже и хуже. Самой частой моей спутницей отныне стала тяжелая ноющая боль, которую я вынуждена была носить в себе. Я начала быстро ослабевать, напрочь пропал аппетит и сон. Дни и ночи я полностью заполнила стихами, прозой, бесконечными разговорами с Саэлем обо всем и путешествиями в невиданные до недавнего времени миры.
Врачи утверждали, что это сильные болеутоляющие лекарства на меня так действуют, ну не может обычный человек быть вхож в мир ангелов. Меня же мнения медиков абсолютно не интересовали. У меня осталась такая же замечательная память, какая была раньше, и я заучивала наизусть длинные акафисты и псалмы на церковно-славянском. Читала старинные книги, особо понравившиеся мысли выписывала и потом их перечитывала снова. Я даже завела специальную тетрадку, шутливо назвав ее «Зерна правды».
Прощание с миром проходило тихо и медленно — так кружатся опавшие листья в последнем осеннем вихре. Особую грусть обычно внушает то, что эти листья никогда не вернутся на свои прежние места, тогда как осень придет еще много раз. И ей, осени, безразлично, кто будет ею любоваться — мы или наши потомки? Это тяжело понимать. Очень тяжело. От этого, кажется, стареешь еще быстрее.
На календаре значилось девятнадцатое января — праздник Крещения Господня.
Для православных это особая дата. И я, по примеру людей, которым терять уже нечего, решила окунуться в прорубь. Даже если простыну и заболею, думала я, что это может изменить?
Замечу сразу, что купание на крещенские морозы в проруби — занятие не для слабонервных. Здесь одна очередь в иордань чего стоит!
Состояние непередаваемое. Ты стоишь босая, в одной ночной сорочке на тридцатиградусном морозе и ждешь, пока не искупаются впереди стоящие девятнадцать человек.
Купаются здесь основательно. По церковным правилам, нужно окунуться три раза с головой, однако особо ревностные христиане ныряют и по семь и по двенадцать раз. Особенно преуспевают в этом деле, как ни странно, старенькие бабульки, говорят, одна из них окунулась в иордань аж сорок раз! Мне повезло, что она стояла не передо мной…
В очереди робкий шепот. Кто-то читает молитву, кто-то просто стучит зубами, дрожа от холода. Неприятно еще и потому, что ноги периодически примерзают к земле, даже несмотря на тот факт, что тропинка в иордань аккуратно усыпана соломой. Впрочем, я, как купальщица со стажем, пусть и небольшим, от этой беды защитилась довольно просто — надела тоненькие носки. Защиты от холода, конечно, никакой, но зато не пришлось с болью отдирать ноги от промороженной земли. Особенно вселяют чувство храбрости маленькие дети — они купаются молча и послушно, как ангелочки.
Внезапно очередь послушно расступается — мы пропускаем в купель молодую женщину с грудным младенцем. Ребеночек — совсем еще крошка.
— Ему хоть месяца три есть? — со страхом спрашиваю у матери.
— Конечно, есть, — слышу в ответ. — Три с половиной вчера исполнилось…
Мамаша три раза основательно окунается с младенцем, завернутым в пеленку. Мне кажется, что ребеночек вот-вот захлебнется. Однако «стойкий оловянный солдатик» даже не поморщился.
Мамаша с малышом быстро убежала в палатку, и наша очередь снова зашевелилась.
Когда стоишь и ждешь, кажется, что купаются долго и медленно, и совсем не понимаешь чужого страха перед ледяной водой. Но когда сам входишь в воду… такого жгучего холода, признаться, я не ожидала, поэтому в прямом смысле слова замираю и столбенею.
— Ну быстрее, быстрее, сестра, — слышу над собой голос. — Давайте уже окунайтесь, не стойте! Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — молится за меня вся очередь…
Молниеносно обжигаюсь в проруби и окончательно перестаю что-либо соображать. Внутри замирает все. И кажется, что дальнейшее происходит уже не со мной, а с другим человеком, у которого чувства страха, боли или обиды полностью атрофировались. Из проруби вышло что-то механическое — так мне показалось на какое-то время…
Пока я бежала до женской палатки, сорочка и платок напрочь одеревенели и примерзли к телу; пришлось их осторожно отдирать…
К небольшой проруби с лестницей рядом с иорданью тоже очередь. Здесь набирают крещенскую воду, так сказать, для домашних нужд. Она, как утверждают верующие, имеет большую силу.
Особенно запасаются крещенской водой местные цыгане. Считается, что если ею окропить коня, то его, во-первых, не украдут, а во-вторых, он долгое время будет сильным и здоровым.
— Даже дохлые клячи от этой воды оживают, молодеют, жизнь им начинает нравиться! — Это разговаривают стоящие рядом со мной цыганки.
— Вы тоже православные? — удивляюсь я.
— А ты что, креста на нас не видишь? — говорит мне с укором старшая.
И правда, кресты на них большие и из золота.
В палатке даже уютно, пахнет соломой и морозом, женщины дрожащим голосом поют псалмы. Замечаю, что здесь много молодежи.
— Помогите мне, а то сейчас упаду, — слышу обращенную ко мне просьбу.
Подаю руку соседке и чувствую, что она вся горит.
— У вас температура? — спрашиваю со страхом.
— Да так… тридцать девять час назад было. Дай, думаю, искупаюсь, а там будь что будет.
— Может, «скорую»? — волнуюсь не на шутку.
— Да что вы, какая «скорая»? — удивляется больная. — Разве иордань не излечит? Иордань посильнее-то «скорой» будет.
Понимаю, спорить с ней бесполезно, и соглашаюсь проводить до автобуса. Примечательно, но, несмотря на то что «неотложка» все время дежурила на берегу, к ней так никто при мне и не подошел. То ли вера действительно творит чудеса, то ли тюменцы народ закаленный или, может, ревностно верующий?
— Серега, слышь, Серег, а ты бы искупался? — спросил один омоновец другого, дежурившего у купели. Оба они были укутаны, как малые дети.
— Да ты что, сдурел, что ли? — отмахнулся тот. — У меня и так сопли, как у слона, уже неделю текут, не знаю, куда деваться…
А когда я только-только вышла из-за ограждения, к купели подъехал автобус, полный воодушевленных людей, и очередь к иордани стала в три раза больше…
Вот такое оно, Крещение Господне.
Неожиданно в один из сильнейших приступов я вспомнила, что в моей жизни были четыре года, которые я провела у родни в горной и довольно дикой даже в наше время местности. Там, рядом с Европой, тоже осталась маленькая частица меня. А значит, надо непременно поехать туда и со всем проститься, чтобы уходить в мир иной спокойной, безо всяких тревожных мыслей.
Это на словах просто сказать «До свидания», а на языке души, увы, все намного сложнее. То, к чему прилепилась душа, имеет свойство властвовать над нами, причем именно тогда, когда мы находимся наедине с собой, что в моем случае происходит чаще всего.
В общем я, несмотря на все ухудшающееся самочувствие, твердо решила: еду, еду в далекое Закарпатье!
Мой непосредственный руководитель, директор предприятия, которое выпускает одновременно две «желтые» газеты, Феофанов Павел Дмитриевич — человек, рассматривающий мир исключительно через призму собственной выгоды, смириться с поездкой долго не мог, хотя диагноз мой был ему давно известен. К тому же на работе от меня стало довольно мало пользы. Во всяком случае, так казалось мне. Я же привыкла выполнять двойную, а то и тройную журналистскую норму, а когда заболела, стала работать как другие. Отличало от коллег меня, пожалуй, только наличие опыта и профессиональные связи со всей нашей необъятной областью. Я знала наизусть все номера телефонов своих респондентов, а это, как оказалось, много значит. Впрочем, мне эти знания в тот момент не приносили абсолютно никакой пользы. Я жила в своем мире, где связи или деньги совсем немного значат. Если не сказать — вообще ничего!
Разговор, который состоялся накануне этой поездки между мной и начальником, почему-то запомнился, хотя мои мысли в это время полностью были заняты предстоящей преддорожной суетой.
— Арина, вы понимаете, сколько денег потеряет наша фирма, пока вы будете прохлаждаться в Закарпатье?
— Но ваша газета мне не оплачивает ни больничных, ни проездных, ни отпусков на сессии, которые по закону «заочникам» должны оплачивать предприятия, где они работают, как это общепринято в нашей области и не только. На командировочные расходы вами установлен жесткий лимит, которого не хватает иногда даже на хлеб. Вы же не знаете, какие на Севере цены? А когда моему Луке делали операцию, вы даже не захотели мне выдать зарплату авансом, и я вынуждена была брать кредит в банке. К тому же зарплата здесь — самая низкая во всем городе.
— Ну знаете, ли! — мгновенно вспыхнул Феофанов. — Зато мы вам даем возможность подрабатывать. А на это сейчас в других редакциях смотрят косо!
После этих его слов я отвернулась, забрала икону с рабочего стола и начала собирать вещи.
Он жестом отозвал меня в сторону и сказал:
— Давно хотел признаться, да все никак не выходило, жалел. Ты (он вдруг перешел на «ты») как журналист, конечно, так себе, ничего особенного. И вообще, как можно вот так, в конце года, взять и уйти? Побойся Бога!
— Можно, — ответила я равнодушно. — Я, видите ли, всегда считала, что внутренний мир гораздо удобнее и интереснее внешнего. А что до Бога… мне кажется, если бы вы хоть раз в жизни, ну хоть один разок увидели лицо Бога, которому вы служите, вы бы ужаснулись!
Мой ответ вывел руководителя из себя. Он ожидал чего угодно, только не равнодушия, причем равнодушия искреннего, неподдельного. Он побледнел, стал заикаться, но быстро взял себя в руки, нервно поправил жидкую челку и произнес:
— Это хорошо, хорошо, когда посредственность осознает свое место в обществе!
Он вдруг напомнил мне классную руководительницу, у которой не удалась личная жизнь. Она с таким же выражением лица говорила, что из меня в будущем лишь может получиться заурядная телефонистка или работница ЖЭУ, вечно ворчащая и обозленная на весь мир. В общем, ничего нового. А спустя какое-то время мне приснился странный сон — одновременно из моего прошлого и вместе с тем из будущего. К тому же он, кажется, оказался вещим…
…Прозвенел последний школьный звонок. И будущие педагог, юрист, физик-ядерщик, профессиональный убийца, двое самоубийц, журналист-прилипала, кладбищенский сторож, многодетная мать, наркоман, врач-онколог, бомж, лесник, хозяин пивного ларька, сестра милосердия, три домохозяйки, актриса областного масштаба, трехкратный чемпион мира по каратэ, пилот, профессор-филолог, завсегдатай казино и просто везучий игрок в бильярд, художник-импрессионист, валютная проститутка, водитель-дальнобойщик, двое рабочих ткацкой фабрики и музейный работник уверено вошли последний раз в свой класс в качестве учеников одиннадцатого «В».
Сегодня им предстояло навсегда проститься со школой и запомнить друг друга. Классная руководительница, отныне уже бывшая, попросила ребят написать себе письма в будущее, чтобы потом, через десять лет, распечатать конверты и прочитать пожелания тогдашних мальчиков и девочек вполне взрослым дядям и тетям. Предполагалось, что конверты будут вскрыты ровно через десять лет после окончания школы.
Никто из счастливых выпускников не знал, что до этого времени доживут не все, а кто-то просто уедет из родного города и даже страны. Классная дама всем раздала тетрадные листочки и села за учительский стол.
«Вот он, какой, этот одиннадцатый «В»», — думала она про себя.
Этот ее выпуск от двух предыдущих отличался ранней зрелостью и чрезвычайной самостоятельностью. Учительница вспомнила, как в пятом классе попросила ребят написать письма-пожелания Деду Морозу, и многие, почти половина класса, писать не стали. Дети давно не верили в доброго старика, к тому же уже тогда ясно представляли себе родительские возможности.
Еще классная дама в эти минуты подумала, что ее ученики весьма неохотно покупали общешкольные лотерейные билеты. Они, совсем как взрослые, считали, что вещи, пусть и малоценные, нужно зарабатывать своим трудом.
На память пришел недавний разговор со скромняшкой Юлей. Девочка переживала по поводу того, что неудачно выходит на фото, на что ей классная ответила: мол, что поделаешь, раз ты такая нефотогеничная получилась, придется, смириться.
«При случае попрошу прощения у Юли», — решила она про себя и тут же забыла о своем решении. Ее внимание привлек альбомный листок, который, видимо, кто-то в спешке забыл на учительском столе. На нем крупными печатными буквами было выведено следующее: «На крыше старого храма яблоня плодоносит».
Странная надпись. Классная дама перечитала ее еще раз и еще, внимательно оглядела листок со всех сторон, но кроме этой странной надписи, других не нашла и в недоумении отложила листок в сторону.
Она тут же вспомнила, что в единственной церквушке неподалеку от ее дома нет и в помине никаких яблонь на крыше, да и во дворе, собственно, тоже.
Значит, это какой-то странный стих, не более…
После этого я проснулась и долго думала, что может означать этот сон. Толкователем снов я пользоваться не умею: полагаюсь в этих случаях только на собственную интуицию и тогда ответы приходят, как правило, сами. Однако в тот раз я ответа в себе не нашла. И до поры до времени забыла о сне.
Слишком много у меня дел.
…Длительное путешествие в поезде через две государственные границы — занятие не для хилых. Чего только не вспомнишь, с кем только не повстречаешься, а самое главное — остро почувствуешь свою беспомощность перед людьми, мало-мальски наделенными властными полномочиями.
Это я о таможенниках. Именно при встрече с ними осознаешь, что ты — абсолютное ничто. Как в утопической философии.
Осадок в душе остается надолго и на слово «гражданин» появляется странная реакция: не хочется потом принимать участие в выборах депутатов, губернатора, президента. Откуда-то возникает уверенность, что и без тебя там наверху разберутся. А главное: кого бы ты ни выбрал, никто из них не отнимет у таможенника право бесконечно унижать человека. Исключение, наверное, составляют таможенники, работающие в аэропортах. Потому что самолетами обычно летают люди состоятельные. Среди них — выбранные нами депутаты, губернаторы и их многочисленные заместители и помощники. Последних мы, конечно, не выбираем, но и они автоматически причислены к категории людей состоятельных все по той же причине. И у них у всех есть очень значимая привилегия — пересекать государственные границы без унижений.
А обычные учителя, врачи, продавцы, плотники, сантехники вынуждены отвечать на самые неожиданные вопросы и выслушивать различные колкости в свой адрес.
— Так-так-так, последние три купе! Прячем доллары, и помните: вы едете от родственников со свадьбы! Со свадьбы, слышите? — кричит на весь вагон сердобольная проводница.
Люди, занимающие последние три купе — гастарбайтеры, едут с заработков и, понятное дело, везут деньги (разумеется, в долларах). Кто будет в Москве покупать гривны? А доллар — он везде доллар. Вот только по существующему законодательству, которое с удовольствием цитируют таможенники, гражданину Украины не положено ввозить в свою страну ни одного доллара!!!
Люди выходят из положения как могут. Кто-то специально вызывает для этого жену: женщинам ведь легче спрятать валюту. Доллары, оказывается, можно зашить в одежду, в обувь, положить в продукты, особенно в хлебо-булочные изделия перед выпечкой. Правда, предварительно их нужно обернуть фольгой (чтобы не пропитались тестом и не подгорели). Ну не будет же таможенник проверять все пирожки. А можно, обернув полиэтиленовым пакетом и привязав этот пакет за капроновую нитку к коренному зубу, просто проглотить, а потом, после станции Конотоп, эту ниточку легонько вытянуть…
Ну вот и Брянск. Несмотря на ночь, резко включается свет и в проеме появляются несколько человек в голубой форме. Не успеваю привыкнуть к свету, как возле меня оказываются двое — рассматривают сверхвнимательно положенный заранее на стол паспорт и не совсем вежливо просят показать содержимое дамской сумочки, а затем и большой дорожной сумки. Маленький старый телевизор таможенникам видно приглянулся.
— Девушка, а вы знаете, что на территорию государства Украины нельзя ввозить незадекларированную технику.
— Ну раз нельзя, — отвечаю я, — то забирайте. Пусть остается в родной России.
Таможенникам мой ответ нравится. Они просят телевизор поставить на стол для составления акта. Я прошу, чтобы в акте изъятия было полностью указано следующее: закон, согласно которому нельзя провозить старый телевизор на Украину, имена, фамилии, должности и звания изымателей.
Люди в голубом недовольно переглядываются и почему-то передумывают забирать у меня телевизор.
Но просто так им не хочется уходить, все-таки власть представляют, и начинают просить штраф в размере трехсот тридцати рублей или десяти долларов. Их аргументы изумительны:
— Неужели у жительницы Тюмени не будет каких-нибудь десяти долларов? Всего-то?
Я отрицательно качаю головой. Таможенники разочарованно уходят и начинают приставать к гастарбайтерам. Тут им повезло куда больше. Один из несчастных спрятал деньги в мыльницу, и радостный таможенник просит его ночью сойти с поезда. Но поскольку выходить на гостеприимной брянской земле работяга не желает, то ему предлагают отстегнуть каждому на хлеб с маслом…
Станция Конотоп. Здесь тоже ко мне придираются.
— Ой, жительница Тюмени едет на Украину! Вы шо там, в самом деле будете отдыхать? — восклицает бойкий служитель порядка. — Ах, у вас там мама! А почему вы не заберете ее к себе в Тюмень? У вас там все-таки лучше, прожить худо-бедно можно, а не то шо здесь.
Я широко улыбаюсь таможеннику и говорю, что есть обстоятельства, которые не от меня зависят и, вообще, все это, не в обиду будет сказано, не его дело.
Он желает мне счастливого пути и, бегло взглянув на документы гастарбайтеров, говорит: «Хлопцы, родненькие, я шманать вас не буду, не бойтесь. Дай Бог вам здоровья, шо держитесь. Ой, молодцы! Ой, молодцы! На москалях как ни как лучше, все хоть гроши можно заработать. А у нас куда ни глянь — все разворовали!»
Как только последний таможенник уходит, поезд медленно трогается с места и в вагоне начинается настоящий праздник. Люди смеются от счастья (за исключением тех, кого «обшманали»), плачут, начинают молиться всем известным святым и, конечно же, это дело всенародно отмечать. Тут, кстати, я увидела, как извлекаются доллары, привязанные за коренной зуб…
И еще немаловажная деталь: если до второй таможни все пассажиры старались говорить на русском, хоть это не у всех получалось, то теперь можно было услышать все многообразие украинских диалектов. А как обрадовались соседки, когда узнали, что жительница Тюмени их прекрасно понимает. Я тут же удостоилась приглашения на свадьбу и, естественно, на дегустацию молодого вина.
Известно, что домашнее вино бывает трех сортов. Первое сделано из чистого виноградного сока, второе — из сока, наполовину разбавленного водой, третье состоит из девяноста процентов воды и десяти сока. Такое вино у предприимчивых виноградарей обычно идет на продажу.
Несмотря на оказанную честь, я все же вынуждена была отказаться, ведь меня через восемь остановок ждут, очень ждут.
А у проводницы благодарные пассажиры спросили, когда ей возвращаться в Россию и, записав на ладони дату и время, пообещали ей вино к поезду принести, разумеется, самое лучшее, первого сорта.
В старом селе привычно весело.
Сначала я попала на свадьбу, где родственники жениха и невесты долго выясняли отношения, напрочь отравив праздник молодоженам. Взоры всех гостей были прикованы к ссорящимся. Глядя на их лица, казалось, что ничего более интересного в своей жизни они никогда не видели.
Одна хорошо подвыпившая женщина кричала другой на весь зал:
— Шо ты ко мне прицепилась, як пиявка болотная?! Прицепилась — и все тут! Шо я тебе такого сделала, скажи, скажи при всех, не стесняйся? Здесь все свои! То не здороваешься, взгляд в сторону отводишь, то, как сейчас, прикопалась из-за гуся, мол, плохо ощипала, а за глаза, так вообще проституткой называешь. Это я-то проститутка? Я? Та я, если хочешь знать, за всю жизнь мужика знала, сколько ты за месяц. А мне ведь не двадцать пять! Придет твой раз в два месяца ко мне, полюбит, потискает, за титьки пощупает, — и нате, пожалуйста, все село балакает: проститутка! Не я проститутка, не я, а ты. Ты — настоящая проститутка. Ты же каждый день с мужиком спишь!
Все гости внимательно следили за скандалом, и, казалось, что кроме этой сцены и, пожалуй, обильного застолья их мало что интересует.
После свадьбы я посетила огромный, давно заброшенный замок, построенный в конце шестнадцатого века в причудливом архитектурном стиле. Когда-то он принадлежал известному княжескому роду, потомки которого в начале позапрошлого века иммигрировали в Канаду и там, говорят, построили подобный — в память о закарпатских предках.
Громадные залы, высокие потолки не произвели на меня привычного впечатления (видимо, взрослею), но все же по давно сложившейся журналистской привычке удалось найти кое-что интересное. Я обнаружила старинный туалет. Два больших человеческих следа высечены прямо в каменном полу, а между ними, посередине, зияло отверстие.
Я бросила туда камешек, раздался шум. Камешек через отверстие в трубе полетел вниз, звук послышался на первом этаже, затем — в подвальном помещении, пока камешек, наконец, не упал вниз, в яму. Следовательно, когда кто-то из знати на верхнем этаже ходил в туалет, об этом знала вся прислуга?
Одно время в этих краях я долго изучала так называемый «курортный синдром». Это когда внешне благополучные и цивилизованные люди приезжают в места отдыха и ведут себя так, будто жить им осталось от силы год.
Под ласковым солнцем и в благоприятном, почти парниковом климате обнажаются не только тела, но и мысли.
Отпускники — это особенная каста, которая живет в стране вседозволенности и лености. Здесь много флирта, не всегда пристойных анекдотов, обильные столы и лечебные процедуры. Все внимание сосредоточено на человеческом организме, на разговорах о том, что полезно, а что нет. На душу здесь наплевать.
По большому счету отдыхающие аборигенов всерьез не принимают.
А зря. Как показывает многовековая практика, большинство поэтов, писателей, художников рождаются именно в таких местах, где сама природа способствует развитию таланта. И вполне вероятно, что какой-нибудь будущий Ги де Мопассан запечатлеет характеры и поступки отдыхающих в литературе. Не исключено при этом, что имя, возраст, цвет глаз, место жительства отдыхающего и, что немаловажно, социальный статус и род занятий будут отнюдь не вымышленными. «Влипнуть» можно по-крупному.
Вообще Закарпатье — это где все красиво. Здесь на свалках растет необыкновенной красоты дягель, возле, прошу прощения, сортиров — невероятно огромные розы, величиной с человеческую голову, а все старые и новые дома, сараи и просто развалины увиты диким виноградом. Если добавить к этому немного истории с ее непременными спутниками легендами, то станет понятно, почему каждое лето (впрочем, не только лето) этот небольшой клочок земли, граничащий с Европой, осаждают толпы туристов всех стран и народов.
Кстати, об истории. Рядом с домом моей знакомой бабы Ирмы стоит вековая глыба, на которую когда-то садился Иван Мазепа, говорят, будто даже задремал на ней — о чем, естественно, выгравировано на поверхности камня. И все, абсолютно все экскурсанты изъявляют желание сфотографироваться возле столь памятного украинскому народу места. Они проходят к глыбе, а рядом располагаются грядки бабы Ирмы — петрушка, сельдерей, укроп. В лучшем случае — оторвут на память листочек-другой, в худшем — затопчут. И как только на горизонте появляется экскурсия, баба Ирма бежит грядки сторожить. Экскурсия уходит — баба Ирма проклинает Мазепу…
Впрочем, это только цветочки. Другое дело, когда люди расслабляются на природе. В прошлом году восьмилетний ребенок наблюдал групповой секс у цыган. Пришел домой и обстоятельно рассказал взрослым про четыре пары, которые менялись после каждого раза…
Не спасла положение и жалоба, подписанная всем селом. В сельсовете только плечами пожали, мол, зона отдыха, какие могут быть вопросы? В походе за грибами обычное дело обнаружить парочки в кустах и предметы, так сказать, интима.
Впрочем, если уж называть вещи своими именами, то отношения мужчины и женщины на курорте, где их никто не знает, доступны многим любопытным, а значит, в них есть какой-то определенный момент общедоступности, то есть общественности.
Действительно же интимный момент — это получение и пересчет собственных денег. Когда надо иметь дело с собственными финансами, многие прячутся, а порой искусно маскируются, как звери в сезон любви…
В таких краях дети взрослеют быстро. Отдыхающие не задумываются, что творят своим поведением. Мысль, что непотребное поведение калечит чью-то психику, им почему-то не приходит. И как следствие, дети, живущие в курортных местах, рано начинают сексуальную жизнь. И взрослое население не удивляется. Никто не задумывается, что всему свое время. Выглядит это неестественно. Так продавцы щипцами разворачивают бутоны садовых роз, чтобы быстрее продать. В природе же розы распускаются медленно и божественно прекрасно.
Помню свой первый приезд в Закарпатье. Было мне тогда лет шесть, наверное. Рядом с нашим домом, во дворе, на высоком дереве жило семейство аистов. Я часами за ними наблюдала, мечтала поймать сказочную птицу, ощипать ее и сделать из пуха перину. Согласно услышанной тогда мною сказке, кто спит на перине из перьев аиста, будет счастливым и богатым.
А мне ужасно хотелось разноцветные мониста! Много-много. У меня в детстве они почему-то ассоциировались с богатством. Но залазить на колесо, на котором находилось гнездо, я, естественно, не решалась. А аисты, видимо, были в курсе моих корыстных намерений, поэтому по нашему двору не разгуливали. Они прилетали и сразу прятались либо в гнезде, либо в кроне ближайшей груши.
Иногда из гнезда действительно падали небольшие перышки, местная детвора их моментально подбирала «на счастье». Особенно в этом деле преуспевали школьники. Им и вправду везло, даже последние балбесы нормально сдавали экзамены и получали в аттестаты законные «трояки».
Но как-то аистиха не вернулась в гнездо. Аист ждал, ждал, внимательно осматривал округу. А потом тревожно летал над домом и жалобно звал дорогую подругу. Каждое утро аист куда-то улетал, а когда возвращался и не находил ее в гнезде, бил крыльями и кричал почти как человек, которого сильно ударили.
Так продолжалось, наверное, месяц. Мы, домашние, уже с потерей смирились. Но только не аист. Однажды он взлетел высоко-высоко, прижал крылья и камнем упал на каменный двор.
Я к нему подбежала. Из разбитого клюва текла кровь, а в глазах стояли слезы…
С тех пор у меня появилась мечта: я всей душой захотела, чтобы меня любили так, как любил этот аист… Какая наивность!
Этот край мне нравится еще из-за гор и водопадов. Однажды в горах при свете костра и пьянящем запахе разнотравья мне пришла мысль, что я по жизни иду с чересчур выпрямленной спиной. Каждый день, каждый миг, что отражается в вечности, наполнены сознанием, что я — Венец природы. Сумасшедшее чувство свободы окрыляет, вдруг начинаешь чувствовать себя сверхчеловеком, но потом спускаешься и у подножия горы понимаешь свою обычность и постепенно растворяешься в повседневности. Вершина горы потом придет к тебе сама в мечтах и снах. И однажды ты со всей реальностью ощутишь, что у каждого человека есть свой Фавор и своя Голгофа…
По приезде в Тюмень мне стало невероятно одиноко, к тому же начали появляться симптомы серьезного приступа.
Недолго думая, я пошла пешком в направлении первой городской несанкционированной свалки.
Мне повезло. Гриша был дома, хотя домом наспех сколоченный барак назвать довольно трудно. Старенький плюшевый мишка лежал на валявшейся у входа деревянной двери, наполовину заслоняя собой яркую надпись «Туалет Ж». Гриша сидел спиной к ромашковому полю. Судя по всему, он что-то увлеченно мастерил, потому и не услышал моих шагов, а увидев меня, радостно закричал:
— А, принцесса! Молодец, что пришла в гости! Заходи, садись, пожалуйста, вот сюда. Садись же, не стой — в ногах правды нету, ну же! — и уверенным жестом показал мне на трехногий стул.
— Здравствуй, Гриша, — грустно сказала я. — Ну как твои мечты?
— А-а, что там мечты! — махнул он рукой. — Есть одна мечта, которая, как я понимаю, никогда не сбудется. И от этого «никогда» временами такая тоска охватывает, что хоть в запой уходи, чтобы мозги задурманить хотя бы на время! — Гриша схватился за голову так, словно она у него давно очень болела, и продолжил: — Тяжело, очень тяжело, когда сразу на тебя давит несколько таких вот «никогда»…
— Гриша, дорогой, пожалуйста, не говори со мной загадками, — взмолилась я.
— Ну хорошо, хорошо, — согласился бомж. — Я, видишь ли, не понимаю иногда время, в котором живу наяву. То ли глупею, то ли ухожу, как ты… А мечта у меня есть. Одна. И она абсолютно несбыточна, понимаешь? Абсолютно. — Гриша внимательно и задумчиво посмотрел в мои глаза и продолжил: — Вот, представь, принцесса, заходишь ты в ЖЭУ, в сберкассу, в муниципальный автобус, на почту или в регистратуру поликлиники. А там работают верующие… Ты только представь!
— Я не совсем поняла, Гриша, верующих какой религии ты имеешь в виду?
— Любой! Любой религии! Главное, чтобы человек, обслуживающий большое количество разных людей, искренне, а не напоказ, верил в Бога. Душа чтобы у него хранила частички святости. Чтобы тот человек не хамил, не воровал, не был черствым. Чтобы, общаясь с ним, можно было почувствовать себя человеком. Понимаешь? А это, принцесса, в определенном возрасте и при отсутствии постоянной наличности в кармане, поверь мне, очень важно. Каждому. Вот бы немного доброты, чуточек — и мы спасены. Все!
Если бы люди знали, как мало надо для душевного комфорта, они бы, мне кажется, сразу изменились.
Ведь что такое доброта в нашем веке? Это вещи без присмотра, машины без сигнализации, уверенность, что дети придут домой из школы целыми и невредимыми. Оставляешь кошелек в парке на видном месте и… находишь его там, где оставил. Ты, принцесса, только представь это чувство! Твое никто больше не тронет по той простой причине, что это — твое.
— Гриша, извини, конечно, но ты же не ходишь ни в ЖЭУ, ни в сберкассу…
— При чем здесь я? Я — никто. Я — бомж! И речь не обо мне. Я свой путь давно выбрал сам и, знаешь, мне он, признаться, по душе. Только так можно спастись теперь… Только так.
Я заметила, что все это время Гриша вырезал из толстой сосновой ветки большую деревянную ложку. Наверное, на продажу, подумала я. Зачем, спрашивается, бомжу большая деревянная ложка? Конечно, я могла бы ее у него купить, но ведь он не продаст, а подарит. А мне будет неудобно, что я, возможно, лишила бомжа куска хлеба. Эх! Что за штука эта жизнь! И так нельзя, и эдак не выходит!
Стружки тоненькими кудряшками ложились на землю, и ветер их немного шевелил. Со стороны казалось, что гора стружек дышит. Но Грише было не до них, он задумчиво продолжал:
— Конечно, я мог бы стать богатым. Извилин у меня на это хватит. Быть, например, нотариусом или депутатом. Но зачем оно мне? За это мне пришлось бы бесконечно расплачиваться, кланяться, дорожить рабочим местом — фи!
— А если бы не пришлось?
— Нет, увы, здесь выбора нет и быть не может. Уж я-то знаю. А если теоретически предположить, что мне дали бы жить и работать спокойно, при этом не мешали бы помогать другим… — Гриша немного подумал и продолжил:
— Нет, не дали бы. Натравили бы на меня налоговую, пожарных, еще кого-нибудь. Пришлось бы откупаться, давать взятки, оправдываться. Было, было у меня уже это. Тоска смертная. Каждый день одно и то же. Цель — набитая продуктами и ненужными вещами жизнь. А внутри — пустота.
Ради сытого брюха засорять душу не хочу. Я так понимаю, главное в этом мире — внутренняя тишина, здоровье и сознание, что ты приносишь пользу кому-то, пусть добрым словом или нелукавым взглядом поддерживаешь, а остальное, поверь мне, можно купить и в секонд-хэнде почти задаром.
Самое нужное для жизни дается нам, как правило, по праву рождения и бесплатно. А мы все усложняем, покупаем, продаем, маемся. Потом болеем и все проклинаем. Эта беспросветная маета — одна из самых опасных и распространенных болезней нашего времени.
Посмотри на людей вокруг. Они досконально знают, чем живут их любимые герои из многочисленных телесериалов, при этом практически ничего не хотят знать о собственных детях, родителях, соседях, наконец.
Одна мать, например, здорово удивилась, когда услышала от знакомой, что ее родная дочь мечтает поступить в военное училище. Только через неделю или две разговорилась с ней и выяснилось, что та уже полгода читает соответствующую литературу, а воинский устав знает весь чуть ли не наизусть. Полгода, представляешь, ребенок жил в мире, неведомом матери? А если бы дочка изучала не военное дело, а скажем, основные положения какой-нибудь секты? Кто бы ее вовремя остановил, вразумил? Никто!
Вся страна давно и послушно сидит у телевизора, где уже давно ничего полезного нет…
Еще, пожалуйста, пример: жена узнает, что у мужа язва желудка и тут же просит доктора выписать самые лучшие и быстродействующие лекарства. Казалось бы, прекрасно. Но доктор говорит супруге, что лекарство будет особо эффективным, когда муж перестанет питаться в заводской столовой и полностью перейдет на домашнюю пищу. О нет, качает головой жена, давайте лучше лекарство — мне готовить каждый день несколько блюд некогда!
Ну, скажи, принцесса, разве так можно? Ведь обещала же когда-то любить от венца и до конца. В войну, например, ночами стирали и готовили, а днем шли на работу и вкалывали в две смены. Что случилось с людьми, ты случайно не знаешь? Почему семьи разрушаются?
Я начала вслух рассуждать:
— Совместная жизнь, Гриша, странная штука. Тут какую-либо закономерность найти чрезвычайно сложно. Одни живут вместе по сто лет душа в душу, при том что совершенно разные и по духовному опыту, и по интеллекту, и по отношению к самой жизни. Другие же бывают счастливым дополнением друг к другу — и тоже живут вместе долго и почти всегда исключительно счастливо. Но самое интересное, пожалуй, что схожие по всем общепринятым нормам пары тоже порой проживают совместную длинную и нескучную жизнь.
Надо ли говорить, что расходятся люди по этим же причинам. Такая вот несуразица под небом происходит. Постоянно. Уже много веков подряд. Парадоксально, мне кажется, другое: чем проще стало встретить и полюбить человека, тем больше появилось в мире одиноких людей. Во всем виноваты наши высокоразвитые суперсовременные технологии. Утром познакомился с человеком, к обеду узнал все сокровенное его души, а вечером снова знакомишься… с другим. Потом с третьим, четвертым… Поэтому и не осталось ничего настоящего в людях, почти. — Вдруг я резко замолчала, а потом надломленным голосом произнесла: — Гриша, — сказала я почти шепотом, — мне плохо, очень плохо сейчас. Неужели ты не заметил? Почему? — В моем голосе прозвучала не то жалость, не то упрек.
Бомж перестал строгать, повернулся ко мне и долго молча смотрел на огромное ромашковое поле. Там летали и почти в такт гудели две стрекозы.
— Понимаешь, принцесса, — очень тихо произнес Гриша, — этот мир все равно не спасешь. Современные люди в борьбе за удобные теплые туалеты часто перестают быть людьми в полном смысле этого слова.
Иногда, чтобы уйти от всего мира, достаточно уйти в себя. Закрой свою душу на замок, пусть успокоится. Ты молодец, веришь в человечность и, кто знает, может быть, она когда-нибудь победит.
Но запомни, пожалуйста, мои слова: никогда не борись с глупостью. Глупость — она, как и талант, многогранна и распространяется на все, а потому, прошу, не перевоспитывай ее, не пытайся изменить. Не по силам это человеку.
Береги свой маленький уютный мирок, прошу тебя, хотя знаю, как это нелегко! Так и подмывает подчиниться общему ритму суеты, потребительства и безответственности. Найди в себе силы устоять…
Вдруг раздался еле слышный шелест или даже шорох. Мы одновременно повернулись. Рядом со мной оказался сияющий, как Солнце, Саэль.
— А-а, вот вы где, дорогие мои родственные души, — весело засмеялся он. — У меня для вас есть сюрприз.
Саэль достал откуда-то корзину. В ней оказалась парочка прелестных котят, у которых только-только начали прорезаться глазки. Мы с Гришей взяли по котенку, я тут же назвала своего Мусиком.
Гриша нежно прижал котенка к груди и, внимательно глядя на Саэля, а потом на меня, спросил:
— Интересно, есть ли на Земле действенный способ обличить шарлатанство?
— Нет, Гриша, — уверенно ответила я. — Как-то я обращалась к разным колдуньям, магам, экстрасенсам с просьбой найти мою дочь или хотя бы сказать, где она находится. Они мне говорили что угодно, называли адреса, национальности, имена людей, у которых она якобы находится. Но никто из них, абсолютно никто, ни белый маг, ни черный, ни зеленый, не узрел, что дочери у меня нет и никогда не было. Более того! Когда я об этом честно написала в статье, люди все также продолжали и продолжают к ним обращаться.
— Ну, ну, не преуменьшай своих заслуг, — обратился ко мне Саэль. — Некоторые все же сделали выводы. Ты не представляешь, сколько людей мысленно тебя возблагодарили за помощь. Кстати, давно хочу пообщаться с твоим сыном. Интересно, какой он, Лука?
Тут мужчины переглянулись и… появился Лука. Он дома, по всей видимости, что-то увлеченно рисовал, в руке он держал кисточку в красной краске, а ладошки были заляпаны акварелью.
Ребенок, удивленно оглянувшись, спросил:
— Мама, скажи, где это я?
— Это ты себе нафантазировал, — сказала я серьезно. — На самом деле ты дома и рисуешь, а чтобы ты не забыл вымыть руки и убрать за собой, я появилась в твоей фантазии.
— Мама, ты можешь появляться в фантазии?.. Тогда купи мне велосипед, раз ты уже все равно здесь. Знаешь, такой — зеленого цвета, с фарой и с банановым сиденьем. Пожалуйста, мамочка, я тебя буду слушать всегда-превсегда, — горячо сказал малыш и прижался ко мне запачканным личиком.
— Послушай, Лука, — вступил вдруг в разговор Гриша, — мама обязательно купит тебе зеленый велосипед с банановым сиденьем, если ты будешь хорошо учиться.
— Ага, — сказал ребенок, — я учу таблицу умножения, учу, а все равно не запоминаю.
— А ты знаешь, что делали раньше с детьми твоего возраста, которые не запоминали таблицу умножения? — спросил Гриша.
— И что же делали? — недоверчиво переспросил Лука.
Бомж хитро прищурил глаза и сказал:
— Им в уши пускали тараканов. Тараканы бегали по извилинам головы, щекотали их, и тогда они начинали все запоминать. Хочешь, я тебе тоже запущу одного небольшого тараканчика для начала…
— Фу, какая гадость! — возмутился ребенок. — Я и так могу хорошо учиться без всяких тараканов в голове!
— Обещаешь? — с улыбкой спросил Саэль.
— Обещаю, честное слово. — Лука внимательно разглядывал Саэля и повторил: — Честное слово…
— Ну тогда иди домой рисовать!
И Лука очутился дома как ни в чем не бывало. Ребенок здорово удивился. Кошка все так же лежала на диване, как и до его исчезновения, только краска на альбомном листе успела немного подсохнуть. Малыш осторожно коснулся рукой рисунка, чтобы убедиться в этом, и решил, что сразу после того, как закончит рисовать, будет учить таблицу умножения.
Саэль внезапно исчез, а мы с Гришей решили в костре испечь картошку.
Уже ближе к вечеру мы смотрели на медленно тлеющие угли, ели печеную картошку, и я читала свои стихи.
Некоторые Гриша просил повторить. Особенно ему нравились грустные, как, например, этот:
Или:
Внезапно я замолчала. На этот раз надолго.
В области затылка появилась острая боль, она стала удивительно быстро расти и распространяться по всей голове, сконцентрировалась какое-то время на переносице, а затем молниеносно разошлась по всему телу.
Я прикусила нижнюю губу до крови, чтобы не застонать — не хотелось пугать беспечно сидящего бомжа. Перед глазами все поплыло. Куда-то стало убегать от меня небо, потом вслед за ним — ромашковое поле, огромная мусорная свалка, деревянная дверь с почти живой буквой «Ж».
Что-то начало происходить внутри меня, но что, я не знаю. Стало трудно, почти невозможно дышать.
Гриша, увидев мое состояние, тут же принялся меня утешать:
— Принцесса, думай о хорошем, принцесса, слышишь? Прошу тебя, пока ты еще здесь, в сознании, в этом мире! Думай о том, что болезни очищают душу! Теперь я знаю точно, что каждый, кто на земле вот так корчится от мук боли, непременно попадет в рай, хотя бы ненадолго! Но обязательно попадет. Это важно. Пока в сознании, думай, что все вокруг будет хорошо!
Молись, если только можешь! Не обязательно слова выговаривать, они могут идти от самого сердца, для мира — беззвучно. Зачем тебе сейчас мир? Ведь правда? И помни — все, что случалось в жизни с тобой плохого, что ты говорила или делала не так, — все сейчас забывается. Все прощается, раз и навсегда.
Сначала стирается с твоей памяти, потом с памяти других людей, которых ты умышленно или неосторожно обидела. Ты это своей нечеловеческой болью искупишь, если только не сойдешь с ума… Крепись! Твоя каторга стирает из прошлой жизни все плохое о тебе — запомни это и будь мужественной! Ну прошу тебя, пожалуйста…
Я ненадолго приоткрыла глаза и попыталась улыбнуться переживающему за меня Грише, но невидимые оковы начали меня намертво скручивать. Горячее железо разлилось по всем внутренностям, и я вдруг стала подчиняться новому ритму ощущений. Все вдруг сделалось далеким и безразличным. Стал очень важен внутренний мир — мой мир.
Я так много училась, знаю достаточно о природе людей, зверей, растений, о том, как нужно жить… Есть много жизненных правил, но я совсем не знаю себя, природу своей боли. А ведь она, как растение, наверное, сначала была маленькой семечкой. Но я ее тогда не заметила. Затем она постепенно росла, но мне снова было не до нее, я занималась другим, а ведь могла тогда вырвать боль с корнем, раз и навсегда! И вот теперь она, как громадный цветок, распускается все чаще и чаще во всю мощь, а я не знаю, что мне с ней делать.
Я даже плакать не могу в минуты приступов, которые мне кажутся вечностью. Слезы могли бы быть таким облегчением…
Гриша, видя мои страдания, таинственно произнес:
— Это он, он, Бог сейчас тебя посещает. Следи, внимательно следи за своими мыслями. Ну скажи, что ты теперь подумала, именно в эту минуту? Скажи…
Я закричала от нестерпимого болезненного жара, который теперь разлился в самом сердце. Эхо пронеслось над ромашковым полем и мусорной свалкой и куда-то исчезло. Потом я потеряла сознание.
…Я — большой серебряный цветок невиданной красоты в таком же серебряном саду. На мне висят прозрачно-зеркальные капли росы. Я аккуратно выпрямляю лепестки, и капли медленно стекают к основанию стебля.
Это хорошо придумано. Теперь роса будет питать мой корень, и я смогу благоухать здесь дольше остальных цветов. Но одна огромная капля почему-то не хочет стекать вниз. Она упрямо висит на лепестке как приклеенная. Я снова и снова выпрямляю лепестки, но капля вдруг начинает быстро набухать и клонит меня к земле. Еще немного — и она либо повалит меня наземь, либо оторвет лепесток.
Нужно решаться. Я со всей силы, рискуя своей цветочной жизнью, быстро закрываю лепестки и сжимаюсь. Капля внезапно стекает в сердцевину и прохладной утренней росой освежает сухое ядро.
— Ну хорошо. Ну вот и чудесно, вот и славно, принцесса вернулась в мир. Пришла, снова пришла, принцесса к нам, — слышу я голос.
Открываю глаза, а это Гриша меня обливает водой, улыбается наполовину беззубым ртом и говорит:
— Знаешь, я так испугался за тебя. Ты вся резко посинела и, что особенно плохо, не реагировала даже на нашатырный спирт. Что творится с тобой? Боже, как я рад, что все закончилось. Все позади уже. Теперь ты стала выше, намного…
Я вопросительно смотрю на Гришу. Он, как бы между делом принимаясь за стружку ложки, уточняет.
— Ты, дорогая принцесса, стала духовно выше.
Я улыбаюсь.
Боль так же внезапно ушла, как и появилась. Стало легко. Я ощутила почти невесомость. Захотелось петь и смеяться. Еще через пару минут начало казаться, что приступа и в помине не было, а если и произошло что-то похожее, так это нужно было затем, чтобы отобрать у меня всю тяжесть жизни. И теперь я, как в далеком детстве, легко соскочила со стула, показала Грише язык и перепрыгнула на одной ноге через ящик.
В монастыре Леша Швабров познакомился с послушником Виктором, который охотно брался выполнять самые тяжелые и грязные работы, особенно любил уединение и много молился. А спустя некоторое время Швабров подружился с ним.
Виктор рос очень красивым и добрым мальчиком. После окончания школы сразу поступил в университет. На втором курсе его призвали в армию, отправили в десантные войска под Псков, затем — в Чечню. Вместе с Виктором все это время был его друг Сережа. С него, Сережи, все и началось…
Стояла красивая чеченская осень. Удивительно красочная и тихая, это теперь даже Игорь из разведроты по прозвищу Чингисхан может подтвердить. Деревья с разноцветными листьями и кое-где местами уцелевшая, довольно оригинальная архитектура создавали у солдат ощущение праздника. На крыше одного из домов ворковали белые голуби, а небо было тихое и голубое. Кругом не наблюдалось ни людей, ни техники. Служилось легко. Казалось, что все в дальнейшей жизни будет также — легко и картинно красочно.
И вдруг среди этой приятной и почти домашней картины раздается выстрел. Потом второй. Оба «адресованы» Сереже, причем оба в висок.
Шум. Тревога. Автоматные очереди. Виктор Сережу на руки и бегом в медпункт. Пока нес, рубашка полностью кровью пропиталась. Два дня после этого ничего не ел, не мог прийти в себя от шока.
Солдаты «прочистили» все окрестности, но стрелявшего так и не нашли. Да и нереально он выглядел бы на фоне нарядной осени. Если бы не выстрелы и ранение товарища, все бы приняли случившееся за фантом. Но факт, увы, имелся, и он свидетельствовал, что все солдаты как один перед жестокой смертью беззащитны.
Потом хирург через ребят Виктору передал, что чудес, конечно, на свете не бывает, но может случиться так, что Сережа будет жить. Пятьдесят на пятьдесят.
До самого виска, оказывается, полсантиметра не хватило.
Виктор, не помня себя от радости, три банки тушенки за один раз съел, а потом лег и прямо в блиндаже, на сырой земле, уснул как убитый, подложив руку под голову. Он твердо был уверен, что друг выживет, потому что по-другому и быть не могло.
Их связывало слишком многое. К тому же Виктор знал, что у Сережи есть девушка и она ждет его. И он, Виктор, а не кто-нибудь, будет свидетелем на свадьбе, это уже давно решено. Спокойным, безмятежным, здоровым сном солдат отмечал новость о выздоровлении друга.
Тот день запомнили оставшиеся в живых ребята еще тем, что Виктор во сне улыбался совсем как маленький ребенок. Они смеялись над ним, щекотали его подбородок травинкой, а он все равно спал и улыбался. Снова в сердцах поселилось чувство легкости и предвкушения чего-то хорошего.
Домой, на «гражданку» полетели письма, что один боец случайно получил ранение, но будет жить, кормят хорошо и погода замечательная, как на курорте.
Еще через два дня Сережа пришел в сознание, впрочем, лучше бы не приходил. Их месторасположение плотным кольцом окружили «чехи», и нужно было срочно скрываться в горах.
Приказано брать только оружие… кто сколько сможет.
— Товарищ командир, а можно я с собой Дробышева возьму? — спросил Виктор.
— Нет! — последовал резкий как удар ответ.
Виктор склонился над раненым другом.
— Ну давай, держись…
— Слышь, добей, а?.. Я прошу, как человека прошу, слышь?..
— Нет, ты это… совсем того, что ли? Мы же с детства с тобой.
— Ты что, Вить, хочешь, чтобы меня «чехи» поимели, что ли?.. Куда я потом, а? Ты, старик, не оставляй меня. Смотри, я как человека тебя прошу, слышь? Не оставляй! Я же мужик, мужиком родился и мужиком умереть хочу.
Возникла тяжелая тишина, оба понимали, как опасно их положение. И промедление. Изощренные пытки чеченских бандитов были известны исключительно всем солдатам, правда, сибирякам пока только понаслышке.
Но каждый думал про себя одно и то же: меня это не коснется никогда. Каждый втайне надеялся на удачу или… быструю, безболезненную смерть. А попасть в плен означало хуже даже самой долгой и мучительной смерти.
Виктор закурил. Курил долго. И когда уже прогремела команда «Уходим», срывающимся голосом, стараясь не глядеть в глаза, прошептал:
— Ну, Серый, пока, что ли… — Взял нож и аккуратно перерезал горло Сереже.
Резня в ту осень была большая. Цинковых гробов на всех убитых не хватало, потому многих пришлось хоронить прямо на местах боев. Из двадцати одного солдата-срочника, приехавших из-за Урала, осталось в живых лишь семь.
Бандиты старались стрелять русским прямо в пах. А те, все как один, после такого ранения добивали себя сами как могли, ни на секунду не задумываясь, что родственникам они нужны живыми, — пусть и покалеченными, но обязательно живыми. Но так уж, видимо, устроен этот мир, что для большинства мужчин позор хуже смерти. Потому на смерть шли без страха, осознанно, а иногда даже с улыбкой.
Марш-бросок, который совершала группа Виктора сразу после случившегося, оказался затяжным. И хотя боевое задание хранилось в строжайшей тайне, ребят на пути уже поджидали две засады. В предательство тогда никто из солдат не верил, думали о случайных совпадениях.
Виктор вырвался из ада только с двумя бойцами, остальные погибли быстро и нелепо, часть попала в плен. Еще неделю выжившие очумело петляли по незнакомым чеченским болотам, прячась в кустах от каждого шороха и питаясь сырыми лягушками: спички промокли, зажигалки быстро кончились. Начался сезон дождей, и сухая твердая местность стала слякотно-холодной. В то, что солдаты вернутся живыми, не верил, похоже, никто. И когда они пришли в свою часть, комдив здорово удивился:
— Вы выжили? И вышли? Но это же, елки-палки зеленые, нереально! Как?
А про засаду было сказано следующее:
— Не было там никакой засады, мы «чехам» специально коридор открыли, у нас же приказ из центра, все об этом знают…
Виктор тогда первый и последний раз в своей взрослой жизни заплакал. Плакал горько и долго, как плачет нищий, у которого отбирают самое ценное. А потом ушел за казарму и закурил. Курил тоже, как никогда, долго.
С этого дня, казалось, он перестал понимать смысл происходящего. Но если бы только он один. Бойцы были уверены, что их хотят убить только на том основании, что они русские солдаты. Причем, похоже, хотят убить свои. Спрашивается, зачем?
Ответы приходили самые разные, от чего настроение у служивых было подавленное: хотелось все происходящее вокруг забыть раз и навсегда. Кто-то из рязанских придумал в блиндаже гнать самогонку. Идея пошла на «ура». Но самогонка быстро закончилась, а выстоять положенное время другой порции браги бойцы не дали — пили так. От этого в казарме уже больше недели стоял сладковато-пряный запах, причину которого так и не смог выявить никто из комсостава. Солдаты не лыком шиты, они фляги с брагой закапывали в теплую землю до самого основания, а выкапывали, когда уже были уверены в ее готовности.
В столовой — в это трудно поверить — давали сырую нечищеную картошку.
Ситуация непростая. Повариха-чеченка состояла, как принято говорить на суконном армейском языке, в интимных отношениях с некоторыми офицерами, а следовательно, могла себе позволить многое. Попробовал бы кто-нибудь на нее пожаловаться! В армии действуют свои законы, не всегда соответствующие Конституции, как впрочем, и здравому смыслу.
Все разрешилось, когда за очередным трупом приехали убитые горем родители. Мама, души не чаявшая в старшем сыне, зашла в солдатскую столовую посмотреть, чем питался ее ребенок, перед тем как уйти из жизни, попробовала картошку и… бросила ее прямо в лицо поварихе. Та вспыхнула от возмущения, но женщина, которая на чеченской земле лишилась счастья, решила идти до конца. И пошла с сырой картошкой… к комбату.
В общем, он и сам догадывался, что между офицерской и солдатской столовой существует большая разница, но чтобы давать молодым людям сырую картошку?.. Такое ему и в голову не могло прийти.
Зато потом ужин в солдатской столовой оказался вполне съедобным. Солдаты, соскучившиеся по горячей еде, были невероятно счастливы, наворачивая хорошо проваренную гречневую кашу с маслом. Много ли военному люду надо?
Узнав о случившемся, односельчане поварихи запретили ей под страхом смерти работать в столовой. Конфликты с русскими военными, которые рисковали ради них своей жизнью, им были ни к чему.
С тех пор солдаты сами стали готовить себе еду. На полевой кухне дежурили охотно по очереди.
На станции в Тюмени Виктора встречали мама, сестра и соседи — Сережины родители.
Им пришла похоронка, мол, пропал без вести. А их, как это бывает, интересовало очень многое: если погиб сыночек, то как? Можно ли по-христиански похоронить? Что он говорил, когда видел последний раз Виктора и случайно не предчувствовал ли неладное? Ведь у Сережи очень хорошо была развита интуиция. А может, зря они так переживают, вдруг он в чеченском плену томится, а родителей волновать не хочет? Где им, простым людям, выкуп взять в случае чего? (Если бы они только знали, что хуже чеченского плена ничего не бывает…)
Виктор обнял Сережиных родителей и сухо срывающимся голосом сказал, что ничего об их сыне не знает, может, он и в плену, но не исключена также и смерть. На войне ведь все возможно.
Если бы эта встреча была единственной! Папа и мама убитого друга помогали семье Виктора во всем.
Отец Сережи частенько стал заходить к Виктору вроде как по делу, а сам садился за стол, доставал сигареты, курил и подолгу молчал. Мама хлопотала над ним — то чашку чаю подаст, то варенье, то свежеиспеченные пирожки. Но мужчину эта суета не интересовала. Он смотрел на Виктора так, будто о чем-то догадывался или хотел что-то важное спросить, но по деревенской скромности не знал, с чего начать.
Виктор тоже молчал, он после Чечни стал на редкость молчаливым и задумчивым. Ни с кем из бывших одноклассников, которые их с Сережей провожали в армию, поддерживать отношения не захотел. Проигнорировал также школьный вечер встречи выпускников. После пережитого любые встречи, дни рождения и свадьбы стали казаться пустым времяпровождением.
Ему часто снился Сережа со своей страшной просьбой. Они во сне долго разговаривали. Виктор не раз просил прощения у друга, на что тот обычно улыбался и говорил, что, наоборот, это он, Сережа, в этой истории чувствует себя виноватым. Руки ведь были свободны, мог бы и сам…
И когда Виктору стало казаться, что еще немного, еще один такой сон, и он сойдет с ума, пошел на исповедь к священнику. Не пойти он не мог. Потому что не было желания жить дальше. С ума тоже боялся сойти, вдруг в бреду все расскажет, что станет тогда с Сережиными родителями? А с его матерью и сестрой?
Только после того, как он исповедался, ему сделалось немного получше и возникло желание уехать куда подальше от людей и жить где-нибудь в глухом непролазном лесу.
Однажды отец Сережи все-таки прервал молчание. Давно уже перевалило заполночь, домашние спали, будильник стоял на кухне, что означало — завтра выходной, а потому идти никуда не надо и утром можно подольше поспать.
— Понимаешь, Вить, — начал медленно мужчина, глядя в пол, — я, когда в молодости после армии пришел домой, почти сразу в город подался, денег подзаработать, ну и с Людой, матерью Сереги, подружил маленько. Так, думал, не серьезно. Не нравилась она мне…
Потом уехал, устроился на завод, думаю, дай денег скоплю, а уж потом семьей обзаведусь — ну, чтобы не с нуля-то начинать, сам ведь в нищете вырос. На двоих с брательником одни штаны, не поверишь, носили. Мечта тогда у меня была, как сейчас помню, иметь три костюма разного цвета. И три рубашки к ним, чтобы, значит, в тон. Уж больно охота мне было прибарахлиться, фрайерком таким по деревне пройти. Ох, как охота, не передать! Я же в нищете-то вырос.
А тут, представляешь, получаю письмо от Люды: приезжай, родной, мол, я беременна!
Сначала такое зло взяло! Бабы ведь дуры, какие еще дуры — сначала дают, потом думают. Но поостыл, поговорил с мужиками со своей бригады, взял расчет и поехал в свое село. Хреново так на душе было от всего этого, веришь?
В районе на автостанции встречаю зареванную Люду! «Куда ты?» — спрашиваю. А она мне отвечает, что идет аборт делать: с родственниками посоветовалась, вот и решили, значит, дитенка порешить, едрена мать! Представляешь, какая случайность — если бы я не успел, приехал не утренним автобусом, а вечерним, — все, получается, не было бы Сереги!
Мне после этих Людиных слов как будто по мозгам чем-то тяжелым дали, развернул ее на девяносто градусов, хлопнул по заднице и повел корову на автобусную остановку…
По первости, по самой-самой первости, у меня, скажу честно, были разные подозрения, что пацан не мой и все такое. В наших краях, знаешь, какие языки имеются, ими в самый раз улицу подметать. Но потом Серега стал подрастать, драться. Ты же помнишь, какой он у меня драчун был? Потом с русским языком в школе нелады пошли, он, как и я, глаголы всякие до смерти ненавидел, а самое главное — у нас же родинки в одних и тех же местах. Так вот, все сомнения у меня враз улетучились.
Я завсегда о таком сыне, если хочешь знать, мечтал. Он же, помнишь, наверное, за мной как хвост везде ходил. Я в гараж, он в гараж, я в баню, и он в баню. Мне мужики говорили: «Чо это ты за собой пацана везде таскаешь, думаешь, ему интересно твои матерки слушать?» А Серега обычно за меня отвечал: «Интересно, дяденьки, еще как»… Еще как…
Отец Сергея закурил, помолчал, потом, глядя на Виктора, спросил:
— Ну что, парень, скажешь? Не знаю, поймешь или нет? Ты же у нас без отца вырос. А мне без Сереги сложновато сейчас. Бывало, мать водку спрячет, так Серега в два счета найдет. А на проводах с ним так хорошо посидели. Сказал мне на прощание, что, когда вернется с армии, сделает себе охотничий билет, купит мотоцикл и ружье. Я ему еще взялся маленько деньжатами подсобить. Думал, мать уговорю нетель по весне сразу же продать и Сереге отложить, зачем ему одному корячиться, чай родители у него имеются. Такие вот, парень, у нас планы семейные были.
— Видите ли, — начал несмело Виктор, — не могу я об этом… сейчас… Еще мало времени прошло, всего-то ничего. Иногда кажется, что Сережка живой и никакой войны в помине не было, ведь здесь все так же, как два, полтора года назад: так же колодец скрипит, мамка варенье облепиховое все так же варит в старом тазике, и вы все на том же мотоцикле ездите, где мы с Сергеем в седьмом классе на сиденье написали неприличное слово…
Отец горько улыбнулся и сказал:
— Не знаю, чем вы там написали, но оно не стирается. Я чем только не пробовал отмыть.
Виктор грустно улыбнулся и начал рассказывать о лягушках и сырой картошке, а также о выстрелах в пах и их обычных последствиях.
У Сережиного отца выступили на глазах крупные слезы. Он посмотрел куда-то вдаль, как будто теперь там можно было увидеть сына, и слезы уже не смахивал. Казалось, он перестал стесняться, вдруг осунулся, похудел, стал будто намного меньше обычного.
— Знаешь, Вить, — сказал он после некоторого раздумья, — я до этого времени был уверен, что обниму Серегу когда-нибудь. Скажу: здорово, сын, знал бы ты, как мы тут с мамкой по тебе соскучились, забегались. Чего же ты, подлец, весточки-то никакой долгое время не подавал?..
А может, он тот их… ислам принял, хотя мне кажется Сереге это как-то «по барабану». Он не то чтобы атеист, он пофигист, как и все ваше поколение. Ну да Бог с этим, главное бы живой. Посидели бы с ним, выпили, мать бы хоть маленько поревела от радости, а то все уже, кажется, выплакала. Даже не воет, а так… скулит ночью. Я ее успокаиваю, а она на меня кидается: «Это ты во всем виноват. Мозги пудрил ребенку, что армия — мужское дело, а у него больше половины одноклассников не служили, кого отмазали, кто откосил. Ты вообще, старый дурак, видел когда-нибудь, чтобы у приличных людей дети служили в армии? Возьми хоть нашего мэра, хоть губернатора или депутатов. Они только чужих с удовольствием провожают на смерть, а своих на учебу в соседний город не всегда отпускают. Боятся за них». И знаешь, Вить, я не знаю, что ей после этих слов сказать. Дура дурой, а ведь правду говорит, может, это нас, простых работяг, хотят уничтожить за просто так? Ну чтобы не создавать рабочие места, платить пенсию, льготы там какие-то давать. Тогда бы сказали по-человечески, так, мол, и так. Мы бы сами прокормились. Земли вон сколько вокруг Тюмени, тут на всех хватит, а если с умом, то и с иностранцами даже можно поделиться! Живи — не хочу!
Виктор горько улыбнулся. Признаться, ему самому приходила эта мысль и не раз. Но высказать ее кому-то он боялся, думал, мало ли что? У него ведь мама есть и сестра. Всякое может случиться с ними. Внимательно посмотрел на Сережиного отца, закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.
Обоим стало неловко. Установившееся молчание долго никто не решался нарушать, разве что часы. Домой мужчина ушел под утро. И после этого разговора приходить к соседям перестал. Виктор пару раз встречал его на улице «в стельку» пьяным. Но кроме привычного «здравствуйте», они ничего друг другу не говорили.
…Небольшая прозрачная речушка тихо скользит вдоль живописных берегов и вот-вот должна впасть в теплые воды океана. По обеим берегам стоят люди и машут одиноко плывущей женщине. Одно лицо кажется пловчихе знакомым. Она внимательно вглядывается в него и узнает своего умершего мужа.
— Ну здравствуй, что ли! Как ты тут хоть без меня?!. — кричит во весь голос ему.
— Привет, привет, — отвечает он. — Ты где так долго болтаешься?
— Я?..
— Ты! А кто же еще? Я, что ли?
— Иду.
— Ну…
— Подожди чуток… подожди… подо… Иду…
Елизавета Тимофеевна открывает глаза и понимает, что это уже все. Она начинает усердно вслух молиться. Главное, успела причаститься, пособороваться и составить напоследок завещание, чтобы там, значит, ей тревожно не было. Отсюда надо уходить налегке.
Денежную сумму и, надо заметить, вполне приличную, она завещала своему юному другу Лешке Шваброву. Знает, что он передаст все деньги монастырю, но для умирающей женщины это уже не важно. Ее и в молодости деньги не особенно интересовали. Жила семьей и работой.
Внезапно в ее сердце с легким приливом поселяется тихая безмятежная радость. Начинает казаться, что снова вернулись к ней силы и все вокруг, как когда-то раньше, в первые годы замужества, светло и прекрасно. Она без посторонней помощи садится в кровати, блаженно улыбается, видит вокруг себя много людей и хочет сказать им что-то очень доброе, чтобы подарить тепло своей радости каждому.
— Мама, осторожно. Мама, пожалуйста, осторожно, прошу, — беспокоится старшая дочь. — Тебе нельзя сейчас шевелиться, врач запретил, сказал, что…
— Ничего-ничего, мне сейчас все можно. Все…
Елизавета Тимофеевна собирается с духом, замолкает. Видно, что она собирается сказать что-то очень для нее важное. Все молчат. И она нарушает установившуюся тишину:
— Дети, детки мои… послушайте меня, прошу вас. Старайтесь приобретать в миру… носить вот эту одежду… — Она жестом показала в сторону двух монахов. — Теперь я достоверно знаю, что эта одежда есть царская и ангельская. Самая лучшая. Живите в любви и богомыслии, прощайте всех и вам простится… много грехов. А может, и все. Бог к этому меня привел только к концу земной жизни, так сложилось. Не знаю почему. Подумать-то — всего-то ничего, пара каких-нибудь месяцев. Пара месяцев. И я из недовольной жизнью старушки-пенсионерки превратилась в постоянную и счастливую прихожанку Его храма. А, что уж теперь говорить! Прощайте всех… — Елизавета Тимофеевна слабо махнула рукой, и все увидели, что рука ее уже не слушается.
Сначала она предельно внимательно смотрела в потолок, как будто там находился кто-то очень важный, но потом ее ресницы под невидимым грузом начали постепенно тяжелеть. Напоследок она еще раз хотела обвести присутствующих взглядом, но зрачки ей уже не подчинялись. Тогда она просто улыбнулась — и все. Так и замерла.
Все присутствующие долго стояли неподвижно вокруг кровати, боясь шевельнуться и разбудить Елизавету Тимофеевну. Казалось, она вот-вот откроет глаза и улыбнется. Но она больше не шевелилась.
Леша Швабров первым нарушил тишину, он перекрестился три раза и начал громко читать псалтырь о упокоении. К нему вскоре присоединились два рядом стоящих монаха. И вскоре их голоса стали слышны во всей квартире, и даже во дворе. Только теперь все заметили открытую в спальне форточку.
— Все-таки, что ни говори, но смерть у Елизаветы Тимофеевны была легкой. Счастливая она, ох и счастливая, — сказала, повернувшись к выходу, пожилая соседка, а потом еле слышно добавила:
— Да и жизнь тоже у нее была легкой. Как тут не позавидовать. Всю жизнь прожила за широкой мужской спиной, всегда накрашенная, ухоженная. Всегда на виду. Все почести ей, благодарности — нате, пожалуйста! Ученики и родители цветочки носили, да еще и муж дарил. Все внимание ей, все-все. Дети хорошо учились, не гулящие, не пьющие. И внуки в них пошли. Всем бы так — у Бога за пазухой…
Среди присутствующих можно было заметить неряшливого вида мужчину, который неизвестно кем приходился покойнице. Сначала его приняли за бомжа и хотели прогнать, но поскольку что-то интеллигентное и вместе с тем жалостливое проскальзывало в его взгляде, то убогого решили оставить на поминках. Пусть поест.
— Спасибочки вам, ой, спасибочки, — сказал несколько жеманно мужчина и представился всем: — Гриша, просто Гриша без отчества.
Дочери покойной еле заметно улыбнулись. Монахи же на него просто не обратили внимания.
Гриша в похоронном деле оказался просто настоящим асом. И вскоре родственники усопшей благодарили судьбу за столь полезное знакомство. В считанные часы Гриша помог организовать дело так, что почти все деньги, тщательно отложенные Елизаветой Тимофеевной на похороны, оказались непотраченными, покойная была похоронена рядом с любимым мужем и на могиле поставлен большой деревянный крест.
— А знаешь, мне кажется, что наша мама почти не жила, — обратилась старшая дочь Елизаветы Тимофеевны к младшей, когда они остались наедине в родительской спальне. — Так бывает: бегаешь-бегаешь, крутишься, покупаешь телевизор, машину, квартиру, детей устраиваешь, сначала в садик, потом в университет и вдруг понимаешь — не жила ты! Не жила! И все это, добытое в беготне, вроде как не твое, а потому не особо нужное. В общем, можно обойтись без этого.
Я, если помнишь, только-только отошла от тяжелой родительской опеки, замуж вышла за первого встречного, не расцветала, не гуляла под луной, а на тебе — уже рубашки мужу глажу, какие-то упреки за что-то получаю. Не соображаю ничегошеньки. Мне бы отойти от учебы, отдохнуть по-человечески, на море бы съездить, помечтать, но нет, куда там, раз и — беременна. Дурное дело — не хитрое. Я о звездах, о далеких планетах думаю, Экзюпери ночами зачитываюсь и реву от нежности, а в это время сиськи смазываю рыбьим жиром. Мне бы подняться над землей, полетать или на худой конец на диване лишний раз полежать, поваляться, закрыться от всех — но уже ребеночек, извиняюсь, пеленки испачкал. Думала, спокойно вздохну, когда Сашке два годика исполнилось, и на тебе — Дашкой забеременела! Мне бы наукой заняться, гистологию изучать, я ее сплю и вижу, стажироваться в столичных институтах хочу, но другой ребеночек обмочился.
А я не такая, чтобы пеленки стирать и быть счастливой. Я внутри другая, понимаешь? Другая — и все тут! Вот только никому до этого дела нет и уже не будет. Иногда закрываюсь подолгу в ванной и плачу. Считай, без малого сорок лет мне, а где они? Псу под хвост!
Так и у нашей матери. Помнишь, как она на серебряной свадьбе плакала? А мы, дуры, не понимали. Все у нее так же. Точно так же…
Вдруг в комнату кто-то тихо вошел. Женщины быстро замолчали, а Гриша, стоявший в углу и делавший вид, что ничего не слышит, как-то сразу сник. Двое мужчин в возрасте с сочувственными лицами направились к сестрам. Бомжа они не заметили.
— Примите наши соболезнования. Кто бы мог такое подумать? Ходила здоровая, ни на что не жаловалась, на той неделе разговаривали с ней как ни в чем не бывало, и — на тебе, взяла и умерла, — после некоторой паузы проговорил старший, а потом, внимательно осмотревшись по сторонам, как бы желая удостовериться, что его никто не слышит, добавил:
— У меня самого недавно несчастье случилось, может, слышали? Дом весь сгорел подчистую. Я чуть с ума не сошел! Вы даже не представляете, сколько я в него вбухал! Вы на похороны, как я вижу, тоже прилично потратились. Ай, пропади все пропадом! Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. — Мужчина махнул рукой.
В доме воцарилась тишина, и было слышно, как стучат старые настенные часы с позолоченным циферблатом.
— Эти часы папе подарил один пациент, — после долгой паузы сказала младшая дочь покойной. — Помню, папа, когда эти часы принесли, сказал, мол, зачем они нам нужны и так много разного барахла в доме, а пациент, он еще с женой был, рыженькой такой хохотушкой, ответил, что это особенные часы, вроде как с царского режима остались. Сто лет проходили и еще столько же будут ходить, ничего с ними не случится. Папа ответил, что у него часы больше двух лет никогда не задерживаются. А те сказали так уверенно, что эти вас переживут. Так и есть. Папы уже нет и мамы тоже, а часы все ходят, ходят как ни в чем не бывало… видать, прав был пациент…
После похорон родственники усопшей долго искали Гришу, чтобы отблагодарить, но так и не нашли. Припомнили, что он на поминках даже не ел, хотя устал, наверное, здорово. На кладбище поддерживал престарелую глуховатую соседку, помогал ей подняться в автобус. Она, кажется, последняя, кто видела Гришу. Спросили старушку про него, на что та неуверенно пожала плечами, тяжело вздохнула и сказала:
— Странный он какой-то, этот ваш Гриша. Я ему говорю: айда ко мне домой, я тебе штаны новые дам, от деда остались, ни разу покойничек их не носил, все некогда было, все берег, царство ему небесное, а то ты в этих потертых — ну вылитый охламон подзаборный. Еще в милицию заберут как бомжа какого. Некрасиво ведь так нынче ходить. А он мне отвечает гордо так, аж спину выпрямил: «Нет, мать, не могу к вам домой идти. Мне надо срочно мысли в тишину положить. Много впечатлений за день».
Больше соседку в этот вечер ни о чем не спрашивали, решив, что она немного не в себе, что, впрочем, для ее возраста вполне простительно.
Через пару дней в нашем городе случилось то, что почти в одночасье разрушило мир многих людей. С этого времени Тюмень стала другой, и я окончательно поняла — не мой это город!
По телевизору выступил мэр и сказал, что мы должны жить теперь новой реальностью и что рынок — это нормально: ты — мне, я — тебе. Это отныне станет новой формулой нашей жизни. А любовь там всякая, гуляния под луной — пустая трата времени, которое можно употребить на зарабатывание денег и имиджа. «Мамаши с колясками — это хорошо, — заключил глава, — но сейчас нам не до них. С деньгами в бюджете туго — раз, промышленность надо поднимать — два».
Он говорил, а я смотрела, как из его головы выскакивают маленькие темные шарики и устремляются на зрителей в студии, бегут к объективу оператора, залезают в него, быстро размножаются и распространяются по невидимым сигналам.
Еще немного — и они уже в домах горожан. Рынок! Рынок! Послышались голоса из многих квартир: жена говорит мужу, что переходит на рыночные отношения и не будет вязать ему кофту просто так, он ей отвечает, что отныне не будет сидеть по вечерам дома в кругу семьи за чашкой чая, а начнет зарабатывать деньги. Дети ставят условие родителям: каждая положительная отметка в школе будет стоить определенной суммы. Так и только так надо сейчас жить.
Маленькие шарики быстро разлетелись по всему городу. И там, где еще совсем недавно процветала дружба, ребята пели под гитару залихвацкие песни, наступил рынок.
Я в ужасе взглянула на себя в новое зеркало. Там медленно, как из тумана, проступила Она. Высокомерно смерила меня взглядом, улыбнулась и поправила челку. Снова меня тянуло на балкон. Мне вдруг захотелось увидеть в неясном свете булыжники и присоединиться к тишине. Навсегда… Я повернулась, чтобы уйти, но Она из зеркала протянула руку и крепко меня схватила.
Мне стало плохо. Маленькие шарики в огромном количестве летали теперь по всей квартире. Где-то внутри меня поселилось чувство беспросветной тоски.
…Вот я отчетливо вижу свое отражение — полностью все. Густые черные брови, за которыми давно не следили. Но вдруг — о ужас! — они быстро разбегаются в разные стороны. Оказывается, это вовсе не брови, а мизерные насекомые. Я смотрю на свои правильной формы, пухлые губы, но и они тоже быстро разбегаются — и это тоже насекомые, только другого цвета. Я внимательно вглядываюсь в глаза, но и глаз тоже нету.
У меня ничего нет. И меня нет. «Ты, ты, ты», — начинаю судорожно стучать в зеркало, но Она не выходит. Стеклянная поверхность чиста. В зеркале отражается только стена и часть старенькой картины, а меня нет. И, наверное, никогда уже не будет. Но ведь я — вот она, перед зеркалом, можно потрогать руками, посмотреть.
Но что это? Что? Руки скользят по чему-то металлически-гладкому. Прохладно-зеркальному. Тяжело вздыхаю и начинаю плакать. Из квартиры быстро, все как один, улетают маленькие шарики…
После этого выступления мэра на окнах почти всех горожан начали появляться стальные тюремные решетки, а в подъездах и на лестничных площадках тяжелые железные двери с кодовыми замками. Из города люди прогнали любовь…
— А может, она сама, как прекрасная птица счастья, улетела от нас в дальние дали? — спрашивала я иногда у себя.
Потом долго раздумывала над происходящим и ни с кем не хотела общаться. Что могут знать обычные организмы? Ни-че-го, ровным счетом ничего. Что ждет нас дальше?
Неизвестно. Да и какая, собственно, разница?
Но именно в том году я потеряла город, который не так давно приобрела, причем полностью, весь. И начала понимать, что его уже никогда не верну.
Эту любовь-сожаление-обиду каким-то чудом узрел мой друг Саэль и впоследствии часто перед моими окнами создавал Тюмень из тумана.
О, это был чудный городок! Ничего более красивого в своей жизни я не видела.
Со стеклянными витринами и серебристыми от росы тротуарами, там можно было купить мой любимый зефир в шоколаде по три пятьдесят, а скверы и парки (так умеет делать только Саэль!) он строил из пересекающихся солнечных лучей. Это чудо находилось на уровне моего шестого этажа, и я могла часами им любоваться. Самого строителя при этом никогда не было видно.
Я видела обычно только строительные материалы — туман, росу и разноцветные мыльные пузыри. Иногда в постройку Саэль добавлял немного прозрачного арктического льда. Начинал всегда основательно — с фундамента. А заканчивал торжественно — возведением колокольни небесного цвета. Каждый день, без исключения! Разве могут быть исключения в счастье? Это я поняла совсем недавно. Увы.
Обычно он начинал свою работу в шесть вечера, когда я, усталая и измотанная, приходила домой, и управлялся всего за полчаса, иногда за сорок минут, а в выходные дни строил рано, в восемь утра, когда я только-только просыпалась и, лениво-сонная, подходила к окну.
Однажды я попросила его посадить в городе деревья. Саэль везде, буквально на каждом свободном клочке этой удивительной земли, посадил маленькие серебристые кедры с хрустальными шишками. Это чудо радовало мой глаз каждый раз, когда я подходила к окну или случайно заглядывалась вдаль, за горизонт. Я смотрела на все это и улыбалась, настроение улучшалось и всякий раз хотелось петь.
Саэль как-то совершенно серьезно сказал, что здесь водители всегда уступают место пешеходам и не боятся оставлять свой транспорт без сигнализации и с открытыми дверьми.
В то же время новостройка нравилась животным, обитающим в нашем районе. Семейства ежей и белок прибегали под наши окна и подолгу там играли, мы с сыном приносили им молоко с сахаром, и они, совсем не боясь нас, от всей души этим лакомились. А еще я заметила, что одуванчики в нашем городке удивительно большие и пушистые, величиной с человеческий кулак. На них любили садиться разноцветные бабочки.
Маленький мир, который заканчивался сразу за большим кленом, создавал ощущение чистоты и беззащитности: порой мне начинало казаться, что даже человеческое дыхание ему может повредить. И было по-настоящему страшно. Ведь по большому счету у нас сыном больше ничего в этом огромном и пустом городе не было. Случись какая-нибудь потеря, мы бы этого просто не перенесли. Все, что имелось у нас, было родным до боли.
Леша Швабров после смерти своей учительницы Елизаветы Тимофеевны редко стал выходить из монастыря. Эта обитель сделалась ему родным домом, где никто не тревожил, не отвлекал.
Однако родители его не забывали. Узнав каким-то образом, что покойница завещала их сыну деньги, пришли к нему с просьбой одолжить Ленке на учебу. Разумеется, о долге они тут же забыли, а деньги пропили в тот же вечер.
В это время в монастыре случилось самое обычное для этих мест чудо — начала мироточить и обновляться икона. Монахи и послушники, опасаясь шумихи, сняли икону и отнесли в дальнюю келью, подальше от любопытных глаз и суеты.
Надо заметить, что это была особенная икона. Когда-то она, икона Иоанна Тобольского, долгие годы лежала на скотном дворе близ села Чимеево, что в Курганской области. В начале нового столетия двор, пришедший в полную негодность, стали разбирать, икону нашли, отмыли и передали в дар Тобольско-Тюменской епархии.
Здесь она самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи, начала сразу обновляться, стали четче проступать контуры, ярче краски. Если, к примеру, еще неделю назад прихожане смотрели на бледноватый лик с огромным светлым пятном посередине, то спустя семь дней пятна как не бывало, хотя рука реставратора иконы не касалась.
Образ святого выведен настолько ярко, что порой начинает казаться, будто иконописец закончил его только вчера и вся краска еще не успела обсохнуть.
В монастырском храме икона сразу же по прибытии начала проявлять свою чудодейственную силу, в которой может убедиться каждый верующий. Церковные работники даже завели специальную тетрадку, где скрупулезно записывают до сих пор все случаи исцеления и чудесной помощи святого.
Разрешили ученым провести исследование, взять разные пробы, чтобы все происходящее имело научную основу, а верующие просто подолгу молились перед ней. У верующих людей вообще никаких вопросов не возникало. Для них все было ясно с самого начала.
А недавно в церковь пришел дедушка лет девяноста родом из той самой деревни, где храм в свое время превратили в скотный двор. Он рассказал, что будучи мальчишкой наблюдал, как иконы снимали с иконостаса и уносили на совхозный склад. Все сторожа между собой тогда перешептывались, что ночью иконы начинают совсем по-человечески стонать… а когда в бывший храм загнали первую партию телят, то вскоре все они как один сдохли.
После этого храм вскоре стали ломать, но он, как большой крепкий организм, долго не поддавался разрушениям, держался. В итоге его с большим трудом взорвали, при этом много работников из подрывников покалечилось.
Ох, и вопли тогда стояли в деревне! За версту было слышно, как безбожники церковь матерят. Старушки же втихомолку осеняли себя крестным знаменем, говорили, что это наказание Господне.
Увидев икону, старик перекрестился и совсем по-детски заплакал. «Она», — все, что он смог вымолвить, поклонился и ушел.
Вскоре Шваброву приснился вещий сон, после которого он длительное время молчал, а его друг Виктор принял постриг, навсегда отрекся от мирского и стал еще больше уединяться в своей келье, упражняясь в посте и молитвах.
Я же после всех событий приняла решение уволиться с работы и записать все случившееся со мной и с окружающими в последний год. Ведь неизвестно, что ждет впереди, а я почему-то уверена, что написать это надо. Вдруг пригодится?..
Гриша пошел пешком по святым местам России. Это решение бомж принял внезапно. Он вышел, как обычно, из своего барака сдать бутылки, отнес их в город, сдал и уже было направился к своей родной свалке, как вдруг ему пришла в голову мысль: а почему бы сейчас не посетить святые места нашей необъятной страны, ведь жизнь, как известно, одна и, кто знает, когда еще такой шанс выпадет? Этому решению в значительной степени способствовала и погода, дул прохладный попутный ветерок, дороги были сухими, и на душе от этого стало невероятно легко.
Гриша как был в шлепанцах, так и пустился в странствие с двадцатью рублями в заштопанном кармане.
Лучок ходит в школу и учится хорошо. Особенно часто рисует ромашковое поле и голубей. Наш маленький дом буквально утопает в его веселых картинках.
Лешка Швабров с благословения священника недавно поступил в духовную семинарию. Его родители, Санек и Натка, на следующий день выиграли в лотерею крупную сумму денег и буквально за две недели ее пропили. Теперь отравляют жизнь младшей дочери, часто просят у нее денег — благо, те у Ленки водятся. Она, помимо стипендии, получает еще и зарплату, подрабатывая санитаркой в районной поликлинике.
Дочери Елизаветы Тимофеевны в вопросы наследства не вникали, родительскую квартиру продали совсем недорого каким-то беженцам, а вот дача находится в сильном запустении: клубничные грядки и малиновые кусты заросли высокой полынью. Зато старшая дочь решила всерьез заняться наукой и теперь, поговаривают, будто пишет даже кандидатскую диссертацию, что-то из области человековедения. Нет, ошибаюсь. Она изучает гистологию — науку о тканях человеческого организма и собирается в скором времени на стажировку в Париж.
Мне до операции оставалась всего пара дней.
Я давно попросила прощения у своих близких: подготовила, насколько это возможно, сына к тому, что на звездное небо вечерами ему придется любоваться в одиночку, сказала, чтобы Лука попросил бабушку не обижаться, когда он, балуясь, будет сдувать на нее одуванчики, как не обижалась я. Попросила также будущей весной посадить в огороде ромашки.
Вроде все сделала, но образ яблони на крыше храма не выходил у меня из головы. Я четко представляла себе корень столь мужественного растения, ствол, затем величественную крону. Господи, это какое же нужно отчаяние и силы, чтобы расти в таком месте? Мне вдруг нестерпимо (именно нестерпимо, как когда-то пить, есть) захотелось увидеть эту яблоню.
Что бы ни случилось, но я должна посмотреть на это чудо. Так решила я про себя. И с особым усердием стала вспоминать разговор давнего спутника. На память пришли его черты, фамилия, а после — и станция, где он садился в поезд. Но этот город — крупный промышленный центр, рядом с которым маленьких деревушек не счесть.
Я долго думала, как мне поступить. Пока не пришла к элементарному выводу — нужно просто купить карту и объехать все мелкие деревушки той области, постоянно расспрашивая у селян о яблоне — наверняка весть о смелом дереве облетела давным-давно всю округу. Да и в городе скорее всего о ней знают.
Я так и поступила. Следующим утром, оставив родным сообщение на телефоне, села в первый же поезд и поехала до интересующей меня станции.
От той поездки я не помню ни чувства усталости, ни голода, хотя на еду я уже смотреть не могла, а уставала в последнее время довольно часто. Теперь все это отдалилось и позабылось. У меня появилась цель!
По приезде в город я тут же наняла такси и с горящими глазами весь день ездила по деревням, бесконечно всех расспрашивая, и искала, искала. Заночевала в деревянной гостинице барачного типа, бывшем доме колхозника, где ночью меня атаковали клопы.
Здесь все и вся было пропитано недавним социализмом: огромные умывальники-рукомойники, отсутствие крючка на дверях в туалет, давно не крашенные узкие подоконники, железные койки. Ну а самая главная «прелесть», что номер, в котором я остановилась, значился в документах как «люкс», хотя в нем было двенадцать аккуратно заправленных рваными и выцветшими покрывалами коек.
Мне повезло сразу же на следующее утро, как только за окном рассвело. Я спросила у сонной горничной про чудо-яблоню и услышала, что она находится всего в пяти километрах от моей гостиницы.
Я ликовала! А поскольку туда давно не ходят автобусы, то я соответственно направилась пешком. Пять километров по непривычной грязи — и я рядом со своей мечтой. Чтобы в дороге не скучать, я взяла с собой четки и молилась. Отныне у меня появилась своя единица измерения пути. Итак, сегодня я могу сделать вывод, что расстояние в пять километров равняется одной тысяче шестидесяти восьми молитвам «Богородице Дево, радуйся». Еще две я прочитала вслух, когда увидела яблоню.
…Такое представить трудно. Мощная корневая система, именно система прочно обвила крышу церковного притвора и боковую часть купола. Множество маленьких, больших и средних корней охватили друг друга, словно сговорившись раз и навсегда жить и умирать вместе.
«В горе и в радости», — подумалось мне. Все корни обнажены, а потому напрочь заросли твердым, как церковная стена, камбием. Ствол несколько раз изогнут, наверное, чтобы никто не вздумал случайно сломать или спилить. Листочки на ветру еле заметно подрагивают, но по всему видно, что держатся крепко. Если всмотреться внимательно в листву, то можно увидеть совсем небольшую молодую завязь. И что характерно, ее здесь много.
Получается, будущей осенью яблонька снова порадует прихожан урожаем. Вот молодчина! Нет, у меня не было чувства, что эта яблоня просит людей о помощи, она уверенно тянется вверх, черпая силы в самой себе и опираясь только на собственные корни. Земли бы ей, хоть немножечко…
Я внезапно разрыдалась. Плакала так, как будто хотела выплакать все-все, накопившееся за долгие нелегкие годы: усталость, болезнь, приступы отчаяния и тоски. И вместе с тем в моих слезах было что-то очищающее. Вместе с горячими слезами вышло что-то грязное, отравлявшее мою жизнь давным-давно, может быть, с самого рождения.
Раз — и как будто тяжелый камень с души свалился. Немного придя в себя, я увидела неподалеку у деревенского сарая железную лестницу, взяла ее и принесла к храму. Она подходила как раз к самой крыше.
Я попросила у селян ведро и лопату, накопала возле речки глины. Принесла к яблоне сначала одно ведро земли, затем второе, третье, пока весь корень плотно не ушел в землю. Затем немного присыпала сверху и затоптала.
А после всего обняла это чудо, снова заплакала и попросила прощения за всех людей в мире.
Вдруг — так бывает редко, а потому запоминается на всю жизнь — с неба пошел мелкий теплый дождик, как бы желая полить мою яблоньку. Наверное, чтобы я лишний раз тяжелые ведра наверх не таскала.
Я спряталась от дождя в церкви и сразу же на лавочке заснула. Это был самый спокойный и безмятежный сон, какие бывают, наверное, только в раннем детстве, когда все хорошо, светло и мечты обязательно сбываются.
Когда проснулась, увидела, что листочки яблони все так же дрожат, а на большой нижней ветке сидит довольный соловей и чистит клюв.
Я решила, что теперь можно спокойно отправляться в больницу. Больше никто и ничто не потревожит меня. Теперь есть все основания быть спокойной. Навсегда.
Прощай, яблоня!
Накануне предстоящей операции Саэль и Гриша посетили меня во сне. Они сказали, что я должна пройти путь испытаний, уготованный мне задолго до рождения. И это будет последнее, что от меня требуется и от меня зависит. Остальное предопределено небесами.
Они считают, что мужества мне не занимать, а потому заранее уверены в успехе. Когда они это говорили, их лица были невероятно печальными, но я все равно им улыбнулась.
Я сказала, что раз уж суждено мне было появиться на этот свет, то, стало быть, надо понимать, что я обречена на смерть и одиночество так же, как и любой другой человек…
— И жизнь! — в один голос воскликнули мужчины.
— Что есть Я? — начала я рассуждать вслух. — Я — это всегда прошлое. Потому что только о прошедшем я могу говорить с уверенностью, об очень небольшом отрезке времени. Когда говорю «я родилась», я говорю неправду. Просто на свет много лет назад появился маленький ребенок, он же не знал, что станет мной… И это еще не была я. Я — это тот человек, который начал осознавать себя в окружающем мире, в потоке слов находить слова, адресованные именно ему, то есть мне. И вся история для меня началась в этот период…
Но потом, спустя время, когда мое Я сотрется из жизненных событий, а затем и из человеческой памяти, оно полностью перестанет существовать. А история со всеми открытиями будет происходить у других, таких же Я.
Мы же не знаем, например, сколько людей жили в местах, где мы сейчас живем, сто, двести, пятьсот лет назад. Что они чувствовали, когда открывали этот мир? Мы не знаем причин их страданий и боли. Может быть, мой дом находится на том отрезке земли, за который кто-то положил свою жизнь, а до этого лет пятьсот назад кто-то выиграл его в лотерею. И тот, кто будет жить через двести лет на месте, где, например, находится моя квартира, вряд ли будет знать, какой ценой она мне досталась. Зачем ему это знать? У него будет своя история.
Он, конечно, ничего не будет знать о кредите, который я выплачивала утомительно долго, как стояла в банковских очередях жаркими летними днями. Тот человек не будет иметь представления, что я много сил потратила на ремонт, а потом все равно страдала от отсутствия воды и электричества. И как однажды в ванной комнате, частично отштукатуренной, мне пришел в голову такой стих:
В тот момент я остро почувствовала одиночество и зависимость от многих людей…
Тот, кто будет жить на этом месте после меня, не будет обо всем этом знать. А мне почему-то жаль. Не знаю почему, но жаль. Хочется, чтобы он понял цену вот этого клочка земли и ощутил себя владельцем чего-то большого и важного. А я? Ну кто такая Я?..
Потом меня ждет другая жизнь. Новая.
За раздумьями я не заметила, как наступило последнее утро. Все. Пора в больницу. На комоде у маленького зеркальца лежали заранее приготовленные ножницы. Осталось сделать последнее — всего-то ничего. Я распустила волосы и стала их расчесывать.
— Прощайте, косы, — шепчу я и почему-то плачу.
О, что это? У самого виска сор, откуда белые нитки? Внимательно вглядываюсь и вижу, что не сор это, а седая прядь. Седина — это хорошо, значит, не жалко будет косы отрезать. Вот с нее-то, с седины, я и начну сейчас. Раз — и готово!
Когда-то я сочинила такой стишок:
Тогда я еще подумала, к чему подобный стих? Ведь я молодая и до инея на косах мне далековато будет. Годы и годы пройдут, прежде чем…
Это было, кажется, прошлой весной. А такое чувство, будто пятьдесят лет назад. Казалось, что всегда у меня будут каштановые косы и все будет хорошо. Да что там косы! Это не косы! Эта густая копна, словно причудливая шапка, была не только моим украшением, но и чем-то большим, гораздо большим. Густые и длинные волосы всегда были моей «визитной карточкой». Но зачем об этом теперь, когда они лежат в ладонях.
Сжечь бы их, но уже нет времени. Я оставляю их на комоде у зеркала.
— Прощай, дом! Прощай, мой уютный мир! Низко вам кланяюсь.
На столе оставляю стишок. Знаю, что тот, кому он предназначен, его обязательно прочитает, ведь он знает меня с самого рождения, всю. А может, и до рождения знал. Скорее всего так и есть. Сейчас или потом прочитает. Обязательно. А потому уверенно вывожу:
Вот и больница… Боже, как страшно! Душа, пожалуйста, не покидай меня, особенно сейчас, в эту минуту. Я замираю от страха. Я уже перестаю быть собой. Здесь, в процедурной сидит и боится другой человек, наверное, так. Почему бреют голову?
Задело? Значит, это все-таки я. Ну да, я, точно я. Вот в таком виде и отправлюсь в другие миры.
У дверей терпеливо выжидает священник. Это я просила. Да-да, сейчас будет соборование. Мне нужно пройти это здесь, чтобы ничто не мешало жизни Там.
Скажу честно, я не верю, что вернусь в этот мир после операции. И врачи тоже не верят. Это заметно по их виду. Они стараются не смотреть мне в глаза, прощаются со мной украдкой — по-другому, наверное, не умеют. Стараются думать о своем. Здесь все знают, что мне двадцать пять и у меня есть сын, а значит, надо сделать все возможное и… невозможное. Использовать каждый, пусть даже самый небольшой шанс.
Господи, как хорошо, что я позвонила ребенку накануне. Думала, не хватит сил. Боялась.
— Жизнь моя, — ты слышишь?! — я тебя люблю… Знаешь, милый Лука, когда ты просыпаешься и ложишься спать, я думаю о тебе. Когда ты получаешь пятерки или двойки, гуляешь или проказничаешь… я все равно тебя люблю. Чтобы ни случилось, где бы ты ни был, я всегда с тобой. Я всегда буду с тобой! Пожалуйста, помни это. Мы — это одно целое.
Слава Богу, у меня хватило сил это сказать, а остальное не важно.
Мне разрешили до операционной дойти самостоятельно. И правильно. В эти минуты я ощущаю себя вполне здоровой. Точнее, ничего не ощущаю, просто иду, и все. Иду, значит, могу ходить. Сама. Всем бы так.
Какое счастье, например, испытали бы на моем месте безногие, если бы могли уверенно ходить. Этого не передать словами. Это нужно прочувствовать, пройти.
А как неприлично счастлива была бы я, если бы меня навсегда отпустила страшная боль. Это какой же подарок неба — быть молодым и здоровым! Можно много-много ходить, узнавать, открывать этот мир. Можно много работать и веселиться, смеяться, любить, по выходным навещать друзей и родственников. Теперь я точно знаю законы счастья. Все!
Для незрячего — это возможность видеть. Для глухого — это прекрасный тонкий слух. Для парализованного — движение. Для бездетного — ребенок. Для нелюбимых — очарование взаимной нежности… Если хотя бы год назад мне этот закон был известен, я, возможно, не заболела бы. Никогда. Ну почему, спрашивается, почему я такая дура? Еще бабушка говорила мне, что я счастливая, потому что могу бесконечно открывать мир, удивляться и любить, а я этого не понимала.
— Однажды ты даже не заметишь, как придет день, — говорила мне бабуля, — в котором ты будешь ценить каждую травинку и при этом радоваться, как маленький ребенок. Вот, посмотри на меня. Уже много лет я не выхожу за пределы нашего двора. Просто не могу. Сил не хватает. Но каждую весну, когда вокруг двора зацветают фруктовые деревья, я невероятно счастлива. Это такое блаженство — видеть рай на земле… А когда цвет облетает, у меня появляется мечта — увидеть деревья цветущими на следующий год снова. И так всегда. Вся моя жизнь теперь состоит из крон цветущих деревьев. Прекрасно, правда?
Я размышляла над этим какое-то время… По дороге мне встретился чужой врач: увидев меня, он быстро отпрянул в сторону. Как все изменилось. Еще каких-то два часа назад я была вполне привлекательной девушкой с толстой косой. А теперь…
Единственное, что хочу сейчас, чтобы в том мире у меня была такая же коса. Об этом я уже не успеваю сказать грустному анестезиологу. Шепчу только:
— До свидания, — и закрываю глаза.
…Я на морском берегу создаю чей-то портрет.
Это самый необычный портрет, какой только можно себе представить. Глаза я сделала из двух маленьких зеркал, и в них сразу стало отражаться высокое небо, брови и ресницы — из подснежников, а щеки — из молодых листьев, круглых и покрытых маленькими капельками утренней росы. Получилось что-то вроде веснушек. Волосы, конечно же, выполнила из янтаря, которого на этом берегу очень много, причем самых разных оттенков, а тело из морской гальки и перьев чаек. И когда мой портрет был уже почти готов, оставалось лишь чуть-чуть доделать, начался прилив.
Огромная морская волна вот-вот смоет всю работу.
— Чего, чего здесь не хватает? — как сумасшедшая начинаю я метаться из стороны в сторону в поисках чего-то необычного, но очень нужного.
Удивительно! Перед самым носом стихии хочу создать совершенство. Спрашивается, зачем? И вдруг меня молниеносно осеняет…
— Ну конечно же, челки! Не хватает как раз челки! Это же элементарно!
Я тоненьким перышком быстро ткнула в янтарную россыпь на лбу, и неожиданно из-под земли ударил огромный прозрачный фонтан. Мгновение — он уже достал до солнца.
Фонтан отразил всю силу прилива и портрет остался на месте, на берегу, как и было задумано мной — ярким и совершенно нетронутым. С глазами, в которых отражается все небо сразу.
— Вот это челка! — воскликнула радостно я. — Да-да, я именно такую хотела. Ну как же без челки-то? Без челки никак! В каждом портрете непременно должна быть челка…
Открываю глаза. Я нахожусь в светлой больничной палате. На столе нежно-белые цветы. Начинаю почему-то разочарованно плакать.
В дверь стук. Это сын, это мой маленький Лучик.
— Мама, дорогая, пожалуйста, не пугайся, я в карнавальном костюме, я сам его сделал. Ты не смотри, что сейчас лето. Ну и что, правда? Ты знаешь, я долго-предолго молился за тебя у бабушки перед образами. Чтобы злое чудовище выпустило из лап мою прекрасную принцессу, которая пришла из далекой Вселенной, отпустило бывшую соседку месяца… Угадала, кого я имею в виду? Не угадала? Сдаешься? Мою маму. И оно, хоть и чудовище, испугалось меня! Вот видишь, какой я страшный, когда весь в краске. Даже ты меня не узнаешь и пугаешься. У-у-у.
— Какое чудовище? Лука, о чем ты говоришь?
— Ну, как называется это больничное отделение — окнологическое, наверное, олнокогическое… ну, ты сама знаешь. Вряд ли я когда-нибудь его правильно напишу. Ты мне подскажешь, как правильно писать, чтобы без ошибок, да? Я тогда сам напишу тебе сказку, потому что я уже взрослый. Мама, скажи, а все взрослые пишут без ошибок?
В дверь снова стук. Входит молодой мужчина, как две капли воды похожий на Саэля.
— О, я знаю, кто тебя послал! Моя радость, моя любовь, но ведь так не бывает… — Мое сердце вот-вот выпорхнет из груди…
— Понимаешь, Арина, — обращается он ко мне, — я ждал, ждал, ждал целую вечность, а может, и две, не важно, а потом взял полевую ромашку и пришел к тебе. Я так решил: сегодня или никогда. Третьего не дано. Если нам суждено в любви и счастье прожить здесь, на Земле, сорок лет вместе — душа в душу, рука об руку, а потом сорок жизней Там, то этого очень мало, согласись? В радости время летит быстро, ты и не заметишь.
Бедная, бедная моя, сколько же тебе пришлось пережить за все это время.
А если вдруг нам негде будет жить, запомни, мы всегда можем рассчитывать на четвертый барак у южной стороны первой городской несанкционированной свалки. Плюшевый мишка, будь уверена, нас пропустит. Ну а если не хочешь жить в бараке рядом с ромашковым полем, мы можем уехать из города, на север, или на юг, или в центр — в самое сердце России и поселиться рядом с каким-нибудь древним храмом или монастырем, чтобы постоянно слышать колокольный звон, который ты так любишь.
Иногда позволь мне тебя ревновать. Ведь такой, как ты, нет больше нигде в мире… Но ты, пожалуйста, этим не гордись, иначе ты потеряешь свое очарование, — ну пусть не все, а только часть его, но и этого жалко… Я очень тебя прошу, оставайся такой же скромной и робкой, если можно, пожалуйста…
— О, ура! Ура! Ура! Мы уедем в другой город! В другой город, большой и красивый! — закричал Лука, прыгая на одной ноге. — Мама, мамочка, а на каком этаже мы там будем жить? Там, в нашем новом доме, будет место для велосипеда? А Саэль (Лука тут же стал называть незнакомца Саэлем) нам будет так же строить город из тумана?
— Знаете, что я решил, — сказал вдруг до боли родной незнакомец, — я построю для нас настоящий дом.