Смелость, решительность и военные таланты молодого князя обеспечили ему симпатии Ивана IV. Немалую роль здесь сыграла и преданность, которую выказал Курбский во время политического кризиса 1553 г., разразившегося во время тяжелой болезни царя. В знак милости он после выздоровления взял Курбского с собой на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь, а в 1554 и 1556 гг. доверил сложные военные операции по усмирению восставших вотяков и черемисов, после чего пожаловал боярское звание.

В январе 1558 г. началась война Московского государства с Ливонским орденом. Курбскому доверили командование передовым полком, но первая ливонская кампания оказалась для русских успешной и несложной, и вскоре князя направили на южное направление, которому угрожали крымцы. Но тут опять обострилась ситуация в Ливонии — в августе 1559 г. практически разгромленный орден заключил союз с Польшей, военные действия возобновились, и полководческий талант Курбского срочно понадобился на севере. Возглавляемый им передовой отряд действовал быстро и успешно — несколько боев, происходивших на территории нынешних Латвии и Эстонии, завершились победой русских. Но в августе 1562 г. военное счастье впервые изменило князю Андрею Михайловичу — его 15-тысячное войско потерпело поражение под Невелем от 4-тысячного отряда поляков. Иван IV попрекнул своего любимца этой неудачей, но никакой опалы для Курбского тем не менее не последовало — в марте 1563 г. он был назначен воеводой в только что захваченный у ливонцев Юрьев (ныне Тарту, Эстония).

Внешне придворное положение Курбского выглядело вполне прочно, и никакой «царский гнев», о котором речь идет в стихотворении А. К. Толстого, ему не грозил. Поэтому для всех стало полной неожиданностью известие о том, что князь Андрей Михайлович ночью 30 апреля 1564 г., оставив на произвол судьбы беременную жену и сына, в сопровождении 19 человек бежал из Юрьева в ливонский город Вольмар (ныне Валмиера, Латвия). Там его тепло встретили уже ждавшие его представители польской армии. Правда, еще по пути, в замке Гельмет, стоявшие там шведы, не знавшие о договоренности между Курбским и поляками, обобрали перебежчика как липку — отобрали все золото, которое князь вывез с собой, забрали лошадей и даже сняли лисью шапку.

Что именно побудило князя пойти на такой шаг, сказать сейчас крайне трудно: сам Курбский ни словом не обмолвился о причинах бегства. Возможно, его подтолкнуло к действию «малое слово гневно», о котором упоминает в своем письме Иван IV и которое Курбский счел предвестием неминуемой опалы и гибели. Но возможны и другие причины. Известно, что польский король Сигизмунд-Август и лично, и через витебского воеводу Ю. Н. Радзивилла приглашал Курбского перейти на свою сторону, обещая богатую награду — сначала в «закрытых листах», то есть в неофициальных секретных письмах, а затем в «открытых», с королевской подписью и печатью. Уже в январе 1563 г. князь состоял в тайной переписке с представителями противника. Было Курбскому известно и о том, что в Польше живет множество православных магнатов, которые стеснены в своем поведении гораздо меньше, чем московские бояре. Кроме того, в ту эпоху переход «княжат» из пограничных областей двух государств туда-сюда вообще не был чем-то из ряда вон выходящим. Многие из них присягали то польскому королю, то русскому царю — в зависимости от того, на чьей стороне была военная удача и чья власть обещала больше выгод. Правда, Иван IV прекратил эту практику, что, по всей видимости, вызывало недовольство Курбского — в одном из своих писем царю он упрекал его в том, что тот «закрыл царство русское, то есть свободное естество человеческое, как в адской твердыне».

Так или иначе, Курбский решился на побег. Гнев Ивана Грозного был страшен. Ведь к полякам перешел не кто-нибудь, а его ближайший соратник, с которым он был знаком с юных лет!.. Царь распорядился бросить мать, жену и девятилетнего сына перебежчика в застенок (все трое умерли там), смерть постигла также родных братьев Курбского, его имения были конфискованы в казну. Позднее в одном из своих сочинений князь писал: «Был я неправедно изгнан из Богоизбранной земли и теперь являюсь странником… И мне, несчастному, что царь воздал за все мои заслуги? Мою мать, жену и единственного сына моего, в тюрьме заточенных, уморил различными горестями, князей Ярославских, с которыми я одного рода, которые верно служили государю, погубил различными казнями, разграбил мои и их имения. И что всего горше: изгнал меня из любимого Отечества, разлучил с любимыми друзьями». Однако в этом отрывке, мягко говоря, многое неверно: никто Курбского из Отечества не изгонял, а репрессии его близких были спровоцированы именно его побегом.

Польский король сдержал слово и щедро одарил перебежчика. 4 июля 1564 г. ему было пожаловано местечко Крево и 10 сел в его окрестностях, а на Волыни — местечко Миляновичи с дворцом, местечко Вижва с замком, город Ковель с замком и 28 сел. Поселился бывший русский князь в Миляновичах, недалеко от Ковеля. Поскольку поместья ему дали только во временное пользование (так называемую «крулевщину»), окрестные паны тут же начали вторгаться во владения Курбского, захватывать земли, угонять к себе крестьян. Курбский не остался в долгу — между ним и соседями развернулась настоящая война с убитыми, ранеными и пленными. Но 25 февраля 1567 г. король «в награду за добрую, цнотливую (доблестную), верную, мужнюю службу во время воевания с польским рыцарством земли князя Московского» пожаловал Курбскому Ковель, Крево и окружавшие их села уже в вечную собственность. Тем не менее «ненавистные и лукавые соседи» по-прежнему оставались недовольны Курбским и на Люблинском сейме 1569 г. даже подали отдельную жалобу на него. Королю пришлось специально разъяснять, что поместья пожалованы князю за его исключительные заслуги и пересматривать это решение никто не будет. И все-таки тяжбы и склоки, время от времени переходящие в боевые действия, между Курбским и его соседями продолжались и позже.

Правда, при ближайшем рассмотрении ратные заслуги Курбского на польской службе исключительными назвать сложно. Он дважды участвовал в осаде Полоцка — в октябре 1564-го и августе 1579-го, а в июне 1581-го должен был воевать под Псковом, но заболел и поручил командование своим отрядом другому. Единственным крупным успехом Курбского-военачальника на польской службе стало сражение, которое он выиграл в январе 1565 г. под Великими Луками. Тогда 4-тысячный польский отряд под руководством князя разгромил 12-тысячную русскую армию. После этого Курбский настойчиво просил короля дать ему 30-тысячное войско, во главе которого он намеревался завоевать Москву. При этом князь предлагал приковать его цепями к телеге, окруженной стрельцами, и при малейшем подозрении в неверности тут же застрелить. Но руководство крупными соединениями поляки ему так и не доверили.

Любопытно, что в католичество Курбский не перешел, до конца своих дней оставаясь православным. Да и в его письмах проскальзывают упоминания о том, что происходившие в Московии события, «как моль», точили его сердце. До конца слиться с новой жизнью и растоптать в себе муки совести Курбский так и не смог. По-видимому, он одновременно считал себя и правым, и виноватым.

Наибольшую известность князю Андрею Михайловичу принесла его литературная деятельность. На фоне других знатных людей того времени князь выглядел настоящим энциклопедистом — он прекрасно знал древнюю и современную литературу и философию, рекомендовал молодым людям изучать не только Священное Писание, но и «шляхетные», то есть светские науки — риторику, грамматику, диалектику, астрономию. Уже в преклонные годы, сетуя на то, что «святорусская земля голодом духовным тает», Курбский изучил латинский язык и лично сел за переводы церковных сочинений Григория Богослова, Василия Великого, Иоанна Златоуста.

После бегства в Ливонию князю Андрею Михайловичу выпала возможность, которая не доставалась никому из эмигрантов после него, — высказать свои взгляды на политику в письме к своему главному оппоненту (в данном случае Ивану IV) и получить в ответ не молчание или высокомерную отписку, а такое же обстоятельное «открытое письмо». Переписка Курбского с царем началась сразу же после эмиграции князя, в апреле 1564 г. В первом письме, которое Курбский отправил царю из Вольмара, автор горестно восклицал: «Какого только зла и гонения я от тебя не претерпел! И сколько бед и напастей на меня ты навлек! И сколько ложных обвинений на меня ты возвел!» Главным образом князь упрекал царя в том, что он перестал прислушиваться к советам верных слуг. В ответных письмах царь не только обвинял перебежчика в измене и отвергал его упреки, но и объяснял свою позицию, излагал соображения по поводу дальнейшего развития Российского государства. «Переписка Грозного с Курбским» стала одним из ценнейших памятников русской литературы.

Семейная жизнь Курбского в Польше сложилась счастливо лишь со второй попытки. В 1571 г. он женился на знатной и богатой польке Марии Юрьевне, урожденной княжне Гольшанской. Но этот брак закончился тем, что Курбский потребовал развода с супругой и в апреле 1579 г. женился на девице из бедного дворянского рода — Александре Петровне Семашко, которая родила ему дочь Марину и сына Дмитрия. Скончался Курбский в мае (между 3 и 23-м числами) 1583 г. и был похоронен в трех верстах от Ковеля, в монастыре Святой Троицы в Вербке. Могила его не сохранилась. Шесть лет спустя решением суда Ковель был отобран у наследников Курбского и передан другому владельцу.

Род Курбских угас на внуке Андрея Михайловича — Яне, умершем без потомства в 1672 г. Но двадцать лет спустя в России объявились самозванцы — представители мелкого витебского рода Крупских, объявившие себя потомками знаменитого князя. Их приняли на русскую службу, но в дальнейшем самозванцы никак себя не проявили и закончили свои дни на каторге.

С годами облик подлинного, реального политика, полководца и писателя князя Курбского практически забылся. Он превратился в легенду, романтическую фигуру, стал героем стихотворений, исторических романов и драм, в которых его образ трактовался в зависимости от позиции автора. Например, М. М. Херасков в поэме «Россияда» упоминал Курбского как «некого ярого льва», вельможу, который искренне любит Отечество; К. Ф. Рылеев в своей балладе описывал его как «в Литве враждебной грустного странника», А. С. Пушкин в «Борисе Годунове» сочувственно назвал его «несчастным вождем», а первый биограф князя В. Ф. Тимковский писал о Курбском так: «Он имел ум твердый, проницательный и светлый, дух высокий, предприимчивый и решительный… Сердце его расположено было к глубоким чувствованиям любви к отечеству, братской нежности и искреннейшей благодарности; душа его открыта была для добра. Он был верный слуга самодержавия и враг мучительского самовластия. Презирал ласкателей и ненавидел лицемерие. Его просвещенная набожность и благочестие были, кажется, выше понятий того века, в котором он жил… Храбрость и вообще воинские доблести почитал он весьма высоко и, чувствуя в себе дар сей, позволил себе некоторую рыцарскую гордость, которая презирала души слабые и робкие. В самом деле, храбрость его была чрезвычайна, даже походила иногда на запальчивую опрометчивость и дерзость необузданную, и во всяком случае напоминает она мужество древних Русских Богатырей, или Витязей Гомеровых». Сейчас в Курбском видят то «первого русского диссидента» и борца за свободу, человека, значительно опередившего свое время, то обычного изменника, прельстившегося службой в иностранной армии. Как справедливо заметил современный биограф князя А. И. Филюшкин, «данный образ не имеет отношения к реальному Курбскому и в наши дни стал шаблонным символом правдолюбца, обличающего власть, причем даже не важно, с каких позиций». Но, по всей видимости, отсчет истории русской политической эмиграции все же можно вести именно с Курбского.

Во время этих переговоров начальник Котошихина, князь Юрий Алексеевич Долгоруков, потребовал от подчиненного написать донос на своего предшественника — дескать, именно по его вине русская армия понесла огромные потери. За это Долгоруков обещал Котошихину помочь вернуть московский дом и продвинуть по службе. Клеветать Григорий Карпович не захотел, но и прямо отказать Долгорукову для него было равносильно самоубийству — за это известный своим крутым нравом боярин стер бы его в порошок. Оказавшись между двух огней, Котошихин принял отчаянное решение бежать в Речь Посполитую.

Когда именно совершился побег, неизвестно. Вероятно, это произошло на рубеже 1664 и 1665 гг. В Вильне беглый подьячий подал прошение на имя польского короля Яна-Казимира и был принят на службу канцлера Великого княжества Литовского. Годовой оклад Котошихина составил впятеро большую сумму, чем в России, — 100 рублей. Фамилию подьячий сменил и отныне звался Яном-Александром Селицким.

Впрочем, заурядная служба в польской провинции, по-видимому, не устраивала Котошихина. После того как несколько его писем королю остались без ответа, он летом 1665 г. бежал из Польши в Силезию, откуда пробрался в Пруссию и оттуда в Любек. В октябре 1665 г. Котошихин на корабле прибыл из Любека в Нарву. Скитания по Европе не пошли ему на пользу — до Нарвы он добрался с обмороженными ногами, голодный, оборванный, без копейки денег. К счастью, в Нарве Котошихин встретил старого знакомого, шведского подданного Кузьму Овчинникова, который отвел Григория к губернатору города Якобу Таубе. Тот, с трудом узнав в нищем оборванце бывшего московского дипломата, пять лет назад встреченного в Стокгольме, распорядился выдать русскому одежду и небольшую сумму денег.

По всей видимости, к этому времени Котошихин сильно раскаивался в своей эмиграции, так как, узнав о том, что в Нарве находится его старый сослуживец Михаил Прокофьев, поспешил к нему. Но тот не только не стал общаться со знакомцем, но и немедленно сообщил новгородскому воеводе князю В. Г. Ромодановскому о перебежчике. Воевода тут же потребовал у шведов выдать «вора» и отрядил для этого в Нарву стрелецкого капитана. Но шведы, как выяснилось, выдавать Котошихина вовсе не собирались. Для безопасности его посадили в тюрьму, где и держали до 9 декабря 1665 г., когда в Нарву прибыл старый знакомый подьячего — Адольф Эберс. Он привез бумагу, разрешавшую Котошихину переезд в Стокгольм и поступление на государственную службу.

5 февраля 1666 г. Котошихин прибыл в столицу Швеции. Его принял король Карл XI, который распорядился выдать эмигранту 150 далеров серебром. В том же году Григорий Карпович приступил к работе над обширной запиской о России, которая была заказана ему шведским государственным канцлером Магнусом Делагарди. Шведские власти были весьма заинтересованы в работе Котошихина и 29 ноября 1666 г. назначили ему немалое жалованье — 300 далеров серебром в год. Поселился Котошихин в Стокгольме в доме старого знакомого, переводчика Даниила Анастасиуса, с которым у него сложились теплые отношения.

Все испортил, как это часто бывает, обыкновенный алгоколь. 25 августа 1667 г. Анастасиус поссорился с женой, после чего Котошихин по ее просьбе помирил супругов. Домовладелец с постояльцем вместе отправились в город, чтобы купить в знак примирения кольцо. Вернулись оба вдрызг пьяные и начали выяснять отношения. Анастасиус обвинял Котошихина в ухаживаниях за женой, гнал из дома, выкрикивал оскорбления. В конце концов завязалась драка, в разгар которой Котошихин несколько раз ударил хозяина дома «испанским кинжалом». Раны оказались смертельными, и 9 сентября Анастасиус умер.

Котошихин переживал случившееся очень тяжело — будучи в тюрьме, он попытался покончить с собой. 26 сентября шведский суд приговорил его к смертной казни, но отсрочил ее исполнение специально для того, чтобы Григорий Карпович смог ознакомиться с основами лютеранской веры, которую он захотел принять перед смертью. В начале ноября 1667 г. Котошихин был обезглавлен в Стокгольме. Хоронить казненного не стали — его тело перевезли в Упсальский университет и предоставили медикам для препарировния. Скелет Котошихина хранился в Упсале еще долгие годы…

В истории имя Григория Котошихина осталось благодаря его главному сочинению — написанной в 1666 г. «Записке о России в царствование Алексея Михайловича». Ее перевод на шведский язык был обнаружен в 1837 г. профессором Гельсингфорсского университета С. В. Соловьевым, а в 1838-м в Упсале отыскался и собственноручно написанный и великолепно оформленный самим Котошихиным оригинал. Разделенное на 13 глав, сочинение эмигранта, в сущности, является обстоятельным путеводителем по жизни и быту россиян середины XVII столетия. Написанная ярким и энергичным языком «Записка…» — бесценный исторический и литературный памятник. Она четырежды издавалась в России, в последний раз — в 1906 г., после чего оказалась основательно задвинута «на задворки» истории русской литературы. Уж больно «неподходящей» считалась биография ее автора…

Именно тогда у царевича созрел план бежать за границу. Ближайшим помощником царевича стал бывший приближенный Петра I Алексей Васильевич Кикин. В сентябре 1716-го Петр прислал сыну письмо, где приказывал немедленно прибыть в Копенгаген для участия в военных действиях против Швеции, и Алексей решил воспользоваться этим предлогом, чтобы скрыться без помех. 26 сентября 1716 г. вместе с любовницей Ефросиньей Федоровой, ее братом и тремя слугами царевич отбыл из Петербурга в Либаву (ныне Лиепая, Латвия), откуда через Данциг направился в Вену. Такой выбор был неслучайным — император Священной Римской империи Карл VI, резиденция которого находилась в Вене, был женат на сестре покойной супруги Алексея. В Вене царевич явился к австрийскому вице-канцлеру графу Шенборну и попросил предоставить ему убежище. В знак благодарности за гостеприимство Алексей предлагал австрийцам следующий план: он, Алексей, дожидается в Австрии смерти Петра, а затем с помощью австрийцев занимает русский престол, после чего распускает армию, флот, переносит столицу из Петербурга в Москву и отказывается от ведения наступательной внешней политики.

В Вене этим планом заинтересовались, однако открыто предоставлять приют беглецу не рискнули — ссориться с Россией в планы Карла VI не входило. Поэтому Алексея под видом преступника Кохановского отправили в тирольский замок Эренберг. Оттуда он по тайным каналам отправил в Россию несколько адресованных влиятельным представителям духовенства писем, в которых осуждал политику отца и обещал вернуться страну на старый путь.

Между тем в России начались розыски беглеца. Петр I приказал русскому резиденту в Вене Веселовскому во что бы то ни стало разыскать царевича, и тот довольно скоро выяснил, что местопребыванием Алексея является Эренберг. Одновременно русский царь вступил в переписку с Карлом VI, требуя вернуть Алексея в Россию «для отеческого исправления». Император уклончиво ответил, что об Алексее ему ничего не известно, но, видимо, дальше решил не связываться с опасным беглецом, потому что Алексея решили отправить из пределов Австрии в крепость Святого Эльма возле Неаполя. Впрочем, русские агенты «вычислили» беглого царевича и там. В сентябре 1717 г. небольшая русская делегация во главе с графом П. А. Толстым явилась в Неаполь и начала уговаривать Алексея сдаться. Но тот был непреклонен и возвращаться в Россию не желал. Тогда пришлось пойти на военную хитрость — русские подкупили секретаря неаполитанского вице-короля, и тот «по секрету» сообщил Алексею, что австрийцы не собираются его защищать, планируют разлучить с любовницей и что в Неаполь уже едет сам Петр I. Услышав об этом, Алексей впал в панику и начал искать контактов со шведами. Но его успокоили — обещали, что ему будет разрешено жениться на любовнице и вести в России частную жизнь. Письмо Петра от 17 ноября, в котором царь обещал полное прощение, окончательно убедило Алексея в том, что все в порядке. 31 января 1718 г. царевич прибыл в Москву, а 3 февраля произошло его свидание с отцом. В присутствии сенаторов Алексей раскаялся в содеянном, а Петр подтвердил свое решение простить его, поставив лишь два условия: отказ от прав на престол и выдача всех сообщников, помогавших царевичу бежать. В тот же день Алексей в Успенском соборе Кремля отрекся от прав на трон в пользу своего трехлетнего сына Петра.

4 февраля начались допросы Алексея. В «допросных листах» он подробно рассказал все о своих сообщниках, фактически свалив всю вину на них, и, когда их казнили, решил, что все худшее позади. С легким сердцем Алексей начал готовиться к свадьбе с Ефросинией Федоровой. Но она, возвращавшаяся в Россию отдельно от царевича по причине родов, была немедленно арестована и на допросах рассказала о возлюбленном столько, что фактически подписала ему смертный приговор. Теперь Петру стало ясно, что его сын не просто попал под влияние своего окружения, но и сам играл активную роль в заговоре. На очной ставке с Федоровой Алексей сначала отпирался, но затем подтвердил ее показания. 13 июня 1718 г. Петр I устранился от следствия, попросив у духовенства дать ему совет, как поступить с сыном-изменником, а Сенату приказав вынести ему справедливый приговор. Верховный суд из 127 человек решил, что «царевич утаил бунтовый умысел свой против отца и государя своего, и намеренный из давних лет подыск, и произыскивание к престолу отеческому и при животе его, чрез разные коварные вымыслы и притворы, и надежду на чернь и желание отца и государя своего скорой кончины». 25 июня под охраной четырех гвардейских унтер-офицеров царевич был доставлен из Петропавловской крепости в Сенат, где выслушал смертный приговор.

Дальнейшие события покрыты завесой тайны до сих пор. Согласно официальной версии, 26 июня 1718 г. в 18 часов Алексей Петрович внезапно скончался в возрасте 28 лет от «удара» (кровоизлияния в мозг). Но современные исследователи предполагают, что истинной причиной смерти Алексея стали пытки. Также возможно, что он был убит по приказу Петра I. Похоронили царевича в Петропавловском соборе в присутствии отца. Сын Алексея Петровича вступил на престол Российской империи в 1727 г. под именем Петра II и правил три года. В его царствование произошла официальная реабилитация Алексея.

Подобно многим историческим личностям со сложной и необычной судьбой, фигура царевича Алексея Петровича издавна была «лакомым кусочком» для исторических романистов, драматургов, поклонников «теории заговоров», а с недавних пор и кинорежиссеров. Существует множество трактовок жизни Алексея — от безоговорочного осуждения «полного ничтожества и предателя» до столь же безоговорочного сочувствия тонкому и образованному юноше, безжалостно растоптанному собственным отцом. Но как бы ни относились к нему последующие поколения, нет сомнения, что царевич Алексей Петрович был одной из самых загадочных и драматических фигур русской истории.

После вступления на престол Александра I Дмитрий Петрович по настоянию жены решил вернуться на государственную службу и 31 мая 1803 г. получил должность посланника России в Папской области, столицей которой был Рим. Он как раз собирался отправиться к месту службы, когда дипломатические отношения между странами были разорваны. В 1809-м Бутурлину предложили пост посланника в Вюртемберге, однако он предпочел этому другое назначение — пост директора Императорского Эрмитажа. Впрочем, эта служба была для Бутурлина номинальной — он продолжал жить в Москве. Дослужившись до высокого чина тайного советника, равного генерал-лейтенанту, Дмитрий Петрович не был награжден ни одним (!) российским орденом — такая ситуация была и осталась поистине уникальной.

Отечественная война 1812 г. застала Бутурлиных в имении Белкино. Когда боевые действия приблизились к Москве, семейство перебралось в воронежское поместье Бутурлиновку. В огне московского пожара погибло бесценное сокровище — уникальная библиотека Бутурлина. Но граф перенес гибель своего собрания стоически, отозвавшись на новость фразой: «Бог дал, Бог и взял, да будет на то Его воля».

В середине 1810-х гг. здоровье Бутурлина начало ухудшаться. Его все чаще преследовали тяжелые приступы астмы. Врачи предписали сменить климат, и в качестве нового места жительства Дмитрий Петрович выбрал Италию, вернее, Великое герцогство Тосканское. В августе 1817 г. он перебрался со всей семьей во Флоренцию, став эмигрантом по медицинским показаниям. Поскольку в средствах русский аристократ стеснен не был, он поселился в центре города, в палаццо Гвиччардини-Строцци, а семь лет спустя приобрел для себя и семьи возведенный в середине XVI столетия четырехэтажный дворец Монтаути-Никколини, который с тех пор стал носить название «палаццо Бутурлин» (он принадлежал потомкам графа до 1918 г.). Главным украшением дворца стала новая бутурлинская библиотека — за пять лет он сумел собрать 33 тысячи редчайших книг. После его смерти библиотека была распродана на парижском аукционе, а часть ее до сих пор хранится во флорентийском книжном собрании «Лауренциана».

Первый русский эмигрант в Италии, Дмитрий Петрович стал первопроходцем еще в одной области. Именно в его флорентийском доме в 1818 г. был основан первый в Италии православный храм (Бутурлин до смерти оставался православным, несмотря на то что вся семья перешла в католичество). Служил в нем иеромонах отец Иринарх (Попов), долгое время остававшийся единственным православным священником Италии. «Палаццо Бутурлин» на виа деи Серви стал своеобразным «русским клубом» Италии — домой к Дмитрию Петровичу непременно заглядывали все русские путешественники и дипломаты, бывавшие на Апениннском полуострове или проезжавшие через него.

7 ноября 1829 г. граф Дмитрий Петрович Бутурлин скончался во Флоренции от отека легких в возрасте 65 лет. Он был похоронен в Ливорно недалеко от греческого храма Успения Божьей Матери. Из девяти его детей четверо так или иначе связали судьбу с Италией: дочери Мария, Елизавета и Елена вышли замуж за итальянских аристократов, а старший сын, граф Петр Дмитриевич, жил в Риме до самой смерти. Очень необычной была судьба у правнука Дмитрия Петровича — графа Петра Дмитриевича (1859–1895). Рожденный во Флоренции, он был уже настоящим итальянцем и не бывал в России до 1874 г., но, приехав на Родину предков, загорелся желанием стать русским литератором и в итоге вошел в историю отечественной поэзии как автор прекрасных сонетов.

В 1800 г. из Петербурга Голицыну пришел категорический приказ — вернуться в Россию и поступить на военную службу в полк, в котором Дмитрий Дмитриевич продолжал формально числиться. Князь ответил не менее твердым отказом, после чего был лишен российского подданства. Несмотря на то что связи Голицына с Россией оборвались, он пристально следил за событиями на родине и искренне радовался победе русской армии над Наполеоном. «Да здравствует Александр! — писал Голицын в 1814 г. епископу Д. Кэрроллу. — Называть его просто великим значило бы не воздать ему должное».

Дальнейшая судьба священника Августина Смита (в 1809 г. он вернулся к своему русскому имени) не была богата внешними событиями. Он продолжал исполнять обязанности скромного сельского пастыря, трижды — в 1814, 1815 и 1827 гг. — отклонял предложение стать епископом. На нужды общины им было потрачено около 150 тысяч долларов — огромная сумма по тех временам. Современникам князь-священник запомнился как вдохновенный проповедник: «Когда он, после моления перед престолом, обращался к своей пастве, то имел наружный вид состарившегося, но вовсе не расслабленного летами и болезнью человека, хотя и не особенно крепкого, однако еще сильного и подвижного… Проповеди свои он начинал простым, разговорным, замечательно чистым английским языком и в простейших словах, какие только мог избрать для выражения своих мыслей. По мере того как он продолжал проповедь, увеличивался и интерес слушателей к говорившему и к его теме, хотя при этом нельзя было замечать никакой перемены ни в его голосе, ни в его речи. Замечания его проникали в сердце всех, казалось, что каждый из присутствовавших относил проповедь к самому себе и в ней шла речь о предметах, касавшихся его более, чем других. Раз или два в продолжение проповеди он бывал истинно красноречив. Тогда он слегка выпрямлялся, лицо его воспламенялось, и глаза горели необыкновенным блеском».

6 мая 1840 г. князь Дмитрий Голицын скончался в возрасте 69 лет в городе Лоретто и был похоронен рядом с основанным им когда-то храмом. Недалеко от могилы в 1901 г. был воздвигнут памятник князю-священнику, в его честь назвали город Галлицин, расположенный поблизости от Лоретто. А память о русском по происхождению католическом пастыре жива в Америке и по сей день — в 2005 г. в США начался процесс его беатификации, то есть приобщения к лику блаженных.

В 1812 г. 4-й корпус под командованием Остермана-Толстого отличился в тяжелейших сражениях при Островно (там граф отдал своим солдатам лаконичный приказ «Стоять и умирать») и Бородино. М. И. Кутузов так характеризовал действия своего подчиненного на Бородинском поле: «Примером своим ободрял подчиненные ему войска так, что ни жестокий перекрестный огонь неприятельской артиллерии, ни нападения неприятельской конницы не могли их поколебать, и удержали место свое до окончания сражения». За Бородино граф Александр Иванович был удостоен ордена Святого Александра Невского.

Не менее насыщенным для генерала выдался и 1813 г. 9 мая этого года он принял участие в сражение под Бауценом. Находясь в цепи, он был ранен в плечо, но продолжал руководить боем до тех пор, пока его не вынесли с поля боя полумертвого от потери крови. «Всегда впереди стрелков наших, сохранял он ничем непоколебимую храбрость, которую одушевлял командуемые им войска, водил оные многократно на штыки и всякий раз, стесняя и поражая неприятеля, приобретал совершеннейший успех», — писал генерал М. А. Милорадович о подвигах Остермана под Бауценом. За эту битву графу были пожалованы алмазные знаки ордена Святого Александра Невского.

Звездным часом воинской карьеры генерала и одновременно одним из самых драматических моментов его судьбы стали два дня 1813 г. — 17 и 18 августа. Тогда в битве при Кульме он разгромил войска наполеоновского генерала Вандама, а самого его взял в плен. Сам Остерман-Толстой был тяжело ранен, ядром ему оторвало левую руку по плечо. Ампутацию генералу делали прямо на поле боя, под громкую барабанную дробь и солдатские песни. Так приказал сам граф, не желавший, чтобы подчиненные слышали его стоны. Впоследствии знаменитый скульптор С. И. Гальберг выполнил скульптуру, изображавшую полководца во время ампутации руки. 19 августа 1813 г. за Кульмскую битву он был удостоен ордена Святого Георгия 2-й степени, став одним из 125 кавалеров этой награды за всю полуторавековую историю ордена. Высоко оценили заслуги графа и союзники русских — он был удостоен высшего прусского ордена Большого креста Железного креста, награды, которая за всю историю была вручена только 7 раз.

После завершения Заграничных походов русской армии граф Остерман-Толстой был назначен командиром Гренадерского корпуса и шефом лейб-гвардии Павловского полка. Это была очень высокая милость — обычно шефами гвардейских полков были члены императорской фамилии. В августе 1817 г. граф получил чин генерала от инфантерии. Но тяжелейшие раны сильно подорвали здоровье Александра Ивановича, и он был уволен в бессрочный отпуск, формально продолжая числиться на военной службе. С 1822 г. граф жил преимущественно за границей — в Мюнхене, Париже, Флоренции, Женеве. Именно он положил начало дипломатической карьере своего племянника Федора Тютчева, в будущем знаменитого поэта. Тютчев же оказал дяде ответную услугу, познакомив его с молодой итальянской вдовой, графиней Марией Лепри, которая стала генералу невенчанной женой и родила ему трех детей — Николая, Катрин и Агриппину, получивших фамилию Остерфельд.

Воцарение в России Николая I (декабрь 1825 г.) фактически разделило жизнь генерала на две части. После того как некоторые участники восстания на Сенатской площади нашли прибежище в петербургском доме Остермана-Толстого, а сам граф начал хлопоты за замешанных в заговоре родственников, новый император, что называется, взял героя 1812 г. «на заметку» и, когда Александр Иванович предложил свои услуги русской армии во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг., ответил отказом. Неудивительно, что заслуженный полководец почувствовал себя оскорбленным. Свою последнюю военную кампанию он провел… под псевдонимом — как «полковник Иванов» разрабатывал штабные планы египетских войск Ибрагима-паши во время войны Египта и Турции.

С тех пор знаменитый русский военачальник так никогда и не побывал на Родине. Обиду на императора он перебороть не смог. Когда Николай I пригласил графа принять участие в праздновании годовщины Кульмской битвы (она отмечалась в сентябре 1835 г.), Остерман-Толстой отклонил приглашение. Надо сказать, что ответ императора был поистине рыцарским — Николай I наградил заслуженного героя орденом Святого Андрея Первозванного. Но Остерман-Толстой до самой смерти так и не распечатал пакет, в котором ему прислали орденские знаки…

С 1837 г. Остерман-Толстой постоянно жил в женевском отеле «Берг», расположенном на одноименной набережной. Свою комнату он превратил в своеобразный музей Александра I. Посетивший генерала за два года до его смерти поэт князь П. А. Вяземский так описывал его жилище: «Кабинет его в Женеве был как бы усыпальницею покойного императора. Всевозможные портреты его, во всех видах и объемах, бюсты, статуэтки, медали — все, что только могло напоминать его, было развешано по стенам, расставлено на столах. Он был окружен этими воспоминаниями; он хранил их с нежным благоговением… На столе его постоянно лежало собрание стихотворений Державина. „Вот моя Библия“, — говорил он». Новости с Родины, по словам Вяземского, не занимали старого генерала: «Он о них и не говорил и не расспрашивал, что делается в России. Не слыхать было от него ни слова теплого участия, ни слова сожаления, ни слова укора… Он просто в отношении к России заживо замер и похоронил себя». Впрочем, в отношении русской кухни Остерман-Толстой был патриотом до такой степени, что специально заказывал из России гречневую крупу для варки каши.

30 января 1857 г. один из храбрейших русских военачальников скончался в Женеве вскоре после своего 85-го дня рождения. В описи имущества, оставшегося после его смерти, были указаны три табакерки, старые часы, русские книги, одежда, кресло, табурет и многочисленные ордена. Графа похоронили на кладбище Пти-Саконне, а в мае 1857 г. отправили гроб с останками в Россию, для перезахоронения в рязанском имении Остерманов-Толстых. Однако по сей день не удалось найти никаких свидетельств того, что траурный кортеж благополучно прибыл туда. Во всяком случае, могилы А. И. Остермана-Толстого в России не существует…

16 февраля 2006 г. на кладбище Пти-Саконне была открыта мемориальная доска в память о герое Отечественной войны 1812 г. Потомки графа до сих пор живут в Швейцарии, сохраняя память о своем легендарном русском предке.

Последние годы пребывания в Италии были омрачены скандалом вокруг имени художника — его обвинили в убийстве натурщицы. Летом 1823 г. Кипренский был вынужден вернуться из Италии в Петербург. Но горячего приема, который он ожидал на Родине, уже не было. Наоборот, грязные слухи продолжали преследовать Кипренского — якобы он сожительствовал в Италии с девочкой, которую перед отъездом в Россию сдал в приют. На самом же деле история выглядела совершенно иначе — девочка (ее звали Анна-Мария Фалькуччи, она изображена на картине «Девочка в маковом венке и с гвоздикой в руке») была выкуплена Кипренским у ее распутной матери и помещена в католический монастырь, причем художник оставил средства на ее воспитание.

Мастер болезненно воспринимал эти сплетни. Утраченное влияние на публику он попытался было вернуть большим жанровым полотном «Аполлон, поражающий Пифона», но его провал лишь подтвердил правило — зрители видели в Кипренском портретиста и не воспринимали его в другом качестве. Место в Академии художеств, на которое рассчитывал Кипренский, ему не досталось, это тоже больно ранило. «Академия художеств под спудом. Все там в малом виде», — писал Кипренский в это время.

В 1827 г. художник создал самый знаменитый свой портрет — ему позировал А. С. Пушкин. Об этом романтическом полотне сам поэт сказал так: «Себя как в зеркале я вижу, / Но это зеркало мне льстит». Пушкинский портрет стал последним большим успехом Кипренского на Родине. Разочарованный и опустошенный, художник решил вернуться в Италию, как оказалось — насовсем.

Но и там его ожидали трудности. Итальянская публика, еще незадолго до этого носившая его на руках, успела забыть Кипренского, над умами теперь царствовал Карл Брюллов. Кипренский был вынужден поселиться в бедном римском квартале, трудиться над недорогими заказами, много ездить по стране в поисках работы. Портреты теперь он писал редко и только для людей, которые были ему дороги. Последний известный портрет Кипренского был создан в марте 1835 г., он изображает русского поэта князя П. А. Вяземского, только что похоронившего в Риме дочь.

В июле 1836 г. перешедший в католичество Кипренский женился на римлянке Анне-Марии Фалькуччи — той самой девочке, которая когда-то позировала ему. Но семейное счастье русского римлянина оказалось недолгим. 17 октября 1836 г. Кипренский скончался от воспаления легких в возрасте 54 лет. Надгробную плиту над его могилой в храме Сант-Андреа-делле-Фратте вскладчину поставили русские художники, работавшие в Риме. Свою дочь Клотильду Кипренский увидеть не успел — она родилась уже после его смерти…

Вскоре после смерти мастера другой великий художник, Александр Иванов, написал о Кипренском: «Он первый вынес имя русское в известность в Европе, а русские его во всю жизнь считали за сумасшедшего, старались искать в его поступках только одну безнравственность, прибавляя к ней, кому что хотелось». Прошедшие годы все расставили по своим местам: сейчас имя Ореста Кипренского по праву входит в пантеон величайших творцов России.

В 1826 г. воцарившийся в России Николай I потребовал от Козловского вернуться на Родину, на что князь Петр Борисович, чувствовавший себя в Европе как рыба в воде, ответил вежливым, но непреклонным отказом. Случай был исключительным: как-никак «невозвращенцем» становился не кто-нибудь, а дипломат в ранге посланника!.. Но международный скандал все же решили не раздувать, уж больно заметной и известной фигурой был Козловский. К тому же его многочисленные знакомства в европейском свете играли на руку внешней политике России — ведь князь создал и успешно поддерживал положительный образ русского за рубежом. Козловскому всего лишь сократили на полторы тысячи рублей пенсию.

Только осенью 1835 г. нужда пригнала князя Петра Борисовича в Россию. Но приезд на Родину вовсе не был покаянным. Князь мгновенно завоевал злоязычный петербургский свет и стал всеобщим кумиром. В светские салоны начали приглашать «на Козловского».

Правда, быт самого «льва сезона» часто изумлял даже его близких приятелей. По воспоминаниям поэта князя П. А. Вяземского, «мы тогда с Жуковским часто навещали его и заставали то в ванной, то на кровати. Несмотря на участие в его недугах, нельзя было без смеха видеть барахтавшуюся в воде эту огромную человеческую глыбу. Здесь можно кстати употребить это прилагательное — „огромное“, которое так часто и неуместно ныне у нас употребляется. Пред нами копошился морской тюлень допотопного размера. До цинизма доходящее неряшество обстановки комнаты его было изумительно. Тут уж не было ни малейшего следа, ни тени англомании. Он лежал в затасканном и засаленном халате; из-за распахнувшихся халата и сорочки выглядывала его жирная и дебелая грудь.

Стол обставлен и завален был головными щетками, окурками сигар, объедками кушанья, газетами. Стояли склянки с разными лекарствами, графины и недопитые стаканы разного питья. В нелицемерной простоте виднелись здесь и там посуда, вовсе не столовая, и мебель, вовсе не салонная. В таком беспорядке принимал он и дам, и еще каких дам, Господи прости! Самых изящных и самых высокорожденных».

К 1836 г. относится знакомство Козловского с Пушкиным. Они быстро сдружились, и в пушкинском журнале «Современнике» вскоре появились статьи Козловского «Разбор Парижского математического ежегодника на 1830 год» и «О надежде». По просьбе Козловского Пушкин начал переводить с латинского подлинника Ювенала и почтил князя стихами, которые начинались так: «Ценитель умственных творений исполинских, / Друг бардов английских, любовник муз латинских…» «Козловский стал бы моим Провидением, если бы решительно захотел сделаться раз навсегда писателем», — писал Пушкин Чаадаеву.

Примирение Козловского с Николаем I прошло успешно, и просьба князя о повторном вступлении на службу в российский МИД была удовлетворена. Правда, ответственный пост ему больше не доверили, а направили в Варшаву, состоять при особе наместника в Царстве Польском. Но служить Козловскому оставалось недолго. 26 октября 1840 г. обаятельный «русский европеец» скоропостижно скончался в Баден-Бадене на 56-м году жизни.

После смерти Козловского П. А. Вяземский писал: «Ни в сфере государственной деятельности, ни в литературе, ни на каком другом гласном общественном поприще он не занимал высшего места, места, ему особенно присвоенного. Никакие обязанности, никакая ответственность, собственно, на нем не лежали… Но в одном отношении был он полным представителем одного ясного и высокого понятия: он был вполне человеком необыкновенно умным, необыкновенно просвещенным, необыкновенно добрым. Сего довольно, чтобы иметь верное, неотъемлемое место в частной современной, если не во всеобщей истории человечества и верное и неотъемлемое право на любовь и уважение ближних, на слезы и скорбь благодарной памяти».

Вяземский оказался прав — память о Козловском сохранили многие знавшие его люди. Уже в 1845 г. в Лейпциге вышла первая биография князя Петра Борисовича. В дальнейшем о нем увидели свет еще две книги — «Русский европеец» Г. П. Струве (Сан-Франциско, 1950) и «Петр Борисович Козловский» В. Я. Френкеля (Ленинград, 1978).

Римская вилла Волконской стала таким же средоточием международной культурной жизни, как и ее дом в Москве. В гостях у нее бывали все знаменитые писатели и художники, приезжавшие в Рим, — и русские, и иностранные. У себя в саду княгиня устроила нечто вроде мемориального парка, где были воздвигнуты небольшие памятники дорогим ей людям — бюст Александра I, стела в честь Карамзина, урна памяти Дмитрия Веневитинова… К сожалению, далеко не все они сохранились до наших дней.

Начиная с 1840-х гг. некогда блестящая «царица муз и красоты» вела весьма уединенный образ жизни, занимаясь преимущественно благотворительностью. Постоянно общалась она только со старшей сестрой Марией. 24 января 1862 г. княгиня скончалась в Риме на 73-м году жизни. Причиной ее смерти, согласно легенде, стала простуда, которую она подхватила, отдав на улице пальто замерзающей нищенке. Могила Волконской находится в соборе Сан-Виченцо и Анастазио. Римляне хранят память о русской княгине и по сей день, в ее честь названа одна из улиц итальянской столицы.

Внешне Тургенев продолжал оставаться вполне благополучным чиновником — в чине действительного статского советника он служил в Комиссии составления законов и в канцелярии Государственного совета. Нет никакого сомнения, что он принял бы участие в восстании декабристов 14 декабря 1825 г., но всю дальнейшую судьбу Тургенева неожиданно изменила… болезнь. Врачи предписали ему лечение на водах, и Николай Иванович отправился в Европу. Находясь в Великобритании, он узнал о мятеже в Петербурге. Тургенев тут же направил в Россию объяснительное письмо, где рассказывал о своем участии в давно прекратившем существование Союзе благоденствия и заявлял, что никакого отношения к восстанию не имеет. Следствие, впрочем, решило иначе, и секретарь русского посольства в Лондоне потребовал у Тургенева немедленно вернуться в Россию. Но Тургенев заявил, что считает свое объяснительное письмо исчерпывающим, к тому же плохо себя чувствует для дальнего путешествия. Попытки требовать выдачи Тургенева у британских властей успехов не увенчались, и российскому МИДу осталось только отдать приказ русским посланникам во всех европейских странах немедленно арестовать Тургенева в случае, если он покинет Лондон. Верховный уголовный суд счел, что «действительный статский советник Тургенев, по показаниям 24 соучастников, был деятельным членом тайного общества, участвовал в учреждении, восстановлении, совещаниях и распространении оного привлечением других, равно участвовал в умысле ввести республиканское правление и, удалясь за границу, он, по призыву правительства, к оправданию не явился, чем и подтвердил сделанные на него показания». Заочно суд приговорил Тургенева к смертной казни, которая была заменена Николаем I на вечную каторгу, лишение дворянства и всех прав состояния.

Надо сказать, что Тургенев довольно легко перенес этот приговор. К тому же за него нашлось множество ходатаев. Старший брат Тургенева Александр продал за 412 тысяч рублей родовое симбирское поместье, обеспечив Николаю безбедную жизнь в эмиграции, а поэт В. А. Жуковский, служивший воспитателем сына Николая I, добился того, что уже в начале 1830-х санкции русских посольств против Тургенева были отменены и он смог беспрепятственно бывать в континентальной Европе. Долгие годы Тургенев работал над большой книгой «Россия и русские», которую опубликовал в трех томах в 1847 г. Из нее следовало, что автор так и не отказался от своих реформаторских прожектов конца 1810-х. Впрочем, никакого воздействия на общественную мысль сочинение Тургенева не оказало — ни европейцев, ни официальные российские власти его соображения не интересовали.

Император Александр II, вступивший на престол в 1855 г., амнистировал всех участников декабрьского восстания. Попал под эту амнистию и Тургенев — ему были возвращены чин и права дворянства. После этого Николай Иванович трижды побывал в России — в 1857, 1859 и 1864 гг. В это время реформаторский пыл вспыхнул в нем с новой силой, Тургенев буквально фонтанировал идеями по улучшению жизни соотечественников, выпустил книги «Взгляд на дела России» и «Чего желать для России». Но несмотря на то, что теперь на Родине ему ничто не угрожало, он не спешил перебираться назад.

В целом Николаю Тургеневу оказалась суждена странная жизнь — его огромный опыт экономиста так и не получил никакого практического воплощения, стать действующим политиком ему тоже не удалось. «Вечный теоретик», он так и умер в изгнании 29 октября 1871 г., в возрасте 82 лет, на вилле Вербуа в окрестностях Парижа.

В сентябре 1816 г. новоиспеченная нидерландская принцесса прибыла к новому месту жительства. Нидерланды Анне понравились. Летом чета жила под Утрехтом, зимой переезжала в Брюссель, тогда вторую столицу страны. Анна прилежно учила голландский язык, изучала историю и культуру своей новой родины. Новая семья приняла ее тепло. Свекор, король Нидерландов Виллем I, подарил невестке домик в Заандаме, где во время своего европейского путешествия останавливался Петр I. Этот подарок был сделан 2 августа 1818 г. в честь рождения второго ребенка четы. Анна велела построить над домиком каменный навес и тщательно следила за тем, чтобы реликвия находилась в хорошем состоянии.

Всего в семье принца Виллема и принцессы Анны родилось пятеро детей: принцы Виллем-Александр-Пауль (1817–1890, в будущем король Нидерландов Виллем III), Виллем-Александр (1818–1848), Виллем-Николай (1820–1879, в будущем Великий герцог Люксембургский), Виллем-Казимир (1822, умер в четырехмесячном возрасте) и принцесса Виллемина-Мария (1824–1897).

Впрочем, достаточно скоро выяснилась большая разница в характере супругов. Принц Виллем был простым и демократичным человеком, что удивительным образом сочеталось в нем с любовью к неограниченным денежным тратам. Анна же умела считать деньги и часто выговаривала мужу за его необдуманные расходы. Но она с детства привыкла к роскоши, блеску и чопорности петербургского двора и долго не могла свыкнуться с тем, что на новой родине дворцовые порядки гораздо проще. Характерным был такой случай. Однажды на параде разразился страшный ливень, все укрылись под навесами или зонтами, и только Анна осталась стоять под дождем — допустить, чтобы зонт над ней держал простой лакей, она не могла, а все придворные попрятались…

Бурным для семьи выдался 1830 г. — год раскола Нидерландов надвое. В результате усилий тайной дипломатии, «подкрепленных» народным восстанием, в Европе появилась новая страна — Бельгия. Муж Анны за неудачное руководство голландской армией, подавлявшей мятеж, был отстранен его отцом-королем от должности. Но все же кризис удалось миновать, Нидерланды с трудом, но избежали кровавой гражданской войны, которая грозила перерасти в европейскую. Официально страна признала отделение от нее Бельгии лишь в 1839 г.

C временем Анна все больше вживалась в местный быт и нравы. Но в чем-то она по-прежнему оставалась русской: стол принцессы был отделан уральским малахитом, за обедом она использовала только русский фарфор с видами Петергофа, а свое загородное имение Сустдейк сделала точной копией Павловска. Постоянными корреспондентами принцессы были ее младший брат — император России Николай I и русский поэт В. А. Жуковский, а любимым собеседником — русский духовник, священник Александровский.

8 октября 1840 г. после отречения отца муж Анны Павловны принц Виллем стал королем Нидерландов и Великим герцогом Люксембургским под именем Виллем II, а сама Анна — королевой и великой герцогиней. Она с трудом уговорила мужа сделать себе «достойную» коронационную корону и продала для этой цели свои драгоценности. Будучи правящей королевой, Анна пыталась оказывать влияние на политику страны. В частности, именно благодаря ей в 1847 г. было усовершенствовано налоговое законодательство Нидерландов и внесены изменения в конституцию 1814 г. Королева также много занималась благотворительностью: основала на свои деньги госпиталь, инвалидный дом, свыше пятидесяти приютов.

Правящей королевой Анне было суждено оставаться недолго. 5 марта 1849 г. Виллем II скончался в результате несчастного случая в возрасте 57 лет. На трон взошел сын Анны, 32-летний Виллем III, с которым у нее были прохладные отношения.

Финансовые дела королевской семьи к этому времени были почти полностью расстроены «благодаря» привычке Виллема II жить на широкую ногу. Чтобы спасти репутацию фамилии, Анна решила обратиться с письмом к брату — Николаю I. «Тебе известно о наследстве Виллема, — писала ему Анна 1 октября 1849 г. из Гааги. — В задачу комиссии, созданной для изучения и рассмотрения этого вопроса, входило собрать необходимые данные и оценить имущество и наличные активы, равно как и сосчитать долги. Последние, как оказалось, составляют 4,5 миллиона гульденов. Для их уплаты нам нужно будет продать всю свою землю и недвижимость в этой стране. Поэтому я обращаюсь к тебе, любимый брат и друг, с просьбою, чтобы ты в этот роковой час согласился купить собранные Виллемом картины, к которым ты так привязан… Если ты исполнишь эту просьбу, мои дети будут спасены. Ты спасешь также честь семьи!» Николай I ответил на просьбу сестры согласием и приобрел за 137 823 гульдена большую коллекцию голландской живописи, которая и по сей день является гордостью Эрмитажа.

В июле 1853 г. вдовствующая королева Анна впервые после 28-летнего перерыва побывала на Родине. Придворных она поразила своим архаичным и вычурным русским языком, а также чрезмерной приверженностью этикету. «Наши молодые великие князья и княгини покатываются от смеха и гримасничают за спиной у своей тетушки, — отмечала в своем дневнике фрейлина А. Ф. Тютчева. — Они лучше бы сделали, ежели бы последовали ее примеру!» Кроме Петербурга и Москвы, королева 20 июля 1853 г. побывала также в Троице-Сергиевой лавре, где посетила все храмы. Сопровождавший ее архиепископ Ярославский Леонид так вспоминал об этом визите: «Королева была очень любезна, старалась говорить с каждым. Она сказала, что всегда и на чужой стороне помнила и любила Россию; что, если она не приезжала сюда в течение двадцати восьми лет, то виною тому были ее несчастья: „Вы знаете мои обстоятельства: наша страна была разорвана надвое, и я не могла оставить в несчастии тех, с кем жила прежде в счастии; это было бы недостойно русской великой княжны. Потом я лишилась сына, мужа; при новом короле, моем старшем сыне, я и хотела бы уехать в Россию, но надо было руководить детьми, помогать им, долг матери меня удерживал. Когда я женила второго сына, то почувствовала себя как бы развязанной и поспешила в Россию, где мне был оказан братом самый любезный, самый родственный прием. Я познакомилась со всем большим семейством. Если бы не этот случай, я бы осталась незнакомой всему молодому поколению Романовых“». Следующий визит в Россию Анна нанесла уже своему племяннику Александру II, в 1857 г. Ответный визит императора в Нидерланды состоялся в 1864-м.

Через год, 2 марта 1865 г., вдовствующая королева Анна скончалась в Гааге на 71-м году жизни. Она была погребена в Амстердаме в храме Святой Екатерины. Ежегодно 2 марта в Нидерландах проходят мероприятия, посвященные памяти русской королевы, оставившей в истории страны самую добрую память. В них неизменно участвует нынешняя королева Нидерландов Беатрикс — праправнучка Анны Павловны. Во время торжественных выездов королева появляется на улицах Гааги в золоченой карете, которую в 1816 г. Александр I подарил Анне в день ее свадьбы. В честь русской королевы в Нидерландах назван город Анна Павловна.

После вялой попытки основать в США образцовую русскую колонию и четырех лет скитаний по Европе в качестве домашнего учителя Печерин наконец осел в Бельгии, где принял католичество. О том, что привело его к этому шагу, эмигрант вспоминал затем так: «Странные у людей понятия о так называемом обращении в католическую веру. Восприимчивость пылкой юности — проповедь — католический священник — все это вздор! Оно вовсе не так было. Никакой католический священник не сказал мне ни слова и не имел на меня ни малейшего влияния! Мое обращение началось очень рано: от первых лучей разума, на родной почве, на Руси, в глуши, в русской армии. Зрелище неправосудия и ужасной бессовестности во всех отраслях русского быта — вот первая проповедь, которая сильно на меня подействовала… Католическая вера явилась гораздо позже. Она была лишь необходимое заключение долгого логического процесса, или, лучше сказать, она была для меня последним убежищем».

15 июля 1840 г. в бельгийском городе Сен-Тронд новоиспеченный католик вступил в монашеский орден редемптористов. Орден был основан в 1732 г., занимался в основном проповеднической деятельностью и благотворительностью. Родителям Печерин послал такое письмо: «Дражайшие родители! Судьбы Всевышнего неисповедимы. Через тысячи заблуждений и тысячи бедствий десница Его привела меня к познанию единой, истинной католической веры, которую я ныне исповедую и буду исповедовать до конца моей жизни. Горняя благодать осенила меня и внушила мне твердое намерение отречься навсегда от мира и в иноческой келье загладить слезами покаяния все мои заблуждения»

Дальнейшая жизнь Печерина была подчинена строгой монашеской дисциплине. Сменявшие друг друга дни были похожи один на другой: в половине пятого утра — подъем и до вечера молитвы, работа в храме и изучение богословских текстов. В 1848 г. Печерина достигло известие о том, что он лишен российского гражданства. Наверняка эта весть только порадовала его…

После нескольких лет жизни в бельгийских, голландских и французских монастырях Печерин получил перевод в Великобританию, точнее, в ее глухую провинцию — Ирландию. Там священник вскоре приобрел славу одного из самых популярных проповедников. «Небольшого роста, очень пожилой священник в граненой шапке. Лицо его было старо, старше лет, видно было, что под этими морщинами много прошло, умерло, оставив только свои надгробные следы в чертах» — так описывал А. И. Герцен 46-летнего Печерина в апреле 1853 г.

Общего языка два русских эмигранта не нашли (Герцен предлагал Печерину опубликовать его юношескую поэму, от чего тот отказался), но начали переписку. В своих посланиях Герцену Печерин жаловался на то, что в современном мире некуда «бежать от тиранства современной материальной цивилизации, где найти убежище от тиранства материи, которая больше и больше овладевает всем?». В его представлении таким воплощением «материальной цивилизации» была Россия — мрачный «Некрополис», «Город мертвых», у которого нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.

В 1861 г. Печерин принял решение выйти из ордена редемптористов. Получив на это разрешение от папы римского, священник 8 декабря 1861 г. вступил в орден траппистов, однако его суровые законы (трапписты встают в два часа ночи, все время проводят в молитве и физическом труде, дают обет молчания) отразились на слабом здоровье Печерина не лучшим образом. Через месяц он покинул общину и получил назначение капелланом в одну из дублинских больниц. На этой должности Печерин провел 23 года.

В Дублине священник поселился в маленьком доме на Доминик-стрит. Ежедневно рано утром он шел в больницу, где служил мессу, беседовал с больными, причащал отходящих в мир иной. В свободное время изучал языки — арабский, санскрит и персидский, штудировал богословские труды, гулял по саду в сопровождении большой черной собаки. Знавшие Печерина в эти годы запомнили смиренного, кроткого, никому не отказывавшего в помощи пастыря, в котором уже ничто не напоминало экзальтированного юнца, сжигаемого честолюбивыми мечтами. Только на страницах воспоминаний, написанных чудесным, энергичным русским языком и адресованных неведомому «юноше ХХ века», оживал терзаемый грандиозными замыслами молодой Печерин…

Подводя итоги жизни, Печерин писал: «Я разыгрывал всевозможные роли — был республиканцем школы Ламеннэ, сен-симонистом, коммунистом, миссионером-проповедником, теперь, вероятно, я вступил в последнюю роль: она лучше из всех и наиболее близка к идеалу: я разделяю труды сестер милосердия и вместе с ними служу страждущему человечеству в больнице». В старости Печерин часто вспоминал Россию, завещал свой архив Московскому университету. «Как бы мне хотелось оставить по себе хоть какую-нибудь память на земле русской! — хоть одну печатную страницу, заявляющую о существовании некоего Владимира Сергеевича Печерина, — восклицал он. — Эта печатная страница была бы надгробным камнем, гласящим: здесь лежит ум и сердце В. С. Печерина».

Надгробный камень над могилой Владимира Сергеевича Печерина находится вдали от его родины — в ирландском Дублине. Он умер 17 апреля 1885 г. на 79-м году жизни. Провожать в последний путь капеллана местной больницы вышел весь город. Никто из оплакивавших доброго и честного священника прихожан не догадывался о том, что в ирландской земле только что обрел последний покой человек, которого чудовищная гордыня и честолюбие некогда лишили Родины.

Впечатления от этой поездки отразились в большой книге «Путешествие в Восточный Алтай» (1845), изданной на французском языке в Париже и великолепно проиллюстрированной Мейером. Но главнейшим достижением Чихачева стало открытие Кузнецкого каменноугольного бассейна, первую карту которого он составил. «Залежи каменного угля, — писал он, — обнаруживаются уже на глубине нескольких метров, начиная с окрестностей Кузнецка и до местности, примыкающей к реке Инии, то есть на пространстве, охватывающем часть оси района, который я попробовал заключить под общим названием Кузнецкого угольного бассейна… Северный Алтай является одним из самых крупнейших в мире резервуаров каменного угля, занимая в среднем пространство в 250 км в длину, на 100 км в ширину… Эта ассоциация железной руды и каменного угля с практической точки зрения имеет чрезвычайно важное значение». В честь «отца Кузбасса» имя Чихачева было присвоено горному хребту на Алтае.

Шумный успех в европейских научных кругах «Путешествия в Восточный Алтай» имел тем не менее неприятный привкус. В России обратили внимание на факт встреч Чихачева с ссыльными декабристами Иваном Анненковым и Василием Давыдовым, а также несочувственное описание быта золотодобывающих рабочих на Алтае. Никакие прямые репрессии Чихачеву, конечно, не угрожали, но ученый почел за благо продолжать свою научную работу, находясь в Европе. После того как он опубликовал в 1856-м публицистический очерк «Прочен ли Парижский мир?», осуждавший политику Николая I, связи Чихачева с Россией практически прервались.

Следующие 20 лет своей жизни он посвятил изучению Малой Азии и в 1848–1863 гг. предпринял восемь больших экспедиций в этот регион. Чихачев дал описание множеству озер, заливов, рек, горных хребтов и массивов, впервые поднялся на вершины гор Эрджияс и Бингель, произвел промеры Босфора, Дарданелл, Мраморного и Эгейского морей, открыл 57 новых видов ископаемых. В собранном им гербарии оказалось 3500 видов растений.

Итогом этой деятельности Чихачева стал 8-томный труд «Малая Азия» — гигантская энциклопедия, подробно рассказывающая о географии, геологии, зоологии, ботанике, палеонтологии и климате региона. Ничего подобного европейская наука тех лет не знала, и этот колоссальный труд был предпринят русским ученым. В 1876 г. П. А. Чихачев был удостоен за него звания почетного члена Петербургской академии наук.

После 1860-х гг. немолодой уже Чихачев не предпринимал больше грандиозных экспедиций. Но на месте ему все равно не сиделось — в сентябре 1877 г. он отправился в небольшую (по его масштабам — она затянулась всего на год) поездку по Испании, Алжиру и Тунису, итогом которой стала одноименная книга (1880). Последним замыслом Петра Александровича стал труд «О пустынях земного шара», но он успел опубликовать только отрывки из него. Скончался великий географ и путешественник 13 октября 1890 г. во Флоренции на 82-м году жизни и был похоронен на кладбище Аллори. Парижской академии наук он завещал 100 тысяч франков на дальнейшие исследования Азии.

На Родине имя П. А. Чихачева долгое время не звучало громко. К примеру, энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона вообще отказывался считать его русским ученым на том основании, что большую часть жизни Чихачев провел за рубежом, а научные труды писал только на немецком и французском языках. Это действительно так, и все же стоит признать, что выдающийся географ, геолог и путешественник был именно русским ученым — просто русским ученым мирового масштаба, что случалось в XIX столетии не так уж и часто. Сейчас его заслуги перед Россией признаны неоценимыми, а на могиле Чихачева к 150-летию со дня его рождения появилась мраморная плита с надписью по-русски: «Родина чтит тебя, дорогой Петр Александрович».

Певец понимал, что в новых условиях карьеры в России ему никогда уже не сделать. Кроме того, в Петербурге мода на итальянскую манеру пения уже прошла (так, оперные певцы из Италии не выступали в России целых десять лет, с 1833 по 1843 г.). Иванов решил остаться в Европе и принять подданство Швейцарии. В 1833-м он переехал в Париж и поступил в труппу Итальянского театра, дебютировав в «Сороке-воровке» Россини. В том же году Иванов впервые выступил в Лондоне.

В Париже Иванов жил до 1838 г. Он работал на одной сцене с ведущими мастерами мировой оперы тех лет — Джованни Рубини, Джулией Гризи, Антонио Тамбурини, Луиджи Лаблашем. В конце 1830-х — начале 1840-х Иванов снова в Италии, выступает в Милане, Болонье, Генуе, Флоренции, Палермо. Среди его лучших партий были премьера в роли Рикардо («Мария, королева Англии» Пачини), Теобальда («Еврейка» Пачини), Артура («Пуритане» Беллини), Эрнани («Эрнани» Верди). По просьбе Россини Верди написал специально для Иванова арию «Odo il voto o grande iddio». В дальнейшем Верди сочинил для Иванова арию в опере «Аттила» (в такой редакции она исполнялась до 1849 г.). А Доницетти специально для него написал целую оперу — «Любовный напиток».

Расцвет европейской славы русского тенора пришелся на 1838–1845 гг. Его называли великим мастером бельканто, единственным соперником Джованни Рубини. Кроме оперных арий, Иванов с блеском исполнял на своих концертах русские и украинские народные песни. Европейская публика принимала певца на ура. А вот русские знатоки, слышавшие Иванова в Европе, нередко называли его исполнение приторным и вялым.

Как именно закончил карьеру Николай Иванов, в точности неясно. По некоторым данным, он выступал в Италии до октября 1852 г. Затем его голос начал ухудшаться, и от работы на большой сцене пришлось отказаться. До 1868 г. Иванов жил во Флоренции, затем переехал в Болонью. Там певец русского происхождения и скончался 7 июля 1880 г.

Сейчас имя выдающегося тенора XIX столетия известно только специалистам. А ведь, если вдуматься, именно он и был самым успешным и знаменитым русским певцом всех времен. Хорошо сказал о Николае Иванове музыковед Е. С. Цодоков: «Феномен уникального „итальянского певца“ русского происхождения практически не имеет аналогов в отечественной истории. Разумеется, было много артистов, особенно в эмиграции после революции, которые успешно выступали за границей, но ни один из них не достигал славы своего предшественника (быть может, за исключением Шаляпина), который успешно соперничал с лучшими тенорами той эпохи… Более того, если тот же Шаляпин прославился уже в России, то Иванов сделал свою карьеру, что называется, „с нуля“ непосредственно на Западе, что, при тогдашнем состоянии и известности в Европе русской музыкальной культуры, может считаться художественным подвигом».

Эмигрантом Герцен стал… благодаря смерти отца. В 1846 г. И. А. Яковлев скончался, завещав большое состояние Генриетте Гааг и Герцену. Будучи материально независимым, он решил отправиться с семьей в «обетованную землю» всех русских вольнодумцев тех лет — Европу. Уезжал из Москвы 19 января 1847-го. Вряд ли эта поездка заранее замышлялась как пожизненная, но вышло именно так. Революционный 1848 г., связи Герцена с крайне левыми европейскими политиками закрыли ему дорогу в Россию. В июле 1849 г. на имущество эмигранта в стране был наложен арест. Но, видимо, Герцен уже тогда воспринимался в Европе как крайне важная фигура в деле антироссийской пропаганды, так как за него неожиданно вступился не кто иной, как самый влиятельный банкир мира — Джеймс Ротшильд. Он пригрозил правительству России тем, что оставит его без новых займов, и этот аргумент оказался для Николая I действенным: с имущества беглеца тут же сняли арест. С тех пор Герцен больше не испытывал финансовых затруднений, к тому же он весьма успешно занимался операциями с недвижимостью и ценными бумагами. Формально стал гражданином Швейцарии, но деятельность вел по всей Европе.

В начале 1850-х Герцен пережил целый ряд личных драм — уход жены к немецкому поэту Георгу Гервегу и ее последующая смерть, гибель в кораблекрушении матери и младшего сына. После этой трагедии Герцен перебрался в Великобританию. В конце 1852-го им были написаны первые главы воспоминаний (впоследствии они получили название «Былое и думы»), а в апреле 1856-го к нему присоединился старый друг Николай Огарёв. К этому времени в Лондоне уже три года как существовала Вольная русская типография, первый в истории эмигрантский информационный центр, работавший «на экспорт» — его продукция предназначалась для распространения в России. То, что в 1854–1856 гг. Великобритания находилась в состоянии войны с Россией, Герцена нисколько не смущало.

Альманах «Полярная звезда» (1855–1868) и газета «Колокол» (1857–1867) стали наиболее заметными среди «альтернативных» средств массовой информации XIX столетия. На их страницах поднимались наиболее острые и злободневные вопросы внешней и внутренней политики России, открыто критиковались и высмеивались «руководящие лица», оперативно комментировались все шаги правительства. Интересно, что и «Полярную звезду», и «Колокол» внимательно читали в Зимнем дворце, а в Лондоне к Герцену периодически являлись с почтительными визитами вполне верноподданные россияне. Мало-помалу у изданий появились тайные корреспонденты в России, которые снабжали Герцена свежими материалами. В 1861-м «Колокол» восхищенно отозвался на освобождение крестьян, и многим тогда казалось, что позиция Герцена и политика российского правительства наконец-то совпали. Но во время польского восстания 1863–1864 гг. «Колокол» стал рупором откровенно антирусской пропаганды, и это оттолкнуло от Герцена многих даже весьма либеральных читателей. Тиражи газеты упали в десять раз — с 5000 до 500 экземпляров.

В 1860-х Александр Герцен медленно, но неуклонно утрачивал статус русского эмигранта номер один. Для молодых революционеров он был уже не более чем обломком ушедшей эпохи, для либералов — отщепенцем, показавшим свое истинное лицо во время польского мятежа. По-видимому, и английское правительство перестало воспринимать его в качестве главного антирусского «тарана», потому что в марте 1865 г. неожиданно согласилось с требованием России выдворить Герцена с британской территории. Покинув Лондон, Герцен попытался наладить издание «Колокола» в Женеве, но это ему не удалось. Последний номер увидел свет 1 июля 1867 г.

21 января 1870 г. 57-летний Герцен скончался в Париже от плеврита. Его похоронили на кладбище Пер-Лашез, затем прах перевезли в Ниццу, где он и покоится по сей день.

Нет сомнений, что Герцен был в высшей степени интересной и противоречивой фигурой, крупным и своеобразным писателем и мыслителем, выдающимся общественным деятелем. Но нет сомнений и в том, что его значение в русской истории и литературе было безмерно преувеличено «общественной мыслью» и литературоведением еще в конце XIX столетия, хотя формально в России он был запрещен до 1905 г., а первое полное издание «Былого и дум» увидело свет только в 1920-м. Дошло до того, что он воспринимался на уровне таких классиков, как Тургенев и Достоевский. В высшей степени почтительным отношение к Герцену было и во времена СССР, слова Ленина «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию…» стали классическими. Не пересматривалось восприятие Герцена и в XXI веке: в честь эмигранта по-прежнему называются улицы, площади, институты. Впрочем, все это — скорее по инерции: вряд ли кто-то всерьез продолжает считать Герцена «титаном мысли» и «борцом за свободу». Очередной всплеск интереса к личности Александра Ивановича в России возник в 2012 г. в связи с 200-летием со дня его рождения.

В марте 1842 г., будучи в Саксонии, Бакунин свел знакомство с известным «левым» немецким поэтом Георгом Гервегом. Сдружились они быстро и настолько тесно, что начали даже снимать вместе квартиру. Но Гервег, сильно нервировавший власти своим творчеством, вскоре был приговорен к высылке за пределы страны и решил перебраться в Швейцарию. В знак солидарности с ним уехал и Бакунин. В Цюрихе он чрезвычайно быстро оброс знакомствами в среде не просто «левой», а крайне радикальной — его приятелями становятся коммунисты. В феврале 1844-го Бакунин отверг требование русского поверенного в делах в Швейцарии вернуться в Россию, после чего был лишен дворянства, всех прав состояния и заочно приговорен к каторжным работам. 12 декабря 1844 г. это решение одобрил Николай I. Впрочем, Бакунина это обстоятельство нисколько не расстроило.

Пиком политической активности русского радикала-эмигранта стал конец 1840-х гг. Он наладил связи с левыми кругами в Париже, Брюсселе, был участником Пражского восстания 1848 г. и Дрезденского — 1849 г. После ареста в Хемнице Бакунин был приговорен судом Саксонии к смертной казни, которую заменили пожизненным заключением. Через два года Саксония выдала Бакунина Австрии, где он получил за участие в Пражском восстании уже второй смертный приговор, тоже замененный пожизненной тюрьмой. Впрочем, тут о беглеце вспомнило русское правосудие, и Австрия 17 мая 1849 г. в Кракове передала Бакунина России. Так Михаил Александрович снова оказался на Родине — на этот раз в качестве арестованного, с кандалами на руках и ногах. По его признанию, когда он увидел русских офицеров и солдат, пришедших за ним, то помимо воли испытал радость и умиление — наконец-то снова доведется увидеть Россию!..

Впрочем, Россия для Бакунина свелась к стенам тюремной камеры. Последние годы правления Николая I и первые — Александра II он провел в заключении — сначала в Петропавловской крепости, затем в Шлиссельбургской. Только в 1857 г., уступив многочисленным просьбам родни арестанта, император распорядился перевести его в Сибирь на вечное поселение. Жил Бакунин сначала в Томске (где в октябре 1858-го женился на 18-летней дочери польского ссыльного Антонине Квятковской), а с марта 1859 г. — в Иркутске.

Но Бакунин не был бы собой, если бы не совершил побег оттуда, откуда, казалось бы, он был невозможен. Впрочем, назвать это предприятие «побегом» можно только с натяжкой — скорее, ссыльный умело воспользовался заведенными в Сибири нужными знакомствами. В итоге генерал-губернатор Корсаков, сестра которого выходила замуж за брата Бакунина, выдал ему бумагу, разрешавшую свободно путешествовать по рекам Шилка, Амур, Уссури и Сунгари, а иркутский губернатор Извольский — паспорт, в котором Бакунин именовался бывшим прапорщиком, получившим разрешение на вступление в государственную службу. 5 июня 1861 г. Бакунин покинул Иркутск и месяц спустя был уже в Николаевске. Там он сел на русский клипер «Стрелок», командир которого проявил беспечность и задерживать беглеца не стал. Вскоре Бакунин перебрался с русского корабля на американское судно «Викерс», которое «Стрелок» вел на буксире. 5 сентября в японской Йокогаме ему удалось пересесть с «Викерса» на другой американский корабль, шедший в Сан-Франциско. В декабре 1861 г. Бакунин добрался до Лондона, где встретил теплый прием в лице Герцена. Так Михаил Александрович вторично стал эмигрантом, на этот раз уже навсегда.

Бурлящие 1860-е стали для уже немолодого, но полного сил Бакунина новым пиком политической деятельности. Он вступил в основанный Марксом I Интернационал, что стало в итоге причиной раскола этой организации, возглавил собственный «Международный союз за демократический социализм», перевел на русский язык «Манифест коммунистической партии» Маркса (1869), вынашивал идею разрушения современных государств и замены их некими «свободными автономными обществами». В 1874 г. свет увидел самый крупный теоретический труд Бакунина «Государственность и анархия», в котором он призывал делать ставку в революционном движении на люмпен-пролетариат, который должен постоянными бунтами расшатывать существующее общество. Бакунин лично попытался доказать справедливость своих идей на практике и даже возглавил небольшое восстание в Болонье, однако оно полностью провалилось. В отчаянии Бакунин хотел было застрелиться, но соратники удержали его от этого шага.

В последние годы жизни Бакунин жил в Италии, а с 1872 г. — в швейцарском Лугано. Финансовое положение революционера было плачевным. В 1872 г. жена Бакунина писала Н. П. Огареву: «Нужда теснит нас. Хозяйка отказала б нам в квартире, если б мы не выплатили к 8 февраля 317 фр. Мы были вынуждены сделать заем в 300 фр., и в конце февраля мы должны выплатить эту сумму в здешний национальный банк, иначе у нас опишут все наши вещи. Николай Платонович, вы легко поймете мое отчаяние… Семья моя далеко. Мишель не имеет никаких средств, у меня двое маленьких детей. Николай Платонович, вы старый друг Мишеля, постарайтесь помочь нам, спасите нас от горького стыда описания нашего бедного имущества. Отвечайте, отвечайте скорее ради всего, что есть для вас святого». Несколько легче Бакунину стало после того, как его теорией увлекся богатый итальянец Карло Кафиеро. В августе 1873 г. он помог Бакунину приобрести небольшую двухэтажную виллу «Бароната». Впрочем, в буржуазном образе жизни обвинить его было трудно.

С годами Бакунин чувствовал себя все хуже, а политические события в Европе все сильнее убеждали его в том, что вся его кипучая деятельность ни к чему не привела. В 1873 г. он опубликовал в газете «Журналь де Женев» открытое письмо, в котором фактически прощался с карьерой политика: «С меня этого довольно, и я, проведший всю жизнь в борьбе, я от нее устал. Мне больше шестидесяти лет, и болезнь сердца, ухудшающаяся с годами, делает мне жизнь все труднее. Пусть возьмутся за работу другие, более молодые, я же не чувствую в себе уже нужных сил, а может, и нужной веры, чтобы продолжать катить Сизифов камень против повсюду торжествующей реакции. Поэтому я удаляюсь с арены борьбы и требую у моих милых современников только одного — забвения. Отныне я не нарушу ничьего покоя, пусть же и меня оставят в покое».

Незадолго до смерти Бакунин переехал из Лугано в Берн. Там теоретик анархизма и скончался в полдень 1 июля 1876 г. в возрасте 62 лет. 3 июля его похоронили на местном кладбище Бремгартен, за гробом Бакунина шло около двухсот человек. Ни одного русского среди них не было…

Бакунин и его теории в целом получали снисходительную оценку революционных теоретиков конца XIX — начала ХХ в. Маркс и Энгельс называли бакунизм «детством пролетарского движения», а ленинская «Искра» в 1903 г. отмечала: «Несмотря на глубокие различия, отличающие наши взгляды от взглядов М. А. Бакунина, мы умеем ценить в нем человека, в течение всей своей жизни твердо и самоотверженно боровшегося за свои убеждения».

При Советской власти фигура Бакунина была актуализирована — его портреты печатались в школьных учебниках, его именем назывались улицы и проспекты, он считался своего рода «предтечей» большевиков и входил в пантеон «борцов за свободу». Сейчас Михаил Бакунин и его кипучая деятельность интересуют разве что профессиональных историков.

Книга вызвала настоящую бурю при русском дворе. Николай I лично повелел разыскать автора брошюры и доставить его в Россию. Отдельный корпус жандармов оказался на высоте — графа Альмагро быстро нашли, привезли на Родину и сослали в Вятку. Впрочем, в ссылке князь вел себя в высшей степени примерно, в поступке раскаялся, к тому же за него заступились другие Долгоруковы. В 1844-м Петру Владимировичу разрешили вернуться в Москву. В день своего отъезда он угостил вятского губернатора и местных дворян котлетами из своей собаки, шкуру которой показал участникам прощального обеда в его финале…

В 1854–1857 гг. увидела свет четырехтомная «Российская родословная книга», очередной масштабный генеалогический труд Долгорукова. Но карьеры кабинетного ученого ему явно было мало — в 1855-м, после воцарения Александра II, князь начал буквально засыпать его всевозможными реформаторскими прожектами. Впрочем, делать одиозно известного князя одним из лидеров тогдашней «перестройки» император явно не спешил, и бывший крайне высокого мнения о своей персоне Долгоруков страшно оскорбился. 13 мая 1859 г. он тайно покинул Россию, как вскоре выяснилось — навсегда.

За рубежом Петр Владимирович пришелся ко двору — бойкие перья, готовые работать против России, там всегда ценились высоко, а Долгоруков был просто бездонным кладезем разных неаппетитных подробностей из жизни придворного мира. В сентябре 1860 г. он впервые проявил себя как журналист, выпустив во Франции первый номер газеты «Будущность», по направлению напоминавшей герценовский «Колокол». Однако деятельность Долгорукова-газетчика оказалась недолгой: русское посольство нажало на его французских компаньонов, и в декабре 1861-го на 25-м номере «Будущность» прекратила существование. В дальнейшем Долгоруков пробовал издавать газеты «Правдивый», «Правдолюбивый», «Листок». Их век тоже был недолог, но роль в истории русской зарубежной печати они сыграли достаточно яркую. Разоблачений Долгорукова в России боялись даже больше, чем памфлетов Герцена, — ведь Долгоруков был, что называется, «своим», хорошо знал подноготную придворных кругов и не стеснялся выставлять на всеобщее обозрение самые неудобоваримые мелочи, вплоть до особенностей утреннего туалета Александра II. Двухтомник «Правда о России» (1860) прогремел на всю Европу. В ответ на требование вернуться в Петербург Долгоруков отправил в Россию свою фотографию с припиской: «Можете фотографию эту сослать в Вятку или Нерчинск, по вашему выбору, а сам я — уж извините — в руки вашей полиции не попадусь и ей меня не поймать». Неудивительно, что 5 июля 1861 г. Сенат лишил Долгорукова княжеского титула, всех прав состояния и приговорил к вечному изгнанию из России…

Впрочем, эмигрантская судьба Долгорукова оказалась недолгой. 6 августа 1868 г. главный скандалист русской аристократии после тяжелой болезни скончался в швейцарском Берне. Ему не было и 52 лет, но шума за свою жизнь Хромоножка успел наделать все же немало.

Поселившись в США, Турчанинов первым делом изменил имя на Джон Бэзил Турчин, а затем начал пытаться приспособиться к новой действительности. Она оказалась далеко не такой сладкой, как представлялось, — пытавшиеся заниматься фермерством Турчины быстро прогорели. Бывшему полковнику приходилось рисовать портреты богатых плантаторов-южан, а его жена поступила в медицинский колледж в Филадельфии. Американские реалии скоро разочаровали эмигрантов. Больше всего их возмущало рабство негров, и Турчины начали активно участвовать в «подземной дороге» — так назывались дома белых американцев, в которых укрывались беглые рабы по пути в северные штаты, где рабство уже было отменено.

«Разочарование мое полное; я не вижу действительной свободы здесь ни на волос, — писал Турчанинов Герцену в 1859 г. — Эта республика — рай для богатых; они здесь истинно независимы; самые страшные преступления и самые черные происки окупаются деньгами… Что касается до меня лично, то я за одно благодарю Америку: она помогла мне убить наповал барские предрассудки и низвела меня на степень обыкновенного смертного».

В 1861 г. противоречия между южными и северными штатами достигли предела и в феврале вызвали раскол страны на два государства — Конфедеративные Штаты Америки (11 рабовладельческих штатов во главе с президентом Джефферсоном Дэвисом) и собственно США. Между странами начались боевые действия. Турчин вступил в федеральную армию в чине полковника и получил под командование 19-й Иллинойский пехотный полк. Любопытно, что этот полк формировался из добровольцев, которые имели право сами выбирать себе командира. На должность претендовали два офицера — Джон Турчин и Улисс Грант, в будущем главнокомандующий армией северян и президент США. По настоянию солдат командиром полка стал именно Турчин.

Вскоре генерал получил под командование 8-ю пехотную бригаду, состоявшую из четырех полков. В боевых действиях она начала участвовать в 1862-м. 2 мая этого года бригада полковника Турчина взяла город Афины, штат Алабама, после чего солдаты бригады устроили в городе погром. Так они отомстили врагу за недавнюю расправу над пленными солдат 18-го Огайского полка. За это полковника предали военно-полевому суду. Его председатель Джеймс Гарфилд, в будущем президент США, писал, что судьи «ожидали увидеть дикого казака, заросшего бородой, но встретились с прекрасно образованным и глубоко порядочным человеком».

Тем не менее суд постановил уволить полковника из армии. За любимого командира вступились его офицеры и солдаты, жена Турчина обратилась с прошением к Аврааму Линкольну. Решение президента было неожиданным — 17 июня 1862 г. он присвоил Турчину чин бригадного генерала, тем самым косвенно одобрив его действия и восстановив его в рядах вооруженных сил.

В кампанию 1863 г. генералу Турчину довелось отличиться в двух крупных боях. В сражении при Чикамоге 19–20 сентября 1863 г. его бригада прославилась геройской контратакой южан, в ходе которой было взято в плен около трехсот солдат противника и несколько орудий. А в ходе тяжелейшего боя при Чаттануге 24–25 ноября 1863 г. бригада Турчина отличилась в атаке на позиции противника, причем русский генерал сам повел свое соединение в бой. Победа при Чаттануге в корне изменила ситуацию на фронте — армия генерала Шермана получила возможность начать знаменитый «марш к морю». В его ходе Джон Турчин перенес тяжелый сердечный приступ и был вынужден выйти в отставку.

Снова став штатским человеком, Турчин вернулся в Чикаго, служил там адвокатом и инженером, написал несколько книг по истории Гражданской войны и издавал газету «Милитэри рэмблз». Но постепенно здоровье отставного генерала ухудшалось, и он решил написать прошение на имя Александра II с просьбой разрешить ему вернуться на Родину. На этом прошении министр иностранных дел России князь А. М. Горчаков отметил, что «человек, имевший счастье служить Российскому Императору, не может служить другой стране». Александр II прибавил чуть ниже: «Нет, конечно». Таким образом путь в Россию для Турчина был закрыт.

Старость супругов Турчиных прошла в страшной бедности. Американское правительство назначило герою Гражданской войны пенсию размером всего лишь в 50 долларов. Зарабатывать на жизнь бывшему генералу пришлось уличной игрой на скрипке. 19 июня 1901 г. отставной бригадный генерал скончался в возрасте 79 лет в городе Энн, штат Иллинойс, и был похоронен с воинскими почестями на военном кладбище города Маунт-Сити. Газета «Чикаго геральд трибюн» в некрологе отметила, что Турчин «был борцом за человеческую свободу и принцип справедливости».

Прошли годы, но Иван Турчанинов, он же Джон Турчин, так и остался единственным русским, получившим генеральский чин в армии Соединенных Штатов Америки.

План побега блестяще удался. 30 июля 1876 г. во время прогулки по двору Кропоткин неожиданно сбросил больничный халат и побежал к пролетке, в которой его ожидал военный врач О. Э. Веймар. Часовые бросились в погоню, не открывая огня — они были уверены, что догонят узника. Но в итоге Кропоткин оказался проворнее. Успех заговорщики поехали отмечать в модном ресторане «Донона». Расчет на то, что никому и в голову не придет искать беглеца именно там, оказался совершенно верным.

Через несколько дней Кропоткин с паспортом на имя Левашова выехал в Финляндию, откуда перебрался в Швецию. Через норвежский порт Христиания (ныне Осло) он добрался до Великобритании, а оттуда в январе 1877 г. — до Швейцарии, где поселился в городе Ла-Шо-де-Фон. Там князь с головой окунулся в то, что принято называть «революционной деятельностью», — переводил иностранные статьи, писал собственные, вел агитацию среди местного населения и участвовал в многочисленных собраниях анархистов. В 1879-м он основал газету «Бунтарь». Впрочем, после убийства Александра II правительство Швейцарии под давлением России выслало Кропоткина за пределы страны, и князь перебрался во Францию. В январе 1883 г. в Лионе он получил пять лет тюрьмы «за принадлежность к Интернационалу», но был освобожден в начале 1886-го под давлением общественности. После этого Кропоткин решил более не искушать судьбу и перебрался в Великобританию, всегда очень гостеприимно относившуюся к людям, работавшим на развал России. Там Кропоткину было суждено провести 31 год.

Сначала князь с женой поселились в коттедже в Харроу, недалеко от Лондона, а затем переехали в другой пригород столицы — Бромли, где приобрели небольшой двухэтажный дом. Кропоткин много работал, почти ежедневно принимал посетителей и в целом, как свидетельствовали его знакомые, был едва ли не самым известным русским эмигрантом в Англии. Впрочем, сам князь отзывался о своем местожительстве нелестно: «Такая тоска этот Лондон. Сердечно не люблю я это английское изгнание, а тут еще вся мразь и пакость империализма и реакции…» Жена Петра Алексеевича вспоминала: «Хотя масса его интересов была за границей, но он все время думал о России и все события примерял к ней и его главным образом интересовало, как эти события могут отразиться на судьбе России. Он мечтал вернуться туда… Он даже наивно нас спрашивал: „Ну как вы думаете, смогу я вернуться или нет?“ И когда мы с уверенностью заявляли, что скоро в России будет революция и он вернется, то он по-детски радовался этому. Хотя что мы могли знать об этом? Во всяком случае, меньше, чем знал он сам». С началом Великой войны 1914–1918 гг. Кропоткин с глубоким сочувствием следил за действиями русской армии, искренне желал ей победы над врагом.

Судьбу старого эмигранта изменила Февральская революция. 30 мая 1917 г. 74-летнего Кропоткина торжественно встретил в Петрограде А. Ф. Керенский. Престарелому князю предлагали любой пост во Временном правительстве, но Кропоткин заявил, что считает работу чистильщика сапог более полезной, чем деятельность министра. Впрочем, на протяжении лета-осени 1917-го старого революционера часто приглашали в качестве «свадебного генерала» на всевозможные публичные мероприятия, и он никогда не отказывался.

К Октябрьскому перевороту Кропоткин тоже отнесся вполне благосклонно. У него были свои претензии к партии большевиков, но в целом охвативший Россию социальный эксперимент он считал своевременным и интересным. Впрочем, тесных отношений с Советской властью Петр Алексеевич не поддерживал — он твердо отказывался от пенсии, повышенного пайка, квартиры в Кремле, которые ему предлагались. Тем не менее его снабдили подписанной Лениным специальной «охранной грамотой», которая предписывала всем властям оказывать Кропоткину максимальное содействие.

В июле 1918 г. Кропоткин с женой переехал в подмосковный город Дмитров, где поселился в брошенном доме на Дворянской улице. В ночь на 8 февраля 1921 г. в возрасте 78 лет Петр Алексеевич скончался от воспаления легких. На его спасение по приказу Ленина были брошены лучшие врачи страны, но Кропоткин и здесь остался верен себе, отказавшись от всех привилегий и пожелав умереть «тихо».

Прощание с Кропоткиным проходило в Колонном зале Дома Союзов целых три дня — с 11 по 13 февраля. Отдать последний долг ветерану русской революции пришли десятки тысяч людей, в том числе советские анархисты, которых для прощания с их вождем под честное слово выпустили из тюрем. Похоронили Кропоткина на Новодевичьем кладбище.

Во времена СССР имя Кропоткина было окружено почетом и признанием. По сей день в его честь в странах СНГ называются города, поселки, улицы, площади, станции метро. Новый всплеск интереса к имени Кропоткина начался в конце 1980-х гг., когда были переизданы многие его политические труды. А вот о том, что князь Петр Алексеевич был еще и виднейшим русским географом, помнят, к сожалению, совсем немногие.

Работы по фагоцитарной теории требовали денежных вложений и новых лабораторных опытов. Поэтому в 1886 г. Мечников с удовольствием согласился возглавить созданную в Одессе частную бактериологическую станцию, с энтузиазмом взялся за дело — сам оснастил лабораторию автоклавами и микроскопами. Но у одесских чиновников его работа никакого понимания не встретила, палки в колеса начали ставить буквально на каждом шагу. А тут еще помощник Мечникова в его отсутствие допустил оплошность во время вакцинации овец, в результате чего погибла большая часть стада местного помещика. Под впечатлением от этого скандала МВД запретило вакцинацию от сибирской язвы во всей стране. После этого Мечников не захотел больше оставаться на Родине, несмотря на то что принц А. П. Ольденбургский умолял его продолжал работать в России, обещая в буквальном смысле слова подарить ученому целый бактериологический институт. В 1888 г. Мечников уехал в Париж, где возглавил лабораторию Луи Пастера.

В 1890-х гг. новым увлечением Мечникова стали процессы, происходящие в кишечнике. Чтобы нейтрализовать действие гнилостных бактерий, ученый предложил насыщать пищу противоположными им по действию бактериями кисломолочными. Это, по мысли Мечникова, привело бы к омоложению организма и в итоге к увеличению срока жизни. Ученый утверждал, что старость и смерть у человека наступают рано из-за отравления организма микробными ядами. Наиболее полезными для выведения этих ядов из организма Мечников считал простоквашу и йогурт. Второй продукт — болгарское национальное блюдо — в то время был еще мало кому известен. Мечников опубликовал статью о йогурте и всячески пропагандировал его.

В 1908 г. Илье Ильичу Мечникову была присуждена высшая награда в научном мире — Нобелевская премия в области физиологии и медицины. Он стал вторым после Ивана Павлова русским лауреатом этой премии. Это была далеко не первая награда Мечникова — он был почетным доктором Кембриджского университета, членом Французской академии медицины и Шведского медицинского общества, почетным членом Петербургской академии наук.

Несмотря на то что на Родине в начале ХХ в. Мечников считался уже общепризнанным авторитетом и живым классиком, возвращаться в Россию он не стал. В 1913-м ему предложили возглавить в Петербурге Институт экспериментальной медицины. Ученый ответил: «Прочитав ваше дружелюбное письмо, я расчувствовался, и у меня зашевелилось в душе чуть не желание вернуться в Россию. Но после зрелого размышления я решил, что было бы невозможно. Посудите сами: мне скоро минет 68 лет. Это такой возраст, когда стариков нужно гнать в шею. Где же мне переселяться на новое место и взяться за управление институтом, которое и ранее мне было не по силам».

Отвечая так, Мечников не лукавил — в том году он перенес тяжелый инфаркт. Наукой он почти перестал заниматься, работал над задуманной им книгой об «отцах медицины» — Кохе, Пастере, Листере. В 17 часов 30 минут 15 июля 1916 г. великий ученый скончался в Париже после тяжелого приступа сердечной астмы в возрасте 71 года. Урна с его прахом находится в Пастеровском институте.

Но Василий Васильевич отнесся к этому совету скептически. Более того, он категорически воспротивился дочери, когда она объявила, что намерена ехать за рубеж продолжать образование. Дело в том, что женщинам поступать в высшие учебные заведения России было запрещено, а заграничный паспорт Софья могла получить лишь с разрешения отца или мужа. Отец помочь в этой ситуации отказался наотрез. И тогда девушка начала искать «прогрессивного» молодого человека, который согласился бы фиктивно жениться на ней. Вскоре нашлась подходящая кандидатура — начинающий ученый Владимир Онуфриевич Ковалевский. Более того, он по-настоящему влюбился в Софью, хотя она относилась к Владимиру как к брату. В сентябре 1868 г. они обвенчались, а в апреле следующего года вместе с сестрой Софьи Анной выехали в Германию, где поселились в университетском городе Гейдельберг.

Заграничная жизнь тоже началась с трудностей — к занятиям русскую студентку допустили далеко не сразу. К тому же Владимир, искренне любивший «фиктивную» жену, не терял надежды сделать свой брак полноценным. Но Софья, целиком сосредоточенная на науке, решительно пресекала все его попытки наладить отношения. В конце концов после тяжелой сцены Ковалевский оставил жену, чуть позже покинула Софью и сестра Анна, вышедшая замуж за француза. Девушка осталась в Германии в одиночестве.

3 октября 1870 г. она отправилась в Берлин. Женщин в Берлинский университет не принимали, но русской любительницей математики заинтересовался маститый немецкий ученый Карл-Теодор Вейерштрасс, читавший сразу несколько курсов. Их дружба завязалась не сразу. Ковалевская пришла к Вейерштрассу домой вечером, и тот, чтобы отделаться от посетительницы, задал ей несколько сложнейших задач. Но когда Ковалевская через неделю принесла ему правильные решения, Вейерштрасс взглянул на нее уже с неподдельной симпатией. Он взял Соню под опеку, выбрал для нее тему диссертации, всячески помогал. И в 1874-м представил в Гёттингенский университет три работы Ковалевской на немецком языке, подчеркивая, что для получения степени доктора философии достаточно любой из этих работ. В итоге комиссия выбрала диссертацию «К теории дифференциальных уравнений в частных производных». Впоследствии выяснилось, что подобную работу чуть раньше написал французский математик Огюстен Коши, и теорема, вошедшая во все курсы математического анализа, получила название Коши — Ковалевской. В июле 1874-го в Гёттингене Ковалевской были присуждены степени доктора философии и магистра изящных искусств. Научное признание на Родине последовало шесть лет спустя — Ковалевскую избрало своим членом Московское математическое общество.

Параллельно развивалась другая сторона жизни Софьи Васильевны. Как и полагалась «прогрессивной» женщине тех лет, она увлекалась социалистическими идеями, а потому в 1871 г. отправилась в охваченный восстанием Париж, где находилась тогда родная сестра Софьи — Анна Корвин-Круковская, бывшая замужем за коммунаром Виктором Жакларом. После поражения восстания Жаклара арестовали, но с помощью Софьи он смог бежать.

После научного триумфа в Гёттингене Ковалевская возвращалась на Родину окрыленная. Она надеялась, что ей тут же предложат работу ведущие университеты страны. Увы, реальность оказалась другой — максимум, на что могла рассчитывать в России обладательница заграничного диплома, так это место учительницы арифметики в младших классах гимназии.

Разочаровали Софью и отношения с мужем. Когда она приехала в Россию, Владимир Ковалевский встречал ее на вокзале, Софью охватил прилив нежности к нему, и на какое-то время она поверила в то, что у них настоящая, полноценная семья. Но разность характеров, отсутствие денег (Ковалевский тоже не мог найти работу), появление на свет в 1878-м ребенка, который воспринимался обоими супругами как лишняя обуза, — все это подкосило брак. Сразу после рождения дочери Софья уехала в Париж.

В отчаянии Владимир рванул в бизнес — он словно забыл о том, что несколько затеянных им раньше проектов уже обернулись ничем. Прогорел он и в этот раз: партнер обвинил его в растрате средств и угрожал судом. 16 апреля 1883 г. Ковалевский покончил с собой, надышавшись хлороформа. Весть о его самоубийстве глубоко потрясла Софью. Она четыре дня ничего не ела, на пятый потеряла сознание. До конца дней она скорбела о человеке, который сыграл такую важную роль в ее жизни, и приложила все усилия к тому, чтобы снять обвинения с него хотя бы посмертно.

Что делать после гибели мужа, Ковалевская совершенно не знала. В конце концов с пятилетней дочкой на руках она приехала в Берлин к единственному близкому ей человеку — Вейерштрассу. Старый профессор, всегда питавший к своей ученице теплые чувства, не оставил ее в беде. Подключив своих многочисленных знакомых в научном мире, Вейерштрасс выхлопотал для Софьи место профессора в Стокгольмском университете. Правда, ей поставили условие — первый год можно читать лекции по-немецки, затем необходимо перейти на шведский язык. Но Ковалевская прекрасно справилась с этой задачей: через два месяца она уже читала лекции по-шведски. 30 января 1884 г. она впервые поднялась в Стокгольме на кафедру и за восемь лет прочитала 12 курсов лекций. «Профессор Соня» (так ее звали в Стокгольме) стала любимицей шведских студентов.

Конец 1880-х гг. стал для Ковалевской временем международного признания. В 1888-м за работу «Задача о вращении твердого тела вокруг неподвижной точки» она получила престижную премию Бордена, присуждаемую Парижской академией наук, причем сумму премии специально увеличили ввиду высокого качества работы. Шведская академия также присудила ей премию короля Оскара II, одновременно из профессора-контрактника она стала пожизненным профессором Стокгольмского университета. 7 ноября 1889 г. по настоянию П. Л. Чебышева Ковалевскую избрали иностранным членом-корреспондентом физико-математического отделения Петербургской академии наук. Специально для этого было принято постановление о возможности присуждения такого звания женщинам. Но когда в апреле 1890 г. Софья Васильевна приехала в Петербург и пришла на заседание академии, ей высокомерно сообщили, что дамам на столь высоком собрании присутствовать запрещено. Большее оскорбление для Ковалевской изобрести было трудно…

К счастью, именно в это время в ее жизни появился новый главный человек — ее однофамилец и ровесник, профессор Максим Максимович Ковалевский. Знаменитый социолог и историк, он в 1887-м был уволен из Московского университета и с тех пор жил и работал в Европе. Беспечные дни, проведенные на его вилле «Батава» в Болье-сюр-Мер, недалеко от Ниццы, стали едва ли не самыми счастливыми в жизни Софьи Васильевны. На июнь 1891-го пара запланировала свадьбу.

Но планам не суждено было осуществиться. Возвращаясь с рождественских каникул, проведенных у Ковалевского во Франции, Софья Васильевна заболела воспалением легких. Она скончалась во сне 29 января 1891 г., через 26 дней после своего сорок первого дня рождения. Могила самой знаменитой женщины-математика находится на Северном кладбище столицы Швеции.

В 1876 г. эмигрантские круги привлекли Николая к подготовке антитурецкого восстания в Болгарии. Тогда Судзиловский взял себе псевдоним Николас Руссель, который со временем стал его новым именем. Параллельно с революционной деятельностью он продолжал заниматься медициной, в 1877 г. защитил в Бухарестском университете диссертацию «Об антисептических методах, применяемых в хирургии», а затем возглавил больницу в Яссах. Но в апреле 1881 г. после сходки местных революционеров, отмечавших десятилетие Парижской коммуны и заодно гибель Александра II, Судзиловского выслали за пределы Румынии.

Начались странствия Николаса Русселя по Европе — Турция, Болгария, Греция, Франция, Бельгия… В 1887-м он по приглашению брата перебрался в Сан-Франциско, где открыл собственную клинику. Его верной помощницей была супруга, Леокадия Викентьевна Шебеко. К 1891-му Судзиловские получили американские паспорта. Тем не менее о своей новой родине врач-революционер отзывался крайне скептически. «Штаты представляют государство, основанное на крайнем индивидуализме, — писал он. — Они — центр мира, и мир и человечество существуют для них лишь настолько, насколько они необходимы для их личного удовольствия и удовлетворения… Опираясь на всемогущество своих капиталов, как грецкая губка, как раковая опухоль, всасывают они в себя все жизненные соки из окружающей жизни без пощады».

1890 год ознаменовался крупным конфликтом между Судзиловским и епископом Алеутским и Аляскинским Владимиром (Соколовским-Автономовым). Судзиловский начал настоящую кампанию его травли, обвиняя церковного иерарха в педофилии и растрате казенных средств. В ответ епископ предал эмигранта анафеме и запретил прихожанам лечиться у него, Судзиловский подал иск в суд… Разразился грандиозный скандал, в дело вмешался обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, и в итоге епископ Владимир 8 июня 1891 г. был переведен из Сан-Франциско в Воронеж. Впрочем, длительная тяжба поставила крест и на американском житье-бытье Судзиловского — окончательно разочаровавшись в США, он устроился судовым врачом на пароход, курсировавший между Сан-Франциско и Гавайскими островами. Эта отдаленная американская провинция настолько понравилась ему, что в скором времени семья переселилась на самый цивилизованный и густонаселенный из Гавайских островов — Оаху.

Возле потухшего вулкана Судзиловские арендовали участок земли размером 160 акров, построили дом, обзавелись небольшой кофейной плантацией. Параллельно Судзиловский продолжил врачебную практику, за что получил от местных жителей почетное имя «каука лукини» — «добрый доктор». Николай Константинович быстро завоевал доверие туземцев, начал пользоваться в их среде огромным авторитетом.

Устройство жизни на Гавайях во многом казалось Судзиловскому несправедливым, и вскоре он начал создавать из местных жителей некое подобие революционных кружков, на заседаниях которых своими словами пересказывал аборигенам главы из трудов Маркса. Со временем это вылилось в создание партии «независимых», выступавших за независимость островов от США, реформу налогообложения и здравоохранения.

В 1900 г. на Гавайских островах согласно решению президента США была проведена административная реформа — там появился двухпалатный парламент, состоявший из палаты представителей и сената. «Независимые» во главе с Судзиловским вступили в предвыборную борьбу и во многом неожиданно для себя добились крупного успеха — сначала Судзиловский стал сенатором, а в 1901-м — первым президентом сената, то есть главой парламента Гавайев. (Во многих источниках его называют «президентом Гавайев», что не соответствует действительности.)

Будучи спикером гавайского парламента, Судзиловский намеревался провести на островах поистине революционные преобразования. Им планировались отмена смертной казни, введение бесплатного среднего образования, коренная реформа налоговой системы. Такие масштабные изменения, естественно, затрагивали интересы местных землевладельцев и колонизаторов, и в парламенте завязалась серьезная подковерная борьба. Неискушенный в тонкостях легальной политики Судзиловский проиграл эту схватку и в 1902 г. вынужден был оставить пост. Его очередным пристанищем после Гавайев стал Китай.

Во время жизни в Шанхае Судзиловский опять «взялся за старое» — начал вынашивать планы вторжения в Россию вооруженного отряда революционеров-эмигрантов, которые должны были освободить политкаторжан в Сибири. С началом Русско-японской войны 1904–1905 гг. он запланировал еще более грандиозную акцию — вооружить на японские деньги 40 тысяч русских военнопленных и, высадив их десантом на Дальнем Востоке, овладеть ключевыми станциями Транссибирской магистрали, а дальше двинуться на Москву. Самое удивительное, что Судзиловскому практически удалось убедить правительство Японии освободить пленных и даже предоставить суда для их перевозки на континент!.. Неизвестно, чем закончилась бы эта авантюра, если бы о планах Судзиловского не стало известно Азефу, а через него и русскому правительству. Кроме того, война подошла к концу, и прожект Судзиловского стал попросту неактуальным. В итоге по настоянию российского МИДа эмигранта лишили гражданства США… за антиамериканскую деятельность.

Разочарованный провалом своей идеи, Судзиловский переехал на Филлипины, где основал частную лечебницу. После пяти лет, проведенных в Маниле, он перебрался в японский город Нагасаки, где тоже занимался врачебной практикой.

Весть о Февральском перевороте 1917 г. обрадовала старого эмигранта. Но еще больше восхитили его известия об октябрьских событиях в России. «Вы сделали величайшую революцию в октябре, — писал Судзиловский брату Сергею в Самару. — Если вас не раздавят противники революции, то вы создадите небывалое общество и будете строить коммунизм… Какие вы счастливые, как бы я хотел быть с вами и строить это новое общество».

Родственники и сами звали Николая Константиновича вернуться на Родину, тем более что благодаря ходатайству Общества бывших политкаторжан ему, как «ветерану русской революции», была назначена правительственная пенсия — 100 рублей золотом ежемесячно. Но, по всей видимости, у Судзиловского были серьезные сомнения по поводу того, стоит ли приезжать в Советскую Россию. Он ссылался на наличие у него двух приемных сыновей, которых он не мог бросить на произвол судьбы. Да и третья жена Судзиловского, японка Охара, не горела желанием ехать в далекую и не понятную для нее страну.

Только в 1930 г. престарелый эмигрант окончательно решил переехать в СССР. Самарских родственников он известил об этом письмом. Но здоровье 79-летнего человека не выдержало долгого переезда. 30 апреля 1930 г., заболев воспалением легких, Николай Константинович скончался на перроне вокзала китайского города Тяньцзинь. Урна с его прахом до 1946 г. хранилась в семье, а затем была захоронена в фамильной усыпальнице семьи Охара на японском острове Амакуза.

В некрологе по поводу смерти Н. К. Судзиловского, размещенном в советском журнале «Каторга и ссылка», говорилось: «Если подвести итоги его изумительно содержательной жизни и всему тому, что он сделал и что видел, конечно, этого содержания с избытком хватит не на одну столетнюю человеческую жизнь».

В 1910 г. из-за тяжелой болезни жены, француженки Сесиль Отела, Голенищев переехал во Францию и поселился в Ницце. Возвращаться в Россию после революции он не захотел, тем более что всех денег, полагавшихся ему за продажу коллекции, ему так и не выплатили. Впрочем, работы в Европе и США для Владимира Сергеевича тоже не нашлось. Только Египет предложил Голенищеву должность профессора в Университете Фуада I в Заафаране и одновременно — профессора археологической школы Мунира. В 1923-м Голенищев основал кафедру египтологии в Каирском университете, а в 1924–1929 гг. возглавлял ее. Уникальный случай — Голенищев стал основателем не только российской, но и египетской египтологии.

После 1929 г., выйдя в отставку, Владимир Семенович не покинул Египет, почти все время проводя в изучении своих любимых памятников. Его дом был одним из интеллектуальных центров Каира. Французский египтолог Ж. Сен-Фар Гарно (впоследствии первый директор парижского Центра Владимира Голенищева) так писал о нем: «Голенищев был не только одним из самых сильных, но и одним из наиболее индивидуальных умов своего времени. В этом отношении, подобно Виктору Лорэ во Франции, он оказал всем нам неоценимую услугу, предостерегая против готовых идей и предвзятых теорий. Он сам служил примером. Деликатный и искренний, он никогда при этом не задевал тех, кто придерживался иных взглядов… Оставаясь, несмотря на свой почтенный возраст, молодым и душой и телом, Голенищев в 1935 году был уже личностью легендарной. Ведь он знал великого Мариетта, одного из основоположников египтологии… В его длительной карьере ученого успех следовал за успехом. Какой другой египтолог открыл, опубликовал и перевел рукописи (уникальные!) столь большого числа литературных шедевров? Какие другие археологи, какие хранители музеев показали себя более компетентными и опытными собирателями, чем этот специалист по эпиграфике? Все эти качества, столь многообразные и блестящие, придавали ему в наших глазах неоспоримое превосходство».

9 августа 1947 г. великий ученый скончался в Ницце в возрасте 91 года. В 2006 г. в Каире был воздвигнут памятник Голенищеву, а его коллекция до сих пор является гордостью московского Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Но подлинную славу Башкирцевой принесли не картины, а ее личный дневник, который девушка вела на французском языке с 12 лет. Сначала она описывает свое полудетское увлечение молодым английским денди герцогом Гамильтоном, но записи Башкирцевой быстро становятся далекими от банального девичьего дневника. Это дерзкие откровения художника, знающего цену своему таланту и мечтающего о всеобщем признании. «Слава, популярность, известность повсюду — вот мои грезы, мои мечты», — писала Башкирцева в 1873-м. Под стать этой и другая запись: «Придет день, когда по всей земле мое имя прогремит подобно удару грома». Мария то безапелляционно считает себя величайшей на свете («Мой дневник — самое полезное и поучительное из всего, что было, есть и будет написано!»), то бичует себя, планирует самоубийство, предрекает себе близкую смерть: «В двадцать два года я буду знаменитостью или умру».

Изданные в 1887 г. в Париже «Дневники» Марии Башкирцевой имели ошеломляющий успех в Европе. В откровениях полурусской-полуфранцузской художницы молодежь конца XIX столетия увидела себя. В том же году имя Башкирцевой впервые прозвучало и в России — Любовь Гуревич перевела отрывки из «Дневника» на русский. Сначала пресса отреагировала холодно, «Дневник» называли «ярмаркой женского тщеславия», «больным, гнилым произведением», а Марию — «жертвой самообожания». Резкими были и отзывы ведущих писателей. Например, И. А. Бунин писал о «Дневнике» так: «Очень неприятный осадок от этого дневника. Письма ее к Мопассану задирчивы, притязательны, неуверенны, несмотря на все ее самомнение… путаются и в конце концов пустяковы. Дневник просто скучен. Французская манера писать, книжно умствовать; и все — наряды, выезды, усиленное напоминание, что были такие-то и такие-то депутаты, графы и маркизы, самовосхваление и снова банальные мудрствования…»

Однако Гуревич не сдавалась и на протяжении 1892 г. опубликовала в журнале «Северный вестник» свой полный перевод «Дневника». На этот раз успех был оглушительным, «Дневник» выдержал несколько переизданий и стал одной из знаковых книг России рубежа веков. Марина Цветаева посвятила Башкирцевой свой первый поэтический сборник, а Валерий Брюсов признавался: «Ничто так не воскрешает меня, как дневник Башкирцевой. Она — это я сам со всеми своими убеждениями и мечтами». Да и Бунин, перечитывая «Дневник» уже в старости, переменил мнение о нем: «Кончил перечитывать „Дневник“ Башкирцевой. Вторая половина книги очень примирила меня с ней. И какая действительно несчастная судьба!..»

Впрочем, самой Марии Башкирцевой об этом узнать уже не было суждено. Она рано начала страдать прогрессирующей болезнью легких, лечение на европейских курортах не помогало. Уже в 22 года Марию терзали жестокие боли, она начала терять слух и голос, настолько ослабела, что не могла передвигаться самостоятельно. В 4 часа утра 31 октября 1884 г. Башкирцева умерла на 24-м году жизни.

Художницу похоронили в пригороде Парижа Пасси. На ее могиле воздвигли часовню в византийском стиле, в которой хранилась одна из ее картин. Через месяц после Марии скончался от рака желудка и Жюль Бастьен-Лепаж, наблюдавший за похоронами своей любимой ученицы из окна квартиры. В конце 1880-х, когда ажиотаж вокруг «Дневника» Марии достиг в Европе своего пика, могила художницы стала местом паломничества.

До сих пор интерес к личности Марии Башкирцевой не угасает: и во Франции, и в России ей посвящены многочисленные исследования, романы и фильмы, «Дневник» по-прежнему перечитывают поклонники искусства из разных стран, а за право выставить у себя картины Башкирцевой борются крупнейшие художественные музеи мира.

«Марианна фон Веревкин» (так ее звали в Германии) становится музой мюнхенской богемы, ведет дневник, озаглавленный ею «Письма к Незнакомцу», всячески поддерживает работающих в городе русских и немецких художников. Легенда гласит, что самый первый свой абстрактный этюд Василий Кандинский сделал именно по настоянию Веревкиной. Так это или нет, судить трудно, но что Веревкина стояла у истоков абстрактной живописи — абсолютно точно.

Новый период творчества Веревкиной начался в 1905 г. Она возвращается в живопись, причем меняет творческую манеру — отказывается от работы маслом, использует темперу, пастель, гуашь, тушь, вместе с Кандинским основывает «Новое художественное объединение Мюнхена» — своеобразный конгломерат молодой русской и немецкой живописи тех лет, в 1912-м входит в группу «Синий всадник», а в следующем году участвует в Первом немецком осеннем салоне в Берлине.

Концом богатой и беззаботной жизни в Мюнхене стало начало Великой войны 1914–1918 гг. Чтобы избежать интернирования, Веревкина и Явленский были вынуждены бежать из Германии в Швейцарию. Пенсия из России приходить перестала, в деревушке Сен-Пре художникам приходилось расплачиваться за жилье своими картинами. В 1917-м пара перебралась в Цюрих, а два года спустя плохое здоровье Явленского вынудило их переехать на самый юг страны, в Аскону. На холме в центре города тогда существовала коммуна Монте-Верита, где обитали многочисленные «неформалы» 1910-х — анархисты, вегетарианцы, поэты-заумники со всего мира. Веревкина и Явленский поселились в поселке у подножия этого холма.

В марте 1922-го пара рассталась: Явленский, уже давно тяготившийся платоническими отношениями с Веревкиной и нашедший возлюбленную в лице собственной горничной, решил переехать в Висбаден. Веревкину он известил об этом письмом. Для художницы это был тяжелейший удар, тем более что в молодости Явленский обещал отцу Веревкиной, что никогда не покинет Марианну. «С сегодняшнего дня начинается новая жизнь, — писала она. — Я совершенно одна. Вокруг меня — природа, во мне — мое искусство, далеко от меня — мой брат, надо мной — Бог, а позади — полтора года ужасной борьбы».

Жила Марианна Владимировна очень бедно. Она снимала комнатку в семье рыбаков по фамилии Перукки с видом на озеро Лаго-Маджоре, зарабатывала на жизнь созданием открыток, получала небольшое пособие от Красного Креста, а чуть позже устроилась на службу в фармацевтическую фирму. Постепенно Веревкина начала участвовать в жизни маленького городка, и Аскона ответила ей взаимностью: «Жители Асконы любят меня, понимают, заботятся обо мне и никогда не дадут мне умереть с голоду», — писала Веревкина. В городке ее ласково звали за глаза «Бабушкой» или «Баронессой». Художница написала множество пейзажей Асконы, в 1922-м основала в городке Музей современного искусства, в котором по сей день хранится 100 картин и 170 эскизов Веревкиной. Появились и немногочисленные, но преданные друзья — немец Эрнст Айе, с которым она вместе путешествовала по Италии, и состоятельная чета из Цюриха, Диего и Кармен Хагман, которые регулярно покупали картины Веревкиной и навещали ее в Асконе.

Старость художницы прошла в инвалидном кресле. Умерла Марианна Владимировна 6 февраля 1938 г. в возрасте 77 лет от болезни сердца. Похороны прошли по православному обряду, отпевал покойную специально прибывший из Милана священник. Провожала в последний путь Веревкину вся Аскона.

Сейчас имя Марианны Веревкиной по праву принадлежит трем странам — России, где она родилась и училась живописи, Германии, где она стала легендой (в 2002 г. в Мюнхене ее именем назвали улицу), и Швейцарии, где художница провела последние 20 лет жизни. Осенью 2010 г. в Третьяковской галерее на Крымском Валу прошла первая большая выставка работ Веревкиной в России, приуроченная к 150-летию со дня рождения художницы.

Николай II остался чрезвычайно доволен работой мастера. «Архитектор Краснов удивительный молодец, — писал император матери, — подумай, в 16 месяцев он построил дворец, Свитский дом и новую кухню. Кроме того, он прелестно устроил и украсил сад со всех сторон новых построек вместе с нашим отличным садовником, так что эта часть Ливадии очень выиграла. Виды отовсюду такие красивые, особенно на Ялту и на море… Что редко бывает — Краснов сумел угодить всем: дамы, свита и даже femmes de chambrе (горничные. — Авт .) и люди довольны своими помещениями. Все приезжающие, после осмотра дома, в один голос хвалят то, что видели, и, конечно, самого виновника — архитектора». За постройку дворца Краснов был удостоен ордена Святого Владимира 4-й степени и звания архитектора Высочайшего Двора.

Впрочем, пользоваться новым крымским жилищем императорской семье пришлось недолго. Она приезжала в Ливадийский дворец всего четыре раза — осенью 1911 и 1913 гг. и весной 1912 и 1914 гг. В советское время во дворце был открыт санаторий, а в феврале 1945 г. там состоялась Ялтинская конференция глав государств антигитлеровской коалиции.

В октябре 1913 г. последовало официальное признание заслуг Краснова на ниве архитектуры — он был избран членом Императорской академии художеств. Последний успех архитектора пришелся на последние дни существования в России монархии — за постройку санатория имени императрицы Александры Федоровны в Массандре он был пожалован 9 февраля 1917 г. чином действительного статского советника, став, таким образом, потомственным дворянином. В мае 1919 г. вместе с женой Анной Михайловной, двумя дочерьми, зятем и внуком Краснов покинул Родину. Как у большинства эмигрантов, первым его пристанищем стал Константинополь, в 1920–1922 гг. семья жила на Мальте. Но работы для архитектора там не было, и Краснов попросил Союз русских инженеров оказать содействие для переезда в Королевство сербов, хоратов и словенцев (так до 1929 г. называлась Югославия). Необходимая поддержка была оказана, и в апреле 1922 г. Красновы перебрались в Белград.

Неудивительно, что в Югославии талант мастера не остался невостребованным. Краснов быстро нашел работу в министерстве строительства, где стал инспектором архитектурного отделения. По проектам Краснова в столице Югославии было возведено множество монументальных построек. Это здания министерства финансов (ныне здание правительства Сербии), министерства лесных и природных ресурсов (ныне здание министерства иностранных дел Сербии), министерства сельского хозяйства и водных ресурсов, Государственного архива. В здании Народной скупщины (парламента) страны Красновым были спроектированы фасад, часть интерьеров, парк и ограда. По заказу королевской семьи Краснов оформлял интерьер ее резиденции.

8 декабря 1939 г. выдающийся русский и югославский архитектор Николай Петрович Краснов умер в Белграде, не дожив одного месяца до своего 75-летия. Его могила находится на русском участке белградского Нового кладбища.

Долгое время имя замечательного зодчего на его родине было забыто. Сейчас положение изменилось — 2009 г. был объявлен в Ялте Годом Краснова в честь 145-летия со дня рождения и 70-летия со дня смерти архитектора, его именем названа улица, о его наследии опубликованы многочисленные статьи и отдельные книги. Но самое главное — большинство творений Николая Петровича Краснова, возведенных в Крыму и Сербии, прекрасно сохранилось и радует глаз по сей день.

В том же году Николай принял нелегкое решение оставить Родину навсегда. Причина была банальной — Альбов мечтал жить и работать на Кавказе, но никакой службы для него там не находилось. А между тем ему предложили место директора отдела ботаники в музее… аргентинского города Ла-Плата. Близкий друг Альбова, швейцарский ученый Казимир де Кандоль, посоветовал ему соглашаться на предложение, и 28 сентября 1895 г. Николай сообщил родным из Франции, что решил ехать: «Надежды мои на устройство работать на Кавказе не осуществились, а ничего другого подходящего у меня в России не было, поэтому я обратил свою мысль на Новый Свет, а именно — на Южную Америку. Там учёных людей очень ценят… Вернусь я тогда, когда положение моё упрочится, когда я составлю себе более или менее известное имя в учёном мире». Прощаться с мечтой о Кавказе было трудно. Альбов писал: «С этого момента начинается для меня новая жизнь. Вернусь ли я когда-нибудь в горы счастливой Абхазии, где чистые и прозрачные, как хрусталь, горные потоки шумно катят в море свои воды по диким ущельям, где азалея и каприфоль так благоухают весной?… Услышу ли я снова мелодичные звуки чонгури тихим и тёплым вечером и весёлое щебетанье чернооких дочерей Абхазии? А встречи в чаще первобытного леса с угрюмыми и важными фигурами в черкесках, с широкими кинжалами за поясом, с папахой, надвинутой на самые брови? Можно ли забыть прошлое? — Нет». Но в итоге дух авантюризма и любопытства, свойственный настоящему исследователю, все-таки победил. Так влюбленный в Кавказ нижегородец отправился в Латинскую Америку…

Прибыв в Аргентину, Альбов сразу же включился в музейную работу. Отдела ботаники, директором которого он был назначен, еще не существовало, его приходилось создавать с нуля. Кроме того, Альбов начал исследования нового для него региона. За несколько лет он предпринял несколько поездок: в Парагвай, Патагонию, Южные Кордильеры, на Огненную Землю. Результатом стали три внушительные по объему книги, изданные в 1896 и 1899 гг.; две из них — «Природа Огненной Земли» и «Заметки о флоре Огненной Земли» — в 1899 г. были оперативно переведены с испанского и французского старшей сестрой Альбова Александрой и вышли в Москве. За свои заслуги ученый в 1896 г. был избран действительным членом Российского Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии.

Последнюю экспедицию в жизни Альбов совершил в 1897 г. — он посетил Уругвай. В этой поездке ученый и путешественник тяжело заболел и 24 ноября 1897 г. скончался в столице Уругвая Монтевидео. Ему был всего 31 год. Похоронили Николая Михайловича в Аргентине, в городе Ла-Плата, в музее которого он трудился.

О русском ученом-эмигранте в Аргентине помнят до сих пор — там он считается одним из первых исследователей Огненной Земли, ему установлены памятники. Имя русского ученого и путешественника носит 18 видов растений, в 1937 г. его имя получили озеро и горный пик на Западном Кавказе, а собранные им коллекции хранятся в России, Грузии, Швейцарии, Франции и Аргентине. Подтвердились его слова, написанные когда-то в письме: «Я скитаюсь, как настоящий цыган, но везде оставляю за собой настоящий след — „на песках времени“, как выражается американский поэт Лонгфелло. Этот след не пропадает даром. Им воспользуются другие, пойдут по проторённой мною дороге, и результатом этого будет, полагаю, некоторая положительная польза для науки и общества».

К началу 1910-х Кандинский, всегда обладавший организаторским талантом, уже был признанным лидером молодого германского искусства. В 1909-м вместе с Марианной Веревкиной он создал «Новое художественное объединение Мюнхена», а два года спустя — группу «Синий всадник», куда вошли такие крупные немецкие художники, как Пауль Клее и Франц Марк. Как живописец Кандинский развивался стремительно — в 1910-м он уже создает первые в истории живописи абстрактные полотна, целый ряд «Импровизаций», каждая из которых имела номер. Разбросанные по полотну в хаотичном порядке пятна и линии многих любителей искусства шокировали, но многих и завораживали. Параллельно художник занимался теорией живописи (книга «О духовном в искусстве», 1912), поэзией (сборник «Звуки», 1913), создал мемуары («Оглядываясь назад», 1913). Сама живопись Кандинского была словно воплощением нервного, рвущегося вперед, круто замешанного на мистике духа начала ХХ в.

Буйное цветение таланта художника нарушила Великая война 1914–1918 гг. В августе 1914-го Кандинский и Габриэла Мюнтер переехали в Швейцарию, где приняли трудное решение расстаться: Габриэла вернулась в Мюнхен, Кандинский — в Москву. Там в феврале 1917 г. он женился на дочери генерала Нине Андреевской.

После революции Кандинский активно включился в жизнь нового советского искусства — стоял у истоков Российской академии художественных наук, вице-президентом которой был избран, Музея живописной культуры, был профессором Вхутемаса. При непосредственном участии Кандинского было создано 22 музея в регионах. Впрочем, энтузиазм художника быстро натолкнулся на противодействие его же коллег, не желавших усиления позиций абстрактной живописи в Советской России. Разочарованный тем, что грандиозные планы реализовать невозможно, Кандинский в декабре 1921 г. уехал в Берлин для организации отделения Российской академии художественных наук. В Россию он больше не вернулся.

В Берлине Кандинский получил предложение от Вальтера Гропиуса возглавить мастерскую настенной живописи в Веймаре и быстро стал одним из виднейших деятелей «Баухауса» — самой передовой в то время германской художественной школы. С 1925 г. Кандинский жил и работал в городе Дессау, три года спустя получил гражданство Германии. Однако второй немецкий период его жизни, не менее плодотворный, чем первый, закончился в 1933 г., когда пришедшие к власти в стране нацисты развернули бешеную травлю «Баухауса». Кандинский, работы которого были признаны «дегенеративным искусством», почел за благо стать эмигрантом вторично и переехал во Францию, где поселился в парижском пригороде Нёйи-сюр-Сен. В 1939 г. он принял французское гражданство.

Французские художники приняли всемирно известного мастера холодно. Абстракционизма во Франции не признавали, среды для общения у Кандинского не было. Он пытался объяснить свою позицию: «Абстрактное искусство создает рядом с „реальным“ новый мир, с виду ничего общего не имеющий с „действительностью“. Внутри он подчиняется общим законам „космического мира“. Так, рядом с „миром природы“ появляется новый „мир искусства“ — очень реальный, конкретный мир. Поэтому я предпочитаю так называемое „абстрактное искусство“ называть конкретным искусством». Но изменить отношение к себе художнику так и не удалось, во Франции его творчество признавали лишь немногие ценители.

В 1939 г. Кандинский принял французское гражданство. А вскоре началась Вторая мировая война, и Францию оккупировали те самые нацисты, от которых Кандинский недавно бежал. Умер «отец абстракционизма» 13 декабря 1944 г., вскоре после своего 78-го дня рождения, в Нёйи-сюр-Сен и был там же похоронен. Самым большим собранием полотен Кандинского сейчас обладает музей Ленбаххаус, расположенный в городе, оказавшем на художника наибольшее влияние, — Мюнхене. Эти картины в день своего 80-летия подарила музею Габриэла Мюнтер.

В 1890-м в Ярославле вышла первая поэтическая книга Бальмонта — «Сборник стихотворений», изданный им на собственные средства. Он вызвал благожелательный отклик знаменитого писателя В. Г. Короленко, которого Бальмонт называл потом своим «крестным отцом». Но сам Бальмонт воспринял свой дебют критически и сжег весь тираж книги. Утром 13 марта 1890 г. он попытался покончить с собой, выбросившись из окна третьего этажа. Попытка самоубийства не удалась, и впоследствии Бальмонт признавался, что именно тогда он осознал «святую неприкосновенность жизни» (впрочем, в 1909-м, вконец запутавшись в семейных отношениях, поэт повторил попытку суицида). В эту нелегкую минуту на помощь начинающему литератору пришел профессор Московского университета Н. И. Стороженко — он обеспечил Константина переводческой работой, ввел его в редакцию журнала «Северный вестник», где Бальмонт свел знакомство с ведущими молодыми писателями, в том числе с Валерием Брюсовым, ставшим его ближайшим другом.

Конец 1890-х был для Бальмонта счастливым временем. Его поэтические книги «Под северным небом» (1894) и «В безбрежности» (1895) были встречены любителями поэзии с интересом. Поэт упоенно занимался самообразованием, изучал иностранные языки, историю и теорию искусства. В 1896–1897 гг. он впервые побывал за границей — со своей второй женой Екатериной Андреевой съездил во Францию, Великобританию, Италию, Испанию. За новую книгу «Тишина» (1899), во многом основанную на впечатлениях от этой поездки, Бальмонт был принят в Общество любителей российской словесности. «Мне „везет“. Мне пишется. Мне жить, жить, вечно жить хочется» — так описывал поэт свое тогдашнее состояние.

На рубеже столетий успех в жизни Бальмонта продолжал нарастать. Книги «Горящие здания» (1900) и «Будем как Солнце» (1902) сделали его самым известным и коммерчески успешным поэтом страны. Дополнительную популярность Бальмонту придал факт его участия в антиправительственной демонстрации (1901), после чего ему было запрещено жить в столице и университетских городах на три года. С 1902 по 1905 г. Константин Дмитриевич находился в основном за границей — Франция, Бельгия, Великобритания, Испания, Швейцария, а в январе 1905-го совершил путешествие в экзотические Мексику и Калифорнию. Параллельно с этим в России продолжал нарастать настоящий культ личности Бальмонта — его сборник «Только любовь» (1903) и выпущенное издательством «Скорпион» двухтомное собрание сочинений (1904–1905) пользовались ажиотажным спросом, у Бальмонта появилась целая армия поклонников и поклонниц, число его подражателей росло с каждым днем. Редкий молодой человек в те годы не зачитывался его стихами.

Поэзия Бальмонта стала одним из символов начала столетия. Необычайно эффектная, изобилующая яркими красками, образами и метафорами, она поражала воображение читателей и в особенности читательниц своей дерзостью, свежестью, новизной. В моду вошли «бальмонтизмы» — такие вычурные слова, как «пышноцветный», «поцелуйный», «солнцеликий».

В 1905 г., с началом революции в России, Бальмонт вернулся из странствий на Родину и с головой окунулся в стихию бунта: участвовал в строительстве баррикад в Москве, произносил зажигательные речи перед студентами, сотрудничал в социал-демократических изданиях «Новая жизнь» и «Красное знамя», писал стихи, направленные против императора («Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима…» и «Николаю Последнему»). Впрочем, под конец мятежного года Бальмонт все-таки осознал, что зашел слишком далеко и игра «в революционера» может плохо для него кончиться. В новогоднюю ночь 1906 г., опасаясь ареста, он покинул Россию. Так началась первая эмиграция поэта…

Бальмонт поселился в парижском пригороде Пасси. Средств у него хватало, поэтому он проводил время в многочисленных странствиях — в 1909 г. побывал в Египте, а в 1912-м предпринял большое путешествие по экзотическим южным странам: Канарские острова, Австралия, Новая Зеландия, Полинезия, Индия, Цейлон, Океания. Между тем в России популярность Бальмонта постепенно снижалась — некоторые его новые книги просто запрещались цензурой, а те, которые выходили, встречали в лучшем случае снисходительные отзывы критики. Все чаще Бальмонта упрекали в самоповторении, перепевах удачно найденных мотивов. То, что в 1900–1905 гг. казалось потрясающе свежим и новым, в начале 1910-х вызывало лишь недоумение и насмешки. Впрочем, сам поэт не обращал на это внимания.

5 мая 1913 г. Бальмонт по амнистии, объявленной в связи с 300-летием дома Романовых, вернулся в Москву. На вокзале его встречала толпа поклонников. 1914-й ознаменовался для поэта выходом его десятитомного собрания сочинений, поездкой в Грузию, где он начал переводить поэму Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре», и началом Великой войны 1914–1918 гг., заставшим Бальмонта во Франции. Только в мае 1915-го через Великобританию, Норвегию и Швецию поэт смог вернуться на Родину. Он много времени проводил в поездках по стране с чтением лекций и стихов, которые все чаще воспринимались слушателями как вчерашний день русской поэзии.

Февральский переворот Бальмонт, как и абсолютное большинство россиян, восторженно приветствовал, а вот октябрьские события его ужаснули: он, десять лет назад предрекавший Николаю II эшафот, теперь называл большевиков «уздой на свободном слове». Когда у него спрашивали, почему он не переиздает своих произведений, он отвечал: «Не могу печатать у тех, у кого руки в крови». Но сотрудничать с новой властью все же пришлось: Бальмонту нужно было содержать сразу две семьи — Екатерину Андрееву и дочь Нину и третью жену, Елену Цветковскую, с дочерью Миррой. Жизнь в Москве была невероятно тяжелой, голодной, почти нищенской. С трудом добившись с помощью посланника Литвы в России Ю. Балтрушайтиса и А. В. Луначарского разрешения выехать за границу для лечения, Бальмонт с женой Еленой и дочерью Миррой 25 мая 1920 г. покинул Россию. Первая эмиграция поэта продолжалась семь лет, вторая растянулась на 22 с лишним года…

В парижской эмигрантской среде Бальмонта приняли настороженно — ведь он не бежал из Советской России, а официально выехал из нее. Да и сам поэт жаловался, что в Европе для него «пусто». «Никто здесь не читает ничего, — разочарованно писал он в 1927-м. — Здесь все интересуются спортом и автомобилями. Проклятое время, бессмысленное поколение!» Но и к Советской власти он относился резко отрицательно, называя ее «вооруженной бандой интернациональных проходимцев». Время от времени тоска по Родине одолевала Бальмонта, он мечтал о возвращении в Москву, но потом раздумывал ехать.

В творческом плане эмигрантские годы оказались для поэта плодотворными и успешными. Он опубликовал восемь книг стихотворений, автобиографический роман «Под новым серпом», две книги воспоминаний, посещал с лекциями Литву, Болгарию, Польшу, Чехословакию. Многие критики указывали на то, что поздняя поэзия Бальмонта стала гораздо интереснее его сочинений 1910-х, горечь и тоска по Родине придали его стихам подлинную глубину.

Но, несмотря на творческие успехи, материальное положение Бальмонта было совсем несладким. После 1936 г., когда Константину Дмитриевичу диагностировали психическое заболевание, он жил в городке Нуази-ле-Гран, в приюте «Русский дом». Ночью 23 декабря 1942 г. 75-летний поэт ушел из жизни. Его похоронили на местном католическом кладбище. На надгробном памятнике выбита лаконичная надпись: «Constantin Balmont, poete russe» — «Константин Бальмонт, русский поэт».

В Великую войну 1914–1918 гг. Владимир Николаевич посвятил себя разработке методов защиты от химического оружия и добился в этом больших успехов — к осени 1916 г. русская армия была практически неуязвима для «газовых атак», на вооружение поступил противогаз системы Зелинского — Кумманта. Параллельно Ипатьев трудился в качестве главы Химического комитета при Главном Артиллерийском управлении. Благодаря стараниям генерала-ученого производство взрывчатых веществ в России возросло с 330 тысяч пудов до 2 миллионов 700 тысяч пудов в год. Именно Ипатьев стал «отцом» русской химической промышленности.

После 1917 г. Владимир Николаевич принял решение остаться в России. Этот выбор был вполне осознанным — Ипатьеву не раз предлагали примкнуть к Белому движению, но он отвечал категорическим отказом. Это поссорило его со старшим сыном Николаем, который воевал в Добровольческой армии и в 1921 г., встретив отца во время его командировки в Париж, не подал ему руки. Разрыв с сыном больно ранил ученого.

В 1918 г. возглавлявшийся Ипатьевым Химический комитет был расформирован, а его остатки вошли в Отдел химической промышленности Высшего Совета Народного Хозяйства. В 1921-м Ипатьев возглавил Главное химическое управление ВСНХ, то есть встал во главе советского химпрома. Под его руководством были основаны Радиевый институт и Государственный институт высоких давлений, начались работы по производству синтетического каучука, заработало Добровольное общество по содействию химической промышленности (Доброхим, из которого затем вырос Осоавиахим, а еще позже — ДОСААФ). В 1929 г. за достижения в области химии ученый был удостоен премии имени Ленина.

В 1920–1930-х гг. у Ипатьева было немало возможностей остаться на Западе — специфика его работы требовала частых зарубежных командировок. Так, в 1927 г. в Берлине у него поинтересовались, почему он не покинет СССР. Ипатьев ответил, что, как патриот, останется на Родине до конца жизни и посвятит ей все свои силы. Но судьба распорядилась иначе.

Постепенно Ипатьев перестал чувствовать себя в Советском Союзе комфортно. В 1928 г. был арестован его любимый ученик Г. Г. Годжелло, год спустя — близкий друг ученого Е. И. Шпитальский. Попытки хлопотать за них успехом не увенчались. Доброжелатели предупредили Ипатьева: на очереди он сам. В такой обстановке ученый принял очень непростое решение — при первой же возможности уехать за границу и переждать там тяжелые времена.

Вскоре случай представился — в июне 1930-го Ипатьев в сопровождении жены выехал в Берлин на международный энергетический конгресс, а вскоре получил разрешение Академии наук остаться за рубежом для лечения. Осенью 1930 г. в Чикаго Ипатьеву сделали операцию на горле, после чего ученый получил приглашение от местного университета прочесть курс лекций, а от фирмы «Юниверсал Ойл Продактс Кампани» — выгодный контракт.

До 1936 г. Ипатьев исправно высылал в СССР отчеты о своей деятельности, в этом же году в Москве вышла его монография «Каталитические реакции при высоких температурах и давлениях». Видимо, до поры до времени затянувшаяся «командировка» воспринималась в Союзе как должное. Однако понемногу научное начальство Ипатьева забеспокоилось, в Чикаго зачастили письма с упреками в том, что ученый «не принимает никакого участия в практической работе по социалистическому строительству» и недоуменными вопросами — намерен ли Ипатьев «целиком работать для своей родины — Советского Союза»? 1 декабря 1936 г. Ипатьев ответил единственным письмом, в котором сообщил: «Я прошу заявить Президиуму Академии наук, что я не оставляю надежды приехать в СССР, но обстоятельства ныне такие, что я не могу этого выполнить». Ученый ссылался на плохое состояние здоровья и заключенный им контракт, который не имел права нарушить.

По-видимому, ответ Ипатьева переполнил чашу терпения советских научных функционеров, так как уже через 28 дней общее собрание Академии наук СССР лишило его членства в академии. Неделю спустя Ипатьева лишили советского гражданства, а «Правда» разразилась о нем гневной статьей, где академика клеймили отщепенцем и изменником, купившимся на блага буржуазной цивилизации…

Для старого ученого, никогда не собиравшегося становиться эмигрантом, это был страшный удар. «У меня самого в душе до конца моей жизни останется горькое чувство: почему сложились так обстоятельства, что я все-таки принужден был остаться в чужой стране, сделаться ее гражданином и работать на ее пользу», — с горечью писал он.

Нечего и говорить, что без работы в США всемирно известный химик не остался. Он преподавал сразу в двух университетах — чикагском Северо-Западном и Нортуэстернском, в маленьком городке Эванстоун. Научная деятельность и услуги по консалтингу нефтяных компаний сделали Ипатьева богатым человеком. В 1937 г. он был признан в США «человеком года», обойдя тысячу претендентов на этот титул, в 1939-м стал академиком Национальной академии наук США. 25 мая 1939 г. в Париже ему была торжественно вручена медаль Лавуазье — высшая награда для химиков всего мира. В ноябре 1942 г., выступая на 75-летнем юбилее ученого, нобелевский лауреат Р. М. Вильштеттер заявил: «Никогда за всю историю химии в ней не появлялся более великий человек, чем Ипатьев».

Несмотря на внешний успех, счастливым Америка Ипатьева так и не сделала. Он очень тосковал по дому, трижды (в 1941, 1944 и 1951 гг.) пытался вернуться в СССР, но получал в посольстве отказ. Живя в Чикаго, Ипатьев не вписывался в местный быт. В отличие от других профессоров, он не обзавелся коттеджем и машиной, жил в гостиничном номере. Дочери, жившей в Ленинграде, он писал в декабре 1945 г.: «Работая здесь научно, я, однако, никогда не забывал, что всякое новое достижение приносит также пользу и моей Родине. Хотя мы и не испытывали здесь голода и холода во время войны, но должен тебе сказать, что мучительно переживал все начальные неудачи нашей Красной Армии, но, однако, верил, что потенциальная энергия русского народа возьмет свое и он выйдет победителем».

29 ноября 1952 г., вскоре после своего 85-го дня рождения, всемирно известный ученый, автор нескольких десятков книг, 400 статей и более 200 изобретений, умер в Чикаго. Его могила находится на русском кладбище в городе Джексон, штат Нью-Джерси. 22 марта 1990 г. Ипатьев был посмертно восстановлен в членстве Академии наук СССР, а четыре года спустя Российская Академия наук учредила премию имени В. Н. Ипатьева.

1917 год был воспринят Горьким неоднозначно: с одной стороны, он искренне радовался краху старого мира, с другой — воспринимал политику большевиков настороженно, считая, что революционные идеи нужно и можно воплощать в жизнь гуманными методами. Просветительская деятельность писателя в Петрограде 1918–1919 гг. заслуживает самых высоких оценок: Горький стал настоящим «отцом» для новорожденной советской культуры, спас от голодной смерти десятки людей искусства, хлопотал за безвинно арестованных, без устали трудился в издательском деле… В это время он искренне верил в то, что Россия стоит на пороге новой, светлой и справедливой жизни. Когда же вера пропала, Горький не стал искать компромиссов с не устраивавшей его действительностью и в 1921-м покинул Родину во второй раз, формально — для лечения в Германии.

До 1924 г. Горький жил в Германии и Чехословакии, ясно давая понять своими высказываниями и статьями, что не приемлет Советскую власть. Затем его пристанищем стал итальянский город Сорренто. Там писатель работал над романом «Жизнь Клима Самгина» — огромной панорамой русской жизни конца XIX — начала ХХ в., написал роман «Дело Артамоновых». В удалении от Советской России позиция Горького начала понемногу меняться, и к концу 1920-х от его былой непримиримости по отношению к большевикам не осталось и следа. В 1928 г. писатель приехал в СССР, где ему была устроена триумфальная встреча. Впечатления от поездки по стране отразились в книге очерков «По Стране Советов».

В мае 1933 г. Горький окончательно вернулся из эмиграции в Москву. Ему были оказаны такие почести, о которых не мечтали многие руководители СССР, — в его распоряжение предоставили бывший дом Рябушинского на Спиридоновке, главная улица советской столицы, Тверская, была переименована в улицу Горького, такое же имя получили родной город писателя Нижний Новгород и МХАТ, в небо взмыл гигантский 8-моторный самолет «Максим Горький»… Горький был официально назначен советским писателем номер один, своего рода патриархом отечественной литературы. В 1934 г. он возглавил Союз советских писателей. Горьким были основаны многие литературные серии, существующие и по сей день — например, «Библиотека поэта» и «Жизнь замечательных людей». Он по-прежнему много работал, но все больше и больше напоминал живой памятник самому себе.

18 июня 1936 г. Максим Горький скончался на 69-м году жизни в Горках. Прах писателя был похоронен в Москве, у Кремлевской стены. После смерти Горького культ его личности в СССР принял размеры, сопоставимые разве что с культом личности Сталина, — в честь Горького назывались (а многие называются и по сей день) институты, парки культуры и отдыха, улицы, площади, дворцы культуры, водохранилища, театры… После распада СССР началась обратная тенденция: Горького стремились во что бы то ни стало развенчать, лишить прежнего ореола «святости». Но и поклонники, и противники писателя не могут не признать, что Максим Горький — один из крупнейших феноменов русской культуры ХХ столетия.

1910-е гг. — время широкой известности Куприна. Воспоминания современников запечатлели образ разгульного, «душа нараспашку», человека, настоящего русского богатыря, любителя выпить и посорить деньгами, а то и в подпитии отправить письмо на имя Николая II. Широко популярной была эпиграмма: «Если истина в вине, сколько ж истин в Куприне?» И в то же время о творениях этого гуляки высоко отзывались Лев Толстой и Бунин.

На Великую войну 1914–1918 гг. Куприн был призван из запаса в чине поручика. Служил он в Финляндии, обучая ратников государственного ополчения, но в мае 1915-го по болезни был комиссован из армии. Февральский переворот Куприн, как большинство россиян, встретил с восторгом. Поначалу присматривался он и к большевикам, даже ходил на прием к Ленину с предложением издавать газету для крестьян, но быстро понял, что с новой властью ему не по пути. Когда в октябре 1919 г. в Гатчину, где жил Куприн, вошли части белой Северо-Западной армии, писатель добровольцем вступил в нее в чине поручика. Участием в Белом деле Куприн дорожил до конца своих дней, в 1928-м написал об этих трагических днях повесть «Купол Святого Исаакия Далматского». Впрочем, его «белая» эпопея оказалась совсем короткой — после провала наступления Юденича на Петроград Куприн вместе с женой и дочкой оказался в Финляндии, откуда 4 июля 1920 г. переехал в Париж.

Эмигрантский период оказался для Куприна не только плодотворным, но и более светлым по духу. Вдали от России любовь писателя к Родине, к ее прошлому стала крепче, осмысленней. Словно споря с собственным «Поединком», он пишет роман «Юнкера» (1928–1932) о времени своей юности — книгу о будущих русских Офицерах с большой буквы. «„Юнкера“ — это мое завещание русской молодежи», — говорил сам писатель.

В 1937 г. к Куприну, жившему в эмиграции бедно и трудно и к тому же тяжело болевшему, обратились советские дипломаты с предложением… вернуться в СССР. Его обещали вылечить от рака, расписывали уровень популярности купринских книг в Советском Союзе… К этим уговорам подключилась жена писателя, и в конце концов Александр Иванович согласился вернуться на Родину. 29 мая 1937 г. он покинул Париж, став одним из очень немногих русских эмигрантов «первой волны», приехавшим в СССР. Советская пресса подняла вокруг этого возвращения большой шум, но обещанную операцию писателю сделали только через полтора года, и она ничем не помогла Куприну…

Александр Иванович Куприн скончался от рака в ночь на 25 августа 1938 г., не дожив одного дня до своего 68-го дня рождения. Его похоронили в Ленинграде, на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Годы эмиграции стали для Бунина тяжелейшим испытанием. Несмотря на то что он воспринимался всеми как патриарх зарубежной русской литературы, материальное положение Ивана Алексеевича и его семьи было очень тяжелым, порой на грани нищеты. Бунина (вернее, его огромный авторитет и известность) то и дело пытались использовать самые разные политические силы эмиграции. А тоска по Родине буквально съедала писателя, который сам себя называл «самым русским человеком». И в то же время именно это чувство вызвало к жизни величайшие произведения Бунина — «Митина любовь» (1924), «Солнечный удар» (1925), «Дело корнета Елагина» (1925). Роман-воспоминание «Жизнь Арсеньева» (1927–1929, 1933) и цикл рассказов «Темные аллеи» (1938–1940) стали своеобразным подведением итогов русского периода жизни Бунина. В 1933 г. он стал первым русским по происхождению лауреатом Нобелевской премии в области литературы (до него в 1905 г. премию получил поляк Генрик Сенкевич, бывший на момент вручения премии подданным России). После этого международного триумфа материальное положение писателя поправилось, но, увы, ненадолго.

Годы Второй мировой войны Бунин с семейством провел во французском приморском городе Грас, в постоянной нужде. Ненависть к нацистам, поработившим Европу, отчасти примирила писателя с Советской властью, он искренне радовался успехам Красной армии. Однако до возвращения на Родину дело так и не дошло. Ночью 8 ноября 1953 г. 83-летний писатель скончался в Париже и был похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

В Советском Союзе имя Бунина было под запретом до 1955 г. Затем его широко издавали и переиздавали, хотя официальным классиком русской литературы он не считался. Только после 1991 г. Иван Алексеевич Бунин окончательно «вернулся» на Родину, которую он любил, пожалуй, острее и пронзительнее всех других русских эмигрантов.

1906 год ознаменовался знаковой выставкой современных русских художников в Париже. Организация этого вернисажа требовала массы усилий, вмешательства российского и французского МИДа, но рыцарь искусства Дягилев преодолел все трудности. Успех выставки был так велик, что одному из художников, Льву Баксту, была вручена высшая государственная награда Франции — орден Почетного легиона. Воодушевленный Дягилев в 1907 г. привез в Париж серию из пяти концертов русской музыки — от Глинки до Скрябина. Снова триумф, после которого Дягилев решил показать парижанам русскую оперу. Постановка «Бориса Годунова» с блистательным Шаляпиным в главной роли буквально нокаутировала столицу Франции. Дягилев стал непререкаемым европейским авторитетом в области искусства, причем всех его разновидностей.

Но все-таки мировую славу Дягилеву принесли его знаменитые Русские сезоны — своего рода смотр всего лучшего, что было в русском балете начала ХХ в. Формула, предложенная импресарио, была внешне простой: лучшие танцовщики и танцовщицы + лучшие художники-постановщики + лучшие балетмейстеры + лучшие композиторы. В этой антрепризе в разные годы работали величайшие артисты столетия — Анна Павлова, Тамара Карсавина, Вацлав Нижинский, Михаил Фокин, Сергей Лифарь, Джордж Баланчин. Декорации писали Лев Бакст, Александр Бенуа, Пабло Пикассо, Анри Матисс. Названия спектаклей, поставленных в Русских сезонах — «Жар-птица», «Петрушка», «Послеполуденный отдых фавна», «Весна священная» — вошли в легенду. Во многом благодаря Дягилеву в Европе началась настоящая мода на все русское. Так, английские танцовщики Элис Маркс и Хильда Мэннингс взяли псевдонимы Алисия Маркова и Лидия Соколова. Лучше всех о Дягилеве 1910-х, пожалуй, сказал Вацлав Нижинский: «Он был гением, великим организатором, открывателем и воспитателем талантов, с душой художника и gгаnd seigneur (большого барина. — Авт. ), единственным человеком с универсальным талантом, которого я могу сравнить с Леонардо да Винчи».

Как и положено гению, Дягилев обладал достаточно сложным характером. По мнению мужа Анны Павловой Виктора д’Андре, у Дягилева с годами «выработалась безапелляционная авторитетность, и я не раз слышал, как он говорил, что отдельные силы в деле — вопрос второстепенный, — были одни, будут другие, — что дело важно как целое, и совсем не вопрос — будет ли танцевать сегодня одна артистка, а завтра другая, или будет писать декорации один или другой художник».

Успех Русских сезонов был так велик, что в 1911-м Дягилев создал собственную антрепризу. Ее триумфальное шествие по миру прервала Великая война 1914–1918 гг. В Европе спрос на концерты резко упал, но американская публика принимала дягилевских звезд на ура. В связи с этим вопрос, возвращаться ли на Родину после революции, перед Дягилевым не стоял в принципе: он уже давно был гражданином мира, а у пролетарской публики его изысканное искусство вряд ли встретило бы горячий прием.

Впрочем, широко распространенное мнение о том, что Дягилев якобы не искал никаких контактов с Россией, неверно. Правда, с гастролями на Родине Русским сезонам катастрофически не везло. Первый концерт, запланированный еще в 1911-м, сорвался из-за чистой случайности (сгорел Народный дом, где должна была выступать труппа), а планы совместных выступлений с Мейерхольдом и Таировым не осуществились из-за противодействия советских театральных чиновников. В 1925 г. Дягилев пытался получить визу в СССР, но журнал «Жизнь искусства» сообщил, что «Комиссия заграничной помощи признала нежелательным въезд в СССР директора русского балета в Монте-Карло С. П. Дягилева». Тем не менее импресарио интересовался происходящим в СССР и в дальнейшем, в 1927-м он даже собирался ставить балет о советской жизни.

Послевоенный период антрепризы Дягилева оказался не менее удачным, чем довоенный. У него случались и провальные сезоны — например, 1921 и 1923 гг., но творческих побед было неизмеримо больше. Дягилев постоянно искал — и находил — новых звезд, многие из которых внесли огромный вклад в развитие европейского театрального искусства. Самыми большими открытиями Дягилева стали великие танцовщики и балетмейстеры Вацлав Нижинский и Сергей Лифарь, которым в этой книге посвящены отдельные главы.

Скончался великий «человек искусства» Сергей Дягилев 19 августа 1929 г. в Венеции от инсульта в возрасте 57 лет. Его могила находится на острове Сан-Микеле. По традиции танцовщики всех стран мира приносят на надгробие великого импресарио балетные туфельки. В 1971-м недалеко от Дягилева был похоронен Игорь Стравинский, а в 1996-м — Иосиф Бродский.

Во времена СССР с целью дискредитации Деникина о нем было принято писать как о бездарном генерале-штабисте, ровно ничем не проявившим себя во время Великой войны 1914–1918 гг. На самом же деле все обстояло с точностью до наоборот: именно война раскрыла блестящие полководческие таланты Деникина. Без преувеличения можно сказать, что он стал наиболее выдающимся русским военачальником дивизионного уровня. Возглавляемая Деникиным с сентября 1914 г. 4-я стрелковая бригада, в 1915-м развернутая в дивизию, получила почетное неофициальное наименование «Железной», принимала участие практически во всех ключевых кампаниях Юго-Западного фронта, а сам полководец был удостоен высших наград России — орденов Святого Георгия 4-й и 3-й степеней, Георгиевского оружия (за освобождение Луцка) и Георгиевского оружия с бриллиантами (за повторное освобождение Луцка). За блестящую боевую работу Антон Иванович 10 сентября 1915 г. был произведен в генерал-лейтенанты, а год спустя получил под командование 8-й армейский корпус.

Февральский переворот 1917 г. был принят Деникиным без осуждения. Напротив, он приветствовал революцию, и его лояльность новым властям была сразу же отмечена высокими должностями — сначала начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего (апрель-июнь), затем главнокомандующего армиями Западного (июнь-август) и Юго-Западного (август) фронтов. Однако нараставший с каждым днем в армии хаос вызвал у Деникина резкое неприятие, он понял, что примирить «революционную свободу» и дисциплину невозможно. После начала так называемого «корниловского мятежа» Деникин обратился к правительству с телеграммой: «16 июня на совещании с членами Временного правительства я заявил, что оно разрушило, растлило армию и втоптало в грязь наши боевые знамена… Сегодня получил известие, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования, могущие спасти страну и армию, смещается с поста… Видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом довести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду».

Так или иначе в поддержку Корнилова высказались все ведущие русские военачальники. Но главный удар Временное правительство решило нанести именно по руководству Юго-Западного фронта. 28 августа 1917 г. Антон Иванович и его начальник штаба генерал-майор С. Л. Марков были арестованы и заключены в тюрьму в белорусском городке Быхов. Оттуда 19 ноября Деникин, спасаясь от неизбежной расправы, бежал на Дон, где к тому времени уже начинала формироваться белая Добровольческая армия. С тех пор слово «быховец» было самым почетным среди белогвардейцев — оно означало, что человек стоял у самых истоков Белого дела…

Для Деникина оно началось с должности начальника 1-й Добровольческой дивизии. После гибели Корнилова во время штурма Екатеринодара в апреле 1918 г. Деникин возглавил остатки обессилевшей армии и сумел вывести ее на юг Кубанской области, сохранив для дальнейшей борьбы. Начиная с лета 1918-го белое сопротивление на юге начало нарастать, в августе был взят Екатеринодар, и 8 января 1919 г. Добровольческая армия, объединившись с Донской, образовала Вооруженные силы Юга России (ВСЮР), которые возглавил Деникин. 12 июня он признал Правителем России А. В. Колчака и был назначен его заместителем.

Своего апогея Гражданская война на Юге России достигла летом 1919 г. 20 июня Деникин подписал так называемую «Московскую директиву», предписывавшую наступление широким фронтом на Москву. И хотя барон П. Н. Врангель предостерегал главнокомандующего от этого шага, связанный по рукам и ногам обязательствами с западными союзникам Деникин не мог поступить иначе. Поначалу тактические успехи белых были ошеломляющими — малыми силами они освободили от красных почти всю Украину, Корниловская и Марковская дивизиистремительно рвались к Москве, в сентябре-октябре пали Курск, Орел и Воронеж… Но уже во второй половине октября феерические успехи ВСЮР закончились так же быстро, как и начались. Спешно переброшенные с польского фронта красные дивизии нанесли белым ряд мощных контрударов, после которых начался общий отход ВСЮР на юг. В марте 1920-го последовала близкая к катастрофе Новороссийская эвакуация белых в Крым.

Это означало конец карьеры Деникина как политика и полководца. Он приказал созвать Военный совет для выборов нового главнокомандующего и отдал свой последний приказ: «1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными силами Юга России. 2. Всем шедшим со мной в тяжкой борьбе — низкий поклон. Господи, дай победу армии и спаси Россию. Генерал Деникин». Вечером 4 марта 1920 г. Антон Иванович попрощался с сотрудниками штаба и охраной и направился на пристань, где его ожидал английский миноносец. После его отъезда «офицеры штаба бросились в опустевший номер, каждый торопился захватить себе на память что-либо из оставшихся на столе письменных принадлежностей».

Путь Деникина лежал через Константинополь в Великобританию. Туда он прибыл на линкоре «Мальборо». В кармане генерала лежал весь его наличный капитал — 13 фунтов стерлингов. Однако в стране, как раз вступившей в переговоры с Советской Россией, Антон Иванович задерживаться не пожелал и через четыре месяца переехал в Бельгию, где на два года обосновался в Брюсселе. Затем он жил в Венгрии (1922–1925), снова в Бельгии (1925–1926) и во Франции (1926–1945). Как и большинство изгнанников из России, Деникин сильно нуждался, на жизнь зарабатывал лекциями, изданием газеты «Доброволец» и литературной деятельностью. Впервые он попробовал перо еще в 1898-м, а сейчас получил возможность рассказать о своем жизненном пути в мемуарах. В результате получились интереснейшие книги «Очерки русской смуты», «Старая Армия» и «Путь русского офицера», написанные на стыке мемуаристики и художественной прозы.

Все годы эмиграции верной спутницей Антона Ивановича была его жена Ксения Васильевна Чиж. Она была моложе Деникина на 20 лет. Предложение ей генерал сделал в 1916-м, но свадьбу жених и невеста отложили до окончания Великой войны. Поженились они 7 января 1918-го в Новочеркасске.

С началом Великой Отечественной войны Деникин отверг предложение нацистов о переезде в Берлин, называл Гитлера «злейшим врагом России» и не раз высказывал убежденность в том, что война завершится победой СССР. Впрочем, о Советской власти он продолжал говорить без малейших симпатий и надеялся, что после победы Красная армия свергнет в России власть коммунистов. «Советы несут страшное бедствие народам, стремясь к мировому господству, — писал он. — Мы не смеем в какой бы то ни было форме солидаризироваться с советской политикой — политикой коммунистического империализма».

В ноябре 1945 г. Антон Иванович по приглашению одного из своего старых соратников переехал в США. Там он и скончался от сердечного приступа 7 августа 1947 г. в городе Энн-Эрбор, штат Мичиган, в возрасте 74 лет. Его похоронили в Детройте с воинскими почестями. В декабре 1952 г. прах генерала был перенесен на кладбище города Кесвилл, штат Нью-Джерси.

Долгие годы Антон Иванович Деникин на его Родине упоминался разве что в сочетании со словом «белогвардейщина». К счастью, в последнее время имя этого талантливейшего полководца, героя Первой мировой войны, пламенного патриота Отчизны, человека красивой и тяжкой судьбы снова звучит в России громко. 3 октября 2005 г. с согласия дочери генерала гроб с останками А. И. Деникина был перевезен в Москву и захоронен на кладбище Донского монастыря.

К счастью, летом 1896-го его пригласили выступить в сборной труппе певцов на Нижегородской ярмарке. После этого концерта Шаляпин получил приглашение от мецената Саввы Мамонтова, подбиравшего артистов в труппу своего театра — московской Русской частной оперы. Сам артист вспоминал работу в этом театре как важнейший этап в его карьере. Именно Мамонтов, относившийся к Шаляпину с восхищением и любовью, дал полностью раскрыться возможностям певца. «Одним великим художником стало больше», — написал о Шаляпине маститый критик В. В. Стасов. Ему вторил М. Горький: «В русском искусстве Шаляпин — эпоха, как Пушкин».

Московская публика валом повалила на спектакли Русской частной оперы. В городе родилась поговорка: «В Москве есть три царя: царь-пушка, царь-колокол и царь-бас — Шаляпин». После появления в репертуаре Шаляпина партии Бориса Годунова (одноименная опера М. П. Мусоргского) за певца повели борьбу государственные театры, «потерявшие» Шаляпина в 1896-м. Условия предложили поистине царские, и певец согласился на переход. С 24 сентября 1899 г. Федор Иванович состоял солистом одновременно двух императорских театров — московского Большого и петербургского Мариинского. С начала ХХ в. он единогласно считался величайшим оперным певцом мира: в 1901-м русскому басу рукоплескали в Милане, в 1904-м — в Риме, в 1907-м — в Берлине, в 1908-м — в Нью-Йорке и Буэнос-Айресе… Своего рода пиком зарубежных успехов Шаляпина стал триумф «Бориса Годунова» в дягилевских Русских сезонах 1908 г.

Помимо полнокровного, мощного, далеко «летящего» голоса (Шаляпина было прекрасно слышно в самых отдаленных местах оперных залов), певец потрясал публику прекрасной драматической игрой, особенно в ролях Бориса Годунова, Мефистофеля, Дон Кихота, Сусанина, Ивана Грозного, Мельника. Шаляпин прекрасно исполнял также народные песни и романсы. Да и вообще он был словно живым воплощением пословицы «Талантливый человек талантлив во всем»: прекрасно рисовал, создавал отличные скульптуры, писал стихи и прозу, обладал даром дружбы — теплые отношения связывали Шаляпина практически со всеми знаменитыми людьми искусства начала ХХ в.

Начало Великой войны 1914–1918 гг. застало Шаляпина в Париже. Через Великобританию и Швецию он вернулся в Россию, где создал на собственные средства два госпиталя для раненых, неоднократно давал благотворительные концерты, но свои благие дела не афишировал. В 1916-м он ушел из Большого и Мариинского театров, работал в антрепризе Аксарина и частной опере Зимина.

Как говорил сам Шаляпин, менее всего в своей жизни он был политиком. Поэтому перемена власти в России его практически не коснулась. Разве что работы прибавилось: его нагрузили добрым десятком должностей. В апреле 1918 г. он вернулся в Мариинский театр, а в ноябре того же года постановлением Совета Народных Комиссаров ему было присвоено уникальное звание Первого Народного артиста Республики. Тем не менее жить и работать Шаляпину приходилось в очень нелегкой обстановке — его особняк основательно «уплотнили» новыми соседями, а в театре хватало «новаторов», считавших оперу буржуазным искусством, и отбивать их нападки Шаляпину зачастую приходилось с помощью первых лиц государства. «Я все яснее видел, что никому не нужно то, что я могу делать, что никакого смысла в моей работе нет», — с горечью вспоминал он.

В 1920 г. возобновились зарубежные гастроли артиста. В последний раз на русской сцене он появился в апреле 1922 г. в Петрограде — пел партию Бориса Годунова. 29 июня 1922-го он уехал на гастроли и в РСФСР больше не вернулся. Причин было немало — и ощущение своей ненужности в России, и необходимость содержать большую семью (у Шаляпина было 9 детей, а советские гонорары были несопоставимы с европейскими).

Международный успех певца оставался стабильным — он гастролировал по всему миру, от Гавайских островов, Новой Зеландии и Китая до Кубы, Канады и США. С 1930 г. Шаляпин работал в составе парижской Русской оперы. Кроме того, он много записывался в студии (сохранилось около трехсот его записей). «Люблю граммофонные записи. Меня волнует и творчески возбуждает мысль, что микрофон символизирует собой не какую-то конкретную публику, а миллионы слушателей», — признавался мастер.

24 августа 1927 г. Совет Народных Комиссаров СССР лишил Шаляпина звания народного артиста. Причем «в вину» певцу поставили… благотворительность. В 1927-м Федор Иванович попросил своего доброго знакомого, настоятеля собора Святого Александра Невского отца Георгия, освятить недавно купленный в Париже дом. На улице у храма Шаляпина окружила целая толпа оборванных детей, и, узнав, что это дети русских эмигрантов, певец на следующий же день через священника передал им 5 тысяч франков. В апреле 1927 г. парижская газета «Возрождение» поместила отчет отца Георгия о трате этих средств, а через неделю советская пресса сделала «логичный» вывод: Шаляпин помогает белогвардейцам!.. В сентябре 1927-го, вскоре после лишения звания народного, его заочно лишили и подданства СССР.

Однако, как ни парадоксально, при этом в конце 1920-х предпринимались неоднократные попытки вернуть Шаляпина на Родину. Особенно пытались на него повлиять через М. Горького, с которым певец дружил. Но на уговоры Шаляпин не поддался, хотя и никакого иностранного гражданства не принимал из принципа.

С годами здоровье певца начало ухудшаться. Летом 1937 г. врачи поставили ему диагноз «эмфизема легких», а зимой 1938-го у Шаляпина появились признаки малокровия. 12 апреля 1938 г. на 66-м году жизни величайший оперный певец скончался в Париже от лейкемии. Его похоронили на кладбище Батиньоль.

29 октября 1984 г. по просьбе детей певца, Татьяны и Федора, прах Шаляпина был перезахоронен в Москве на Новодевичьем кладбище. Тем не менее полностью «реабилитирован» певец на Родине был только в начале 1990-х — 10 июня 1991 г. постановление советского правительства о лишении Шаляпина звания народного артиста было отменено как необоснованное.

В декабре 1923 г. Рерих с семьей отправился в большую экспедицию по Индии, Китаю, Монголии и Тибету. В его ходе художник создал около 500 картин, две книги, собрал бесценный этнографический материал. Вторая тибетская экспедиция была организована правительством США в 1934–1935 гг. 15 апреля 1935 г. в Белом доме состоялось подписание так называемого «Пакта Рериха» — международного договора о защите культурных ценностей, первого в своем роде (20 лет спустя его текст лег в основу Гаагской конвенции о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта).

Тем не менее именно в 1930-х влияние Рериха на американские политические круги сошло на нет. В нем разочаровались два его главных покровителя — Льюис Хорш и министр сельского хозяйства США Генри Уоллес. Большинство рериховских начинаний в Штатах были свернуты, и художник был вынужден переселиться в Индию.

С началом Великой Отечественной войны Николай Константинович горячо сочувствовал Красной армии. Все деньги, вырученные от продажи картин, он перечислял в фонд советского Красного Креста. Новые полотна — «Александр Невский», «Партизаны», «Победа», «Богатыри проснулись» — были посвящены борьбе советского народа. «Всякий, кто ополчится на народ русский, почувствует это на хребте своём. Не угроза, но сказала так тысячелетняя история народов… Так положено. История хранит доказательства высшей справедливости, которая много раз уже грозно сказала: „Не замай!“», — убежденно писал художник.

Сразу после завершения войны Николай Константинович пытался вернуться в СССР, обратился в посольство за советской визой. Но судьба решила иначе. 13 декабря 1947 г. 73-летний Мастер ушел из жизни в городе Кулу, расположенном в индийском штате Химачал-Прадеш. Его тело, согласно индийскому обычаю, было предано огню.

Николай Рерих, без сомнения, был одним из наиболее выдающихся и разносторонних деятелей русской культуры ХХ столетия. Завещанием Николая Рериха стали слова: «Любите Родину. Любите народ русский. Любите все народы на всех необъятностях нашей Родины. Пусть эта любовь научит полюбить и все человечество… Полюбите Родину всеми силами — и она вас возлюбит. Мы любовью Родины богаты. Шире дорогу! Идет строитель! Идет народ русский!»

Вплоть до 1921 г. Анна Павловна Тумаркина имела российское гражданство. Только убедившись в том, что преобразования на ее исторической Родине начались всерьез и надолго, она согласилась получить швейцарский паспорт. Это произошло 28 ноября 1921 г. В 1925 и 1937 гг. Анна Павловна дважды побывала в родных местах (Бессарабия в то время была частью Румынии), навещала родных, большинство которых впоследствии погибло.

В отличие от большинства европейских стран, Швейцария благополучно избежала страшных катаклизмов ХХ столетия — мировых войн и революций. Поэтому в бытовом отношении жизнь Анны Тумаркиной сложилась благополучно. А вот здоровье первой женщины-профессора рано начало ухудшаться — Анна Павловна страдала «слоновой болезнью» и нуждалась в постоянном присмотре сиделки. Работать ей становилось все труднее, и в 1943 г. она прекратила преподавать в родном для нее Бернском университете. 7 августа 1951 г. Анна Павловна скончалась на 77-м году жизни в лютеранском доме сестер милосердия в швейцарском городке Гюмлиген, недалеко от Берна. Незадолго до смерти увидел свет капитальный труд, подытоживший 60-летний научный путь ученого, — «Сущность и становление швейцарской философии» (1948).

Память о первой женщине — профессоре философии в Европе до сих пор бережно сохраняется в ее альма-матер. 16 февраля 2000 г. в честь Анны Тумаркиной была названа улица Tumarkinweg в исторической части столицы Швейцарии. А ученик Тумаркиной, философ Густав-Эмиль Мюсслер, так писал о своей наставнице: «Анна Тумаркина — дорогой подарок, который большая Россия сделала маленькой Швейцарии».

После Галлиполийского лагеря Беляев вместе с остатками Русской армии П. Н. Врангеля оказался в Болгарии. Но провести остаток дней в этой славянской стране, как тысячам соотечественников, Беляеву не было суждено. В конце 1923 г. он выехал в Аргентину, а оттуда в марте 1924-го — в Парагвай. Тогда это была глухая латиноамериканская провинция: в столице страны Асунсьоне было всего пять автомобилей и одна мощеная улица.

Такой странный на первый взгляд выбор объяснялся просто. Еще в детстве Беляев нашел на чердаке старинную карту столицы Парагвая и буквально «заболел» историей далекой экзотической страны. Желая лучше изучить быт Парагвая, Иван еще в кадетском корпусе начал учить испанский язык, много читал о коренном населении страны — индейцах гуарани. А мысль навсегда уехать в Парагвай впервые посетила молодого офицера еще в 1906 г. в минуту тяжкой личной драмы — после внезапной смерти жены.

Теперь, после революции и краха прежней России, Парагвай, по мысли Беляева, вполне подходил для того, чтобы создать в этой стране русский «национальный очаг», не испорченный большевизмом. Впрочем, из этой затеи Беляева ничего не вышло — на его призыв, размещенный в югославской газете «Новое время», откликнулось лишь несколько десятков соотечественников.

С первых же дней Беляев почувствовал себя в Парагвае как дома. Опытный боевой генерал сразу же нашел себе применение в парагвайской Военной школе — он начал преподавать там фортификацию и французский язык. В октябре 1924 г. правительство командировало Беляева в глухой малоизученный регион страны Чако-Бореаль — холмистую пустыню вперемежку с заболоченными джунглями площадью 250 тысяч квадратных километров. Там требовалось найти удобные стоянки для войск, наметить места для постройки фортов и дотов, провести регистрацию всех индейских племен и стоянок. Изучение региона Чако стало делом нескольких лет жизни генерала. По итогам 13 экспедиций, каждая из которых длилась от двух недель до нескольких месяцев, Иван Тимофеевич составил подробное описание области, устранил с карты Парагвая множество «белых пятен», установил четкую границу страны с Боливией, изучил быт и культуру местных индейских племен, составил словари двух индейских языков — мокка и чамакоко, перевел на русский поэму индейцев «Великий потоп».

Тем временем в регионе Чако начались поиски нефти, и интерес к заброшенной провинции тут же обнаружила соседняя с Парагваем Боливия, обладавшая куда большими финансовыми ресурсами и мощной по меркам Латинской Америки армией. В июне 1932 г. Боливия при поддержке США начала боевые действия против Парагвая, который смог поставить под ружье 50 тысяч солдат. Впрочем, это «ружье» было весьма условным — одна винтовка в армии приходилась на семерых.

Беляеву немедленно предложили должность генерал-инспектора артиллерии парагвайской армии, в сентябре 1932-го президент Парагвая Эйсебио Айала присвоил ему чин дивизионного генерала. Иван Тимофеевич стал далеко не единственным русским офицером, вставшим под знамя Парагвая: в Чакской войне участвовали, кроме него, 1 русский по происхождению генерал, 8 полковников, 4 подполковника, 13 майоров и 23 капитана, а количество младших офицеров исчислялось сотнями. Именно эти люди, закаленные Первой мировой и Гражданской войнами, смогли воодушевить парагвайскую армию и помогли ей выстоять против боливийцев (которыми, кстати, командовали немецкие по происхождению генералы). В апреле 1933 г. И. Т. Беляев стал начальником Генерального штаба армии Парагвая и на этом посту привел ее к решительным победам. 11 июня 1935 г. Боливия капитулировала, ее 300-тысячная армия была разгромлена и взята в плен.

Военные эксперты оценили деятельность И. Т. Беляева во главе армии Парагвая самыми высокими баллами. Американский военный историк Дэвид Зук, к примеру, считал, что в Чакской войне 1932–1935 гг. парагвайцами был учтен опыт Первой мировой войны и предвосхищены многие черты тактики Второй мировой и главная заслуга в этом принадлежит Беляеву, которого Д. Зук удостоил эпитета «несравненный». И сейчас Иван Тимофеевич единогласно признается наиболее выдающимся полководцем Латинской Америки ХХ в.

Воодушевленный исходом Чакской войны, Беляев попытался еще раз осуществить свою давнюю мечту — создать в Парагвае «русский очаг» под девизом «Европа не оправдала наших надежд, Парагвай — страна будущего». Но сложная экономическая ситуация в стране и интриги внутри эмиграции помешали Беляеву основать мощную русскую колонию в Латинской Америке.

В 1937 г. уже немолодой Беляев оставил военную службу. Его все больше интересовали судьбы чакских индейцев, и он решил целиком посвятить себя им. Беляев возглавил Национальный патронат по делам индейцев, в 1938 г. организовал первую в истории Америки театральную индейскую труппу, которая три месяца с шумным успехом гастролировала по Парагваю и Аргентине. 25 января 1941 г. Беляев встал во главе первой индейской колонии «Бартоломео де лас Касас» и получил должность генерального администратора индейских колоний. Он жил вместе с индейцами, обучая их истории, географии и… молитвам. Посещавших колонию иностранцев поражала как бедность жилища генерала (в его хижине не было даже крыши), так и любовь, с которой индейцы относились к своему «белому отцу».

19 января 1957 г. 82-летний русский генерал, навсегда вписавший свое имя в историю далекой латиноамериканской страны, скончался. Весь Парагвай три дня оплакивал своего национального героя, «русского по рождению и парагвайца сердцем». Одна из главных улиц Асунсьона в его память получила наименование «Команданте Беляев». В почетном карауле у гроба генерала стоял президент страны Альфредо Стресснер, а катафалк провожали огромные толпы индейцев, хором певших «Отче наш».

По завещанию Беляев был похоронен на территории индейских поселений, на острове посреди реки Парагвай. Над его могилой индейцы сплели шалаш и высадили кусты роз, а на надгробии генерала сделали простую надпись, до сих пор понятную каждому парагвайцу без перевода: «Здесь лежит Беляев».

Полнее всего талант Добужинского раскрылся в театре и книжной графике. После удачных дебютов в Старинном театре и Театре В. Ф. Комиссаржевской в 1909 г. его приглашает в Московский Художественный театр К. С. Станиславский — оформить постановку «Месяца в деревне» И. С. Тургенева. Безусловной вершиной Добужинского — театрального художника считаются декорации к спектаклю «Николай Ставрогин» (1913) по «Бесам» Ф. М. Достоевского. «Лучшего живописца трудно пожелать», — отзывался Станиславский о Добужинском. Книги художник начал оформлять в 1906-м («Станционный смотритель» А. С. Пушкина). Впоследствии именно Пушкин стал его любимым «героем» — Добужинский создал иллюстрации к «Барышне-крестьянке», «Графу Нулину», «Скупому рыцарю». Успешно пробовал он себя и в карикатуре, и в оформлении почтовых открыток.

В 1906–1911 гг. Добужинский преподавал в частной художественной школе Е. Н. Званцевой, в 1911–14 гг. — в Новой художественной мастерской при Петербургском университете. Первая мировая война застала художника в Лондоне. Вернувшись на родину, он создал цикл фронтовых зарисовок, а с 1916-го служил в Главном управлении Красного Креста.

Февральскую революцию Добужинский, как и большинство его современников, принял восторженно, в марте 1917-го начал сотрудничать в Комиссии по делам искусств при Совете рабочих и солдатских депутатов. Благожелательно он встретил и октябрьские события: активно участвовал в оформлении революционных праздников, стоял у истоков Театра трагедии, где заведовал художественной частью. В ноябре 1918 г. по заданию отдела изобразительного искусства Северо-Западного округа художник выехал в Витебск, где жил и работал около года. За это время им были основаны Витебский художественный музей и Витебское художественное училище (20 декабря 1918 г. Добужинский стал его первым директором). В ноябре 1919 г. в Петрограде Добужинский создал собственную художественную студию, параллельно преподавал в Петроградском Доме искусств и Академии художеств, писал декорации для Большого драматического театра, создал великолепный цикл литографий «Петроград в 1921 году» — своего рода летопись голодного, скованного холодом города первых лет Советской власти. К этому времени относятся и многочисленные стихотворения Добужинского (первые стихи он написал еще в 1903-м). Большим поэтом ему не суждено было стать, и единственный сборник «Тайны» так и остался неизданным.

В 1923-м Добужинский отправился в зарубежную командировку — сначала в Германию, где в Дрезденской опере он ставит оперу «Евгений Онегин» П. И. Чайковского, затем в Литву. В 1924 г. при поддержке знаменитого поэта-символиста, посла Литвы в СССР Ю. Балтрушайтиса Добужинский получил литовское гражданство. Этот выбор был связан с тем, что род Добужинских имел литовские корни — сам художник связывал происхождение своей фамилии с деревней Дабужяй, что недалеко от Укмярге. В отличие от большинства других русских эмигрантов, воспринимавших свое изгнание как «нравственную и физическую каторгу», а страну, давшую им приют, — как «неродную мать», Добужинский глубоко и искренне любил Литву, посвятил ей немало картин и стихотворений, мечтал о том, чтобы город Вильно, в 1920–1930-х входивший в состав Польши, стал литовским Вильнюсом. Художник даже вошел в состав комиссии по созданию государственного герба молодой республики.

1926–1929 годы Добужинский проводит в Париже, сотрудничая с «Летучей мышью» Никиты Балиева и преподавая в Школе декоративного искусства, а с 1929 г. работает главным художником Литовского государственного театра в Каунасе — тогдашней столице Литвы. В это время им были оформлены спектакли «Пиковая дама» П. И. Чайковского, «Борис Годунов» М. П. Мусоргского, «Тангейзер» Р. Вагнера, «Раймонда» А. К. Глазунова, «Князь Игорь» А. П. Бородина, «Радзивилл Перкунас» Ю. Карнавичюса. Мастера часто приглашали и другие театры — брюссельские «Де ля Моннэ» и «Да Парк», амстердамский «Рикка Хоппер», Латвийская национальная опера, Чехословацкий национальный театр. В 1928-м состоялся дебют Добужинского в кино — им был оформлен французский фильм «Плодородие» по роману Э. Золя «Земля».

Именно к 1920-м гг. относятся высшие достижения Добужинского — книжного графика. Это иллюстрации к «Бедной Лизе» Н. М. Карамзина и «Тупейному художнику» Н. С. Лескова (1922) и «Белым ночам» Ф. М. Достоевского (1925). Замечательны также его рисунки к детским книгам — «Примусу» О. Э. Мандельштама и «Бармалею» К. И. Чуковского (1925). К художнику приходит международная слава: его работы выставляются в Амстердаме, Копенгагене, дважды — в Брюсселе и Париже, трижды — в Риге, а ставший ему родным Каунас устраивал выставки Добужинского целых шесть раз.

В 1939 г. Михаил Чехов пригласил художника в США для оформления спектакля «Одержимые» по роману Ф. М. Достоевского «Бесы». Вернуться в Европу не позволила начавшаяся Вторая мировая война. В январе 1940-го 64-летний мастер успешно сдал экзамены на театрального художника-декоратора и начал профессиональную карьеру в Америке. К наиболее значимым постановкам военных лет относятся посвященный «Храбрым русским солдатам Второй мировой войны» балет «Русский солдат» С. С. Прокофьева (1941) и «Бал-маскарад» Д. Верди (1942). В 1945-м Добужинский дебютировал в качестве либреттиста — им был создан балет на музыку Седьмой (Ленинградской) симфонии Д. Д. Шостаковича, выполнены эскизы декораций к этому балету, а также иллюстрации-фантазии к музыке Шостаковича. К сожалению, эта постановка не была осуществлена.

После войны старый художник жил попеременно в Нью-Йорке и Европе — Риме, Париже, Лондоне. Он успешно работал в миланском театре Ла Скала, неаполитанском Сан-Карло, лондонском «Рамбер Мари». В 1950-х его выставки не раз проходили в крупнейших залах Европы и Америки. А вот на родине о нем практически не вспоминали — первая выставка Добужинского в СССР состоялась только в 1963 г. в Вильнюсе. Московская публика увидела работы мастера еще позже, в 1975-м.

Но до этого момента художнику не суждено было дожить. В ноябре 1957 г. 82-летний Добужинский направился в США, чтобы обменять паспорт. Во время плавания он тяжело заболел и 20 ноября скончался в Нью-Йорке, в квартире своего младшего сына. Могила Добужинского находится на парижском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Сохранившиеся постройки Ю. П. Жданова говорят о том, что его творческие пристрастия как архитектора были разнообразны. Некоторые его здания выдержаны в духе модного в конце 1890-х эклектизма, затем он испытал влияние стиля модерн и неоклассицизма. Эти традиции Жданов продолжал развивать и в 1920-х. Тогда его творчество для кого-то выглядело уже вчерашним днем архитектуры, но русским эмигрантам, безусловно, напоминало о золотом веке России — начале ХХ столетия и вызывало у них самые теплые эмоции.

После революции возвращаться на Родину Юлий Жданов не захотел. В Харбине был налаженный быт, множество знакомств, со временем этот город стал ему почти родным. В 1921 г. он уволился с КВЖД, однако опытному инженеру тут же предложили должность председателя строительной комиссии в городском управлении Харбина. В 1926–1931 гг. Жданов служил главным инженером поселкового управления в Харбине. Город в то время бурно развивался, напоминая одну большую стройку, и заказами Юлий Петрович был обеспечен почти постоянно. К наиболее заметным работам эмигрантского периода относятся доходный дом В. Д. Мееровича на Большом проспекте (1921), здание консульства Японии на Вокзальном проспекте (1924), Японо-Китайский клуб на Нагорном проспекте (1928), выполненный в византийском стиле храм Покрова Пресвятой Бородицы (1930).

Скончался Юлий Петрович Жданов 19 декабря 1940 г. в Харбине. Из 63 лет жизни, отведенных ему судьбой, в Китае он провел тридцать семь. В знак особого уважения к покойному городские власти разрешили похоронить заслуженного архитектора на закрытом Старом кладбище — недалеко от построенной по его проекту Свято-Покровской церкви. А прекрасные здания, возведенные Ждановым сто лет назад, по-прежнему украшают собой один из красивейших городов Китая.

Новой родиной для боевого офицера стало Соединенное королевство сербов, хорватов и словенцев (так до 1929 г. называлась Югославия). Там Миклашевского без лишних вопросов приняли в армию в чине полковника. Как выяснилось, причиной была одна из наград Ильи Михайловича — высший сербский орден «Звезда Карагеоргия», обладатели которого пользовались в Югославии огромным почетом.

В июле 1924 г. произошло событие, которое в перспективе могло сильно повлиять на расстановку политических сил на Балканах и в Средиземноморье. До Белграда докатились тревожные вести из соседней Албании. В этой по преимуществу мусульманской стране к власти не без помощи московских военных советников пришел православный священник Теофан Ноли, занимавший отчетливо просоветскую позицию. Полпред СССР в Тиране Круковецкий во всеуслышание заявлял о своем намерении советизировать Албанию и сделать ее опорной базой коммунизма на Балканах.

Лишившийся поста албанский премьер-министр Ахмет Зогу бежал в Белград, где начал формировать отряд для восстановления в Албании порядка. Югославские власти сами не желали появления у себя под боком советского форпоста, а потому позволили Зогу объявить «крестовый поход» на Тирану, выставив единственное условие — отрядом должен командовать старший офицер югославской армии. На эту роль отлично подошел имевший репутацию отчаянного храбреца Илья Миклашевский. Услышав о предложении, он обрадовался. Мирная армейская служба не была его стихией, а тут — настоящее приключение, да еще действовать предстоит против «красных»!..

Вербовка желающих происходила просто — на улицах и в кафе Белграда. За день Миклашевскому без проблем удалось набрать больше сотни бывших русских офицеров и солдат, охотно согласившихся воевать с албанскими коммунистами. Не последнюю роль сыграло и то, что «работа» отряда оплачивалась наличными, точнее, старинными золотыми наполеондорами.

С 10 декабря 1924 г. будущие участники акции начали небольшими группами прибывать в Дебари — пограничный пункт между Сербией и Албанией. Перед началом похода Зогу присвоил всем его участникам офицерские чины албанской армии. Так белый генерал и югославский полковник Миклашевский стал албанским майором.

В ночь на 17 декабря 1924 г. югославско-албанскую границу пересек отряд из 108 русских бойцов, вооруженных четырьмя старыми горными пушками австро-венгерского производства и восемью итальянскими пулеметами. Регулярная албанская армия превышала отряд по численности в 64 (!) раза. Ночью 17 декабря произошел первый бой, из которого миклашевцы вышли победителями. В 8 часов утра этого дня отряд с боем завладел деревней Посети, а к 15 часам занял район Резан — Брата — Клобуциста, причем албанские пограничники перешли на сторону противника. Наступление развивалось быстро благодаря четкой и умелой работе русских артиллеристов: как только пехота занимала очередную позицию, на ней зажигали костры, и это служило пушкарям сигналом к тому, что огонь нужно переносить на следующий рубеж.

К ночи 18 декабря отряд после упорного боя занял город Пешкопея. В нем было захвачены орудие, четыре пулемета, три бомбомета, сотни винтовок, в плен сдались пятеро офицеров и 400 солдат албанской армии. На главной площади города миклашевцы обнаружили виселицы, на которых сторонники Теофана Ноли собирались казнить русских воинов. Утром 18 декабря в Пешкопее состоялся парад, на котором отряд Миклашевского громовым «ура» приветствовал Ахмета Зогу.

Сдача Пешкопеи деморализовала албанскую армию: ее офицеры и солдаты начали массово переходить на сторону Зогу или попросту покидать позиции. К столице страны Тиране отряд Миклашевского подошел, встречая лишь слабое сопротивление. Последний крупный бой произошел на перевале Гафа 23 декабря 1924 г. Русский отряд атаковал сильно укрепленный перевал в лоб, а албанские монархисты неожиданно ударили противнику во фланг. Эта победа оказалась решающей — Теофан Ноли и представители советского полпредства на четырех пароходах в панике покинули страну.

Тирана встретила отряд Миклашевского ликованием. На улицах гремели оркестры, отовсюду слышались крики «Рофт!» («Ура!»). Главнокомандующий албанской армией полковник Криузиу поблагодарил русских бойцов за их удаль. Отряд Миклашевского сыграл вескую роль и в избрании Ахмета Зогу первым президентом Албании — на здание парламанта страны были направлены дула русских орудий, которые «помогли» депутатам принять единственное верное решение…

Вот так история Албании пошла по другому пути. Планы по большевизации этой страны были сорваны отрядом из 100 русских воинов, возглавлял который Илья Миклашевский. После трех лет президентства Ахмет Зогу в 1928 г. принял королевский титул и имя Зог I. Правил он до 1939 г., когда Албания была оккупирована фашистской Италией.

Русский отряд в составе албанской армии существовал до 1926 г. Его офицеры и солдаты участвовали в рейдах по разоружению местного населения, держали под контролем мелких феодальных князьков — беев, далеко не все из которых были довольны правлением Зогу. После роспуска отряда президент предложил всем его участникам пожизненную пенсию при условии, что они останутся в Албании. Некоторые воспользовались этим предложением, и к 1939 г. в стране продолжали служить около 15 русских по происхождению офицеров. В дальнейшем почти все они перешли на службу в итальянскую армию и погибли во время Второй мировой или были казнены коммунистическими властями Албании. Удачнее всего сложилась судьба Льва Павловича Сукачева (1895–1975) — он возглавил полк албанской королевской гвардии, который в апреле 1939 г. оказал сопротивление вторгшимся в Албанию итальянцам и дал возможность эвакуироваться семье короля. В дальнейшем Сукачев служил в армии Италии, где достиг чина бригадного генерала, а с 1949 г. жил в США.

Что же касается Ильи Миклашевского, то он не захотел остаться в стране, ход истории которой изменился благодаря ему. Выполнив свою миссию, он предпочел вернуться в югославскую армию. Затем перебрался во Францию, где возглавлял объединение лейб-гвардии Уланского полка. 17 октября 1961 г. Илья Михайлович Миклашевский скончался на 83-м году жизни. Его могила находится в Ницце на кладбище Кокад.

В январе-августе 1919 г. Врангель командовал Кавказской Добровольческой армией, самой крупной его удачей на этом посту стало взятие Царицына 30 июня 1919 г. Однако Петр Николаевич все больше и больше расходился во взглядах с командованием Вооруженных сил Юга России (ВСЮР). В частности, он резко протестовал против так называемой «Московской директивы» Деникина, предписывавшей наступление на Москву, и сразу предрекал крах этой операции. В итоге Врангель оказался прав — успехи белых ограничились взятием Орла, Курска и Воронежа. Уже в разгаре тяжелейшего отступления, местами походившего на бегство, 26 ноября 1919-го, Врангель был назначен командующим Добровольческой армией и главноначальствующим Харьковской области, сменив на этом посту В. З. Май-Маевского, но даже огромный полководческий талант генерала в критической для белых ситуации оказался бесполезен. 21 декабря 1919 г. барон был отстранен от командования армией, 8 февраля 1920 г. уволен в отставку и, излив свои чувства в резком письме Деникину, отбыл в Константинополь.

Впрочем, опала генерала длилась недолго. После отставки Деникина с поста главкома ВСЮР спешно собравшийся в Севастополе военный совет постановил избрать главнокомандующим именно Врангеля. Петр Николаевич прибыл в Севастополь на британском линкоре «Император Индии» и принял должность.

Надо сказать, что Врангель вполне отдавал себе отчет в том, что ему предстоит: «По человеческим соображениям, почти нет никаких надежд на дальнейший успех Добровольческого движения. Армия разбита. Дух пал. Оружия почти нет. Конница погибла. Финансов никаких. Территория ничтожна. Союзники не надежны. Большевики неизмеримо сильнее нас и человеческими резервами, и вооруженным снаряжением». Тем не менее он отказался от предложенного англичанами посредничества в переговорах с большевиками и, решив воспользоваться предоставленным шансом, начал новый этап Белой борьбы.

Почти сразу же Врангелю пришлось возглавить отражение мощного красного наступления на Крым. В апреле первый штурм Перекопа был сорван белыми, в ряде мест красным нанесли чувствительные контр-удары, что заставило большевистское руководство временно отказаться от идеи вторжения в Крым. В апреле-ноябре 1920 г. там существовало государство, служившее для Врангеля своеобразным «полигоном», на котором отрабатывалась выношенная им государственная модель.

Сам Врангель так описывал свою идею: «Единственным средством приостановить непрерывную анархию в России является сохранение в ней здорового ядра, которое могло бы объединить вокруг себя все стихийные движения против тирании большевиков. Не новым наступлением на Москву, а объединением всех борющихся с коммунистами народных сил может быть спасена Россия от этой опасности, которая грозит переброситься на Европу».

«Руководящий период» Врангеля оказался весьма для него насыщенным. Возглавив вооруженные силы, он переименовал их из ВСЮР в Русскую армию. В июне ее численность составляла 32 тысячи штыков и 12 тысяч сабель, на вооружении армии состояли 1144 пулемета, 272 орудия, 14 бронепоездов, 16 автобронеотрядов, 1 танковый отряд и 11 авиационных отрядов. Барон Петр Николаевич возглавил также и гражданскую администрацию русского Юга, приняв титул «Правитель Юга России». Вопреки широко распространенному мнению, он был весьма либеральным государственным деятелем, старавшимся учитывать интересы всех слоев населения. Под его руководством было проведено несколько важных административных реформ, приняты законы «О земле», «О волостном земстве», «Об упорядочении судопроизводства в целях прекращения произвола». Прекрасно понимая, что в бедном ресурсами Крыму армию прокормить невозможно, Петр Николаевич санкционировал операцию по вторжению в Северную Таврию (началась 6 июня 1920 г.), которая оказалась последним тактическим успехом белых войск. Выстоять Белое дело могло только с помощью европейских союзников, а они в сохранении «здорового ядра России» в Крыму заинтересованы не были. Врангель мог только прилагать все силы к тому, чтобы финал наступил как можно позже…

В ноябре 1920 г. командование Красной армии сосредоточило у Перекопского перешейка, закрывавшего вход в Крым, огромное количество войск — три общевойсковые и две конные армии (13 стрелковых дивизий, 10 кавалерийских дивизий, 2 стрелковые бригады и 6 кавалерийских бригад). В ночь на 8 ноября началось наступление красных. Тем не менее многократно уступавшая противнику и в численности, и в ресурсах Русская армия (8 пехотных и 6 кавалерийских дивизий и кавалерийская бригада, всего 38 600 штыков и 19 300 сабель) смогла достойно выполнить поставленную перед ней задачу — не дать красным молниеносно ворваться в Крым и захватить полуостров одним ударом. 11 ноября М. В. Фрунзе предложил Врангелю прекратить сопротивление и обещал амнистию тем, кто сложит оружие. Но Врангель никак не отреагировал на это предложение. В тот же день в крымской печати появилось правительственное сообщение: «Ввиду объявления эвакуации для желающих офицеров и их семейств, других служащих, Правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают выезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведет к большой скученности на пароходах, причем неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того, совершенно неизвестна судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Все это заставляет Правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственная опасность от насилия врага, — остаться в Крыму».

План эвакуации был разработан в Севастополе высшими чинами администрации Крыма — самим Врангелем, председателем правительства А. В. Кривошеиным, начальником штаба Русской армии П. Н. Шатиловым, командующим Черноморским флотом М. А. Кедровым и командующим армейским тыловым районом М. Н. Скалоном. Согласно распоряжениям Врангеля, войска заняли главные учреждения, почту и телеграф, выставили караулы на пристанях и вокзале. Был разработан план эвакуации тыловых учреждений, раненых, больных, продовольствия, ценного имущества. Приблизительное распределение мест на погрузку выглядело таким образом: Севастополь и Керчь — по 20 тысяч человек, Феодосия — 13 тысяч, Ялта — 10 тысяч, Евпатория — 4 тысячи. Сначала предполагалось вывезти из Крыма и 9 тысяч лошадей, но потом от этого плана отказались.

В течение трех дней из всех крымских портов отходили корабли, увозившие в изгнание всех, кто не желал оставаться в Крыму под властью красных. Из грузов в основном вывозили продовольствие, зерно, топливо и мануфактуру, остальное имущество, как достояние русского народа, не уничтожалось, а передавалось рабочей охране. Приводилось в негодность только вооружение — орудия, аэропланы, танки, бронеавтомобили и бронепоезда.

Всего из Севастополя, Ялты, Феодосии, Евпатории и Керчи по направлению к Константинополю, по данным штаба Русской армии, ушло 126 судов, на которых покинуло Родину 145 693 человека, не считая членов судовых команд (одно судно — буксир «Язон» — с полдороги вернулось в Крым). В числе эвакуированных было 50 тысяч армейских чинов, больше 6 тысяч раненых, прочие — служащие учреждений и гражданские лица, в их числе около 7 тысяч женщин и детей. В эвакуации участвовали, кроме русских, также американские, английские, французские, итальянские, греческие и польские суда. В отличие от предыдущих эвакуаций белых армий — Одесской и Новороссийской, — крымская прошла безукоризненно: все, кто хотел отступить с остатками армии Врангеля, сделали это.

Разумеется, далеко не все люди, покидавшие в эти ноябрьские дни 1920-го Родину навсегда, уходили из России с легким сердцем. Многие не выдерживали разлуки с Отечеством. Очевидец севастопольской эвакуации, капитан Стаценко, оставил такое свидетельство: «Находились все же такие, которые не выдерживали „игры нервов“: с проклятиями уходили от пристани. Были другие. Они окончательно расставались со всем — стрелялись. Был момент, когда отовсюду раздавались выстрелы, один за другим. Нашел психоз, только крики более стойких: „Господа! Что вы делаете? Не стреляйтесь! Пароходы еще будут. Все сможем погрузиться и уехать!“ — смогли остановить малодушных. На моих глазах офицер нашего полка застрелил сперва своего коня, а затем пустил пулю себе в лоб». Другой пример: когда молодой подпоручик-артиллерист де Тиллот уже сел на пароход, на пристань прибежала его мать и начала умолять сына не покидать Родину. Сначала тот не соглашался, но затем вернулся на берег. Впрочем, пять лет спустя де Тиллот все же эмигрировал, причем весьма оригинальным способом: захватил шедший из Севастополя в Одессу пароход «Утриш» и ушел на нем в Болгарию.

В прощальной речи, обращенной к юнкерам Сергиевского военного училища, Петр Николаевич сказал: «Оставленная всем миром, обескровленная армия, боровшаяся не только за наше русское дело, но и за дело всего мира, оставляет родную землю. Мы едем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга». В 15 часов 14 ноября Врангель на катере обошел суда, стоявшие на Севастопольском рейде, поблагодарил всех за службу и еще раз предупредил о трудностях, которые ожидают на чужбине. После этого все суда обошла самоходная баржа, которая собрала передумавших покидать Родину людей и вернула их на крымский берег.

Флаг главнокомандующего был поднят на крейсере «Генерал Корнилов». По иронии судьбы раньше этот корабль, носивший название «Очаков», был известен как один из символов русской революции — именно на нем поднял в 1905 г. восстание лейтенант П. П. Шмидт. 17 ноября 1920 г. крейсер покинул крымский берег, унося последнего белого вождя в эмиграцию…

В 1920–1922 гг. штаб Врангеля находился в Константинополе, в 1922–1927 гг. — в Сремских Карловцах, в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (до 1929 г. название Югославии). В это время Врангель отнюдь не был генералом без армии — напротив, ему беспрекословно подчинялось 40 тысяч закаленных Великой и Гражданской войнами офицеров и солдат, 1 сентября 1924 г. объединенных в Русский Общевоинский союз (РОВС) и в любой момент готовых встать под ружье. Положение этой рассеянной по всей Европе армии было сложным — средств на содержание не было, вчерашние союзники по Антанте никакой поддержки не оказывали, к тому же советские дипломаты постоянно «давили» на них, возмущенно требуя расформировать белогвардейские части в Европе. Тем не менее на протяжении 1920-х РОВС был весьма весомым политическим аргументом в европейской политике, многие историки считают, что именно благодаря его существованию не осуществились планы советской интервенции на Балканы.

Естественно, советские спецслужбы пристально следили за Врангелем, и осенью 1921 г. была предпринята попытка его ликвидации. 15 октября итальянский пароход «Адрия», шедший из Батума через Константинополь, неожиданно на полном ходу врезался в борт яхты «Лукулл», на которой жил Петр Николаевич. Яхта пошла ко дну практически мгновенно. По чистой случайности Врангеля с женой в тот момент не было на ее борту.

В сентябре 1927 г. Петр Николаевич Врангель с семьей переехал в столицу Бельгии Брюссель. Там же он и скончался в 9 часов утра 25 апреля 1928 г. на 50-м году жизни, внезапно заразившись туберкулезом. Быстрая смерть еще совсем нестарого белого вождя послужила поводом для многочисленных слухов о том, что он был отравлен советским агентом. Прах генерала был перенесен в Белград и 6 октября 1929 г. торжественно захоронен в храме Святой Троицы.

На протяжении долгого времени в литературе существовали два образа Врангеля: один — рыцарь без страха и упрека, образец офицера, бескомпромиссный борец с «красной нечистью», другой — «черный барон», тиран, мечтавший залить Советскую Россию кровью. Только в последнее время благодаря усилиям историков трагическая и величественная фигура Петра Николаевича Врангеля, полководца и государственного деятеля, обретает в истории России заслуженное место.

Успешным оказался для Владимира Андреева и 1913 г. В августе он участвовал в Первой Всероссийской олимпиаде, проходившей в Киеве. Отличился Андреев и в стрельбе из винтовки, выиграв состязательную стрельбу среди офицеров Варшавского гвардейского отряда. А 1-й Императорский приз за бой на рапирах был для него уже привычным. Соперников в искусстве фехтования для Андреева в России по-прежнему не было, а разработанные им приемы уже входили в курс обучения в военных училищах.

Блестящую спортивную карьеру Андреева оборвала Великая война 1914–1918 гг. На фронт капитан Андреев ушел в первый же день войны и не выходил из боев до осени 1917-го. За доблесть мужественный офицер был удостоен ордена Святого Станислава 2-й степени с мечами. А потом началась новая война — Гражданская. В ней «золотой клинок России» участвовал на стороне белых, перенес тяготы знаменитого 1-го Кубанского (Ледяного) похода, за что был удостоен одной из самых почетных наград Белого движения — учрежденного в сентябре 1918 г. знака «За Ледяной поход». Закончил войну в чине полковника. И как и множество соотечественников, отправился в изгнание, которое многим тогда казалось временным…

С 1920 г. Андреев обосновался в Болгарии. Хотя в Великой войне эта страна участвовала на стороне противников России, к русским здесь традиционно относились очень тепло, болгарское правительство многое делало для того, чтобы эмигранты не чувствовали себя ущемленными в правах. Дар «золотого клинка России» не остался невостребованным — он быстро получил место штатного фехтмейстера в Софийском военном училище.

Эмигрантские годы стали для офицера-спортсмена активными и плодотворными — он искренне стремился принести пользу Болгарии и ее армии. В 1925 г. в Софии вышло первое болгарское руководство по фехтованию, написанное Андреевым. В следующем году им был создан Болгарский фехтовальный клуб и Болгарский спортивный союз фехтовальщиков. Андреев неизменно был тренером болгарской национальной сборной по фехтованию, которая показывала высокие результаты на олимпиадах 1920-х, а ученик русского мастера Василев стал чемпионом мира по мужской шпаге.

Годы старости Владимир Владимирович провел в приюте для увечных и престарелых воинов Красного Креста при храме-памятнике на Шипке. Там он и умер 16 апреля 1940 г., еще совсем нестарым — шел ему 62-й год. Ныне кладбище при Шипкинском приюте совершенно заброшено, и могила «золотого клинка России», одного из первых русских олимпийцев, затерялась в болгарском горном лесу…

Больше всего прославил Верховского монументальный памятник на братской могиле воинов сербской армии — героев Великой войны 1914–1918 гг.: фигура сербского солдата со знаменем и винтовкой в руках, попирающего германского орла. Памятник «Защитникам Белграда» был открыт на Новом кладбище в 1931 г., на торжественной церемонии король наградил Верховского орденом Святого Саввы 3-й степени.

На этом Верховской не остановился — он считал своим долгом почтить память и русских воинов, нашедших вечный покой в югославской земле. И в 1935 г. на Новом кладбище появился памятник Русской славы в форме снаряда с пятиметровой фигурой Архангела Михаила на вершине. Памятник украшали надписи — «Вечная память императору Николаю II и 2 000 000 русских воинов Великой войны» на русском языке и «Храбро павшим братьям русским на Солунском фронте. 1914–1918» на сербском. Долгое время этот памятник являлся одним из немногих монументов, воздвигнутых в память погибших на Первой мировой войне русских солдат.

В 1937 г. Роман Николаевич приехал в США — навестить живших в Нью-Йорке сестру и племянников. Но временный визит оказался в результате полноценным переездом в Штаты. Американские коллеги приняли Верховского тепло, уже в 1938 г. Архитектурная лига Нью-Йорка провела персональную выставку русского мастера, причем в ее организации и открытии участвовала супруга президента США Элеонора Рузвельт. Американский период творчества Верховского, продолжавшийся без малого 20 лет, интересен тем, что Роман Николаевич полностью отошел от светской архитектуры, с головой окунувшись в проектирование и строительство православных храмов. В апреле 1941 г. он был назначен архитектором-художником Митрополии Русской Православной Церкви Заграницей в Северной Америке и на этом посту быстро проявил себя как наиболее выдающийся церковный архитектор США.

Нью-йоркская газета «Россия» посвятила Верховскому восторженную статью (автор — магистр Колумбийского университета И. Н. Житков), в которой говорилось: «Обычно говорят, что гениальные проявления бывают раз в 100 лет, но Россия ждала своего национального гения в зодчестве 200 лет. И кажется, сейчас на горизонте он появился. Зарубежной России суждено найти его; и ему после долгих исканий найти Россию, ее дух несравненной красоты, сочетания с Православием, которое стоит над бренностью и суетой жизни. Этот гениальный русский зодчий — Роман Верховской. Он всегда был большим человеком, создавшим много прекрасного… Из всех талантливых и гениальных людей Верховской сейчас нам, русским, ближе всего. Он, наконец, заполнил долго пустующее место… В нем мы видим предвозвестника нашего национального возрождения. Его появление говорит больше, чем что-либо другое, о том, что процесс русского паралича на исходе. Его мы должны беречь и его Зарубежная Россия должна использовать».

Всего с 1937 по 1960 г. Верховской выполнил в США 26 храмовых проектов, из которых 12 были реализованы, 6 приняты, а 8 утверждены к постройке. Шесть храмов художник расписан самостоятельно, в семи выполнил иконостасы — мраморные и дубовые. Кроме того, Роман Николаевич проектировал в США сербские, греческие и болгарские православные церкви, ему принадлежит проект первого в Америке буддистского храма. Самым знаменитым творением Верховского стал величественный собор Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле, штат Нью-Йорк (1946) и храм-памятник Святого Владимира в Джексоне, штат Нью-Джерси (1938–1965). Одной из последних работ архитектора стал проект православного собора в Лос-Анджелесе (1956). Сегодня Роман Верховской единогласно признается наиболее выдающимся храмостроителем за всю историю США.

Последние годы жизни Р. Н. Верховского были омрачены тяжелой душевной болезнью. В августе 1964 г. престарелый художник был помещен в отделение для душевнобольных в Центральном госпитале штата Нью-Йорк Айслип. Там он и умер 30 января 1968 г., на следующий день после своего 87-го дня рождения. В Сербии и США имя Р. Н. Верховского по сей день окружено почетом, в то время как на Родине о нем, к сожалению, знают только специалисты.

В 1907 г. Анна впервые отправилась на зарубежные гастроли — в Австро-Венгрию, Германию, Данию и Швецию. Успех был потрясающим — в Стокгольме несколько тысяч поклонников после спектакля проводили балерину до отеля и молча стояли под ее окнами, не желая мешать отдыху Павловой. Король Швеции Оскар II не пропускал ни одного ее спектакля, а после окончания гастролей наградил Анну орденом «За заслуги перед искусством». Шведский триумф стал началом большой зарубежной славы. В 1909 г. Павлова приняла участие в первых Русских сезонах Дягилева и покорила взыскательную парижскую публику. Впрочем, закрепиться в дягилевской труппе Анне не было суждено — ей не понравилось, что Дягилев делал главную ставку на Тамару Карсавину.

В 1910 г. гению Павловой покорилась Америка. Успех был настолько велик, что управление нью-йоркских железных дорог было вынуждено запустить несколько специальных поездов, чтобы все желающих из окрестностей Нью-Йорка смогли приехать на выступление русской звезды.

На следующий год Анна вышла замуж за Виктора д’Андре. Браку предшествовала драматическая история — Виктора обвинили в растрате казенных средств, и именно Павлова помогла ему выбраться из долговой ямы. Супруги поселились в пригороде Лондона в собственном особняке, который окружал прекрасный парк.

Жизнь Павловой начиная с 1910-х гг. состояла из непрерывной работы. Ее наперебой приглашали ведущие театры мира, она была непререкаемым авторитетом в балетном мире, в ее честь называли шляпки, пирожные и духи. Обычно Павлова выступала 8–9 раз в неделю, не делая исключений даже для своего дня рождения. Единственным выходным в году для нее был 31 декабря.

Живя вдали от России, балерина не забывала о Родине. Во время Великой войны 1914–1918 гг. она регулярно отправляла в Россию лекарства для фронта, а после революции снабжала продуктами и деньгами учеников родного для нее хореографического училища и Мариинского театра. Впрочем, возвращаться в Россию Павлова не собиралась, о власти большевиков она неизменно отзывалась резко отрицательно.

В напряженной работе для великой танцовщицы прошли все 1920-е гг. В 1929-м Павлова серьезно повредила колено, но это почти не отразилось на графике ее выступлений. Сезон 1931 г. должен быть начаться с гастролей в Нидерландах, после чего Павлову ждали в Аргентине, Китае и Японии. 17 января 1931-го голландские поклонники встречали Павлову в Гааге с букетами специально выведенных к ее приезду тюльпанов сорта «Анна Павлова». Но в поезде балерина сильно простудилась. Встревоженная ее состоянием королева Нидерландов Виллемина направила к Павловой личного врача, который поставил диагноз — пневмония. К сожалению, спасти Анну не удалось. В ночь с 22 на 23 января 1931 г., за неделю до своего пятидесятилетия, великая балерина скончалась в Гааге. Ее последними словами были «Приготовьте мне костюм Лебедя».

Урна с прахом Анны Павловой была захоронена в колумбарии лондонского крематория Голденс-Грин. На похоронах присутствовали представители многих королевских домов Европы, тысячи поклонников Павловой. Венка не было только от советского посольства в Великобритании…

Тем не менее именно Анна Павлова была одной из немногих русских эмигранток, чье имя достаточно часто упоминалось в СССР. В 1964 г. в Москве в серии «Корифеи русской сцены» увидела свет небольшая книга о ней, а в 1983-м на экраны вышел двухсерийный биографический фильм «Анна Павлова» (три года спустя появилась пятисерийная телеверсия).

Набравшись достаточного опыта, Аверченко отправляется покорять Петербург и в 1908 г. становится редактором журнала «Стрекоза», переименованном позднее в «Сатирикон». «Стрекозе» грозил полный упадок, но с появлением в редакции Аверченко ситуация резко изменилась. Гвоздём каждого номера были острые и едкие произведения писателя, скрывающегося за разнообразием тематических масок: он звался и Волком, и Медузой Горгоной, и Фомой Опискиным… Своей настоящей фамилией он подписывал только рассказы. Кстати, любимым персонажем этих рассказов была петербургская жизнь — на примере типичных ее представителей. Это судьи и городовые, горничные и писатели, коммерсанты и журналисты, фаты и интеллигенты, люди толпы, как правило, недалекие, но легко узнаваемые в своих характерах. Как ни удивительно, но юмор Аверченко выдержал испытание временем. Он всецело принадлежит началу ХХ века, но вместе с тем и вполне актуален.

Между тем компания в «Сатириконе» подобралась просто блестящая — в журнале печатались Тэффи, Саша Чёрный, В. В. Маяковский… «Сатирикон» становится необычайно популярным, вместе с ним растет и популярность Аверченко. По мотивам его рассказов ставятся пьесы во многих театрах страны. Сатириконовцы чрезвычайно гордились своей независимой позицией «журнала, промышляющего смехом» и отказывались потакать чужим вкусам. Это далеко не всем нравилось, но случавшиеся время от времени судебные иски и обвинения в излишней остроте пера ничуть не мешали, а, возможно, даже способствовали росту авторской популярности.

За это время Аверченко с коллегами дважды отправляется в путешествия в Европу, на основе впечатлений от увиденного пишет книгу «Экспедиция сатириконцев в Западную Европу», имевшую огромный успех.

В 1913 г. постоянные разногласия с издателем подтолкнули основных сотрудников журнала основать свой собственный, «Новый Сатирикон», где коллектив с успехом продолжает начатое дело. Некоторое время оба «Сатирикона» выходили параллельно, но «Сатирикон» был вынужден закрыться, потеряв с уходом авторского коллектива огромную часть своих подписчиков.

Блистательную карьеру «короля русского смеха» прервала Октябрьская революция. «Новый Сатирикон» был закрыт большевиками — авторы журнала не скрывали резко отрицательного отношения к Советской власти. Ощущение повсеместной разрухи очень давит на Аверченко. «Когда нет быта, с его знакомым уютом, с его традициями — скучно жить, холодно жить», — писал он в рассказе «Быт», с ужасом привыкая к новой питерской действительности. Писатель тяжело переживал даже закрытие любимого ресторана.

Из голодного Петрограда Аверченко вернулся в родной Севастополь, работал в газете «Юг России». Также писатель заведовал литературной частью театра-кабаре «Дом Артиста», созданного в сентябре 1919 г. Одной из первых постановок стала новая пьеса Аверченко «Лекарство от глупости», в которой автор выступал и в качестве актера. Другой севастопольский театр, «Ренессанс», в 1920 г. поставил спектакль по пьесе Аверченко «Игра со смертью». Впрочем, цензурных преследований Аверченко не избежал и при «белой» власти — «Юг России» был закрыт. В ноябре 1920 г. на одном из последних пароходов Аверченко навсегда покинул Родину. Его первым пристанищем за рубежом стал Константинополь.

Уже в 1921 г. в Париже был опубликован сборник рассказов «Дюжина ножей в спину революции», имевший огромный резонанс. Советские критики писали, что весёлый балагур Аверченко дошел до юмора висельника. Впрочем, Ленин в статье «Талантливая книжка» отметил, что в книге «с поразительным талантом изображены впечатления и настроения представителя старой, помещичьей и фабрикантской, богатой, объевшейся и объедавшейся России. Так, именно так должна казаться революция представителям командующих классов».

Через год Аверченко переехал в Софию, затем в Белград. Метания его прекратились в Праге в 1922 г. — именно этот город стал прибежищем для писателя. Чехословакия тепло приняла писателя. Аверченко много гастролировал по стране: побывал в Брно, Пльзене, Моравской Остраве, Братиславе, Ужгороде, Мукачеве и, вернувшись в Прагу, начал интенсивно работать для газеты «Prager Presse». В последние годы Аверченко много внимания уделял детской теме — появляются сборники «О маленьких для больших», «Дети», «Отдых на траве», где с удивительной тонкостью и внимательностью переданы детское ощущение мира.

Но, к сожалению, проблемы со здоровьем начали давать себя знать. В 1925 г. Аверченко потребовалось оперативное хирургическое вмешательство. После операции по удалению глаза писатель серьезно заболел — ослабленный организм потерял способность к сопротивлению. С диагнозом «ослабление сердечной мышцы, расширение аорты и склероз почек» Аверченко спасти не смогли. Он умер 19 марта 1925 г. на 45-м году жизни. Могила писателя находится на Ольшанском кладбище в Праге.

Незадолго до смерти Аверченко сетовал: «Какой я теперь русский писатель? Я печатаюсь главным образом по-чешски, по-немецки, по-румынски, по-болгарски, по-сербски, устраиваю вечера, выступаю в собственных пьесах, разъезжаю по Европе, как завзятый гастролер». В конце 1980-х гг. имя Аркадия Аверченко вернулось на Родину, и сейчас он по праву считается одним из самых блистательных русских писателей-юмористов.

Что касается «Весны священной», то ее премьера, состоявшаяся 29 мая 1913-го, стала одним из самых громких театральных скандалов начала века. «Непонятная» музыка русского композитора теперь вызвала резкое неприятие и искушенной парижской публики. Сам Стравинский вспоминал этот день так:

«Слабые протесты по адресу музыки можно было уловить с самого начала спектакля. Затем, когда поднялся занавес и на сцене оказалась группа прыгающих Лолит с вывернутыми внутрь коленями и длинными косами („Пляска щеголих“), разразилась буря. Позади меня раздавались крики: „Ta gueule“ („Заткни глотку“)… Суматоха продолжалась, и спустя несколько минут я в ярости покинул зал; я сидел справа от оркестра, и помню, как хлопнул дверью. Никогда более я не был так обозлён. Музыка казалась мне такой привычной и близкой, я любил её и не мог понять, почему люди, ещё не слышавшие её, наперёд протестуют. Разъярённый, я появился за кулисами, где увидел Дягилева, то тушившего, то зажигавшего свет в зале — последнее средство утихомирить публику».

Зато европейские интеллектуалы остались в полном восторге от балета Стравинского. Жан Кокто, присутствовавший на премьере «Весны священной», замечал: «Это совершенно в духе публики: ковылять от шедевра к шедевру, всегда отставая на один; признавая вчерашний день, хулить сегодняшний и, как говорится, всегда идти не в ногу со временем». Огромное влияние Стравинский оказал на таких классиков ХХ в., как Бела Барток, Эдгар Варез, Пауль Хиндемит, Артюр Онеггер. Да и широкая публика через год после премьеры «Весны священной» овацией встретила концертное исполнение партитуры балета.

Так называемый «русский период» Стравинского продолжался до начала 1920-х. В это время композитор успешно сочетал элементы русского фольклора с современными музыкальными средствами, создавая наряду с балетами песенные циклы — «Воспоминания о моем детстве», «Кошачьи колыбельные», «Подблюдные». Вместе с тем он активно интересовался джазом, что отразилось на партитуре «Истории солдата» (1918). Это опера, однако весьма условная — в ней есть элементы балета, пантомимы, вкраплены модные танцы, в их числе танго.

Начало Великой войны 1914–1918 гг. застало композитора в Швейцарии, где была вынуждена подолгу лечиться его жена. Нейтральная страна была окружена кольцом враждебных России государств, поэтому Стравинский остался в ней на все время боевых действий. Эта вынужденная четырехлетняя эмиграция оказалась весьма плодотворной — композитор завершил сочинявшийся с 1909-го балеты «Соловей» (1914), работал над «Историей солдата» и начал танцевальную кантату «Свадебка», основную роль в которой исполняли четыре фортепиано и ударные инструменты. Премьера «Свадебки» состоялась в Париже 13 июня 1923 г. и стала такой же сенсацией, как десять лет назад «Весна священная».

В это время Стравинский открыл для себя французского композитора Эрика Сати, оказавшего большое влияние на европейскую музыку ХХ столетия, и, в свою очередь, сам влиял на группу молодых авангардных композиторов «Шестерка» (ее участники почтительно называли Стравинского «Великий Игорь»). Взаимное влияние привело к тому, что Стравинский окончательно начал восприниматься в европейской музыкальной среде «своим» и принял решение не возвращаться на Родину, рухнувшую в хаос революций. В 1920 г. он переселился во Францию. В первый, самый сложный для Стравинского период его с семьей приютила на своей вилле Коко Шанель. В творчестве композитора начинается новый период — неоклассический.

Интерес Стравинского к классическим формам музыки был вызван потребностью композитора разобраться в происходящем, «оглянуться», находясь в центре социальных вихрей ХХ в., на прошлое музыки. 15 мая 1920 г. в Париже состоялась премьера первого неоклассического балета Стравинского «Пульчинелла», в который вошли заново аранжированные композитором фрагменты сочинений итальянских классиков XVIII столетия Перголези, Галло, Келлери и Паризотти. «Первый намеренный рейд в прошлое», по словам самого Стравинского, оказался успешным. Его неоклассицизм был очень разнообразен — здесь и опера-буфф «Мавра» (1922), и балеты «Аполлон Мусагет» (1927–1928) и «Поцелуй феи» (1928), и мощная опера-оратория «Царь Эдип» (1927), созданная вместе с Жаном Кокто.

В конце 1920-х Стравинский обратился ко многим новым для него жанрам. Он создал духовный хор «Отче наш» (1926), Симфонию псалмов для хора и оркестра без скрипок на тексты из Ветхого Завета (1929). Это были первые обращения композитора к религиозным темам, которые впоследствии выйдут в его творчестве на первый план.

В 1934 г. Стравинский принял французское гражданство, что позволяло ему свободно гастролировать по всему миру. Особенно горячо его творчество принимали в США — премьера оперы «Игра в карты» с огромным успехом прошла в «Метрополитен-опера», Игоря Федоровича пригласили прочесть курс лекций в Гарвардском университете. За океаном завязались многочисленные связи, и деловые, и дружеские. Поэтому, когда началась Вторая мировая война, Стравинский почел за благо стать эмигрантом вторично и перебраться в Штаты. Этому способствовал и чрезвычайно тяжелый для Игоря Федоровича 1939 г. — тогда в течение нескольких месяцев он потерял мать, жену и старшую дочь. Франция теперь ассоциировалась с этими потерями, а в Америке было проще начать все с чистого листа. Сначала Стравинский поселился в Сан-Франциско, затем в Голливуде, где приобрел собственную виллу. В 1945 г. он стал гражданином США.

В Америке творческая плодовитость композитора не уменьшилась: он пишет Симфонию в трех частях (1945), балет «Орфей» (1948), оперу «Похождения повесы» (1951), которая подвела итоги неоклассического периода, много записывался в студии. Своеобразным рубежом для Стравинского стала смерть в июле 1951 г. его давнего «друга-врага» — американского композитора Арнольда Шёнберга, изобретателя додекафонии. При жизни Шёнберга композиторы не раз обменивались колкостями в адрес друг друга (Стравинский даже составил список из 20 принципиальных различий между ним и Шёнбергом), но смерть оппонента заставила Стравинского взглянуть на его творческие методы заново. Этому способствовала и дружба с молодым американским дирижером Робертом Крафтом. В итоге уже в 1952-м Стравинский создал первое полностью выдержанное в додекафонных традициях произведение — Септет.

Впрочем, было бы неверным считать Стравинского подпавшим под влиянием покойного Шёнберга — тот отвергал тональность полностью, Стравинский же не отказывался от нее в своих модернистских произведениях, а иногда использовал наравне с додекафонией. Для этого периода характерны относительно небольшие, камерные произведения (последнее крупное творение — балет «Агон», написанный в 1957-м), среди них много посвящений ушедшим — Дилану Томасу, Джону Кеннеди, Олдосу Хаксли… В мир Стравинского властно вторгаются темы смерти, смирения, осмысления себя в мире и своих отношений с Богом. Это навеянный посещением Венеции «Canticum Sacrum», написанная на иврите баллада «Авраам и Исаак», «Плач пророка Иеремии», «Проповедь, притча и молитва».

В 1950–1960-х творчество композитора продолжало пользоваться стабильным успехом во всем мире, и много времени Стравинский проводил в гастрольных поездках. В 1962 г. по приглашению Министерства культуры СССР он впервые после многолетнего перерыва побывал на Родине, дирижировал концертами в Москве и Ленинграде. «Я такой же русский, как и вы, и никогда не был эмигрантом», — уверял он в интервью. Впрочем, нет сомнения в том, что судьба Стравинского, если бы он решил вернуться в Россию в 1920-х, сложилась бы совершенно иначе, чем на Западе.

В 1966-м Стравинский завершил последнюю крупную работу — «Requiem Сanticles» для солистов, хора и камерного оркестра. Сам Игорь Федорович, уже тяжело больной в то время, воспринимал «Реквием» как свое завещание и одновременно высшую точку в творчестве. И тем не менее судьба отпустила ему еще несколько лет. Последнее законченное произведение Стравинского появилось в 1968 г., это была обработка для камерного оркестра двух духовных песен Г. Вольфа.

Скончался Игорь Федорович Стравинский 6 апреля 1971 г. в Нью-Йорке, в возрасте 88 лет. Его похоронили в Венеции — городе, где он дирижировал премьерами «Похождений повесы» и «Canticum Sacrum». Могила композитора находится на кладбище Сан-Микеле, недалеко от могилы Сергея Дягилева (в 1996-м там же похоронили Иосифа Бродского).

В Советском Союзе Стравинский — эмигрант, последователь «сумбура вместо музыки» — никогда не был в официальном почете. И тем не менее его заслуги, хотя и с оговорками, признавались: в 1969-м, при жизни композитора, в Москве даже вышла посвященная ему книга Б. М. Ярустовского. В истории мировой музыки Игорь Стравинский остался человеком, никогда не угождавшим публике, смелым экспериментатором, носившим в себе при этом опыт всех предшествующих поколений композиторов. А на упреки в «западности» Мастер отвечал: «Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю, у меня слог русский. Может быть, в моей музыке это не сразу видно, но это заложено в ней, это в ее скрытой природе».

Именно на страшном переломе эпох и происходит окончательное созревание Карсавина-философа. Его главным учителем можно назвать В. С. Соловьева, отчасти близки Карсавину и такие русские философы Серебряного века, как отец Павел Флоренский, С. Н. Булгаков, князь Е. Н. Трубецкой. Первым классическим трудом Карсавина-философа стала книга «Nodes Petropolitanaе» — «Петербургские ночи» (1922), близкая по жанру к лирической прозе; она состояла из девяти «ночей» — монологов автора, посвященных Любви и любимой.

Естественно, что Советской России глубоко верующий, занимавший независимую общественную позицию ученый был непонятен и не нужен. 16 августа 1922 г. Карсавина арестовали, осудили по статье 57 Уголовного кодекса и приговорили к высылке за границу. Для ученого-патриота такой приговор стал тяжелым ударом. Утром 16 ноября германский корабль «Пройссен» — печально известный «философский пароход» — увез за границу 45 выдающихся мыслителей той поры, в том числе и Карсавина.

1922–1926 гг. Карсавин провел в Берлине, где работал в Русском научном институте и издательстве «Обелиск», а 20 июля 1926 г. переехал в Кламар, местечко недалеко от Парижа. Этот переезд был связан с новым увлечением Карсавина — евразийством и дружбой с теоретиком этого движения П. П. Сувчинским. В ноябре 1928 — мае 1929 г. Карсавин публикует в газете «Евразия» 21 статью на темы евразийства, выпускает брошюру «Церковь, личность и государство», которая многими воспринимается как манифест движения. Однако полностью «слиться» с левым крылом евразийства Карсавину мешала отчетливо пробольшевистская окраска этого движения.

В ноябре 1927 г. ученый получил приглашение возглавить кафедру всеобщей истории в Литовском университете в Каунасе — с условием в течение трех лет овладеть литовским языком. Одновременно Карсавина приглашали в Оксфорд, но стремление жить в «бывшей России» (Каунас — бывший российский Ковно) победило, и 26 января 1928 г. Карсавин уже читал в Литве первую лекцию. Его литовский период жизни (1928–1940) был очень плодотворным. Он читал в университете несколько теоретических курсов, редактировал исторический журнал «Старина», участвовал в работе Исторического общества Литвы, выпустил две книги на русском языке — «О личности» (1929) и «Поэма о смерти» (1931), а на литовском (под именем Леонас Карсавинас) опубликовал «Теорию истории» (1929) и монументальное исследование в пяти томах «История европейской культуры» (1931–1937). Кстати, литовский язык Карсавин изучил на таком высоком уровне, что, по свидетельству очевидцев, нередко поправлял делавших ошибки литовцев. Живя в Каунасе, Лев Платонович неизменно заботился о немногочисленных русских студентах-эмигрантах, за что был избран почетным членом русской студенческой корпорации «Рутения».

Летом 1940 г. Литва вошла в состав СССР. Всегда стремившийся быть ближе к России Карсавин отказался уезжать на Запад, хотя такая возможность у него была. Внешне его положение не изменилось — в 1940-м он стал профессором Вильнюсского университета. Но атмосфера в Вильнюсе была далека от каунасской: новые власти давали понять, что Карсавина только терпят до поры до времени, да и читать ему доверили далеко не самые главные курсы по истории Египта и Востока. Когда была создана Академия наук Литовской ССР, кандидатура Карсавина на пост академика «не прошла». А уже 6 июля 1940-го в НКВД поступил первый донос на ученого.

Во время гитлеровской оккупации Литвы (1941–1944) Карсавин не запятнал себя сотрудничеством с нацистской администрацией, активно способствовал спасению вильнюсских евреев из гетто. И тем не менее «жизни на оккупированной территории» ему не простили. В мае 1946 г. была создана специальная комиссия для оценки научной деятельности Карсавина, в итоге отказавшая ему в присвоении степени доктора наук. Ученому пришлось самому ехать в Москву, чтобы прояснить ситуацию. Вскоре из Москвы ему прислали дипломы профессора и доктора наук, и Вильнюсский университет поспешил вновь пригласить Карсавина на работу. Но ученый отказался, заявив, что не желает иметь ничего общего с людьми, которые все решают большинством голосов.

С 1944 г. Карсавин работал в Вильнюсском художественном музее, в 1947-м стал его директором. Лекции ученый читал теперь только в Государственном Художественном институте, где с января 1945-го заведовал кафедрой истории искусств. В июле 1948-го по обвинению в сотрудничестве с английской разведкой была арестована дочь Карсавина Ирина. Но сгущавшиеся над Карсавиным тучи не заставили его стать «тише воды, ниже травы» — он демонстративно отказывался участвовать в выборах, во время общения с журналистами позволял себе смелые антисталинские высказывания. 9 июля 1949 г. Лев Платонович, за два месяца до того уволенный с должности директора музея, был арестован. В обвинении говорилось, что он «преподавал реакционно-идеалистическое учение, чуждое марксизму-ленинизму, вел среди своих знакомых антисоветскую агитацию, хранил в своей квартире контрреволюционную литературу», а кроме того, был «одним из руководителей белогвардейской организации „Евразия“». В марте 1950 г. ученый был приговорен к десяти годам исправительно-трудовых лагерей.

Лагерный период творчества Карсавина стал достойным завершением его деятельности. Старый ученый создает небольшие философские заметки «О совершенстве», «Дух и тело», «Об искусстве», пишет стихи — «Венок сонетов» и «Терцины». Солагерников Карсавин поражал своей неизменной бодростью и был для них своего рода духовным отцом. В 7 часов 30 минут 12 июля 1952 г. 69-летний ученый умер от туберкулеза в спецлагере для инвалидов в поселке Абезь Коми АССР.

В 1990 г. общественность Литвы начала кампанию по переносу праха великого философа и историка в Вильнюс. Но дочь Карсавина Сусанна Львовна высказалась по этому поводу резко и определенно: «Он русский, всегда считал себя русским, хоть и любил Литву. Пусть же он лежит там, куда закинула его судьба».

После революции была достигнута договоренность, согласно которой чешские части должны были проследовать через всю Россию и из Владивостока отплыть во Францию, продолжать войну с Германией на европейском фронте. Однако в реальности все пошло не так — большевики попытались разоружить чехов, те начали оказывать сопротивление… Так подполковник Сергей Войцеховский оказался втянут в события Гражданской войны. В ночь с 26 на 27 мая 1918 г. возглавляемые им 2-й и 3-й Чехо-Словацкие стрелковые полки без боя очистили от красных Челябинск, и это было началом блестящей карьеры одного из самых талантливых белых генералов.

Весь 1918 г. Войцеховский провоевал на Урале, среди его крупных успехов — освобождение Троицка, Златоуста и Екатеринбурга. 17 октября 1918 г. Чехословацкий национальный совет произвел его в чин генерал-майора. С января 1919-го Войцеховский подчиняется А. В. Колчаку, который утвердил его в генеральском чине, 8 марта перевел с чешской службы на русскую и доверил командование 2-м Уфимским корпусом. 1919 год был для Войцеховского еще более успешным, чем предыдущий, — от Колчака он получил почетнейшие боевые ордена Святого Георгия 4-й (за Троицк, Златоуст и Екатеринбург) и 3-й (за Тобольск) степеней, оборонял от красных Уфу, с августа командовал Уфимской группой войск, с октября — 2-й армией. После смерти В. О. Каппеля Войцеховский 25 января 1920 г. возглавил весь Восточный фронт. Впрочем, к этому времени «белая» сибирская эпопея уже подходила к концу, и тактические успехи талантливого военачальника на общую картину повлиять не могли. 20 февраля 1920 г. Войцеховский еще получил звучный пост командующего войсками Российской Восточной окраины, но на деле это означало, что ему теперь подчинялись немногие обмороженные, деморализованные, вымотанные бесконечным отступлением по зимней тайге люди…

Казалось бы, судьба зашла в тупик, но тут последовал очередной ее резкий поворот. 27 апреля 1920 г. Войцеховский был командирован в Крым для установления связи с Вооруженными силами Юга России. Добираться в Крым пришлось длинным кружным путем, через Италию. Но в Русской армии барона П. Н. Врангеля блеснуть талантами Войцеховскому не удалось — он сразу же был зачислен в резерв, где и оставался до самой эвакуации в ноябре 1920-го. Первым пунктом за границей, как и для многих эмигрантов, стал Константинополь, но, в отличие от многих других, Войцеховский твердо знал, какая именно страна станет его новой родиной. В 1921 г. он приехал в только что созданную Чехословацкую Республику, в которой его приняли с почетом, как одного из создателей чешской армии.

После бурных 1918–1920 гг. жизнь в Чехословакии была для Войцеховского, в сущности, заслуженным отдыхом. Но на лаврах он не почивал — командовал пешей бригадой и дивизией, занимал пост земского военного командующего в Брно и Праге. По словам чешского историка Иржи Фидлера, Войцеховский «работал для своей новой родины на пределе физических возможностей», несмотря на то что как раз в 1930-х у него началась тяжелая язвенная болезнь. 30 декабря 1929 г. ему был присвоен чин генерала армии. В служебной характеристике тех лет говорилось: «Обладает честным, энергичным, ответственным характером. Надежен. Высокообразованный командир с богатым военным опытом… Отличается высокой наблюдательностью. Работает инициативно, целеустремленно и планомерно. Отличный командующий округом».

В конце 1930-х международная обстановка в Европе обострилась до предела. Войцеховский последовательно и неуклонно стоял на одной позиции: если нацистская Германия нападет на Чехословакию, надо воевать!.. К сожалению, его голос не был услышан. На совещании у президента страны Эдварда Бенеша 30 октября 1938 г. только три человека высказались против принятия условий позорного Мюнхенского договора, в их числе был Войцеховский. 15 марта 1939 г. нацисты оккупировали Чехословакию, а уже через несколько дней русский генерал вступил в подпольную организацию «Обрана народа». В сентябре того же года оккупанты арестовали Войцеховского, но вскоре выпустили под постоянный надзор гестапо.

Во время войны Войцеховский продолжал жить в Праге. Активного участия в подполье он не принимал — во-первых, постоянно ухудшалось здоровье, а во-вторых, координировали деятельность подпольщиков те самые соглашатели во главе с Бенешем, которые, по мнению генерала, и погубили страну в 1939-м. По данным потомков Сергея Николаевича, в 1944-м немцы предлагали ему возглавить Русскую Освободительную армию вместо Власова, но Войцеховский твердо отказался. Так ли это, судить трудно, документальных подтверждений этому нет.

В очередной раз судьба генерала круто изменилась 12 мая 1945 г., когда в его дом вошли офицеры Смерша. Обвинили его в подготовке командных кадров для борьбы с СССР и 30 мая перевезли в Москву, где поместили в Бутырскую тюрьму. Попытки родных спасти чешского генерала армии успехом не увенчались — снова ставший президентом Бенеш дорожил хорошими отношениями с СССР и хлопотать за Войцеховского не собирался. 15 сентября 1945 г. Особое совещание при НКВД СССР приговорило Сергея Николаевича к 10 годам лагерей по статье 58 (пункты 4, 6 и 11). До марта 1946-го Войцеховский отбывал срок в Бутырках, потом был переведен в Унженский лагерь.

25 мая 1949 г. Войцеховского перевели в новое место заключения, которому суждено было стать для него последним, — Особый лагерь № 7, размещенный в Тайшете Иркутской области. По злой иронии судьбы заканчивал свою жизнь Войцеховский там же, где за 30 лет до этого воевал. Работал Сергей Николаевич санитаром в лагерной больнице. Там же он и умер от туберкулеза легких — на 68-м году жизни, 7 апреля 1951 г. Похоронили генерала вблизи села Шевченко Тайшетского района Иркутской области. Его могила была обозначена только лагерным номером 4–36…

5 июня 1996 г. Главная военная прокуратура России полностью реабилитировала Сергея Николаевича Войцеховского. А 28 октября 1997 г. указом президента Чехии Вацлава Гавела генерал был посмертно награжден высшим орденом Чехии — Белого Льва 3-й степени с формулировкой «За выдающиеся заслуги в области обороны и безопасности государства».

Долгое время художница замкнуто жила в Париже, хватаясь за любую возможность работы и общаясь только с узким кругом соотечественников. Командировка на несколько месяцев затягивалась сама собой, постепенно налаживался какой-никакой заграничный быт… В 1925-м и 1928-м к матери приехали двое старших детей, Александр и Екатерина, младшие остались в СССР. Относительно яркими моментами в ее заграничном периоде были поездки в Марокко в 1928 и 1932 гг. — очарованная Магрибом Серебрякова привезла из Африки множество эскизов и зарисовок. В остальном же парижские годы были почти беспросветными — мизерные заработки, неуспех нескольких персональных выставок. К. А. Сомов так писал о Серебряковой: «Непрактична, делает много портретов даром за обещание рекламировать, но все, получая чудные вещи, её забывают, и палец о палец не ударят». Серебрякова подумывала о возвращении в СССР, но тут как раз подвернулся выгодный оформительский заказ в Бельгии. А потом началась Вторая мировая война…

После войны Серебрякову звали домой многие — и дети, и известные советские художники. Но после тяжелой болезни и двух операций Зинаида Евгеньевна уже не рисковала отправляться в дальнюю дорогу. Только в 1960 г. к матери приехала дочь Татьяна, работавшая художником во МХАТе. А весной 1965-го художница впервые после 40-летнего перерыва смогла побывать на Родине — в Москве, Ленинграде и Киеве с огромным успехом прошли ее выставки.

Зинаида Евгеньевна рано начала казнить себя за странный — иного слова не подберешь — поворот судьбы, сделавший ее, более чем русскую по духу художницу, эмигранткой. «Вообще я часто раскаиваюсь, что заехала так безнадежно далеко от своих», — писала она ещё в 1926 г. А в старости добавляла: «Ничего из моей жизни здесь не вышло, и я часто думаю, что сделала непоправимую вещь, оторвавшись от почвы…» К счастью, Серебрякова ошиблась — ее картины нисколько не «выпали» из контекста русской художественной жизни, по-прежнему восхищают любителей искусства всех возрастов и высоко ценятся коллекционерами. Так, пастель «Лежащая обнаженная», созданная в 1929-м в Париже, в июне 2008 г. ушла с аукциона «Сотбис» за 1 миллион 72 тысячи фунтов стерлингов.

19 сентября 1967 г. Зинаида Евгеньевна Серебрякова скончалась в Париже на 82-м году жизни. Могила великой русской художницы находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

В начале 1910-х Ходасевич начал жизнь профессионального литератора — писал многочисленные рецензии, фельетоны, рассказы, хронику, много переводил. Деньги это в то время приносило неплохие. В 1910–1911 гг. он пережил мучительный роман с Е. В. Муратовой (образ «царевны» еще долго встречался в его стихах), а год спустя познакомился с Анной Ивановной Чулковой, младшей сестрой писателя Г. И. Чулкова (шесть лет спустя они поженились). Ей он посвятил вторую книгу «Счастливый домик» (1914), в которой заметна ориентация на эстетику пушкинской поры, четче начала прослеживаться связь Ходасевича с поэтами XIX столетия — Вяземским, Баратынским, Тютчевым, Фетом, Случевским, Анненским. От типичных «символистских» штампов начала века поэт успешно избавился, теперь он говорил собственным, негромким, но отчетливо различимым голосом. «Счастливый домик» пользовался успехом — книга выдержала три переиздания.

В отличие от большинства русских поэтов на Великую войну 1914–1918 гг. Ходасевич почти не отреагировал. Сам он на фронт не попал из-за тяжелой формы туберкулеза, которая развилась весной 1916-го из-за падения с балкона второго этажа. Февральский переворот 1917 г. поэт принял восторженно, хотя раньше к политике был равнодушен. Теперь же, как большинство россиян, он поверил в то, что революция приведет к мгновенному волшебному обновлению людей и отношений между ними. С неменьшим энтузиазмом встретил и октябрьские события — ему казалось, что наконец-то закончилась власть «культурных хамов, военно-промышленных воров», что Россия станет «умной трудовой страной, ибо умен только тот, кто трудится». Несмотря на то что к партии большевиков Ходасевич не принадлежал, он признавался, что многое в большевизме ему «глубоко по сердцу». В 1917–1920 гг. поэт жил и работал в Москве — читал лекции в литературной студии московского Пролеткульта, служил в Театральном отделе Наркомата просвещения, заведовал московской Книжной палатой и московским отделением издательства «Всемирная литература». Несмотря на то что жизнь в разоренной Москве была невыносимо тяжелой, в это время в «домишке низком и плюгавом» в 7-м Ростовском переулке были созданы многие лучшие стихотворения Владислава Фелициановича.

В ноябре 1920 г. тяжелобольной Ходасевич расстался с родным городом — он перебрался в Петроград, где с помощью Горького получил две комнаты в общежитии «Дом искусств». Именно к концу 1910-х гг. относится окончательное становление репутации Ходасевича как одного из главных русских поэтов ХХ столетия. Почти каждое его новое стихотворение становится событием. «Ходасевич… для меня крайне крупная величина, поэт-классик и — большой, строгий талант» — так отзывался о нем М. Горький. Новые книги Ходасевича «Путем зерна» (1920) и «Тяжелая лира» (1922) многими ценителями считаются его высшими достижениями. Стилистика Ходасевича стала неизысканней и строже, главной темой поэта становятся взаимоотношения поэта с собственной душой и внешним миром, зачастую плоским и пошлым, но обладающим тем не менее своей «маленькой правдой». Суховатые, зачастую горькие по настроению и слегка циничные стихи Ходасевича принесли ему прозвище «любимого поэта тех, кто не любит поэзию».

Своеобразным рубежом для Ходасевича, да и для многих его современников, стал 1921 год — год разгрома Кронштадтского восстания, смерти Блока, расстрела Гумилёва, начала НЭПа. «Гайки» в советском искусстве закручивались все туже, перспективы были туманны, а больше всего Ходасевича страшил возврат к «диктатуре бельэтажа» — буржуа. «Я понимаю рабочего, я по какому-нибудь, может быть, пойму дворянина, бездельника милостию божиею, но рябушинскую сволочь, бездельника милостию собственного хамства, понять не смогу никогда, — писал он. — Пусть крепостное право, пусть Советы, но к черту Милюковых, Гучковых и прочую демократическую погань».

Ходасевич принял тяжелое для него решение — временно уехать за границу. Тем более что он встретил начинающую поэтессу Нину Берберову, с которой решил связать свою судьбу. При помощи посла Литвы в РСФСР Юргиса Балтрушайтиса и А. В. Луначарского ему удалось получить загранпаспорт (с формулировкой «для поправления здоровья»), и 22 июня 1922 г., даже не попрощавшись с женой Анной (этим поступком он мучился потом всю жизнь), Ходасевич вместе с Берберовой пересек советско-латвийскую границу. Из Риги они направились в Берлин, где провели около года. В столице Германии кипела культурная жизнь, работали десятки эмигрантских издательств, газет и журналов, Ходасевича все знали, так что возможности для относительно безбедной жизни и работы были.

На протяжении нескольких лет Ходасевич не воспринимал себя эмигрантом. «Могу ли я вернуться? Думаю, что могу, — писал он жене в Петроград в октябре 1923-го. — Никаких грехов за мной, кроме нескольких стихотворений, напечатанных в эмигрантской прессе, нет… В Кремле знают, что я не враг». Сам Ходасевич принимал участие в издававшемся Горьким журнале «Беседа», много публиковался в советских изданиях. Впрочем, все это было до поры до времени. В декабре 1923 г. Ходасевич и Берберова покинули Берлин, переставший к тому времени быть центром русской эмиграции, и начали тяжелую странническую жизнь — Прага, Венеция, Рим, Париж, Лондон, Белфаст, Сорренто… «Все это красиво звучит, — признавался поэт, — но — как трудно и сложно все это, а главное — как это далеко от былых поездок за границу!» В марте 1925 г. советское полпредство в Италии отказалось продлевать ему визу и потребовало немедленного возвращения в СССР. Ходасевич отказался. К этому времени он уже понял, что с Советской властью ему не по пути.

С 1925 г. поэт жил в Париже. В отличие от Берлина, здесь возможностей было гораздо меньше, и Ходасевич был вынужден хвататься за любую работу. Он сотрудничал в газетах «Дни», «Последние новости», журнале «Современные записки», а с февраля 1927 г. до смерти — в газете «Возрождение». В том же году вышел последний прижизненный поэтический сборник Ходасевича. Цикл «Европейская ночь» посвящен противостоянию Поэта и Обыденности — мира Европы 1920-х, полного «уродиков, уродищ, уродов», по-экспрессионистски рваного и пугающего. Своеобразным символом этого мира стал для Ходасевича Берлин, поэтическим путеводителем по которому могут служить многие стихи поэта.

После 1928 г. поэт полностью переключился на мемуарную прозу и критику — за десять лет им было написано чуть больше десятка стихотворений. Причинами были необходимость постоянно зарабатывать деньги на жизнь и общий упадок интереса к поэзии. Главными достижениями Ходасевича 1930-х гг. стали классическая биография Г. Р. Державина, книга воспоминаний «Некрополь» и сборник статей «О Пушкине». Пушкин был для Ходасевича главным авторитетом в жизни и творчестве, в одном из стихотворений он писал: «…А я с собой мою Россию в дорожном уношу мешке». Имелись в виду «восемь томиков» — собрание сочинений Пушкина, которое поэт вывез с собой за границу.

В апреле 1932 г. Ходасевича покинула Нина Берберова, ее уход стал для поэта тяжелейшим ударом, от которого он так и не смог до конца оправиться. Вскоре Ходасевич женился на Ольге Марголиной, впоследствии погибшей в Освенциме. Парижский быт оставался невыносимо тяжелым: убогая квартирка, журналистская работа ради куска хлеба, общая беспросветность и осознание ненужности своего творчества. Время от времени мелькали мысли о возвращении на Родину. Но, как сам поэт признавался в 1937-м, «никаких решительных шагов я не делал — не знаю даже, в чем они должны заключаться. Главное же — не знаю, как отнеслись бы к этим шагам в Москве (хотя уверен „в душе“, что если примут во внимание многие важные обстоятельства, то должны отнестись положительно)».

Но мечты о возвращении в Москву так и остались мечтами. В конце 1930-х здоровье поэта, бывшее подорванным с детства, окончательно расшаталось. Скончался Владислав Фелицианович Ходасевич в Париже в 6 часов утра 14 июня 1939 г. от рака печени, после мучительной операции, в возрасте 53 лет. Его похоронили на кладбище Булонь-Биянкур.

Творчество Владислава Ходасевича оказало огромное влияние на многих отечественных поэтов ХХ и ХХI столетий. «Возвращаться» на Родину его имя начало с «самиздатом» в начале 1960-х, в 1967-м впервые появилась подборка стихов Ходасевича в журнале «Москва», а «официальным» русским классиком поэт был признан в конце 1980-х.

В начале ХХ в. в русской поэзии существовало множество течений, выпускавших собственные манифесты и зачастую боровшихся между собой. Каждое претендовало на то, чтобы быть законодателем мод в поэзии. Не избежал этого и Северянин — в 1912-м он основал эгофутуризм, последователями которого стали Константин Олимпов, Вадим Баян, Иван Игнатьев, Василиск Гнедов и Георгий Иванов. Совместно с кубофутуристами эгофутуристы даже провели в Крыму собственную «олимпиаду». Впрочем, ничем особенным движение себя не зарекомендовало и вскоре сошло на нет.

В 1913 г. к Северянину пришла настоящая слава — его сборник «Громокипящий кубок», восторженное предисловие к которому написал Сологуб, стал, говоря современным языком, всероссийским бестселлером: за год он выдержал 7 (!) переизданий. На какое-то время поэт стал настоящей суперзвездой эстрады — он выступал с «поэзоконцертами» по всей стране, у него были толпы восторженных поклонников. Сейчас стихи Северянина тех лет воспринимаются скорее с иронией — уж больно много в них «изысканного» в плохом смысле слова. Но некоторые его строки — «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском, / Весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском…» или «Я, гений Игорь Северянин, своей победой упоен…» — стали одними из символов русской массовой культуры начала ХХ в.

На протяжении 1914–1917 гг., закрепляя успех, Северянин выпустил еще несколько сборников — «Victoria Regia», «Златолира», «Ананасы в шампанском». И хотя, по большому счету, это было топтание на месте и обыгрывание мотивов «Громокипящего кубка», популярность сопутствовала Северянину еще несколько лет. 27 февраля 1918 г. на вечере в московском Политехническом музее путем прямого тайного голосования он был избран королем поэтов, с небольшим отрывом победив Маяковского.

В том же году Игорь Северянин эмигрировал в Эстонию. Вначале это был просто отдых в приморской деревне Тойла, в которой поэт полюбил бывать еще с 1912-го. Но начавшаяся вскоре Гражданская война сделала возвращение в Россию невозможным, а в 1920-м Эстония провозгласила независимость. Волей-неволей Северянину пришлось стать жителем новой страны. В 1921 г. он женился на дочери плотника из Тойлы, поэтессе и переводчице Фелиссе Круут (14 лет спустя они расстались, в чем Северянин потом очень раскаивался).

Эмигрантские годы стали для Северянина довольно плодотворными. В 1919–1923 гг. у него вышло 9 новых сборников, с 1922 г. он осваивает новый жанр автобиографического романа в стихах («Падучая стремнина», «Роса оранжевого часа», «Колокола собора чувств»). Наиболее значительным стал изданный в Белграде сборник «Классические розы» (1931). Стилистика Северянина изменилась, стала сдержаннее и интереснее. Довольно регулярно проходили и выступления поэта, в том числе и зарубежные: в 1921-м его приглашали в Литву и Латвию, в 1922-м — в Германию, в 1923-м — в Финляндию, в 1924-м — в Латвию, Польшу и Чехословакию. Везде он встречал горячий прием эмигрантской публики, помнившей и любившей его довоенные «поэзы».

Начиная с 1930-х творческая активность Северянина снизилась. «Издателей на настоящие стихи теперь нет, — признавался он. — Нет на них и читателя. Я пишу стихи, не записывая их, и почти всегда забываю». Поэт вел скромную, уединенную жизнь, довольствуясь только самым необходимым. Общаться ему было практически не с кем. По его признанию, часто он читал новые стихи только звездам в ночном небе.

Присоединение Эстонии к СССР поэт приветствовал. Но «вписаться» в советскую действительность он толком так и не успел — началась Великая Отечественная война. Умер Игорь Северянин 20 декабря 1941 г. в возрасте 54 лет в оккупированном нацистами Таллине и был похоронен на православном Александро-Невском кладбище. На его надгробном памятнике высечены стихотворные строки: «Как хороши, как свежи будут розы, / Моей страной мне брошенные в гроб!»

Пропасть в США не дал бывший русский посол Б. А. Бахметьев — он предложил Зворыкину работу бухгалтера в Закупочной комиссии. Но новоявленный эмигрант (американское гражданство он получил в 1924-м) хотел трудиться по специальности, упорно рассылал резюме по разным адресам и вскоре получил предложение от питтсбургского филиала фирмы «Вестингауз». Там Зворыкин продолжил свои исследования в области телевидения, хотя сначала руководство фирмы и не поощряло его занятий. Полное понимание Зворыкин нашел только в компании RCA, вице-президентом которой был выходец из России Дэвид Сарнофф. Впоследствии Сарнофф так вспоминал о встрече со Зворыкиным: «27 или 28 лет назад я в первый раз встретился с этим молодым человеком, который говорил с тем же самым ужасным акцентом, что и сегодня. Он с увлечением рассказывал мне об изобретенной им электронно-лучевой трубке, о больших перспективах и возможностях ее использования на практике — о создании электронного телевидения… Признаюсь, я почти ничего не понял из того первого рассказа о его изобретении, но я был очень впечатлен этим человеком… просто очарован его убедительностью. Я спросил:

— Принимая во внимание все, что вы говорите, скажите, сколько нужно выделить средств, чтобы воплотить ваши идеи на практике? Сколько нужно потратить денег, чтобы появилась реально работающая телевизионная система?

Он хитро посмотрел на меня, глубоко вздохнул и ответил очень уверенно:

— Я думаю, 100 тысяч долларов хватило бы.

Я уже тогда понимал, что работающая телевизионная система, конечно, стоит 100 тысяч. То, насколько он был прав, стало понятно только теперь. Мы потратили почти 50 миллионов долларов, прежде чем вернули хотя бы один пенс от продажи первых телевизоров. Но кто сегодня может сказать, что мы потратили эти деньги зря? Я могу с уверенностью заявить, что Зворыкин — самый лучший продавец идей из всех, кого я знал».

Перейдя в RCA, Зворыкин переехал в город Камдэн, штат Нью-Джерси. А в 1932 г. в Нью-Йорке уже прошла первая опытная телетрансляция.

В 1930-х идеи Зворыкина начали находить понимание не только в США, его наперебой приглашают для консультаций и налаживания телевещания ведущие страны. Не остался в стороне и СССР. В августе 1933 г. Зворыкин выступил перед московскими и ленинградскими инженерами с докладом «Телевидение при помощи катодных трубок». Доклад был воспринят с огромным интересом, а уже в 1938 г. в Москве состоялась первая телепередача и начался выпуск телевизоров «ТК-1», оснащенных кинескопом конструкции Зворыкина. В Советском Союзе Зворыкина принимали на высшем уровне. Достаточно сказать, что, когда Владимир Кузьмич сказал, что хотел бы увидеть Черное море, первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Берия тут же предоставил ему военный самолет.

Под впечатлением от теплого приема в СССР и встреч с родными Владимир Кузьмич принял было решение вернуться на Родину. Но на семейном совете, собравшемся в доме его сестры Анны, выступил шурин Зворыкина, профессор Горного института Д. В. Наливкин. Он без обиняков предостерег Зворыкина: «Возвращаться неразумно, для многих в СССР ты навсегда останешься сыном купца, белым офицером, бывшим американским гражданином». Не без колебаний, но Зворыкин принял доводы родственника. До 1936 г. он регулярно бывал по служебным делам в СССР, потом наступил длительный перерыв, и в следующий раз ученый приехал на Родину только в 1959-м.

Во время Второй мировой войны Зворыкин переключился на военную промышленность, был занят разработкой приборов ночного видения. В 1951 г. произошло важное событие в личной жизни ученого — он женился на своей давней знакомой, русской эмигрантке Екатерине Андреевне Полевицкой. Брак оказался очень счастливым. Во многом под влиянием жены, врача по профессии, Зворыкин заинтересовался медицинской электроникой, возглавив специальный центр в Институте Рокфеллера в Нью-Йорке. В 1954 г., с достижением 65-летнего возраста, он ушел с поста директора лаборатории электроники фирмы RCA, причем в качестве награды был назначен почетным вице-президентом компании. «Понятие отставка не имеет отношения к Владимиру Зворыкину, — сказал, прощаясь со своим знаменитым сотрудником, Дэвид Сарнофф. — Такой ученый, как Зворыкин, никогда не уходит в отставку. Его талант не увядает. Воображение и созидательный инстинкт настоящего ученого ведут его за собой, к еще более обширному познанию».

Всего В. К. Зворыкину принадлежит больше 120 патентов на различные изобретения. Его имя было занесено в Американскую национальную галерею славы изобретателей, он был удостоен более тридцати наград, в том числе Национальной медали науки США, премии пионера Американской ассоциации промышленников, ордена Почетного легиона Франции, ордена Почета Италии. В составленном в США рейтинге «1000 лет — 1000 человек» имя Зворыкина вошло в первую сотню вместе с именами Толстого, Достоевского, Петра I. Один из коллег назвал Зворыкина «подарком Американскому континенту». Но поскольку главное изобретение Зворыкина — телевидение — не знает границ, правильнее было бы назвать его «подарком всему миру».

Впрочем, под конец жизни сам изобретатель довольно скептически оценивал собственное главное детище, признаваясь, что «создал монстра, способного промыть мозги всему человечеству». «Я никогда бы не позволил своим детям даже приближаться к телевизору, — признавался Зворыкин. — Это ужасно, что они там показывают… Хотя, конечно, есть в нем детали, которые мне удались особенно хорошо. Лучшая из них — выключатель».

В 1967 г. Владимир Кузьмич впервые после полувекового перерыва смог побывать в родном Муроме. А вот умереть ему выпало все-таки на чужой земле. 29 июля 1982 г. он скончался вскоре после своего 94-го дня рождения и был похоронен в Принстоне.

В 1915 г. Александр Засс был тяжело ранен в бою. Очнулся он уже в плену — врачи австрийского госпиталя готовили ампутацию ног. Но Александр твердо стоял на своем — ампутация не нужна, он снова будет ходить благодаря своей лечебной гимнастике. И произошло чудо: тяжелораненый атлет встал. После выздоровления Засс трижды (!) пытался бежать из вражеского плена, дважды его ловили, жестоко наказывали за побег. Но в третий раз попытка оказалась удачной: оказавшись в венгерском городе Клаузенбурге (ныне Клуж-Напока в Румынии), где в то время выступал знаменитый цирк Шмидта, Засс явился к хозяину и попросился на работу. Тот дал ему два задания: согнуть железный прут и разорвать цепь. И хотя после плена русский атлет не был в блестящей форме, задания оказались для него пустяковыми. Через две недели он начал выступать на арене под псевдонимом Самсон.

Весть о чудо-богатыре быстро разнеслась по городу, народ валом повалил на его выступления. И однажды в цирк пришел… военный комендант Клаузенбурга. Естественно, русского пленного тут же вернули за решетку, на этот раз — в подвал местной крепости. Но Александр совершил четвертый побег — разорвал наручники, выломал решетку в окне и был таков. Добравшись до Будапешта, он устроился на работу портовым грузчиком, потом предложил свои услуги местному цирку.

И снова ему повезло. В цирке Засс встретил своего давнего знакомого еще по довоенным гастролям, венгерского атлета, чемпиона мира Яноша Чая. Тот отвез русского друга в деревню к своим родственникам и строго наказал заботиться о нем. Постепенно Александр пришел в хорошую форму. И тогда Чая представил его знаменитому итальянскому импресарио Пазолини. Работать предстояло борцом, а контракт предлагался очень невыгодный, но выбора у Засса не было, и он согласился на предложение итальянца.

Так русский атлет стал европейски знаменитым Железным Самсоном. Ему рукоплескали цирки Франции, Сербии, Италии, Швейцарии… Однообразные борцовские номера скоро надоели Зассу, и он успешно занялся… дрессурой, работал с собачками. В 1923-м ему предложил контракт парижский цирк Шарля Дебрея, там Александр выступал около года. А потом его разыскал известный британский импресарио Освальд Столл и предложил перебраться в Лондон. В Великобритании Засс окончательно закрепил за собой репутацию одного из сильнейших атлетов мира.

Именно там в 1925 г. силач встретил свою судьбу — цирковую пианистку Бетти Тильбери, которая ассистировала ему в сложнейшем номере: Самсон парил под куполом цирка, держа в зубах канат, на котором держалось пианино с игравшей на нем пианисткой. Среди других его коронных номеров, потрясавших англичан, было разрывание цепи разными группами мышц (атлет рвал цепь, которой был обмотан, без помощи рук, одним телом) и «дорожное происшествие» — Засс укладывался на землю, а его переезжал автомобиль с шестью пассажирами.

С началом Второй мировой войны Засс временно прекратил активные гастроли. Дело в том, что он так и не отказался от гражданства России, а паспорта британского подданного у него не было. Чтобы не оказаться интернированным, он переселился в городок Пэйнгтон и работал в местном зоопарке дрессировщиком.

В последний раз легендарный атлет вышел на арену в 1954 г. специально для съемок, организованных телеканалом Би-би-си. В начале 1950-х Засс приобрел небольшой участок земли с домом в городке Хокли, на улице Пламбероу-Роуд. Там русский богатырь и скончался 26 сентября 1962 г. в возрасте 73 лет. На его надгробии сделана надпись: «Сильнейший человек мира».

С началом Великой войны 1914–1918 гг. Александр, не подлежавший призыву в армию по состоянию здоровья, добровольцем поступил на 68-й санитарный поезд Всероссийского союза городов и до января 1915 г. исполнял обязанности санитара. Именно 1915-й и стал годом рождения на свет знаменитого артиста Александра Вертинского. По его воспоминаниям, он развлекал раненых солдат тем, что изображал Пьеро — гримировал лицо, к белому халату санитара пришивал цирковые помпоны и в таком виде декламировал стихи. Такие представления очень нравились раненым, и Вертинский решил попробовать перенести опыт на большую сцену. Он предложил владелице Театра миниатюр М. Арцыбушевой подготовить программу под назвнием «Песенки Пьеро», сам разработал для нее декорации и грим (который, по признанию артиста, в первую очередь помогал скрыть страх перед публикой). Программа получилась очень эффектной: Вертинский появлялся на сцене в мертвенно-желтом освещении, в гриме и костюме Пьеро и под меланхолический аккомпанемент исполнял небольшие композиции («ариетки») собственного сочинения. Современники чаще воспринимали их как песни, хотя сам Вертинский настаивал на том, что это были именно стихи, исполненные в сопровождении музыки. Безусловными «хитами» Вертинского стали «Кокаинетка», «Безноженка», «Маленький креольчик», «Я сегодня смеюсь над собой», «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Бал Господень», «Пес Дуглас». Каждая «ариетка» представляла собой маленький моноспектакль, зрителей завораживали и щемящий, надломленный грассирующий голос певца-декламатора, и точные движения его рук, и мимика.

Смелая новация Вертинского (а он, в сущности, стал родоначальником принципиально нового жанра на эстраде) имела колоссальный успех в России. На гастролях его приветствовали и столицы, и провинция, число подражателей и пародистов росло как на дрожжах. Конец популярности Вертинского положила Октябрьская революция. Можно сказать, что искусство артиста отступало вместе с Белой армией — на протяжении 1918–1919 гг. он гастролировал преимущественно на юге: Киев, Харьков, Одесса, Ростов, Екатеринослав, Севастополь… В ноябре 1920 г. пароход «Великий князь Александр Михайлович» увез «печального Пьеро» в добровольное изгнание. О своем шаге он почти сразу же начал жалеть, но делать было нечего. Купив в Константинополе греческий паспорт на имя Александроса Вертидиса, артист начал свою эмигрантскую эпопею.

Из Турции он перебрался в Румынию, затем в Польшу и Германию. Именно эмиграция, по признанию Вертинского, сделала из него настоящего профессионала, способного работать практически перед любой аудиторией. В 1925 г. Вертинский переехал в Париж, ставший ему домом на десять лет.

Годы, проведенные во Франции, стали временем творческого расцвета артиста. Он работал в лучших русских ресторанах города, дружил или тесно общался со многими представителями эмигрантских политических и культурных кругов, написал такие знаменитые песни, как «Пани Ирена», «Испано-Сюиза», «Мадам, уже падают листья», «В синем и далеком океане». Осенью 1934 г. с триумфом прошли гастроли Вертинского в США, где состоялась премьера одной из самых пронзительных его песен — «Чужие города». Но «прорыва» на американской сцене не состоялось — блестяще владевший французским и немецким Вертинский почему-то на дух не переносил английского языка, он казался ему отвратительным.

В 1935 г. ветер эмигрантских странствий занес Вертинского в Шанхай, где проживала тогда большая русская колония. Работы по-прежнему было много, но в Китае она оплачивалась гораздо хуже, чем во Франции. После того как артист в мае 1942 г. женился на грузинской эмигрантке Лидии Циргвава, он вынужден был выступать по два раза в день, причем каждый раз перед концертом выкупал из ломбарда фрак, а после выступления сдавал его обратно. В Китае у Вертинских родилась дочь Марианна. Вторая дочь, Анастасия, появилась на свет уже в Москве, обе впоследствии стали знаменитыми актрисами.

Все чаще и чаще посещали Вертинского мысли о возвращении на Родину. Попытки вернуться он предпринимал еще в начале 1920-х, в Польше и Германии, но тогда не был услышан. В 1937-м уже самого Вертинского пригласили в посольство СССР в Китае и предложили вернуться. Однако уехать сразу помешали долги, сначала нужно было расплатиться с кредиторами. А потом началась Вторая мировая война, и вопрос с возвращением повис в воздухе. Только в 1943-м, после личного обращения Вертинского к наркому иностранных дел В. М. Молотову, ему было разрешено приехать в СССР. В ноябре 1943 г. артист впервые после многолетнего перерыва снова ступил на родную землю. С этим моментом связана легендарная история: выйдя в Чите из вагона с чемоданом, Александр Николаевич огляделся и с горечью заметил: «Я не узнаю Россию!» Поставив чемодан на перрон, он опустился на колени, чтобы поцеловать землю, а когда поднялся — чемодана уже не было. «Узнаю тебя, Россия!» — якобы воскликнул Вертинский…

Началась жизнь на Родине — в сущности, в новой стране, где многое было чуждо и непонятно Вертинскому. Когда в Министерстве культуры секретарша заполняла на него анкету и поинтересовалась, народный он артист или заслуженный, Александр Николаевич ответил: «Деточка, у меня нет ничего, кроме мирового имени». Но он искренне старался «вписаться» в советский быт, участвовал в концертах для бойцов Красной армии, включал в репертуар песни на стихи советских поэтов, сам написал два стихотворения о Сталине. В 1950 г. Вертинский впервые после огромного перерыва снялся в кино — сыграл кардинала в фильме «Заговор обреченных», за что был удостоен Сталинской премии 2-й степени. Из киноработ Вертинского 1950-х наиболее яркой получилась роль Князя в «Анне на шее», его картавая реплика «Прэлэстно, прэлэстно!» вошла в фольклор.

Но, несмотря на внешнее благополучие (трехкомнатная квартира на улице Горького тогда была несбыточной мечтой и для многих куда более успешных людей), положение Вертинского в СССР было все же более чем странным. Его не преследовали, не запрещали, но, что называется, держали на задворках советской культуры, делая вид, что феномена по имени Вертинский попросту нет. Его творчество подвергалось пристальной цензуре (из 100 с лишних вещей, бывших в репертуаре мастера, к исполнению разрешили только тридцать), пресса писала о нем редко и сдержанно, его песни не звучали по радио. И все же он был кумиром миллионов — на каждый концерт мэтра билеты брались с боем, причем «на Вертинского» мечтали попасть и те, кто успел застать его дореволюционное творчество, и молодежь.

21 мая 1957 г. Вертинский дал свой последний концерт — выступил в ленинградском Доме ветеранов сцены. В тот же день Александр Николаевич скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности в номере гостиницы «Астория». Великого артиста похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. А созданный им незабываемый образ, песни, роли в кино продолжают жить в русской культуре.

Именно на РБВЗ (а с 1912 г. Сикорский был также его главным конструктором и управляющим) молодым конструктором были созданы его шедевры — первые в мире тяжелые многомоторные самолеты. Кстати, идею создания таких машин конструктору невольно подсказал… обыкновенный комар: осенью 1911-го Сикорский чудом не потерпел катастрофу на одном из своих самолетов, в карбюратор двигателя которого попало насекомое. После этого случая Сикорский решил, что силовую установку на аэроплане во избежание таких случаев нужно дублировать. И в марте 1913-го появился четырехмоторный С-9 «Гранд» (в мае его переименовали в «Большой Русско-Балтийский», а в июне — в «Русский витязь»). Машины такого класса, скорости и грузоподъемности появились за рубежом лишь через несколько лет. В сентябре того же года самолет-гигант погиб на земле из-за нелепой случайности (пролетавший над ним аэроплан… потерял двигатель, который упал именно на «Русского витязя»), но к производству уже был готов улучшенный вариант «Витязя» — «Илья Муромец». Эта машина, совершившая первый полет 10 декабря 1913-го, пошла в серию и стала основой русской бомбардировочной авиации времен Первой мировой. «Ильи Муромцы» были сведены в особое подразделение — Эскадру воздушных кораблей, напрямую подчиненную Ставке Верховного главнокомандующего. Прекрасно вооруженные «Муромцы» были практически неуязвимы для истребителей противника, и за всю войну русская авиация потеряла в боях только два самолета этого типа.

За неполных шесть лет деятельности Игорем Сикорским были разработаны 25 моделей самолетов и 2 вертолета. К 28 годам талант конструктора достиг полного расцвета, когда грянула Февральская революция.

Как и всю страну, РБВЗ залихорадило: забастовки, митинги, откровенный саботаж. Революция погубила сразу шесть новых самолетов Сикорского — они так и остались на конвейере. Начались угрозы и самому конструктору. Перед лицом опасности он принял предложение правительства Франции о переезде в Париж и в марте 1918-го через Мурманск покинул родину, как оказалось — навсегда.

Франции не было суждено стать Сикорскому вторым домом. Первая мировая завершилась, надобности в строительстве многомоторных бомбардировщиков больше не было. В 1919-м Игорь Иванович перебрался в США, где после нескольких лет учительства сумел создать маленькую компанию «Сикорски Аэро Инжиниринг Корпорейшн». Ее костяк составили русские эмигранты, имевшие отношение к авиации. Финансовую помощь фирме тоже оказывали русские, в том числе знаменитый композитор С. В. Рахманинов.

В 1924-м в воздух поднялся первый американский самолет Сикорского — построенный в курятнике двухмоторный биплан S-29, рассчитанный на 12 пассажиров. Затем последовали новые модели: разведчики, пассажирские, легкие авиетки… Большие надежды фирма возлагала на самолет S-35, предназначенный для трансатлантических линий, но он разбился на старте при загадочных обстоятельствах. Долгожданным прорывом для авиакомпании стала двухмоторная «летающая лодка», десятиместная S-38. Заказы потекли рекой, появился собственный завод в городе Стрэтфорд, штат Коннектикут. В июне 1929-го компания «Сикорски» вошла в состав корпорации «Юнайтед Эйкрафт энд Транспорт», что помогло ей избежать последствий Великой депрессии начала 1930-х.

В 1930-х фирма Сикорского продолжала оставаться прибежищем для русских эмигрантов. Заместителем Игоря Ивановича на ней трудился талантливый конструктор и ученый Михаил Евгеньевич Глухарев. Об инженерах Борисе Лабенском и Николае Гладкевиче Сикорский говорил, что «они готовы умереть за меня, так же как я за них». Шеф-пилотом фирмы трудился знаменитый пилот Борис Васильевич Сергиевский. Многие эмигранты работали на фирме чертежниками, уборщиками, охранниками. Некоторые из них затем открыли собственные предприятия, сделали яркие карьеры в вузах Америки. А небольшой Стрэтфорд благодаря фирме Сикорского стал одним из самых «русских» городов США — там появились православный храм, русская опера, а несколько городских районов до сих пор носят такие «американские» названия, как Чураевка, Дачи, Русский Пляж…

Вслед за небольшой «летающей лодкой» настала очередь настоящих «крылатых клиперов» — четырехмоторных S-42, составивших основу парка авиакомпании «Пан-Америкэн». Именно они в 1937 г. начали регулярные пассажирские перевозки через Атлантику. Однако руководство корпорации «Юнайтед Эйркрафт», убежденное в том, что время больших летающих амфибий прошло, приняло решение слить фирму Сикорского с компанией «Чанс-Воут». Игорю Ивановичу вновь пришлось начинать карьеру практически с нуля. По совету друзей он вспоминает свое первое детское увлечение — вертолеты и 14 сентября 1939 г. сам поднимается в воздух на первом экспериментальном вертолете своей конструкции. Его схема — одновинтовая, с автоматом перекоса и хвостовым рулевым винтом, — считалась конкурентами Сикорского тупиковой. Сейчас по ней построено 90 из 100 вертолетов в мире.

В 1942 г. в серию пошел R-4 — единственный боевой вертолет стран антигитлеровской коалиции Второй мировой войны. Успех послевоенных моделей был так велик, что фирма «Сикорски» вновь стала самостоятельной. Великобритания начинает собственное вертолетостроение с покупки лицензии на выпуск модели S-51, Франция — модели S-55. S-56 стал самым грузоподъемным и скоростным вертолетом с поршневыми двигателями в мире. А в 1954 г. в серию пошел легендарный S-58, ставший самым успешным в коммерческом плане вертолетом Сикорского.

Когда Игорь Иванович Сикорский ушел на покой (это произошло в 1958 г.), он был автором-разработчиком 17 американских самолетов и 18 вертолетов, а его компания полновластно господствовала на мировом вертолетостроительном рынке. Все президенты США, начиная с Дуайта Эйзенхауэра, пользовались вертолетами только этой фирмы. И сейчас абсолютное большинство американских боевых и транспортных вертолетов носит марку «Сикорски».

Гениальный конструктор вошел в историю не только русской и американской авиации. Он был еще и глубоко оригинальным философом-богословом, чьи труды «Невидимая встреча», «Эволюция души» и «В поисках Высших Реальностей» и сейчас высоко ценятся православными мыслителями. Сикорский неизменно поддерживал Русскую Православную Церковь в США финансами, неустанно пропагандировал в Америке русскую культуру и историю, покровительствовал многим эмигрантским фондам и общественным объединениям. Увлечениями Сикорского были автомобильные путешествия и альпинизм.

За свою деятельность Игорь Иванович был удостоен многих наград. Еще в 25-летнем возрасте он стал кавалером одного из почетнейших орденов России — Святого Владимира 4-й степени. В США его наградили медалями Давида Гугенхейма и Джеймса Уатта, дипломом Национальной галереи славы изобретателей, Мемориальным призом братьев Райт, Почетной медалью Джона Фрица за научно-технические достижения в области фундаментальных и прикладных наук (кроме него, ее был удостоен только один из «отцов авиации» Орвилл Райт). Сикорский был почетным доктором многих университетов.

Скончался Игорь Сикорский 26 октября 1972 г. в возрасте 83 лет и был похоронен в городе Истон, штат Коннектикут.

В 1916 г. Мозжухин, возмущенный тем, что в очередном фильме Бауэра главная роль досталась не ему, перешел в другую кинофирму — «Киноателье И. Ермольева», где исполнил две вершинные роли в своей карьере — Германна в «Пиковой даме» (1916) и князя Касатского в «Отце Сергие» (1918). Последняя роль, где Мозжухин с блеском сыграл своего героя на всех этапах его судьбы — мальчиком-кадетом, блестящим офицером, дряхлым стариком каторжником, — особенно потрясла зрителей.

19 февраля 1920 г. Иван Мозжухин с женой Натальей и всеми ведущими актерами Товарищества И. Ермольева навсегда покинул родину. Новая база кинокомпании разместилась в предместье Парижа Монтройе-сюр-Буа. Мозжухин быстро проявил себя не только как актер, но и как сценарист («Грустная авантюра», 1920), и как режиссер («Дитя карнавала», 1921; «Костер пылающий», 1923). На легкие комедии с участием Мозжухина французская публика ходила с удовольствием. После просмотра фильма «Кин» Александр Вертинский так написал о Мозжухине: «Я никогда не забуду того впечатления, которое оставила во мне его роль. Играл он ее превосходно. И подходила она ему, как ни одна из ролей. Он точно играл самого себя — свою жизнь. Да и в действительности он был Кином. Жизнь этого гениального и беспутного актера до мелочей напоминала его собственную».

Но условия работы во Франции не во всем устраивали актера, и в 1926–1928 гг. он пытался начать карьеру в Голливуде, подписав контракт с продюсером Карлом Лемке. По его настоянию Мозжухин взял псевдоним Москин, сделал пластическую операцию на носу. Но покорить Америку ему так и не удалось: после единственного провального фильма «Капитуляция» Мозжухин вернулся в Европу. Некоторые историки кино уверены в том, что «американский проект» Мозжухина был хорошо спланированной «спецоперацией» голливудских воротил, опасавшихся успешного и популярного в Европе актера и режиссера.

Провал в США нанес Мозжухину тяжелый удар. Работа в Германии, где он снимался у режиссера Александра Волкова, удовлетворения не приносила. Актер стал нервным и раздражительным, глушил стресс алкоголем, все чаще обращался мыслями к своему суперзвездному прошлому.

Успешной карьере не способствовали и внешние обстоятельства. На экраны уже вышли первые звуковые фильмы, а голос Мозжухина в записи звучал не слишком красиво. Единственной удачей актера в звуковом кино стал фильм Владимира Стрижевского «Сержант Икс» (1932).

Последние годы жизни бывший кумир миллионов кинозрителей провел в одиночестве. От некогда гигантского состояния ничего не осталось — сам Мозжухин относится к деньгам легко, а вокруг него всегда хватало «друзей», охотно развлекавшихся за его счет. Не ладилась и личная жизнь — браки с Татьяной Лисенко и Агнес Петерсон распались. Осенью 1938 г. у Мозжухина обострился туберкулез. Смерть великого актера наступила незадолго до его полувекового юбилея — 17 января 1939 г. в Париже, а его последним приютом стало кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

29 мая 1912 г. Нижинский дебютировал как балетмейстер — состоялась премьера поставленного им 12-минутного балета «Послеполуденный отдых фавна» на музыку К. Дебюсси. Балет вызвал разную реакцию публики — в зале раздавались и крики «Браво! Бис!», и возмущенный свист. После того как занавес опустился, балет по требованию публики тут же повторили. Театральный Париж разделился на два лагеря — одни требовали запрета спектакля за «эротизм» и ждали от артистов публичных извинений, другие, в их числе великий скульптор Огюст Роден, восхищались смелым новаторством русского артиста, открывшего новую страницу в истории балета.

Ровно год спустя, 29 мая 1913 г., Нижинский поставил балет «Весна священная» на музыку И. Стравинского (автором декораций был Н. Рерих). Премьера снова получилась скандальной — зрители так шумели, что заглушали оркестр, свистели, оскорбляли артистов и режиссера, выясняли отношения между собой… «Весна священная» выдержала всего шесть представлений, но навсегда осталась в истории мирового театра.

Вскоре у Нижинского завязался роман с его поклонницей, венгерской танцовщицей Ромолой де Пульски. Сблизились они на корабле, который вез танцовщика на южноамериканские гастроли, а обвенчалась пара в Буэнос-Айресе 10 сентября 1913 г. Ромола сразу же начала активно внушать мужу, что Дягилев — тиран и не дает ему спокойно работать. Под ее влиянием Нижинский отказался выйти на сцену в Рио-де-Жанейро и… временно потерял контракт с дягилевской антрепризой.

Великому танцовщику тут же предложили возглавить балетную труппу парижской Гранд-Опера, но Нижинский предпочел создать собственную труппу, в которой приняли участие 17 артистов, включая сестру Вацлава Брониславу, и добился контракта с лондонским театром «Палас». Несмотря на звездное имя Нижинского и богатый репертуар, гастроли антрепризы провалились. Эта неудача сильно впечатлила артиста и стала началом его разочарования в балете и самом себе.

С началом Великой войны 1914–1918 гг. Нижинский с женой и новорожденной дочкой оказался в Австро-Венгрии, в Будапеште, где, как подданный России, был интернирован. В 1916 г. он вернулся к работе по приглашению Венского театра, а затем вернулся в труппу Дягилева для гастролей в США. Впрочем, выступление Нижинского 23 октября 1916 г. в «Тиле Уленшпигеле» Р. Штрауса на сцене «Метрополитен-опера» получилось неудачным — спектакль создавался в большой спешке, и времени на репетиции почти не было.

Постепенно Нижинский стал сомневаться в себе и своем призвании. Он увлекся толстовством, начал воспринимать актерскую профессию как низкую и греховную. В сентябре 1917 г. он поставил свой последний балет «Призрак розы» К.-М. фон Вебера, а два года спустя в последний раз вышел на сцену в Швейцарии. После этого Нижинский с женой поселился в швейцарском городке Санкт-Мориц. Он много гулял в одиночестве, рисовал странные и пугающие эскизы костюмов к спектаклям, пауков с лицом Дягилева и бабочек с собственным лицом, говорил жене, что хочет оставить танцы и поехать в Россию заниматься сельским хозяйством… Мало-помалу стало понятно, что артист заболел психически. Местные врачи диагностировали шизофрению.

Жена отчаянно пыталась вытащить Нижинского из болезни, но он был безнадежен. Все, что осталось от его прежней балетной жизни, — это изумительная память: если перед больным Нижинским исполняли какую-либо из его бесчисленных партий и делали неверное па, он тут же поправлял танцовщика.

Вацлав Фомич Нижинский скончался в Лондоне 11 апреля 1950 г., в возрасте 60 лет. В 1953 г. его прах был перевезен во Францию и похоронен на парижском кладбище Монмартр. Творческая жизнь Нижинского продолжалась всего десять лет, но он навсегда остался в истории культуры как один из символов свободного и вдохновенного творчества, граничащего с безумием, великий «клоун Божий», чей незабываемый образ до сих пор вдохновляет артистов балета.

Побег из Симферополя спланировали тщательно. Сам Соколов загримировался под раненого румынского солдата, его жена — под медсестру, сына Игоря спрятали среди чемоданов и узлов. Так удалось пересечь границу СССР и Румынии. Через семь месяцев мытарств Соколовы наконец-то достигли желанной Швейцарии. Вскоре семья художника перебралась в Лихтенштейн. Там Соколов продолжил работать, его портреты и картины «Вильгельм Телль», «Последние шаги на Родине», «У креста», «Непобедимый Ленинград», «Взятие Суворовым крепости Измаил» пользовались у местной публики большим успехом. Персональные выставки художника состоялись в Тироле и Инсбруке. В 1945-м картины Соколова выставлялись в Париже на вернисаже, организованном Союзом советских патриотов.

Однако в послевоенной Европе Соколовы не чувствовали себя в безопасности, и в 1950-м семья решила перебраться в Аргентину. Начинать уже во второй раз пришлось с нуля — чужая далекая страна, незнакомый язык, никаких знакомых и связей… Но Соколов сумел найти ключ к сердцам местной публики. Вдохновившись биографией национального героя Латинской Америки Хосе де Сен-Мартина, он написал картину «Генерал-освободитель Хосе де Сен-Мартин пересекает Анды» и представил ее на выставке, посвященной 100-летию со дня смерти генерала. Несмотря на то что Соколов не являлся гражданином Аргентины, его работа получила золотую медаль и диплом министерства культуры. Знатоков особенно восхитило мастерство, с которым были написаны батальные сцены — художнику пригодилось полученное когда-то в Твери военное образование. В 1953-м картина была куплена Национальным конгрессом Аргентины и выставлена в его главном зале.

После этого успеха Соколов быстро превратился в востребованного художника, много работал по заказам музеев и министерств Аргентины. Знаменитой стала его картина «Армия генерала Бельграно переправляется через Парану», а в 1954-м по заказу мэрии Буэнос-Айреса Соколов выполнил четыре крупных панно — «Колумб открывает Америку», «Конкистадоры», «Порт Аргентины» и «Аргентина сегодня». Пресса отмечала, что картины русского художника «являются достоянием Аргентины и имя Анатолия Соколова никогда не будет там забыто». Полотна Соколова с успехом выставлялись и в других странах континента — Чили, Боливии, Парагвае…

В 1962 г. в Буэнос-Айрес неожиданно пришло письмо из США — Соколова разыскивал его пропавший еще во время Гражданской войны брат. Анатолий Александрович и его семья немедленно переехали к нему в Калифорнию. Там начался четвертый и последний период творчества художника — американский. Исторические полотна «Лексингтон», «Зимний марш генерала Джорджа Вашингтона», «Русские купцы торгуют с индейцами в крепости Форт-Росс» принесли Соколову славу одного из лучших живописцев США. В последние годы жизни художник работал над циклом из 12 полотен, которые должны были показать процесс образования Соединенных Штатов. В 1965 г. он возглавил Союз русских художников в Сан-Франциско.

Несколько особняком стоят полотна Соколова, посвященные далекой Родине. Живя в Аргентине, а затем в США, он создал целый цикл трогательных и лиричных полотен, пропитанных ностальгией по России. Это «Охота на медведя», «Три поколения», «Летний сад», «Старый Петербург», «Отдых на сенокосе», «Танцы в деревне».

В мае 1971 г. А. А. Соколов скончался на 80-м году жизни в Сан-Франциско. Сейчас его работы хранятся в музеях и частных коллекциях по всему миру, некоторые из них вернулись на Родину художника — так, в 2000 г. сын А. А. Соколова Игорь подарил полотно отца «Взятие Суворовым крепости Измаил» петербургскому музею Суворова. В истории живописи, пожалуй, не найдется второго художника, творчество которого стало достоянием четырех таких разных стран — России, Швейцарии, Аргентины и США.

Призванием монахини Марии стала помощь ближнему — она делала все, чтобы облегчить жизнь в эмиграции отчаявшимся, опустившимся, лишившимся работы и цели в жизни соотечественникам. На протяжении 1930-х мать Мария трудилась не покладая рук: работала в Русском Студенческом Христианском движении, координировала деятельность православной молодежи во Франции, Латвии и Эстонии, участвовала в многочисленных съездах, выступала с докладами, встречалась с русскими рабочими. Современники запечатлели облик смиренной, всегда готовой прийти на помощь женщины, излучавшей доброту и сострадание. Например, в одной русской шахтерской семье, жившей в Пиренеях, мать Марию встретили раздраженными словами: «Вы бы лучше убрали у нас, чем доклады читать!» Мать Мария тут же взяла ведро, тряпку и принялась за уборку. После этого пристыженные шахтеры долго извинялись перед ней и усадили обедать. В другой раз, в Марселе, она силой вытащила из притона двух молодых наркоманов.

В сентябре 1935 г. мать Мария и отец Димитрий (Клепинин) создали объединение «Православное дело», штаб-квартира которого разместилась на парижской улице Лурмель, 77. Не миновала мать Марию и тяжелая личная драма — ее дочь Гаяна в 1935-м уехала в Москву, где через несколько месяцев скоропостижно скончалась.

После оккупации Парижа нацистами мать Мария организовала доставку продовольствия заключенным концлагеря Компьень. Когда в июне 1942 г. в Париже начались массовые аресты евреев, монахиня три дня провела на велодроме, куда сгоняли арестованных, и сумела спасти четырех детей, вынеся их с велодрома в мусорных баках.

8 февраля 1943 г. на улицу Лурмель, 77 нагрянуло гестапо. Был арестован сын матери Марии, 18-летний Юрий, на следующий день взяли и ее саму. Сначала арестованную заточили в форт Роменвиль, в конце февраля перевели в концлагерь Компьень. 27 апреля 1943 г. в числе 213 заключенных мать Мария была отправлена в женский концлагерь Равенсбрюк и 31 марта 1944 г., накануне Пасхи, казнена в газовой камере. По легенде, на смерть она отправилась добровольно вместо другой приговоренной женщины.

В Советском Союзе имя матери Марии никогда не звучало громко. Тем не менее в 1982 г. на экраны вышел посвященный ее судьбе художественный фильм «Мать Мария», где роль Е. Д. Кузьминой-Караваевой исполнила Людмила Касаткина. 16 января 2004 г. мать Мария была канонизирована как преподобномученица Константинопольским патриархатом.

С 1926 г. Антипова работала в Женеве, в Институте Жан-Жака Руссо (с 1975 г. — факультет психологии и педагогики Женевского университета) под руководством одного из крупнейших психологов ХХ столетия Эдуара Клапареда. Три года спустя русская эмигрантка получила неожиданное предложение — правительство Бразилии приглашало ее организовать в стране школы и приюты для детей из неблагополучных семей. Контракт с ней заключили на три месяца, и Елена Владимировна отправилась в длинное путешествие через океан. Вряд ли сама она тогда думала, что останется в Бразилии навсегда, но вышло именно так. Антипова искренне полюбила далекую латиноамериканскую страну, ее историю, ее людей. «Энергичные, знающие интеллигенты — для них Бразилия и создана», — писала она.

По приезду в Рио-де-Жанейро Елена была направлена в юго-восточный штат Минас-Жерайс, точнее, в его столицу — город Белу-Оризонте. Там она развернула активную деятельность. При поддержке местного священника отца Альваро Неграмонте создала Дом юного рабочего, скаутскую организацию, школу-приют для детей с особенностями развития «Колония Розарио». В 1932 г. ею было основано Общество Песталоцци для помощи детям, нуждающимся в социальной коррекции. Антипова настаивала на том, что в учебный процесс нужно вовлекать каждого ребенка, даже того, на ком стоит клеймо безнадежно неспособного. Одной из первых она начала работать с детьми, больными синдромом Дауна. В сущности, Елена Антипова стала основательницей бразильской психологии как науки.

В Латинской Америке Елена Антипова провела большую часть своей долгой жизни — 45 лет. За заслуги перед страной она была удостоена высшей государственной награды Бразилии — Национального ордена Южного Креста, получила медаль «За заслуги в области образования».

Скончалась Елена Владимировна 9 августа 1974 г. в возрасте 82 лет. Она завещала похоронить себя рядом с одним из своих подопечных, больным синдромом Дауна. Могила русской ученой, ставшей гордостью Бразилии, находится в городе Белу-Оризонте. Сейчас в Бразилии существуют фонд и институт имени Антиповой, регулярно проводятся научные конференции ее памяти. В Россию имя великого психолога и подвижницы Елены Антиповой начало возвращаться только недавно.

Но главным изобретеним Понятова и его компании стал видеомагнитофон. Презентация новинки состоялась 14 марта 1956 г. в Национальной ассоциации радиотелевизионных журналистов в Чикаго. Модель VRX-1000 произвела настоящую революцию в мире телевидения — в ноябре 1956 г. в эфире телекомпании CBS впервые вышел выпуск новостей в записи. В 1957-м «Ампекс» была награждена высшей телевизионной премией «Эмми», а еще год спустя видеомагнитофоны «Ампекс» начало использовать американское космическое агентство NASA. Другим важным изобретениям Понятова стала технология дистанционного управления телевизором.

Став необходимым телевизионному бизнесу, «Ампекс» не стояла на месте: в 1967 г. на рынке появился аппарат замедленного воспроизведения сигналов «Ampex HS-100», который оценили прежде всего спортивные комментаторы — ведь теперь самые острые моменты матчей можно было повторить в замедленном темпе. В 1975-м, с появлением первых видеоклипов, эта технология обрела второе рождение. За четыре года до того началось широкое производство бытовых видеомагнитофонов (первая модель стоила 1500 долларов), а в середине 1980-х они стали привычной принадлежностью практически любого дома.

В 1955–1970 гг. Понятов занимал пост председателя совета директоров «Ампекса». Выйдя в отставку, он активно участвовал в общественной и научной жизни США: основал кафедру физики при Стэнфордском университете, был председателем Общества русских летчиков США, Общества друзей Дома Святого Владимира, попечителем нескольких благотворительных фондов.

Уже будучи преуспевающим американским бизнесменом, Александр Понятов не оставлял надежд на открытие филиала своей компании в СССР. В 1974 г. он даже встречался по этому поводу с представителями советского Гостелерадио, но, увы, «Ампекс» в Советском Союзе так и не заработала. Это глубоко ранило Александра Матвеевича. О его любви к Родине свидетельствует красноречивый факт: перед входом в любой филиал своей компании он велел сажать две березки. Посадили их даже в Африке. В тамошнем климате они не прижились, и тогда Понятов приказал посадить деревца под стеклянными колпаками, где поддерживались постоянная температура и влажность.

Скончался русский изобретатель и бизнесмен Александр Понятов 24 октября 1980 г. в калифорнийском городе Пало-Альто, в возрасте 88 лет. А основанная им компания «Ампекс» до 1995 г. держала стопроцентное мировое лидерство в области разработки и совершенствования видеомагнитофонов.

В 1930-х поэзия Цветаевой достигла подлинного совершенства. Нервная, интимная цветаевская стилистика осталась в русской литературе уникальной — ее можно было только слепо копировать. К сожалению, далеко не все современники Цветаевой ценили и понимали ее творчество. Многим оно казалось вычурным, «типично женским», слишком эмоциональным и даже истеричным.

«Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход — от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода», — горько вспоминала Цветаева эти дни. Сергей Эфрон мало-помалу начал склоняться к мысли о переезде в СССР и начал сотрудничать с советской разведкой.

В 1937 г. Ариадна, уже давно разделявшая взгляды отца, а затем и сам Сергей Эфрон покинули Францию и переехали в СССР. Через некоторое время за ними отправилась и Цветаева с сыном — даже маленький Мур просил маму вернуться в Россию.

Однако этот переезд не принес никакой радости семье. 27 августа 1939 г. была арестована Ариадна, 10 октября — Сергей Эфрон. Менее чем через год Эфрон был расстрелян. Ариадна прошла через лагеря и была реабилитирована только в 1955 г.

Цветаева оказалась в изоляции, как жена и мать «врагов народа». С трудом она получила временное жилье в Москве. Поэтессу с сыном преследовала нищета, приходилось зарабатывать на жизнь переводами.

После начала Великой Отечественной войны Цветаева уехала из Москвы и 8 августа 1941 г. поселилась в небольшом городке Елабуга. Но у великой поэтессы уже не осталось сил на борьбу с новыми потрясениями. 31 августа 1941 г. Марина Цветаева покончила с собой. Ее сын Георгий (Мур) погиб на фронте в июле 1944-го.

Поэтесса похоронена на Петропавловском кладбище Елабуги. По поводу точности места ее захоронения до сих пор спорят биографы: в 1960 г. сестра Цветаевой Анастасия установила на южной стороне кладбища, среди могил 1941 г., крест, оповещавший, что «в этой стороне похоронена Марина Цветаева». Позднее там же был установлен памятник.

Творчество Цветаевой возвращалось на Родину «дозированно». Но ее имя, невзирая на все препоны, уже через 20 лет после гибели вошло в пантеон величайших поэтов России.

После революции для Алехина наступило смутное время. По-видимому, четких политических убеждений он не имел, поэтому остался в Советской России. Приглашение поучаствовать в одном из турниров едва не стоило ему жизни: в Одессе шахматист был арестован местной чрезвычайкой и в апреле 1919-го приговорен к расстрелу. Спасло Алехина только вмешательство члена Всеукраинского ревкома Мануильского. Вернувшись в Москву, Александр Александрович устроился работать переводчиком в аппарат Коминтерна и… в Московский уголовный розыск. Конечно, не забывал и о шахматах: в 1920-м занял первое место на шахматном турнире Всероссийской олимпиады в Москве.

В марте 1921 г. Алехин женился на швейцарской журналистке Анне-Луизе Рюгг и вскоре получил разрешение на поездку в Латвию. Из Риги чета Алехиных направилась в Берлин. В СССР Алехин больше не вернулся, хотя первое время воспринимался всеми именно как советский шахматист. С 1923 г. он постоянно жил в Париже, два года спустя получил французское гражданство и защитил в Сорбонне докторскую диссертацию.

Жизнь Алехина состояла из постоянных разъездов по всему миру — он стал одним из немногих «гастролирующих» суперзвезд шахматного мира, которых были счастливы видеть в любой стране. В сентябре 1927 г. в Буэнос-Айресе наконец произошла встреча двух великих мастеров — Алехина и Капабланки, который с 1921-го был чемпионом мира по шахматам. По итогам 34 партий победил гениальный Алехин. На доигрывание Капабланка не явился, поздравив соперника с победой письменно. После возвращения нового чемпиона мира в Париж эмигранты устроили ему восторженный прием в Русском клубе, после которого некоторые газеты процитировали сделанное Алехиным высказывание: «Миф о непобедимости большевиков развеян, как развеялся миф о непобедимости Капабланки». Советский журнал «Шахматный вестник» отреагировал моментально: «После речи Алехина в Русском клубе с гражданином Алехиным у нас все покончено — он наш враг». Теперь ни о каком возвращении в СССР не могло быть и речи.

В конце 1920-х — начале 1930-х гг. Алехин провел множество игр, в которых с блеском подтвердил репутацию сильнейшего шахматиста мира. Так, на турнире в Сан-Ремо (1930) из 15 партий он выиграл 13, а две свел вничью. В 1932–1933 гг. Алехин провел грандиозное шахматное турне по миру, выступив в таких экзотических странах, как Филиппины, Сингапур и Новая Зеландия. Из сыгранных 1320 партий он выиграл 1165.

В середине 1930-х в карьере великого мастера наметился некоторый спад — сказывалась усталость от бесчисленных коммерческих турниров и выступлений. Алехин пристрастился к алкоголю, стал допускать грубые ошибки во время игры. В матче на звание чемпиона мира в октябре-ноябре 1935 г. он уступил голландскому шахматисту Максу Эйве. Однако ровно через два года в матче-реванше Алехин вернул себе чемпионское звание, которое сохранил до смерти.

Вскоре после начала Второй мировой войны Алехин, не подлежавший призыву по состоянию здоровья, добровольцем вступил во французскую армию в звании лейтенанта. После оккупации Франции он перебрался в «свободную зону». А затем начался самый темный период в жизни шахматного маэстро. Чтобы получить разрешение на выезд в Португалию, Алехин был вынужден написать несколько статей под общим названием «Еврейские и арийские шахматы», которые в марте 1941 г. опубликовала оккупационная газета «Паризер цайтунг». Сам Алехин впоследствии объяснял, что его статьи были изуродованы и фактически переписаны заново; некоторые его биографы оспаривают это утверждение. Но никто не может отрицать того, что в 1941–1943 гг. Алехин участвовал в семи шахматных турнирах в нацистской Германии и на оккупированных ею территориях, давал сеансы игры вслепую для офицеров вермахта. В октябре 1943-го чемпион мира был приглашен на турнир в Испанию. Оттуда он уже не вернулся, фактически второй раз за жизнь добровольно оказавшись в положении изгнанника.

После Второй мировой войны ряд видных шахматистов выступил с призывом объявить Алехину бойкот из-за его сотрудничества с нацистами. Алехин пытался объяснить, что вынужден был выступать на турнирах в Германии из-за отсутствия средств и необходимости спасти жену, еврейку по национальности, но репутация чемпиона мира была уже испорчена. В январе 1946 г. великий шахматист переехал в португальский город Эшторил, где общался только со своим другом, чемпионом Португалии по шахматам Франсиско Люпи. 24 марта 1946 г. Алехина нашли мертвым в номере отеля. Причиной смерти стала асфиксия, вызванная попаданием в дыхательные пути куска мяса. Через десять лет, 25 марта 1956-го, прах шахматиста был перенесен на парижское кладбище Монпарнас.

На смерть чемпиона мира советский журнал «Шахматы в СССР» отреагировал так: «Алехин родился и вырос в России. В нашей стране развились его шахматный талант и сила… Советские шахматисты высоко ценят Алехина, как выдающегося мастера, внёсшего богатый вклад в сокровищницу шахматного искусства. Но как к человеку, морально неустойчивому и беспринципному, наше отношение к нему может быть только отрицательным». В жизни Александра Александровича Алехина были и светлые, и темные моменты, но в русской памяти он все же остался величайшим шахматистом нашей страны, вдохновенным мастером, ушедшим из жизни непобежденным чемпионом мира.

Впрочем, «нормальной» семьи не получилось — бурные ссоры сменялись не менее страстными примирениями. Но духовное родство между супругами несомненно было: Гала принимала деятельное участие в жизни мужа, разделяла его увлечения новомодным течением в искусстве — дадаизмом. В 1921 г. Элюар и Гала впервые посетили кёльн-скую мастерскую художника-дадаиста Макса Эрнста. Сначала Гала позировала ему для картин, а затем стала его возлюбленной, при этом не порывая с Элюаром. В 1922 г. Элюар, Гала и Эрнст поселились вместе во Франции, не скрывая своих отношений. Для свободных от устаревшей «буржуазной морали» молодых интеллектуалов такое поведение в то время было в порядке вещей. Например, Элюар любил показывать снимки своей обнаженной жены друзьям.

В августе 1929 г. Элюар и Елена с дочерью приехали в испанскую деревню Кадакес, в гости к новому знакомому Элюара — каталонскому художнику-сюрреалисту Сальвадору Дали. Он был моложе жены Элюара на 10 лет, но влюбился в нее мгновенно и навсегда. По воспоминаниям Дали, новая знакомая так впечатлила его, что он мог только истерически хихикать и пританцовывать вокруг нее. Галу тоже впечатлил странный живописец, балансирующий на грани гениальности и безумия. И когда во время одной из прогулок Дали признался ей в своих чувствах, она произнесла одну-единственную фразу: «Мой маленький мальчик, мы не расстанемся никогда». Элюару пришлось смириться с потерей жены. В качестве извинения Дали написал портрет поэта. Как он сам объяснял, «я чувствовал, что на меня возложена обязанность запечатлеть лик поэта, с Олимпа которого я похитил одну из муз».

Несмотря на то что в жизни Поля Элюара затем были другие женщины, он до самой смерти продолжал писать Елене нежные письма. Гала и Дали поженились только тогда, когда Элюар скончался. Церковный брак они заключили 8 августа 1958 г., через 29 лет после своей первой встречи.

Для Дали Гала стала источником вдохновения, идеалом женщины, постоянной и любимой моделью. В посвящении к своим мемуарам художник назвал ее «моим гением, моей победоносной богиней, моей Еленой Троянской, моей Святой Еленой». Жену художника можно видеть на самых известных его полотнах — от «Сна, вызванного полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения» до «Атомной Леды», а многие картины художник подписывал двойным именем: Гала-Дали.

В бытовом плане Гала и Дали, что называется, нашли друг друга. Закомплексованный, непрактичный и застенчивый художник, одержимый множеством фобий, нуждался в опеке, и таким опекуном для него стала Гала. Она внимательно изучала заключенные мужем контракты и, если не была согласна с их условиями, расторгала их (об этом она как-то сказала: «Утром Сальвадор совершает ошибки, а во второй половине дня я их исправляю, разрывая легкомысленно подписанные им договоры»). Более того, Гала ощутимо влияла на творческую манеру художника, организовывала выставки его картин, находила спонсоров, заставила освоить множество смежных профессий — от оформления витрин бутиков до производства украшений. Именно благодаря ей творчество Дали начало пользоваться коммерческим спросом во всем мире.

Все это породило двойственное отношение к Гала. Одни называли ее алчной хищницей, подмявшей под себя безвольного гения, другие уверяли, что без Гала Дали просто пропал бы. Но нет сомнения в том, что Гала была для Дали практически всем — женой, любовницей, моделью, матерью, другом, менеджером, нянькой… Сестра жены художника Лидия так описывала их быт: «Гала возится с Дали как с ребенком, читает ему на ночь, заставляет пить какие-то необходимые таблетки, разбирает с ним его ночные кошмары и с бесконечным терпением рассеивает его мнительность».

В 1934 г. по настоянию Гала супруги предприняли поездку в США, и она ознаменовала собой новый этап известности художника — всемирный. В Америке семья провела годы Второй мировой войны, несколько послевоенных лет, и все это время творчество Дали пользовалось оглушительным успехом. В 1948-м супруги с триумфом вернулись в Европу, и с тех пор Сальвадор Дали никому не уступил титул самого знаменитого и коммерчески успешного художника мира.

Интимная жизнь пары неизменно возбуждала жадный интерес публики. В сексуальном плане брак Гала и Дали был свободным от взаимных обязательств. Когда жене исполнилось 74 года, Дали подарил ей небольшой замок Пуболь в Испании. Там он мог навещать жену, только получив от нее предварительное письменное разрешение.

Последние годы Гала были омрачены тяжелыми болезнями. Сама она признавалась, что день ее смерти станет лучшим днем ее жизни. Скончалась русская муза великих европейцев 10 июня 1982-го, ей шел 88-й год. Похоронена она была в замке Пуболь. Сальвадор Дали пережил жену на 7 лет. После ее смерти он впал в тяжелое душевное расстройство и почти полностью перестал работать.

Боевой счет старший унтер-офицер Смирнов открыл 20 декабря 1916 г. — на «Ньюпоре-Х» он сбил своего первого «немца». Согласно официальным данным, всего летчик в течение года уничтожил 10 самолетов противника и вошел в пятерку самых результативных русских летчиков-истребителей Великой войны (асом в то время считался летчик, сбивший пять вражеских самолетов). Фактически же число сбитых им аэропланов было еще больше, так как несколько побед ему не засчитали. 30 апреля 1917 г. Смирнов был произведен в первый офицерский чин прапорщика. Мужественный офицер был удостоен Георгиевских крестов всех четырех степеней (3-я степень — 26 мая 1917 г., 2-я и 1-я степени — 24 декабря 1917 г.), а 31 октября 1917 г. его нашла высшая боевая награда России — орден Святого Георгия 4-й степени. В приказе по 7-й армии говорилось, что орден Смирнову вручается «за то, что 11 сентября 1917 г., поднявшись на самолете-истребителе для преследования неприятельского самолета, нагнал его в районе м. Балин и после лихого боя сбил его пулеметным огнем. Германский самолет спустился в нашем расположении и захвачен в целом виде. Неприятельский пилот и смертельно раненный наблюдатель взяты в плен». Кроме того, прапорщик Смирнов получил также два иностранных ордена — сербский Белого Орла и французский Военный крест.

Блестящая карьера молодого военлета закончилась вместе с развалом русского фронта Великой войны. 14 декабря 1917 г. дружески настроенный к Смирнову механик предупредил его, что солдаты готовят расправу над офицерами авиагруппы. Медлить было нельзя, и военлет покинул расположение части. Смирнов эмигрировал в Великобританию, где служил пилотом-инструктором в авиашколе. В 1919-м он в последний раз побывал на Родине, посетив с группой английских летчиков Новороссийск. Затем Смирнов перебрался во Францию, где служил шеф-пилотом при представительстве Вооруженных сил Юга России в Париже.

После окончания Гражданской войны Смирнов решил остаться в Европе. В 1922-м он устроился работать на британский авиационный завод «Хэндли-Пэйдж», а затем получил место пилота коммерческих авиалиний в бельгийской частной компании SNETА. В 1925-м Смирнов женился на известной киноактрисе Марго Линнет, известной как «датская Мэри Пикфорд», и перешел в голландскую авиакомпанию KLM, а два года спустя получил гражданство Нидерландов. В 1928 г. Смирнов первым из голландских пилотов освоил сверхдальнюю линию Амстердам — Батавия (ныне Джакарта, Индонезия) протяженностью 18 тысяч километров.

В 1933 г. Смирнов получил всемирную известность благодаря установленному им международному рекорду. Управляемый им трехмоторный 13-местный пассажирский самолет «Фоккер-XVIII», имевший имя собственное — «Пеликан», отправился из Амстердама в Батавию с грузом рождественской почты. Маршрут «Пеликана» пролегал через Францию, Италию, Грецию, Персию, Индию и Сиам. Перелет Нидерланды — Индонезия продолжался 73 часа 34 минуты — с 18 по 22 декабря 1933 г., а по обратному маршруту — с 26 по 30 декабря. Русский летчик стал национальным героем Нидерландов, был удостоен ордена Оранж-Нассау. В 1938 г. вышла в свет книга его мемуаров «Смирнов вспоминает».

К началу Второй мировой войны Иван Смирнов служил в Голландской Ост-Индии пилотом компании KNILM. В январе 1942 г. он был призван на службу в 8-й армейский воздушный корпус нидерландских ВВС в чине капитана. 2 марта 1942 г. перед лицом наступления японской армии Смирнову была поставлена задача эвакуировать из индонезийского Бандунга в Австралию группу беженцев. Уже на аэродроме, буквально за пять минут до вылета, пилоту с глазу на глаз передали секретный груз — упакованные в небольшой ящик бриллианты на сумму 300 тысяч австралийских фунтов стерлингов. Их нужно было доставить в Объединенный Австралийский банк. «Дуглас ДС-3», названный «Пеликаном» в честь первого самолета-рекордсмена Смирнова, взмыл в небо в 1 час 15 минут ночи 3 марта 1942 г. с аэродрома Андир. Его экипаж составляли Смирнов, второй пилот Йохан Хофманн и радист Джон Мюллер.

Многочасовой перелет уже подходил к концу, когда в 10 часов утра в 80 километрах от австралийского города Брум перегруженный «дуглас» попал в поле зрения трех возвращавшихся с задания японских истребителей «мицубиси». Обрадовавшись легкой добыче, японцы открыли шквальный пулеметный огонь по беззащитному пассажирскому самолету. Смирнов получил пять пулевых ранений в руку и бедро, но продолжал управлять машиной. Вражеские истребители зашли «дугласу» в хвост и принялись хладнокровно расстреливать его в упор. Четверо пассажиров, в том числе полуторагодовалый ребенок, были ранены, загорелся один из двух двигателей самолета, возникла угроза взрыва топлива. И тем не менее управляемый опытным асом «Пеликан», выписывая в воздухе рискованные фигуры, сумел удержаться в воздухе на одном моторе.

Впереди завиднелось австралийское побережье. До Брума было не дотянуть, и тяжелораненый Смирнов принял рискованное решение садиться под огнем противника на пляж, рассчитав посадку так, чтобы передняя часть «Пеликана» оказалась в воде. План блестяще удался: приземлившись на песок и пробежав по нему несколько сот метров, самолет с шумом зарылся носом в воду, и пожар двигателя прекратился.

Японцы продолжали обстреливать «дуглас» до тех пор, пока у них не кончился боекомплект. Люди укрылись от пулеметных очередей под крыльями самолета, при этом коробку с бриллиантами смыло волной за борт. Радист «дугласа» начал посылать сигналы SOS. Но только 6 марта над лагерем потерпевших бедствие появились два австралийских истребителя, а в три часа ночи 7 марта подоспела помощь. Летевший на «дугласе» в качестве пассажира голландский военный летчик лейтенант Питер Крэмерус позднее написал об этом полете: «Смирнов показал, наверное, наивысшее летное мастерство во всем мире, когда спиралью уходил от японских атак и совершал аварийную посадку на берегу». Сейчас место, где сел горящий «дуглас», носит название «залив Смирнова».

После крушения Смирнов прибыл в Мельбурн, где его долго допрашивали сотрудники Объединенного Австралийского банка. Но коробка с бриллиантами исчезла бесследно. Впоследствии ее содержимое начало «всплывать» у самых разных людей — у местных аборигенов, китайского торговца, бродяг, мирных жителей Брума… Большая часть бриллиантов с «алмазного самолета» не найдена до сих пор. Сейчас их стоимость оценивается в 10 миллионов австралийских долларов.

До конца Второй мировой Смирнов служил в 317-й транспортной авиагруппе, расквартированной в австралийском Брисбене, а затем вернулся на индонезийские линии KLM. В 1948 г. он получил предложение от компании «Америкэн Атлас Сэпплай Кампани» стать пилотом «Дугласа DC-4», на котором главы крупнейших фирм США совершили 100-дневное рекламное путешествие, облетев все континенты. Общая длина этого перелета составила 80 тысяч километров. Затем Смирнов получил назначение на рейс Амстердам — Москва, но советская сторона не согласилась с тем, что самолет будет пилотировать белоэмигрант, и побывать в СССР Смирнову так и не удалось.

В начале 1950-х гг. судьба выдающегося летчика заинтересовала голливудских сценаристов, и его жизнь «легла в основу» сценария остросюжетного боевика. Ознакомившись со сценарием, Смирнов согласия на съемки фильма не дал. Американцы предлагали ему большие деньги, но Иван Васильевич так и не согласился стать киногероем.

После выхода на пенсию Смирнов переселился на испанский остров Майорка. Скончался он в католической больнице города Пальма 28 октября 1956 г. 20 ноября 1959 г. его прах был перезахоронен в голландском городе Хеемстед рядом с могилой его первой жены. А еще через год увидела свет книга журналистки Энн Робертсон «История Смирнова», посвященная удивительной судьбе мужественного русского летчика. В начале ХХI в. он стал главным героем компьютерной игры «Война в небе. 1917».

В 1925 г. Скосырев с так называемым «нансеновским паспортом» — документом, вручавшимся русским эмигрантам, — «всплыл» в Нидерландах, где, по собственным словам, получил от королевы титул графа Оранского. Конец 1920-х прошел для него в активных разъездах между Европой и Колумбией, где предприимчивый эмигрант создал собственную фирму. 21 марта 1931 г. он женился на богатой француженке, уроженке Марселя Марии-Луизе Пара-де-Гассье. В 1932-м ветер эмигрантских странствий занес «подполковника голландской армии» Скосырева в маленький испанский курорт Ситжес, где он вел активную светскую жизнь, рекламируя себя как «лучшего друга короля Испании». В только что ставшей республикой стране такие речи ко двору не пришлись, и «графа Оранского» объявили в Испании персоной нон грата. В поисках нового пристанища Скосырев обратил внимание на Андорру — крошечную страну, расположенную на стыке между Испанией и Францией. Эта глухая европейская провинция заинтересовала Скосырева своим любопытным политическим статусом — Андорра с давних пор считалась совместным владением президента Франции и испанского епископа Урхельского, а управлял «державой» Генеральный совет. Плюс ко всему Андорра была практически оторвана от остального мира — первая электростанция в стране появилась только в 1929-м, а телефона не было вовсе. Тем не менее в августе-сентябре 1933 г. и до этого глухого угла докатились социальные волнения — андоррцы повели борьбу за введение всеобщего избирательного права.

Быстро прикинув, какую выгоду можно извлечь из этой ситуации, Скосырев сначала предложил претенденту на французский трон герцогу Жану де Гизу возглавить переворот в Андорре и учредить там монархию. Однако герцог идею русского эмигранта всерьез не воспринял. И тогда Скосырев решил действовать самостоятельно. В ноябре 1933-го он переехал в Андорру и развернул там мощную рекламную кампанию под лозунгом «Хватит жить на задворках истории». 17 мая 1934 г. Скосырев предложил Генеральному совету страны превратить Андорру в офшорную зону европейского масштаба и провести масштабные либеральные реформы, но получил отказ и 22 мая был выслан за пределы страны.

Настойчивого уроженца Вильно это, однако, не остановило. Поселившись в Испании рядом с андоррской границей, он продолжал упорно рекламировать свои идеи, активно раздавал интервью ведущим европейским изданиям (в одном из них он заявил: «Я не имею никакого исторического права, которое бы обосновывало мои претензии на власть. Но всё, что я делаю, я делаю в качестве благородного жеста по защите испанцев, живущих там, права которых ущемляются французами»), написал конституцию Андорры, состоявшую всего из 17 пунктов. В итоге интерес к Скосыреву в самой Андорре резко возрос, и 7 июня 1934 г. «граф Оранский» снова вошел в Генеральный совет, на этот раз уже с куда более радикальным предложением, — провозгласить Андорру конституционной монархией, которая покончила бы с господством французского и испанского бизнеса в стране и предоставила бы гражданам все права и свободы. В качестве короля Скосырев без ложной скромности предложил свою особу. На этот раз его поддержали 23 из 24 членов Генерального совета. Единственный проголосовавший против депутат сообщил о происходящем епископу Урхельскому, французским и испанским властям. Но мгновенной реакции со стороны епископа и испанцев не последовало, а Франция заявила, что не намерена оспаривать выбор андоррцев. 8 июля 1934 г. Совет признал Бориса I королем Андорры, 9 июля им было создано Временное правительство, а 11 июля подписана конституция, которую опубликовали шесть дней спустя.

За время своего краткого «правления» Скосырев успел тем не менее многое — ввести всеобщее избирательное право, подписать указы о свободе слова и религии, запретить частную собственность на землю, отменить бизнес-льготы для иностранных граждан, объявить Генеральный совет парламентом, назначить выборы на 1 августа 1934 г. и… объявить войну епископу Урхельскому. Именно последний шаг стал роковым для короля Бориса. Уже 21 июля посланные епископом пятеро испанских жандармов, не встретив сопротивления со стороны всех шестнадцати андоррских полицейских, арестовали новоиспеченного монарха в саду его резиденции в городке Сольдеу и препроводили в Барселону, где Скосырев попал под суд. Правда, он состава преступления в действиях короля не нашел и после недолгого заключения выдворил его в Португалию. Так закончилась история Андоррского королевства…

Что касается самого «монарха», то после четырех лет, проведенных в Лиссабоне, Танжере и Гибралтаре, Скосырев получил разрешение вернуться во Францию. В 1938 г. он дал интервью газете французского городка Сен-Канн. Где находился Скосырев во время Второй мировой войны, в точности неизвестно. По одной версии, после попыток организовать партизанское движение на юге Франции сидел в немецком концлагере, где и умер в 1944-м, по другой — сотрудничал с нацистами, попал в плен на Восточном фронте и до 1956 г. находился в советском лагере, по третьей — был взят в плен американцами и получил тюремный срок за коллаборационизм, а затем обосновался в ФРГ, где получал небольшую правительственную пенсию. Согласно официальной версии, Скосырев скончался 27 февраля 1989 г.

Так или иначе, сейчас на кладбище германского города Боппард каждый может увидеть скромную надгробную плиту с лаконичной надписью «Boris von Skossyreff» и датами жизни «1900–1989». Кто именно под ней похоронен — неизвестно…

В 1945 г. все церковные иерархи Маньчжурии признали главенство Русской Православной Церкви. Только отец Иоанн решительно заявил о своем подчинении Зарубежному Синоду. В 1946 г. он был возведен в сан архиепископа, а три года спустя эвакуирован из Шанхая на филиппинский остров Тубабао, где скопилось около пяти тысяч русских беженцев. В одном из бараков отец Иоанн устроил временный храм, в котором служил. Не раз и не два на остров надвигались тайфуны, но всякий раз по молитвам архиепископа меняли направление. Стоило отцу Иоанну и беженцам покинуть остров, как тайфун разрушил его до основания.

В 1951 г. отец Иоанн был назначен архиепископом Западно-Евро-пейским, служил сначала в Париже, затем в Брюсселе. Несмотря на высокий сан, он по-прежнему держался очень скромно: постель ему заменяло кресло, носил отец Иоанн самую простую рясу, ел раз в день, обувь отдавал нищим и ходил или в сандалиях на босу ногу, или вообще босиком. Его имя было знаменито не только среди православных, но и среди верующих других конфессий. Один из католических священников во время проповеди, обращенной к молодежи, сказал: «Вы требуете доказательств, вы говорите, что сейчас нет ни чудес, ни святых. К чему вам теоретические доказательства, когда сейчас по улицам Парижа ходит живой святой — Saint Jean Pieds (Святой Иоанн Босой)».

В 1962 г. отец Иоанн получил назначение в США, а 17 марта 1963 г. стал архиепископом Западно-Американским и Сан-Францисским. При нем было закончено строительство самого большого православного храма в Америке — собора Пресвятой Богородицы «Всех Скорбящих Радость». При участии отца Иоанна в Сан-Франциско регулярно устраивались вечера для детей и внуков русских эмигрантов, на которых сам архиепископ с удовольствием пел русские песни. Запомнился он прихожанам и своим непримиримым отношением к развлечениям в канун церковных праздников. Так, узнав, что эмигранты участвуют в вечеринке по поводу Хэллоуина, он отправился на нее, молча обошел зал и так же молча вышел. Естественно, вечеринку тут же прекратили.

2 июля 1966 г. отец Иоанн скончался в Сиэтле в возрасте 70 лет во время посещения Свято-Николаевского прихода. Его смерть наступила во время молитвы. Тело усопшего пастыря лежало в гробу шесть дней, но, несмотря на летнюю жару, ни малейших признаков тления на нем не было. Отец Иоанн был похоронен в крипте сан-францисского собора Пресвятой Богородицы.

В июле 1994 г. Русская Православная Церковь Заграницей причислила отца Иоанна к лику святых, а 14 лет спустя святитель Иоанн был прославлен для общецерковного почитания на Архиерейском соборе Русской Православной Церкви.

Между тем Бакланова решила осваивать американский кинорынок. Роль в мелодраме «Голубки» (1927) у нее была совсем маленькой, но зато Ольгу заметил знаменитый немецкий актер Конрад Фейдт и пригласил в картину «Человек, который смеется» на роль герцогини Джозианы. Появление этой экранизации романа В. Гюго в 1928 г. сделала Бакланову кинозвездой американского масштаба. Контракт ей тут же предложила студия «Парамаунт Пикчерз». В 1929-м Бакланова сыграла главную роль в звуковом фильме «Волк с Уолл-стрит», после которой критика дала ей прозвище Русская тигрица, и отметилась небольшими ролями в еще пяти картинах.

На рубеже десятилетий в карьере Баклановой наметился спад — она уходит с «Парамаунт» на «Фокс Филмз», а затем на «Метро-Голдуин-Майер», снимается в фильмах, которые встретили прохладные отзывы критики. В 1931 г. Ольга получила приглашение от режиссера Тода Браунинга. Сюжет задуманной им драмы «Уродцы» был незамысловат: Бакланова играла циркачку Клеопатру, которая, чтобы завладеть большим состоянием лилипута Ганса, женит его на себе, а затем пытается отравить. Но узнавшие о планах Клеопатры цирковые уродцы решают ей отомстить и настигают в лесу. Что происходит с Клеопатрой, неясно, но в дальнейшем мы видим ее полностью изуродованной. Со своей ролью Бакланова справилась отлично, но вокруг фильма, премьера которого состоялась в феврале 1932-го, разразился настоящий скандал. Картину называли извращенной, жестокой, бесчеловечной… Из оригинальной 90-минутной ленты цензура вырезала треть (!), но и в таком виде «Уродцы» были буквально растоптаны критикой, в ряде штатов, Великобритании и Австралии прокат ленты был запрещен, а режиссер и все снимавшиеся в фильме актеры оказались внесены в «черный список» — с ними попросту перестали сотрудничать. Так закончилась блестящая карьера русской по происхождению голливудской звезды…

Впрочем, Ольга проявила завидное упорство и жизнестойкость — она практически с нуля решила завоевать американский театр и снова добилась успеха. Переехав в Нью-Йорк, она покорила тамошнюю публику своим экзотическим русским акцентом, а главной удачей Баклановой стала роль Дарушки в пьесе Р. Франкен «Клаудиа». В 1941-м Ольга, уже десять лет как бывшая гражданкой США, вышла замуж за Ричарда Дэвиса, владельца театра «Файн Артс», в 1943-м снялась в экранизации «Клаудии» (это был ее последний фильм) и шесть лет спустя окончательно оставила сцену.

Однако история кино порой непредсказуема. В 1961 г. «Уродцы» были выпущены в повторный прокат, и забытую было ленту критики и зрители увидели, что называется, свежим взглядом. Фильм был единогласно признан классическим и этапным для истории мирового кино. Вспомнили журналисты и про Ольгу Бакланову, и это был последний всплеск известности некогда обожаемой миллионами звезды. Уже в глубокой старости Ольга Владимировна перебралась в Швейцарию и 6 сентября 1974 г. скончалась в курортном городе Веве, на 78-м году жизни.

В 1931 г. на основе своих дневников Галина написала на русском повесть «Студенты, любовь, ЧК и смерть», которую ее муж перевел на немецкий. Издатель Отто Мюллер, прочитавший рукопись, пришел в восторг — это был стопроцентный бестселлер. Под псевдонимом Аля Рахманова книга вышла на австрийский рынок и принесла дебютантке оглушительный успех — было продано 350 тысяч экземпляров. О таких тиражах большинство европейских писателей мечтает и сейчас.

Читатели требовали продолжения, и Галине пришлось засесть за работу. Так появились «Супруги в красном вихре» и «Молочница с Оттокринга». Трилогия под общим названием «Симфония жизней» пользовалась огромным спросом теперь уже не только в Австрии, но и в Германии, Швейцарии, Франции, Польше, других европейских странах.

За трилогией последовали «Фабрика новых людей» (1935), получившая в Париже премию как «Лучший антибольшевистский роман современности», «Трагедия одной жизни. Супружеский роман Льва Толстого» (1938), «Вера Федоровна. Роман русской актрисы» (1939). Очень личной и искренней получилась книга «Юрка. Дневник матери» (1938).

Творческий метод Али Рахмановой оставался прежним. Оригиналы ее книг сочинялись по-русски и переводились на немецкий мужем писательницы. В итоге ее книги были изданы на 22 языках общим тиражом 2 миллиона экземпляров. По горькой иронии судьбы на русский язык они не переводились никогда, не публиковались и русские рукописи книг Рахмановой.

После 16 лет жизни в Австрии писательница смогла сделать такое признание: «Зальцбург в самом деле совершил чудо, самое большое, которое может произойти с человеком, потерявшим Родину, — он подарил мне новую Родину». Но быт фон Хойеров оставался весьма скромным. Их знакомая Иоганна Шухтер вспоминала: «Комната… была меблирована просто, точнее, не меблирована вообще: кровать, стол, два стула и русская шкура на полу вместо второй постели. В примыкающем кабинете сидел пятилетний сын на скамеечке перед большой географической картой, висевшей на стене. „Он часы проводит за этим занятием“, — сказала его мать. Я огляделась в тесной комнате. Она была пуста. Не было видно даже самой крохотной игрушки. При взгляде на одинокого ребенка у географической карты я почувствовала всю горечь судьбы людей без родины».

После аншлюса Австрии в 1938 г. книги Рахмановой были запрещены к переизданию в Германии как «неарийские». В апреле 1945 г. единственный сын фон Хойеров Юрий, мобилизованный в вермахт, был убит в бою. Для родителей его гибель стала страшным ударом. «Двадцать три года мы холили и лелеяли… нашего ребенка, пытались оградить его от всего, что могло навредить ему, излили на него поток любви, которой не было границ, которая наполняла наши сердца, — писала Галина. — И теперь нашего ребенка нет, потому что ему пришлось быть в мире, в котором ненависть сильнее, чем любовь, и у нас, у родителей, отняли единственный истинный смысл существования». В 1949 г. пара переехала в крошечный городок Эттенхаузен на севере Швейцарии. После войны творческая активность писательницы не снизилась. Из-под ее пера выходят беллетризованные биографии Ф. М. Достоевского (1947), И. С. Тургенева (1950), С. П. Ковалевской (1950), А. С. Пушкина (1957), А. П. Чехова (1961). Последняя книга в этом ряду, биография П. И. Чайковского, увидела свет в 1972 г. За год до этого умер муж Галины. В 1976 г. в Цюрихе свет увидело полное собрание сочинений Рахмановой.

Галина фон Хойер, Аля Рахманова, умерла в Швейцарии 11 февраля 1991 г., на 92-м году жизни. Ее прах был перевезен в Австрию и похоронен в Зальцбурге, рядом с могилами мужа и сына. Сейчас эту австрийскую и швейцарскую немецкоязычную писательницу, автора бестселлеров 1930-х, помнят лишь немногие поклонники ее творчества. Одна из сотен драматических русских судеб, сломанных пополам жестоким ХХ веком…

Берлинский период творчества писателя ознаменовался большим количеством рассказов, стихотворений и романов, которые сделали Набокова (печатался он под псевдонимом В. Сирин) эмигрантской знаменитостью. После появления дебютной книги «Машенька» (1926) многие воспринимали писателя как молодого талантливого продолжателя традиций Бунина и Чехова, но уже следующие романы — «Король, дама, валет», «Защита Лужина», «Дар» — показали, что стиль Набокова эволюционирует в сторону усложнения. Захватывающий, порой почти детективный сюжет в произведениях романиста причудливо сочетался с изысканной, полной аллюзий и скрытых головоломок стилистикой. В результате Набоков потерял значительную часть «простой» аудитории, приобретя вместе с тем множество поклонников-эстетов. Впрочем, в любом случае это была «широкая известность в узких кругах» — в СССР книги Набокова не издавались, а эмигрантские издательства выпускали их крошечными тиражами и платили гроши. Чтобы прокормить семью, Набоков не чурался никакой работы, хватаясь за любое предложение: он давал частные уроки, переводил, писал статьи, составлял шахматные задачи и кроссворды. Кстати, мало кто знает, что первый кроссворд на русском языке составил именно Набоков (он же придумал русский эквивалент английского слова — крестословица).

В 1937 г. Набоковы переехали из нацистской Германии во Францию, где прожили три года. В мае 1940 г. Вторая мировая война погнала их еще дальше, за океан. Еще до переезда в США Владимир Владимирович создал первый роман на английском языке — «Подлинная жизнь Себастьяна Найта». С тех пор он не создал по-русски ни одного романа, хотя русскоязычные стихи и мемуары писать продолжал. Два своих англоязычных произведения — мемуары «Другие берега» и роман «Лолита» — Набоков сам перевел с английского на русский. Ему удалось почти невозможное — стать великим писателем двух стран, России и США.

В Америке Набоков работал в университетах, читая лекции по русской и мировой литературе. Впечатления об этой работе впоследствии отразились в сатирическом романе «Пнин». Но вполне возможно, что Набоков так и остался бы малоизвестным эмигрантским писателем для узкого круга ценителей, если бы не самый знаменитый его роман — «Лолита» (1955). Получившая скандальную славу «эротической», эта книга одновременно стала одной из вершин Набокова-прозаика. Она была переведена на множество языков, стала международным бестселлером и к началу 1960-х сделала имя Набокова широко известным во всем мире. Естественно, тут же были переизданы и его старые романы. Финансовое благополучие, неожиданно свалившееся на писателя, позволило ему переехать из США в Швейцарию и поселиться в курортном городке Монтрё на берегу Женевского озера. Недвижимостью Набоков обзаводиться не стал, он жил в номере роскошного отеля «Монтрё Палас», проводя дни в работе или за любимым занятием — коллекционированием бабочек.

Приезжать в СССР, несмотря на наступившую там «оттепель», писатель не собирался — о Советской власти он неизменно отзывался с презрением и насмешкой, называл ее «блатной музыкой». Идеалом для Набокова осталась Россия его юности, ее причудливо преломляющийся образ не раз встречался в его книгах. Впрочем, назвать его «певцом ностальгии» тоже было бы глубоко неверно. Сам себя Набоков называл американским писателем, рожденным в России и живущим в Европе, и такое положение дел его вполне устраивало.

На протяжении 1960–1970-х гг. международная известность Набокова постепенно снижалась. Это было связано как с нелицеприятными отзывами писателя о своих коллегах (авторитетов для Набокова вообще было крайне мало), так и качеством его новых романов. После «Лолиты» публика ждала от Набокова новых бестселлеров, но и «Бледное пламя», и «Ада, или Страсть», и «Смотри на арлекинов!» были очень далеки от коммерческого идеала. Последняя незавершенная книга Набокова «Лаура и ее оригинал» была издана только в 2009 г.

2 июля 1977 г. великий русско-американский писатель Владимир Набоков скончался в Монтрё на 79-м году жизни. Его могила находится в швейцарском местечке Кларан. На Родину творчество писателя вернулось в конце 1980-х гг. и сейчас единогласно признано не только русской, но и мировой классикой.

Место работы ученого размещалось в пригороде германской столице — Бухе. Германский период в научной деятельности стал очень плодотворным. Тимофеев-Ресовский открыл и обосновал фундаментальные принципы в современной генетике развития и популяционной генетике — принципы пенетрантности и экспрессивности, вместе с будущим лауреатом Нобелевской премии Максом Дельбрюком разработал модель структуры гена.

В январе 1933 г. к власти в Германии пришли нацисты. Но на работе института в Бухе это практически не сказалось: «Мы очень мало замечали все, что происходило в Германии. Вильгельм II — так Вильгельм II, Гитлер — так Гитлер, Гинденбург — так Гинденбург. Все немцы. Нам-то что? Мы иностранцы, нас все это не касалось так, как касалось немцев». Весной 1937 г. полпредство СССР в Германии неожиданно отказалось продлить ученому и его жене заграничные паспорта. Нужно было возвращаться в Москву. Но к тому времени Тимофеев-Ресовский уже знал о судьбе двух своих братьев — оба были арестованы. Да и коллеги, жившие в СССР, прямо предостерегали ученого от возвращения на Родину. Все же отказываться от такой возможности Тимофеев-Ресовский не стал — он просто оттягивал момент возвращения. «А потом началась война, уже нельзя было возвращаться, даже при полном желании, — вспоминал он. — Остался в качестве вражеского иностранца там. Меня особенно не тревожили. Я так долго уже прожил в Бухе, все меня знали, полиция меня тоже знала. Когда стало известно, что иностранцы, которые живут в Германии, должны каждую неделю появляться в своем полицейском участке, чтобы зарегистрироваться, что они существуют, никуда не делись, никуда не убежали, я через неделю появился в Бухе в полиции. Начальник полиции, какой-то майор или подполковник полицейский, услышав, что это я, вышел из своего кабинета, поздоровались, он меня к себе утащил в кабинет, предложил чашечку кофе и сказал: „Знаете, герр доктор, ведь вы нас давно знаете, давно здесь живете, мы вас тоже давно знаем. Ну, что вам таскаться к нам. Я вам птичку буду ставить каждую неделю — и все“. Так больше я и не появлялся в полиции. Ставили мне птичку рукою самого начальника полиции».

Тем не менее безучастным к борьбе с нацизмом ученый не остался. Он активно помогал людям, скрывавшимся от преследований режима, снабжал их документами, принимал на работу в свой институт. Старший сын Николая Владимировича Дмитрий был арестован гестапо в 1943 г. за участие в подпольной организации. Когда Тимофееву-Ресовскому предложили разработать и возглавить программу стерилизации славян радиацией в обмен на жизнь сына, он резко отверг это предложение. Дмитрия отправили в концлагерь Маутхаузен, где он основал новую подпольную группу и был расстрелян 1 мая 1945 г.

В апреле 1945 г., когда фронт вплотную приблизился к Берлину, ученому предложили перевести институт на запад Германии, в зону будущей американской оккупации, но Тимофеев-Ресовский решительно отказался. После освобождения Берлина советская военная администрация города назначила Николая Владимировича директором Института исследований мозга в Бухе. Но продолжалась его работа в этой должности очень недолго. Уже 13 сентября 1945 г. ученый был арестован опергруппой НКВД и этапирован в Москву.

Во время допросов у Тимофеева-Ресовского настойчиво выясняли, шпионом какой страны он является. В конце концов Николай Владимирович «сознался», что работал в пользу… Чили. Впрочем, абсурдность этого признания никого не смутила, и 4 июля 1946 г. Военная коллегия Верховного Суда РСФСР приговорила ученого к 10 годам лагерей за измену Родине. Срок он отбывал в тюрьмах Москвы, где быстро заставил себя уважать яркими лекциями по биофизике, которые он читал сокамерникам, и… отличным знанием восточных боевых искусств.

В 1947 г. о Тимофееве-Ресовском как о бесценном специалисте по радиационной генетике вспомнили в связи с разработкой советского атомного проекта. Его отвезли в больницу МВД, где «подлатали», а затем отправили в Челябинскую область. Там заключенного назначили главой «шарашки» — закрытой лаборатории, носившей кодовое наименование «Объект 0211». Условия для работы были отличными, к Николаю Владимировичу приехала жена, но заключенным он оставался тем не менее до 1951-го. Судимость с него сняли только через три года.

После освобождения Тимофеев-Ресовский возглавил лабораторию биофизики в Институте биологии Уральского филиала АН СССР. Его семинары по общим проблемам биологии и биофизики быстро стали популярными как среди научной молодежи, так и среди крупных специалистов. Биостанция Большое Миассово в Ильменском заповеднике, где проходили летние семинары, стала настоящим местом паломничества среди биологов, физиков, математиков, химиков. Но несмотря на высочайший авторитет ученого, докторскую диссертацию он смог защитить только в 1963 г., а диплом получил годом позже.

С 1964 г. Николай Владимирович работал в Институте медицинской радиологии Академии медицинских наук СССР в Обнинске, где возглавлял отдел общей радиобиологии и генетики. Через четыре года по ложному доносу его сняли с работы. Больнее всего Тимофеева-Ресовского ранило то, что донос был написан его учеником…

Последние 11 лет жизни Николай Владимирович работал в Москве, в Институте медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР, участвовал в разработке программы биологических экспериментов на искусственных спутниках Земли, готовил молодых космобиологов.

28 марта 1981 г. в возрасте 81 года выдающийся ученый скончался в Обнинске и был похоронен на местном кладбище. За свою научную деятельность Тимофеев-Ресовский был удостоен множества престижных премий. Он был почетным членом Американской академии искусств и наук, Итальянского общества экспериментальной биологии, Всесоюзного общества генетиков и селекционеров. В 1987 г. всесоюзным бестселлером стал роман Даниила Гранина «Зубр», основанный на биографии Н. В. Тимофеева-Ресовского. Но официально реабилитирован ученый был только через 11 лет после смерти — в июне 1992 г.

В 1929 г. Я Руская открыла собственную танцевальную школу в Милане. В ней обучались и взрослые, и дети. Методика эмигрантки оказалась настолько интересной и эффективной, что в 1932 г. руководство знаменитого миланского театра Ла Скала предложило ей возглавить обучение своих артистов балета. А три года спустя городские власти пошли на беспрецедентный шаг — специально для Я Руской в городе был построен огромный открытый театр на две тысячи мест. Первые же постановки, сделанные в этом театре, — «Танец жертвоприношения» на музыку И. Пикетти и «Похищение Персефоны» на музыку Э. Поррино — пользовались огромным успехом. В том же году Я Руская вышла замуж за редактора крупной итальянской газеты «Коррьере делла Сера» Альдо Борелли и приняла гражданство Италии. В 1936-м в Милане вышла в свет книга о Я Руской — «Танцующая красавица».

Своего рода оборотной стороной деятельности русской эмигрантки стала поддержка, которую она получала со стороны правительства фашистской Италии. В 1936 г. балет Я Руской с огромным успехом выступил также на Олимпийских играх в Берлине. Но обвинять хореографа в «культурном сотрудничестве с фашизмом» никаких оснований нет — просто эстетика оркестики во многом совпадала с носившейся в 1930-х гг. в воздухе идеей создания «нового человека», которой в той или иной форме переболели тогда все европейские страны. То, что потом начало восприниматься как «фашистское искусство», было не более чем духом времени, общим для большинства деятелей культуры той поры.

В 1940 г. миланский период в творчестве хореографа завершился. Ее пригласили в Рим, где в структуре Национальной Королевской академии драматического искусства была основана Национальная Королевская школа танца. Возглавила ее Я Руская. Падение в Италии режима Муссонили (1943), а затем и монархии (1946) никак не сказалось на высоком положении преподавателя. Школа всего лишь лишилась титула «Королевской», а в 1948 году получила самостоятельность. Под наименованием «Национальная академия танца» она существует в Италии по сей день. Я Руская руководила работой школы (затем — академии) три десятилетия, воспитав десятки выдающихся артисток итальянского танцевального искусства. В 1962 г. за свои заслуги знаменитый хореограф была удостоена премии «Золотая Минерва», в 1965-м — Международной премии имени Изабеллы д’Эсте. В последние годы жизни Я Руская посвятила себя работе над итоговой книгой своей жизни — «Теория и запись танца» (она увидела свет в Риме в 1970 г.). К сожалению, в СССР о знаменитой соотечественнице не знал практически никто…

Скончалась великая итальянская танцовщица и педагог 14 апреля 1970 г. в Риме в возрасте 68 лет. Ее могила находится на римском кладбище Тестаччо, где похоронены десятки выходцев из России. Надпись на ее надгробном памятнике гласит: «Основательница Национальной академии танца. Посвятила хореографическому искусству с решительностью и самоотверженностью всю себя без остатка».

К середине 1920-х Борис окончательно понял, что поэзия — это его призвание. Он участвует в литературных группах «Гатарапак», «Через», «Кочевье», в 1925 г. вступает в Союз молодых писателей и поэтов. В 1931-м вышел первый (и единственный прижизненный) сборник поэта — «Флаги».

Стиль Поплавского ярко выделялся на общем фоне эмигрантской поэзии. В нем своеобразно преломлялись традиции как русской (Блок) и советской (Пастернак), так и французской (Рембо, Аполлинер) поэтических школ. Д. С. Мережковский заявлял: «Если эмигрантская литература дала Поплавского, то этого одного с лихвой достаточно для ее оправдания на всяких будущих судилищах». Самым талантливым поэтом эмиграции считал Поплавского и обычно строгий к литературной молодежи В. Ф. Ходасевич. Вместе с тем многие читатели отмечали техническое несовершенство поэзии Поплавского, некоторые вообще считали его безграмотным стихоплетом, умело разрекламировавшим свои вирши. Тематика Поплавского, любовавшегося Смертью в ее разных проявлениях, тоже вызывала противоречивые отзывы: одних она завораживала своей сюрреалистичностью, других отталкивала, казалась холодной, почти тошнотворной.

Так или иначе, в 1929–1935 гг. Борис Поплавский был признанной звездой молодого русского литературного Парижа. Его печатал самый престижный журнал русского зарубежья «Современные записки», критику и главы из романа «Аполлон Безобразов» помещал журнал «Числа». Поплавский был регулярным участником собраний в литературном салоне Мережковских. Вместе с тем успех во многом был только внешним: роман целиком напечатать так и не удалось, «Флаги» увидели свет только благодаря помощи меценатки. Тяжелым ударом для поэта стал отъезд в СССР в 1934 г. его любимой женщины Натальи Столяровой. В дневнике Поплавский так описывал свое состояние: «Киплю под страшным давлением, без темы, без аудитории, без жены, без страны, без друзей». Борис глушил стресс алкоголем, пристрастился к наркотикам, повторяя судьбу своих любимых «проклятых поэтов». Многие мемуаристы запечатлели облик завсегдатая монпарнасских кафе, никогда не снимавшего черных очков, одетого в странную смесь матросского и дорожного костюмов…

9 октября 1935 г. хорошо известный в Париже продавец наркотиков С. Ярхо предложил Поплавскому разделить с ним «дозу». Борис согласился… Инъекция героина оказалась смертельной. Как выяснилось, Ярхо давно собирался свести счеты с жизнью и решил прихватить с собой Поплавского «за компанию». Могила поэта, ушедшего из жизни в 32 года, находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

По сей день оценки творчества и личности Бориса Поплавского различны. Но трагическая и противоречивая фигура «проклятого поэта» русского Парижа по-прежнему привлекает все новых и новых читателей.

Только осенью 1933 г. Гамов, назначенный представителем СССР на очередном Сольвеевском конгрессе в Брюсселе, смог вырваться из страны, причем выхлопотал у В. М. Молотова визу и для жены. После завершения командировки на Родину Гамов уже не вернулся. Впрочем, в Советском Союзе еще довольно долго считали Гамова «своим»: только в октябре 1934 г. его уволили из Радиевого института, а в апреле 1938 г. лишили членства в Академии наук. Так молодой физик стал «невозвращенцем».

После бегства из СССР Гамов не сидел без работы — его наперебой звали то в Копенгаген, то в Кембридж, то в Париж. Наконец в октябре 1934 г. ученый окончательно перебрался в США, где получил должность профессора в Университете Джорджа Вашингтона. Там Гамов заинтересовался новой для него проблемой происхождения Вселенной и эволюции звезд. В 1941 г. ученого привлекли к проекту по созданию атомной бомбы, а семь лет спустя — водородной бомбы. По свидетельству П. А. Судоплатова, в это время Гамов и его жена поддерживали связи с советской разведкой, снабжая ее сведениями по продвижению атомных проектов.

Гамов внес огромный вклад в развитие двух далеко отстоящих друг от друга наук — космологии и молекулярной биологии. В первой он стал автором теории «горячей Вселенной», во второй — существенно уточнил формулу ДНК. «По следам» работ Гамова американские ученые Р. Холли, Х. Коран и М. Ниренберг получили в 1968 г. Нобелевскую премию.

Прославился Гамов и как блестящий популяризатор науки. Он придумал смешного персонажа — обычного американца мистера Томпкинса и «провел» его через множество приключений, от исследования собственного тела изнутри до постижения модели Вселенной. Книжки о Томпкинсе стали настольными для нескольких поколений американских школьников. Не меньшим успехом пользовались и его книги «Рождение и смерть Солнца» и «Биография Земли». За свои научные достижения ученый был удостоен премии Калинга (1956), присуждаемой ЮНЕСКО, избран членом Национальной академии наук США, Королевской академии наук и искусств Дании, Международного астрономического союза, Американского физического общества.

С 1956 г. Гамов жил в городе Боулдер, штат Колорадо, где работал профессором Колорадского университета. Там же, в Боулдере, он и скончался 19 августа 1968 г. в возрасте 64 лет. Могила знаменитого физика находится на кладбище «Грин-Маунтин».

С 1 октября 1938 г. отец Димитрий был настоятелем храма Святой Троицы в местечке Озуар-ля-Феррьер недалеко от Парижа. Вместе с матерью Марией он стоял у истоков благотворительной организации «Православное дело», помогавшей эмигрантам, создал русское общежитие на улице Лурмель, 77 и с октября 1939 г. был настоятелем домовой церкви Покрова Пресвятой Богородицы при нем.

Знавшие отца Димитрия отмечали его мягкость, неизменную готовность помочь другим, бодрость духа. «Отец Димитрий, болезненный и слабый, никогда не отказывался от каких-либо треб, — вспоминал современник. — Иногда бывало в день трое похорон, и все на разных кладбищах, и все больше бедняков, и он всех сопровождает, а на дворе — снег или дождь. Вернется домой, поест что-нибудь, а тут опять уже привезли покойника, и вновь едет».

После оккупации Парижа гитлеровцами многие русские эмигранты были арестованы и отправлены в концлагерь Компьень. В храме на улице Лурмель отцом Димитрием был создан Комитет помощи заключенным лагеря Компьень, который снабжал узников продовольствием. Тогда же храм стал прибежищем для многих евреев, стремившихся избежать ареста. «Эти несчастные — мои духовные дети», — говорил отец Димитрий.

8 февраля 1943 г. на улицу Лурмель нагрянуло гестапо. Допрос священника продолжался четыре часа. Нацисты обещали ему свободу при условии, что он не будет больше помогать евреям. Отец Димитрий показал гестаповцу свой наперсный крест с вопросом: «А этого еврея вы знаете?» В ответ его ударили по лицу. Через месяц около 400 русских эмигрантов, в том числе деятелей «Православного дела», отправили в тот самый концлагерь Компьень, узникам которого они помогали раньше…

В лагере отец Димитрий переоборудовал один из бараков в церковь. Всем, что у него было, он щедро делился с другими узниками, порой раздавая последнее. Когда окружающие недоумевали по этому поводу, он отвечал: «Если бы я не делал этого, я был бы самым несчастным человеком… Я только горюю и грущу, что так мало делаю».

В декабре 1943 г. отец Димитрий в числе других узников был переведен в Бухенвальд, а затем — в подземный концлагерь «Дора», размещенный недалеко от немецкого города Нордхаузен. Не желая пользоваться привилегиями как заключенный француз, он сменил нашивку F на своей робе на знак советского военнопленного. Священник выполнял одну из самых тяжелых работ — вручную перетаскивал бетонные плиты.

Смерть пришла к отцу Димитрию 9 февраля 1944 г. Во время долгой переклички на плацу он заболел воспалением легких. До крайности истощенный тяжелой работой организм не смог справиться с болезнью… Тело отца Димитрия было сожжено в крематории концлагеря Бухенвальд.

После Второй мировой войны имя мужественного русского пастыря стало одним из символов Сопротивления во Франции. Через 60 лет после мученической кончины священника, 16 января 2004 г., отец Димитрий был причислен к лику святых Константинопольским патриархатом.

Смерть Дягилева в августе 1929 г. стала для Лифаря тяжким ударом. Дальнейшую судьбу нужно было решать уже самому. И тут Лифарю делают предложение, от которого не отказываются: руководство парижской Гранд-Опера зовет его возглавить балетную труппу. Работа предстояла тяжелейшая — балет в то время пребывал «на задворках» французской сцены, считаясь своеобразным «довеском» к опере. Но Сергей Михайлович энергично взялся за дело, объединив вокруг себя группу молодых энтузиастов, работая по 8–10 часов в сутки. В Гранд-Опера Лифарь задержался на 27 лет, совмещая там должности солиста, хореографа и балетмейстера.

За годы работы Лифарь поставил в Гранд-Опера свыше 200 балетов и дивертисментов. Наиболее знаменитые — «Федра», «Икар», «Миражи», «Сюита в белом», «Ромео и Джульетта». Среди его воспитанников и воспитанниц были 11 крупнейших звезд французского балета, самые яркие из которых — Иветт Шовире, Соланж Шварц и Лизетт Дарсонвилль. Он был не только выдающимся танцовщиком и педагогом, но и крупнейшим теоретиком современного балета — разработанный им принцип «трех хореографических планов» стал классическим. Изучал Лифарь и историю балета, в 1966 г. выпустил одноименную монографию, пользовавшуюся большим успехом.

Шумная слава не испортила Лифаря. Знаменитый танцовщик жил в скромном номере отеля, единственными украшениями которого были библиотека, унаследованная от Дягилева, и бесценные автографы Пушкина — их Лифарь коллекционировал всю жизнь. Его личная судьба наладилась далеко не сразу, только в конце 1950-х он женился на шведской графине Лилиан Алефельд, которая стала для своего мужа настоящим ангелом-хранителем.

В годы Второй мировой войны Лифарь продолжал возглавлять труппу Гранд-Опера, однако с нацистами не сотрудничал. Так, во время визита в оперу Гитлера он уклонился от встречи с ним, а Геббельсу отказался передать портрет Р. Вагнера работы О. Ренуара. Впрочем, определенные надежды на нацистов Лифарь, видимо, все же возлагал — так, он рассчитывал, что СССР потерпит поражение в войне и он сможет вернуться в Киев. Недоброжелатели активно распространяли слухи о коллаборационизме Лифаря, французское движение Сопротивления приговорило его к смерти, и в результате балетмейстер вынужден был покинуть Францию и уехать в Монако. Обвинения с него были сняты только после завершения войны.

В 1947 г. Лифарь открыл в Париже Институт хореографии, а с 1955-го вел в Сорбонне курс истории и теории танца. В том же 1955 г. ему торжественно вручили Золотую балетную туфельку — символ лучшего танцовщика мира. За заслуги перед Францией Лифарь был удостоен высшей награды страны — ордена Почетного легиона. Но блестящая карьера русского мастера была близка к завершению. В 1958 г. его уволили из Гранд-Опера под предлогом необходимости создания более современного по духу репертуара. Близкая знакомая Лифаря Нина Тихонова вспоминала: «Конец его случился внезапно. Вчерашнего кумира, воскресившего славу французского балета, творца хореографических спектаклей, многие из которых останутся в истории, автора двух десятков книг о балете, человека, для которого в Сорбонне была создана кафедра и благодаря которой университет принял балет в свое лоно, иностранного члена Французской академии, забыли буквально сразу». Лифарь не мог принять приглашения из других театров, поскольку его спектакли были собственностью Гранд-Опера. Театр даже не приглашал Сергея Михайловича на репетиции его же собственных постановок.

В 1961 г. Лифарь в качестве туриста впервые после почти 40-летнего перерыва побывал в СССР, съездил в родной Киев. Он не раз предлагал советским деятелям культуры поставить в Москве или Киеве один из своих балетов, предлагая в обмен на это право передать в СССР свою коллекцию автографов Пушкина. Но ответа так и не дождался.

Последние годы жизни великий танцовщик и балетмейстер провел в Швейцарии, в местечке Глион. Скончался он в Лозанне 16 декабря 1986 г., на 82-м году жизни. Могила Сергея Лифаря находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, недалеко от Парижа. На надгробии сделана лаконичная надпись «Serge Lifar de Kiev» — «Серж Лифарь из Киева».

Жить и писать приходилось поистине в спартанских условиях. Сам Керсновский описывал свой быт так: «Представьте себе чердак с покатой крышей и деревянными перегородками. Это комната. Посредине небольшой ящик — это стул. Перед ним ящик солидных размеров — это стол и в то же время книжный шкаф. Огромный ворох тетрадей, бумаг и бумажонок — это мой архив, выписки из книг, мемуаров и газет. День проходит в беготне по урокам, а вечером могу работать, если не очень устал и не отупел словом. Николай Михайлович Карамзин писал „Историю государства российского“ с бóльшим комфортом. Впрочем, эти неудобства — ничего, хуже то, что у меня туберкулез легких в хронической форме (залечиваюсь, но не вылечиваюсь). Что называется, медленно, но верно. Грудь я испортил еще тринадцати лет в Добровольческой армии».

Первые же публикации Керсновского вызвали восторженные отклики в среде русской военной эмиграции. Выдающийся военный теоретик генерал-майор Б. В. Геруа, прочитав одну из его статей, заметил: «Он сейчас совершенно свободно мог быть профессором военной академии». Немецкие издания, публиковавшие переводы работ Керсновского, без тени сомнения именовали его russischer General Kersnovski. И русские, и иностранные читатели были уверены в том, что Керсновский — офицер в чине не ниже полковника, а скорее всего — генерал, умудренный годами, обладающий огромным боевым опытом. Эмигрантский поэт Н. Н. Туроверов писал: «Велико было мое удивление, когда редактор „Царского вестника“ разъяснил мне, что А. Керсновский — совсем молодой человек, не прошедший военной школы и не имевший возможности усвоить военно-бытовой опыт. Если я не знал бы Н. П. Рклицкого, я мог бы подумать, что он мистифицирует меня. И действительно, трудно было поверить, чтобы столь юный автор (А.А. было тогда не более 22–23 лет) мог накопить так много основательных военных знаний. Еще более необычным представлялись основные свойства дарования А. Керсновского: самостоятельность суждений, убежденность, вразумительность анализа и чуткое понимание армейской психологии».

В 1932 г. Антон Керсновский закончил свой первый большой труд — «Философия войны», который был опубликован в «Царском вестнике» и семь лет спустя вышел отдельной книгой. Это, по меткому определению одного из исследователей наследия Керсновского, «Наука побеждать» ХХ в. Возражая последователям модного в 1930-х гг. пацифизма, Керсновский утверждал, что искоренение войн и всеобщее разоружение народов невозможны, так как для этого «надо прежде всего этим народам запретить источник конфликтов — политическую деятельность. А для того, чтобы запретить политику, надо запретить причину, ее порождающую, — непрерывное развитие человеческого общества, в первую очередь развитие духовное, затем интеллектуальное и, наконец, материальное и физическое. Практически это выразится в запрещении книгопечатания и вообще грамотности (явление совершенно того же логического порядка, что запрещение удушающих газов и введение принудительной трезвости), обязательном оскоплении всех рождающихся младенцев и тому подобных мероприятиях, по проведении которых „моральное разоружение“ будет осуществлено в полном объеме, исчезнут конфликты, но исчезнет и причина, их порождающая, — жизнь. Есть одна категория людей, навсегда застрахованных от болезней, — это мертвые. Вымершее человечество будет избавлено от своей болезни — войны».

Одновременно Керсновский работал над трудом, который прославил его имя в эмигрантских кругах, — четырехтомной «Историей Русской армии». Она выходила в Белграде в 1933–1938 гг. В начале 1990-х гг. книга была переиздана в России. По сей день она является наиболее полным и доступным описанием истории вооруженных сил Российской империи и одновременно — глубоким, точным, удивительно современным философским трудом, квинтэссенцией русской военной мысли.

Керсновскому удалось практически невозможное — в одиночку, опираясь только на открытые, ранее опубликованные источники, создать масштабный труд, охватывающий историю русской армии от времен Петра I до 1918 г. Им были проанализированы все кампании этого времени, описаны основные тенденции развития вооруженных сил на разных исторических этапах, даны краткие, но яркие портреты выдающихся военачальников. При этом труд Керсновского вовсе не был сухим, «мертвым» перечислением цифр и фактов. Напротив, это вдохновенная поэма в прозе, настоящий гимн во славу русской армии. Написанная простым, увлекательным слогом «История…» и сейчас читается с захватывающим интересом и профессиональными военными, и людьми, далекими от армейского быта.

При этом Керсновский-историк вовсе не закрывал глаза на недостатки, свойственные русским вооруженным силам. Многое он подвергал едкой и остроумной критике. Благодаря тому что «История…» создавалась не официальным летописцем, а частным лицом, труд Керсновского вышел субъективным, острым, временами спорным. Но так всегда бывает с книгами, которые пишутся не «по должности», а по велению сердца.

Новаторство Керсновского как военного историка состояло не только в том, что он был любителем-самоучкой. Н. Н. Туроверов характеризовал его талант так: «Керсновский, смело отказавшись от академических традиций, рассматривает армию как составную, нераздельную часть национального организма, выявляя ее значение в жизни и истории русского народа». Сам Керсновский описывал основную идею своей книги так: «Это самобытность русского военного искусства, неизреченная его красота, вытекающая из духовных его основ, и мощь русского военного гения — мощь, до сей поры, к сожалению, недостаточно осознанная, вернее, неосознанная совсем». По его мнению, «история русской армии — это история жизни русского государства, история дел русского народа, великих в счастье и в несчастье, история великой армии великой страны… Мы должны все время помнить, что мы окружены врагами и завистниками, что друзей у нас, русских, нет. Да нам их и не надо при условии стоять друг за друга. Не надо и союзников: лучшие из них предадут нас… Побольше веры в гений нашей Родины, надежды на свои силы, любви к своим русским. Мы достаточно дорого заплатили за то, чтобы на вечные времена исцелиться от какого бы то ни было „фильства“ и знать только одно русофильство». Главный тезис глубоко патриотичной книги Антона Керсновского таков: «Стоило только когда-либо какой-нибудь европейской армии претендовать на звание „первой в мире“, как всякий раз на своем победном пути она встречала неунывающие русские полки — и становилась „второй в мире“. Вот основной вывод нашей военной истории. Так было, и так будет».

При всей своей монументальности «История Русской армии» должна была стать лишь прологом, основой для еще более масштабного труда, включавшего бы в себя историю всех пехотных, кавалерийских и казачьих полков, артиллерии, инженерных войск и авиации, очерки военного быта XVIII–XIX столетий. Эта книга должна была заключать в себя 12 томов. К сожалению, этот замысел не был осуществлен. В течение нескольких лет Керсновским были написаны, но остались в рукописи книги «Военное дело» (в двух томах), «Русская стратегия в образцах», «Крушение германской военной доктрины в 1914 году», «Синтетический очерк современных компаний». Неизданным остался и сборник «1000 русских подвигов», который Керсновский предполагал издать в США.

В феврале 1940 г. всю жизнь мечтавший воевать за Россию Антон Керсновский был призван в армию Франции. Жене он писал: «Грустно и несправедливо умирать на чужой земле и за чужую землю, когда я хотел быть полезным своей Родине». В боях с нацистами он был тяжело ранен, а после демобилизации заболел. Обострение старого туберкулёза, заработанного еще во время Гражданской, свело Антона Антоновича Керсновского в могилу 24 июня 1944 г. Великий историк русской армии ушел из жизни на следующий день после своего 37-го дня рождения. Закрыв глаза покойному, его жена Галина Викторовна выбросилась из окна квартиры на парижскую мостовую…

На допросах Марина заявила, что мстила за нападение Германии на ее Родину. Когда ей предложили публично признать ее поступок бытовым преступлением, она отказалась. К тюрьме, где содержали русскую героиню, бельгийцы каждый день приносили цветы. Охрана выбрасывала их, но утром цветы появлялись снова.

Об истории доложили Гитлеру. Мать правящего короля Бельгии Леопольда III Елизавета лично просила фюрера помиловать мать двоих детей, но Гитлер распорядился казнить Марину. Тем не менее в Бельгии расправиться над ней нацисты не рискнули, опасаясь массовых акций сопротивления. 31 января 1942 г. 33-летняя Марина Шафрова-Марутаева была гильотинирована в Кёльне. Перед смертью она заявила, что счастлива отдать жизнь за Россию и русский народ.

После завершения войны прах героини по приказу королевы Елизаветы был перевезен из Германии в Бельгию и 25 мая 1947 г. торжественно перезахоронен в Брюсселе на кладбище Иксель среди могил 27 национальных героев Бельгии. На надгробном памятнике выбита лаконичная надпись: «Marina Chafroff. + 31.1.1942. Decapitee» — «Мария Шафрофф. Обезглавлена». Посмертно Марина была награждена высшим военным орденом Бельгии — Военным крестом с пальмовой ветвью. 6 мая 1978 г. М. А. Шафрова-Марутаева посмертно удостоена также советского ордена Отечественной войны 1-й степени. А в 1982-м ее судьба легла в основу советского художественного фильма Э. Кеосаяна «Где-то плачет иволга…», где роль «бельгийской Жанны д’Арк» прекрасно исполнила Людмила Нильская.

В 1947–1961 гг. Некрасов внешне был вполне преуспевающим советским писателем. Он получил Сталинскую премию 2-й степени и орден «Знак Почета», его книги выходили миллионными тиражами и были переведены на 36 языков, по его сценариям было снято три фильма, он входил в «обойму» номенклатурных литераторов, которых выпускали за рубеж — в Италию, Францию и США, в его гараже стоял «опель»… Казалось бы, Некрасов обладал всем, о чем может мечтать советский труженик пера. Но все это было именно что внешне. Как оказалось, в глазах власть имущих он был все-таки не вполне советским. Путевые очерки Некрасова «По обе стороны океана» и «Месяц во Франции» были подвергнуты разгромной критике в «Известиях», автора обвинил в низкопоклонстве перед Западом сам Н. С. Хрущев — 21 июня 1963 г. он заявил, что знает только одного Некрасова, а всех остальных надо гнать из партии в шею… Когда читаешь эти очерки сегодня, диву даешься тогдашней реакции властей — такими безобидными выглядят рассказы Некрасова о поездках в европейские страны и Америку. Но в начале 1960-х они были для советской литературы настоящей «бомбой», ибо в них явно звучала магистральная тема некрасовской прозы — желание быть свободным, самому решать, что делать, а что нет.

А Некрасов продолжал «дразнить гусей» — в феврале 1966-го подписал «Письмо 25-ти», направленное против реабилитации Сталина, в сентябре 1966-го выступил в день 25-летия массового расстрела в Бабьем Яре, в августе 1967-го напечатал в «Новом мире» статью «Дом Турбиных» о киевском фамильном гнезде Булгакова… Этого было достаточно для того, чтобы Некрасов из «своего» превратился в «отщепенца». 21 мая 1973 г. его исключили из КПСС, а 17 января 1974-го на киевской квартире писателя прошел обыск, в ходе которого были изъяты все рукописи и множество литературы, подпадавшей в СССР под определение «нелегальная». На шестидневном допросе в КГБ Некрасову ясно дали понять: или «исправляйся», или уезжай, иначе посадим.

12 сентября 1974 г. Виктор Платонович навсегда расстался с родным городом. Его путь лежал в Цюрих, где жил его родной дядя по материнской линии. В дальнейшем Некрасов обосновался в Париже, где работал заместителем главного редактора журнала «Континент», вел программы на радио «Свобода». В 1979 г. он был лишен советского гражданства. Это случилось после того, как Некрасов иронически отозвался во время интервью о книгах Л. И. Брежнева.

В отличие от многих других эмигрантов, которые вдали от Родины опустили руки, Некрасов и за границей продолжал активно писать. Но его «антисоветчина» была отнюдь не злобствующей, а легкой, ироничной, даже элегантной. Да и как «антисоветчина» она воспринималась только в начале 1980-х. Скорее это был жанр, к которому Некрасов стремился всю свою жизнь, — свободная зарисовка, впечатления от жизни, где хватает места и изящному, и возвышенному, и низкому, и печальному.

Скончался Виктор Некрасов от рака легких на 77-м году жизни, 3 сентября 1987 г. в Париже. Его могила находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Имя Некрасова вернулось на Родину уже через пару лет после его смерти, в конце 1980-х, а в 2011-м столетие со дня рождения писателя было широко отмечено в России и на Украине.

Вики быстро зарекомендовала себя прирожденной разведчицей — она блестяще научилась менять внешность, наизусть знала все пароли и явки ОСМ. Вслед за женой в организацию вступил и Николай Оболенский, но Вики, оберегая мужа, не поручала ему важных заданий. Вместе с французом Роланом Фаржоном она стала завсегдатаем кабаре «Монте-Кристо», где любили отдыхать офицеры вермахта. Никто из них не подозревал о том, что обожающая веселье и танцы молодая русская княгиня — один из руководителей Сопротивления. Именно в «Монте-Кристо» Оболенская добывала у вражеских офицеров самые ценные сведения.

Провал ОСМ последовал из-за чистой случайности — в кармане пиджака одного из арестованных участников организации гестаповцы нашли адрес конспиративной квартиры. 17 января 1943-го Вики Оболенская была арестована дома у ее старой подруги и соратницы по Сопротивлению Софьи Носович. На допросах княгиня держалась с поразительным хладнокровием и спокойствием. Так, она заставила следователей поверить в то, что с мужем она давно в разводе и он не участвовал в деятельности ОСМ (это спасло Николаю Оболенскому жизнь). Саму же Веру за ее привычку кратко отвечать на вопросы немецкие следователи прозвали «Княгиня Ничего-Не-Знаю».

На одном из допросе гестаповец обратился к Вики: «Какой смысл вам оставаться с голлистами, в этом коммунистическом гнезде? Давайте лучше вместе бороться с нашим общим врагом на Востоке». Оболенская ответила: «Цель, которую вы преследуете на Востоке, — разрушение России и уничтожение славянской расы. Я русская, но выросла во Франции и здесь провела всю свою жизнь. Я не предам ни своей родины, ни страны, которая меня приютила».

4 августа 1944 г. в 13 часов 33-летняя княгиня Вера Оболенская была гильотинировала нацистами в тюрьме Плётцензее недалеко от Берлина. Обезглавивший ее палач получил шестьдесят рейхсмарок, а его подручные — по восемь папирос…

Муж Веры, князь Николай Александрович Оболенский, узнал об участи жены только после войны. Тогда он решил посвятить себя церкви, но принял сан только после смерти в 1963 г. престарелой матери. Князь стал настоятелем того самого парижского собора Святого Александра Невского, где когда-то венчался с Верой, и всю жизнь посвятил тому, чтобы память о его жене не была искажена. Так, он резко выступал против начавшихся в середине 1960-х попыток «советизировать» судьбу Веры, приписать ей желание вернуться в СССР. Умер Н. А. Оболенский 5 июля 1979 г. Его могила на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа является также и символической могилой Вики.

За борьбу с нацизмом княгиня Вера Аполлоновна Оболенская была посмертно удостоена высшей награды Франции — ордена Почетного легиона, а также Военного креста с пальмовой ветвью и медалью Сопротивления. 18 ноября 1965 г. Вики посмертно была награждена также советским орденом Отечественной войны 1-й степени.

Но, возможно, Третчиков так никогда и не состоялся бы как всемирно известный художник, если бы не… Вторая мировая война. В ее начале он, уже обзаведшийся к тому времени семьей, по-прежнему жил в Сингапуре. В декабре 1941-го, спасаясь от японской оккупации, супруги решили присоединиться к эвакуировавшимся британским войскам, но попали на разные корабли. Пароход, на котором оказался Владимир, попал под обстрел сразу семи японских эсминцев и пошел ко дну. Третчикова спасло лишь то, что он находился в шлюпке, в которую забрался от недостатка места на пароходе. До ближайшей земли — ею оказался остров Ява — грести пришлось ни много ни мало три недели. Мозоли, которые Владимир заработал на ладонях за время этого плавания, не сходили с его рук десять лет.

Ява, бывшая тогда голландской колонией, тоже оказалась под японской оккупацией. Владимира задержали и отправили в лагерь, но его выручила национальность — убедившись в том, что Третчиков русский, японцы выпустили его из заключения (до 1945 г. Япония и СССР не находились в состоянии войны). Деваться было некуда, пришлось как-то вписываться в местную жизнь. До конца войны Владимир жил в Батавии (ныне Джакарта, столица Индонезии). Чтобы заработать, Третчиков начал рисовать карикатуры для местных газет, оформлять театральные спектакли, а в свободное время писал портреты местных жителей, которые пользовались хорошим спросом. Любимой моделью художника стала местная девушка Леонора Молтема. Большую поддержку Третчикову оказал богатый коллекционер живописи Сукарно — в будущем президент Индонезии.

Одновременно художник не терял надежды отыскать семью. И в 1945-м мечта сбылась — через Международный Красный Крест он узнал, что жена и дочка благополучно достигли Южно-Африканского Союза. Вместе со всем своим скарбом — четырьмя десятками картин — Третчиков перебрался в Кейптаун, не предполагая, что Южная Африка станет его домом на всю оставшуюся жизнь. 13 августа 1946 г. в кейптаунском порту его встретили жена Наталья и 8-летняя дочь Мими. Ее портрет был первым, что Третчиков нарисовал в Африке.

Именно в Кейптауне к Владимиру пришла первая известность. В 1948 г. в городе прошла выставка его работ (в основном это были написанные на Яве пейзажи), вызвавшая неожиданно большой интерес. Следующую выставку — в городе Дурбан — за 11 дней посетили около 35 тысяч человек. Дальнейший успех нарастал подобно снежному кому, уже в 1953–1955 гг. Третчиков провел двухлетнее выставочное турне по США и Канаде. Всего художник провел 52 персональные выставки, в 1961 г. поставив своеобразный рекорд — на его вернисаж в лондонском супермаркете «Хэрродз» одновременно пришло 205 тысяч человек, выстроившихся в гигантскую очередь.

Успехом Третчиков был обязан прежде всего портретам, выполненным в стиле модного в 1950-х гиперреализма. Чрезвычайно четкие, подробные, напоминавшие увеличенные цветные фотографии, картины русского живописца расходились по миру в десятках тысяч репродукций, открыток, фотообоев. Они украшали собой стены кафе, отелей, парикмахерских, салонов красоты… Особенно популярны были его картины «Китайская девушка», «Зеленая леди», «Черное и белое». В профессиональной среде творчество Третчикова вызывало презрительные или в лучшем случае снисходительные отзывы, его именовали «королем китча», «Пикассо супермаркетов», «художником больших денег». Ни один (!) оригинал его полотен не был приобретен музеем или художественной галереей. Но самого художника это не смущало. Согласно данным английской газеты «Дейли миррор», по коммерческому успеху своего творчества он уступал только Пикассо. В 1973 г. была опубликована автобиография Третчикова «Счастье голубя», которая, согласно анонсу на обложке, «читалась как триллер».

Новое восприятие творчества Третчикова принесли с собой 1990-е. О художнике заговорили как о глубоко гуманистичном творце, влюбленном в жизнь во всех ее проявлениях. И это действительно так. Третчиков стал настоящим «певцом» ЮАР, редкий художник до него с такой теплотой воспроизводил на своих полотнах мир Африки и населяющих ее людей. Герои Третчикова могут быть самыми разнообразными — это негритянский мальчик с арбузом в руках, уличные музыканты, крестьяне. Это обычные люди, испытывающие самые разные эмоции — они смеются, грустят, погружены в размышления или воспоминания… Но прежде всего они красивы. Жизнь на полотнах Третчикова ярка, впечатляюща, напоена радостью.

Работать художник перестал только в начале 2000-х гг. из-за болезни рук. Он жил в роскошном особняке в богатом квартале Кейптауна Бишопскоорт. С 1950 г. был гражданином ЮАС (затем ЮАР). В Советском Союзе и России Третчиков никогда не был, но до конца жизни отлично говорил по-русски (на английском он изъяснялся с сильным акцентом, а второго официального языка ЮАР, африкаанс, не знал вообще). Несмотря на то что в Западной Европе и США имя Третчикова имело культовый статус еще с 1950-х, советские любители искусства с его творчеством не были знакомы. Первые публикации о нем на Родине появились только в 1990 г.

Маститый художник, навсегда вписавший свое имя в историю африканской и мировой живописи, скончался в Кейптауне 26 августа 2006 г. в возрасте 92 лет.

В письме Дугорина говорилось: «В связи с вашим объявлением относительно конкурса „Мисс Россия“, как русский человек, которому дорого все русское и все, чем могла бы гордиться Россия, прилагаю при сем фотографии Татьяны Александровны Масловой с описанием ее личности. Покорнейше прошу сообщить мне, какие нужны документы, удостоверяющие ее русское происхождение, а также необходимо ли разрешение матери… Татьяна Александровна — дочь офицера Черноморского флота, расстрелянного во время Гражданской войны на юге России. Лет 19; рост 168; владеет свободно пятью языками и представляет собой образец русской классической красоты».

Это письмо пришло в редакцию «Иллюстрированной России» за четыре дня до начала конкурса. И фотография Татьяны произвела на жюри такое впечатление, что ей немедленно позвонили и пригласили приехать. Таня сначала растерялась, но потом посоветовалась с матерью — и согласилась участвовать в конкурсе. К счастью, деньги на билеты до Парижа у Масловых были, и в субботу 22 апреля 1933 г. виленская барышня прибыла в столицу Франции. А уже на следующий день (!) приехавшая буквально «с корабля на бал» Татьяна Маслова одержала триумфальную победу на конкурсе «Мисс Россия». Таких «скоростных» побед этот конкурс не знал ни до, ни после.

По традиции «Мисс Россия» должна была участвовать в конкурсе «Мисс Европа», проводившемся с 1928 г. Русские девушки уже пять раз участвовали в нем, но не одна не смогла завоевать признание жюри — звание самой красивой европейки доставалось представительницам Швейцарии, Венгрии, Греции, Франции и Дании. Конкурс 1933 г. проходил в Испании. Уже его начало было для Татьяны многообещающим — на перроне вокзала испанская публика, знавшая Таню по фотографиям, приветствовала ее криками «Виват Россия!». После встречи с президентом страны девушки-участницы побывали на корриде, а 28 мая во Дворце изящных искусств Мадрида состоялось торжественное открытие конкурса. Он состоял из дефиле перед публикой, после чего девушек приглашали к столу жюри, участники которого в непринужденном тоне беседовали с претендентками. Никаких дефиле в бикини: максимум, что требовалось от барышень, — это принять изящную «пластическую позу» на глазах у зала. Оценки жюри ставило за красоту лица, за фигуру и за «общее впечатление».

Отбор на конкурсе был жестким — во втором туре оказались только четыре претендентки, представлявшие Испанию, Францию, Венгрию и Россию. Когда председатель жюри открыл конверт с именем победительницы, зал затаил дыхание… Услышав свою фамилию, Таня Маслова не поверила ушам. А зал уже неистовствовал от восторга, и больше всех радовались, конечно же, русские эмигранты. Ведь самой прекрасной европейкой признали не кого-нибудь, а свою!.. В тот день никто не предполагал, что Татьяна Маслова на 66 лет (!) останется единственной русской обладательницей этого титула. Только в 1999-м «Мисс Европой» в Бейруте объявят Елену Рогожину…

Согласно правилам конкурса, победительнице полагалась поездка в США, однако по каким-то причинам она не состоялась — Масловой предложили съездить в Португалию. Дальнейшая судьба Татьяны Масловой была связана с Вильно. Замуж она не стремилась, хотя поклонников у нее было немало. Одно время за ней ухаживал богатый молодой голландец, привлекавший всеобщее внимание своим роскошным белым автомобилем. Но… не сложилось. 7 июля 1936 г. парижская газета «Наша Заря» так писала о Татьяне Масловой: «Т. А. Маслова, которая недавно приезжала из своей Вильны в Париж, шутя говорила: „Я жду своего прекрасного принца…“ Мы знаем, что эти прекрасные принцы появляются неожиданно и в самых разнообразных обликах. Будем надеяться, что он будет достоин избравшей его самой красивой девушки Европы 1933 года. Надо признаться, что Т. А. Маслова носила это звание по праву, как никто».

О дальнейшей жизни Татьяны известно лишь немногое. В 1937-м она сыграла роль Татьяны Лариной в гимназическом спектакле «Евгений Онегин». По одной из версий, еще до начала Второй мировой войны «Мисс Европа-1933» вышла замуж за адвоката из литовского города Тракай, караима по национальности, и переехала в Германию. По другой версии, мужем Татьяны стал офицер Войска Польского, но этот брак оказался недолгим.

Согласно обеим версиям, умерла Татьяна Маслова еще совсем молодой, к сожалению, когда и где именно — неизвестно. Мы надеемся, что этот рассказ пробудит интерес к личности и жизни первой русской «Мисс Европы», и подробности ее судьбы вскоре прояснятся.

Одновременно актер активно снимался в кино. Молодого Любимова можно увидеть в таких давно ставших киноклассикой советских картинах, как «Дни и ночи» (1945), «Беспокойное хозяйство» (1946), «Мичурин» (1949), «Кубанские казаки» (1950). Именно кино и посеяло в душе Любимова первые сомнения в справедливости и нужности того, что он делает: когда на съемках «Кубанских казаков» одна из местных жительниц, увидев на съемочной площадке горы еды, простодушно поинтересовалась, «из какой это жизни снимают кино», Любимов испытал острое чувство стыда. Со временем его все меньше стала удовлетворять и работа в театре — на съезде Всероссийского театрального общества он публично заявил, что советский театр «скучен и похож на английский газон». Недовольство происходящим привело к тому, что Любимов понял: он должен сам ставить спектакли так, как считает нужным. Выдающийся актер превратился в режиссера.

Дебютом Любимова-режиссера стала пьеса одного из героев этой книги А. Галича «Много ли человеку надо» (1959). А успех — причем не временный, а прочный, на долгие годы — пришел с премьерой «Доброго человека из Сезуана» Б. Брехта (1963). Театральная Москва с изумлением и восторгом приняла и новаторскую сценографию, и работу молодых актеров, студентов Щуки — Валерия Золотухина, Николая Губенко, Зинаиды Славиной… 23 апреля 1964 г. этим же спектаклем начал свою работу новый театр с Любимовым во главе — Театр на Таганке. В короткий срок из захудалого, еле сводившего концы с концами он превратился в самый модный и передовой театр СССР.

По меткому замечанию одной из ведущих актрис Таганки Аллы Демидовой, 15 лет Любимов почти не выходил из своего театра. Каждая постановка Таганки становилась событием, билеты на спектакли добывались с боем. Любимов вывел на сцену целую плеяду выдающихся актеров — под его руководством работали И. Бортник, А. Демидова, В. Золотухин, И. Ульянова, М. Полицеймако, В. Смехов, Л. Филатов, Б. Хмельницкий… Названия «Десять дней, которые потрясли мир», «Антимиры», «Павшие и живые», «Жизнь Галилея», «Тартюф», «Пугачев», «Вишневый сад», «А зори здесь тихие…» звучали для советских театралов музыкой, билеты на эти спектакли брались с боем. А фантастический «Гамлет» (1971) с Владимиром Высоцким в главной роли стал, без сомнения, одним из наиболее выдающихся театральных спектаклей ХХ столетия.

Режиссура Любимова ошеломляла, потрясала, преображала не только актеров Таганки. Репетиции театра были не менее знаменитыми, чем его спектакли, — на них допускались зрители, которые могли высказывать свое мнение по поводу режиссуры и игры актеров. Но такими же традиционными, как аншлаги и восторги публики, стали для Таганки и придирки властей. Практически после каждого спектакля Любимова шпыняли за неверно расставленные акценты и крамольный смысл, вложенный в классические тексты, грозили прикрыть театр — на время или окончательно.

Тяжелейшим ударом и своеобразным рубежом для Таганки стала смерть в 1980 г. Владимира Высоцкого. Посвященный ему спектакль было разрешено показать один раз, на годовщину смерти актера. Запретили и спектакль «Борис Годунов» по Пушкину (1982) — в нем цензура усмотрела намек на современную политическую ситуацию и взаимоотношения СССР с Польшей. Булгаковский «Театральный роман» (1983) был запрещен уже на стадии репетеций. В марте 1984-го, когда Любимов уехал в Великобританию для постановки «Преступления и наказания», его лишили поста художественного руководителя театра. А весть о том, что он лишен гражданства СССР, стала для Юрия Петровича настоящим шоком. Указ Президиума Верховного Совета СССР об этом вышел 11 июля 1984 г., когда Любимов находился в Италии.

Впоследствии сам Любимов так рассказывал об этих днях, обращаясь к сыну: «1984 г., 16 июля. В этот день, Петя, стал я человеком без гражданства. Пришла итальянская полиция. Сообщила, что звонил советский консул Турина, настойчиво просил позвонить. Сухо, твердо довел до моего сведения указ о лишении гражданства СССР. Потребовал встречи и сдачи паспорта. Оставлю как сувенир, а потом посмотрим, что будет через год-два. Спросил, кем же вы меня сделали: грузином, таджиком, французом. Я как был русским, так и остался. Совсем распоясались после смерти Андропова… Вот и закончилась двадцатилетняя борьба с обалдевшим советским правительством».

Для советских театралов новость о вынужденной эмиграции Любимова была громом среди ясного неба. Зато интеллектуалы Западной Европе эту весть встретили с плохо скрываемым восторгом. 1984–1989 гг. стали для Любимова годами непрестанных разъездов по всему миру и плодотворной работы. Его «Преступление и наказание» получило высшие театральные премии в Великобритании, Италии, Австрии и США. По приглашению Ингмара Бергмана Любимов поставил в Стокгольмском Королевском драматическом театре спектакли «Пир во время чумы» и «Мастер и Маргарита». Ставил он и оперы, его спектали во второй половине 1980-х шли в Париже, Турине, Чикаго, Болонье, Штутгарте, Карлсруэ, Цюрихе, Бонне, Лондоне.

К счастью, быть эмигрантом Любимову довелось совсем недолго — в СССР началась перестройка. Уже в мае 1988 г. Любимов триумфально вернулся на Родину, год спустя ему вернули гражданство СССР. На Таганке с огромным успехом шли ранее запрещенные спектакли — «Борис Годунов», «Владимир Высоцкий», состоялась премьера давно поставленного, но запрещенного спектакля «Живой» по Б. Можаеву. В 1991-м мастеру было присвоено звание народного артиста Российской Федерации, шесть лет спустя он получил Государственную премию России.

Судьба Таганки в начале XXI столетия оказалась непростой. Часть труппы под руководством Николая Губенко покинула театр. И тем не менее легендарный театр выстоял. Новые постановки — «Самоубийца» Н. Эрдмана (1990), «Электра» Софокла (1992), «Медея» Еврипида (1995), «Подросток» Ф. М. Достоевского (1997), «Шарашка» А. И. Солженицына (1998), «Евгений Онегин» А. С. Пушкина (2000) — по-прежнему привлекают публику. В 1999-м, к 35-летию театра, был восстановлен дебютный спектакль — ставший легендой «Добрый человек из Сезуана». Одновременно продолжалось плотное сотрудничество мастера с зарубежными театрами. Его приглашают осуществить постановки драматические и оперные театры Хельсинки, Афин, Гамбурга, Бонна, Мюнхена.

7 декабря 2010 г. в связи с конфликтом в театре Любимов объявил о своем уходе с поста худрука театра. «Вторая эпоха Любимова», продолжавшаяся 22 года, завершилась 16 июля 2011 г. А публика и критики единодушно признают маститого режиссера одним из наиболее выдающихся театральных деятелей нашего времени.

Впрочем, «первый звонок» для Галича прозвенел еще в 1956 г., когда его пьеса «Матросская тишина» была запрещена к постановке за «искажение роли евреев в годы Великой Отечественной войны». Чиновницу из Министерства культуре, обозвавшей на просмотре пьесу фальшивой, Галич в лицо назвал дурой. Впервые «Матросская тишина» увидела сцену только в 1988-м, а в 2004-м по мотивам пьесы Владимир Машков поставил художественный фильм «Папа».

Но подлинную славу писателю принесли не пьесы и не сценарии, а песни, которые он сам исполнял, аккомпанируя себе на гитаре. Первую — «До свиданья, мама, не горюй» — Галич написал для собственной пьесы еще в 1948-м, а следующая, ироничная «Леночка», появилась в 1962-м, во время поездки из Ленинграда в Москву. По жанру песни Галича больше всего напоминали небольшие зарифмованные фельетоны, в которых то с лукавой, то с грустной иронией преломлялась советская действительность — коммуналки, хрущёвки, партсобрания с проработками за аморалку, говорок обывателей — прямых наследников зощенковских персонажей. Были среди этих песенок и вполне безобидные, но были и такие, которые быстро сделали Галичу репутацию нонконформиста, — «Промолчи», «Облака», «Памяти Пастернака», «Спрашивайте, мальчики», «Петербургский романс». Правда, некоторые обвиняли его в двуличии и неискренности — ведь внешне Галич продолжал оставаться вполне благополучным советским драматургом, в 1965-м даже получил премию КГБ СССР.

Благодаря распространению магнитофонной записи песни Галича стали популярны в середине 1960-х гг. Однако на официальном уровне песенное творчество Галича встретило резкое неприятие властей — его концерты были категорически запрещены (в отличие от других бардов тех лет, у Галича в СССР состоялся один-единственный концерт — 7 марта 1968 г. в Новосибирске), о выпуске пластинки нельзя было и мечтать. После появления песни «Петербургский романс», написанной после введения советских войск в Чехословакию, Галич получил первое предупреждение от Союза писателей о недопустимости его репертуара.

В 1969 г. в западногерманском издательстве «Посев» вышел сборник песен Галича. Но «кислород» писателю перекрыли, по легенде, из-за чистой случайности. На свадьбе дочери члена Политбюро ЦК КПСС Дмитрия Степановича Полянского звучали магнитофонные записи Галича. Отец невесты услышал их впервые, пришел в негодование и… чуть ли не на другой день поднял на Политбюро вопрос о галичской «антисоветчине». После этого Галичу припомнили все, что можно, единогласно исключили из Союза писателей и Союза кинематографистов. Его пьесы сняли с репертуара, остановили съемки фильмов по его сценариям. Оставшийся без средств писатель жил тем, что продавал книги из своей библиотеки, выступал с домашними концертами, писал сценарии на заказ, рецензировал рукописи. В апреле 1972-го, после третьего инфаркта, он вышел на пенсию в размере 54 рублей в месяц со второй группой инвалидности.

В 1974 г. у Галича вышла вторая зарубежная книга — «Поколение обреченных». После того как писателя пригласили в Норвегию на семинар по творчеству К. С. Станиславского, ОВИР отказал ему в визе. «Зачем вам виза? — заявили Галичу. — Уезжайте навсегда». В КГБ обещали оформить все документы быстро, и… Галич, никогда всерьез не собиравшийся быть эмигрантом, согласился. 20 июня 1974 г. ему вручили билеты на самолет, улетавший через пять дней.

Дочь А. Галича вспоминала: «Его провожало много народу. Был там Андрей Андреевич Сахаров. Когда отец выходил из дома, во дворе все окна были открыты, многие махали ему руками, прощались… Была заминка на таможне, когда ему устроили досмотр. Уже в самолете сидел экипаж и пассажиры, а его все не пускали и не пускали. Отцу велено было снять золотой нательный крест, который ему надели при крещении, дескать, золотой и не подлежит вывозу. На что папа ответил: „В таком случае я остаюсь, я не еду! Все!“ Были длительные переговоры, и наконец велено было его выпустить. Отец шел к самолету совсем один по длинному стеклянному переходу с поднятой в руке гитарой».

Из Вены Галич направился во Франкфурт-на-Майне, а оттуда в Осло, где в университете начал читать курс лекций по истории русского театра. В интервью он говорил: «Я не хочу воспринимать географическое перемещение в пространстве как свое крушение и как невозможность продолжать деятельность, которой я занимался в России. Я намерен работать с тем же накалом, с той же самоотдачей, как и на русской земле». Планов у Галича было действительно много — он собирался написать мюзикл, устраивать вечера одного актера, где он и пел бы, и играл. Но судьба отпустила ему совсем немного лет жизни за рубежом. После года в Осло Галич переехал в ФРГ, где работал в Мюнхене на радио «Свобода». Затем перебрался в Париж, откуда регулярно выезжал на гастроли в другие страны — Норвегию, Швейцарию, Израиль, США. Написал пьесу «Блошиный рынок», вместе с Рафаилом Голдингом снял документальный фильм «Беженцы ХХ века». 3 декабря 1977 г. Галич дал последний в своей жизни концерт в Венеции.

15 декабря 1977 г. Александр Галич погиб в возрасте 59 лет от удара электрическим током в тот момент, когда пытался подключить антенну магнитофона к телевизору. Через неделю его отпевали в переполненном соборе Святого Александра Невского на улице Дарю. Могила писателя и поэта находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Однако в феврале 1945 г. военная цензура обратила внимание на переписку офицера с другом Николаем Виткевичем. В письмах Солженицын остро критиковал советские порядки, сравнивая их с крепостным правом, а Сталина обвинял в искажении ленинизма. 9 февраля 1945 г. капитан Солженицын был арестован, лишен воинского звания и отправлен в Москву. 8 июля того же года его приговорили к восьми годам лагерей и вечной ссылке по окончании срока заключения.

Срок писатель отбывал в Новом Иерусалиме под Москвой, затем трудился в самой Москве на строительстве жилых домов. Потом были «шарашка» в Загорске и подмосковный поселок Марфино. Там Солженицын начал работу над повестью «Люби революцию», где вывел самого себя под именем Глеба Нержина. В августе 1950 — феврале 1953 г. Солженицын находился в казахском Степлаге. Он прошел через все виды заключения, в том числе и через убийственно тяжелые «общие работы». Пережитое в эти годы также нашло отражение в таких произведениях, как «Олень и шалашовка», «Дороженька», «В круге первом», «Архипелаг ГУЛАГ».

13 февраля 1953 г. Солженицын был освобожден из заключения. Ссылку он отбывал в селе Берлик Джамбульской области Казахстана. После того как в 1953–1954 гг. Солженицын прошел через лечение в ташкентской онкологии, он написал роман «Раковый корпус». Позднее писатель признавался друзьям, что в Ташкент он ехал умирать и писал очень много, полагая, что «пока он пишет — у него отсрочка». Вопреки прогнозам медиков, злокачественная опухоль исчезла. Другими крупными произведениями этих лет стали пьеса «Республика труда» и роман «В круге первом».

В июне 1956 г. Солженицын был освобожден без реабилитации, а в феврале 1957-го — реабилитирован. Жил он в Рязани, работал учителем физики и астрономии в школе. В 1959 году Солженицын за три недели написал повесть «Щ-854 (Один день одного зэка)». В 1962 г. эту повесть, предварительно отредактированную согласно требованиям цензоров и переименованную в «Один день Ивана Денисовича», опубликовал журнал «Новый мир». Ради публикации Солженицын согласился на все изменения, подлинный же текст был опубликован только в 1973 г. в парижском издательстве «ИМКА-Пресс».

Первое «лагерное» произведение советской литературы мгновенно прославило Солженицына. Повесть была выдвинута на Ленинскую премию, но, разумеется, не получила ее — даже после внесенных в угоду цензуре изменений проза писателя была слишком смелой и откровенной даже по относительно либеральной «оттепельной» мерке. Тем не менее на непродолжительное время (1962–1965 гг.) писатель получил официальное признание, в декабре 1962 г. его приняли в Союз писателей СССР. «Новый мир» продолжил публиковать новые произведения Солженицына — свет увидели «Матрёнин двор» и «Случай на станции Кречетовка». Одновременно началась активная работа над книгой «Архипелаг ГУЛАГ» — в ее основу легли письма заключенных, шедшие Солженицыну со всей страны.

«Архипелаг ГУЛАГ» (1958–1967) стал самым известным и значительным произведением писателя. Эта художественно-документальная эпопея повествует об истории репрессивного аппарата советской власти с 1918 по начало 1960-х гг. Книга стала настоящим подвигом, величественным памятником людям, раздавленным жестокими обстоятельствами ХХ столетия. Написанный необычайно мощным, ярким и энергичным языком, с использованием всех богатств русской речи, «Архипелаг…» стал одним из наиболее выдающихся произведений отечественной литературы. Впрочем, это сейчас он воспринимается как классика и включен в школьные программы — в конце 1960-х за чтение и тем более хранение у себя копии книги запросто можно было получить немалый тюремный срок.

Осенью 1965-го эпоха «мирного сосуществования» Солженицына и Советской власти закончилась — рассказы писателя начали отвергать все ведущие издания страны. Но писатель не сдавался — распространял свои произведения через самиздат, активно выступал перед читателями, в мае 1967 г. обратился к съезду Союза писателей СССР с открытым письмом, которое вызвало широкий резонанс. В письме Солженицын предалагал съезду «принять требование и добиться упразднения всякой — явной или скрытой — цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист». В 1968 г. без ведома автора в США и Европе были опубликованы романы «В круге первом» и «Раковый корпус», что дало повод для широкой травли Солженицына на Родине. Он был исключен из Союза писателей и жил, по собственному признанию, на рубль в день. В это время писателю очень помог знаменитый виолончелист Мстислав Ростропович, предложивший Солженицыну поселиться у него на подмосковной даче в Жуковке.

В 1970 г. Александру Исаевичу пятому из русских писателей (после Г. Сенкевича, 1905; И. А. Бунина, 1933; Б. Л. Пастернака, 1958 и М. А. Шолохова, 1965) была присуждена Нобелевская премия в области литературы «за нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы». От поездки в Стокгольм писатель отказался, опасаясь, что после этого его не впустят обратно в СССР. Но избежать новой волны гонений не удалось. В сентябре 1973-го КГБ обнаружило тайник с рукописью «Архипелага ГУЛАГ», после чего Солженицын дал разрешение на публикацию текста парижскому издательству «ИМКА-Пресс». В 1974 г. кампания против Солженицына достигла максимального накала. Чего стоит один только тот факт, что в начале 1970-х гг. в КГБ СССР было создано специальное подразделение, занимавшееся исключительно оперативной разработкой Солженицына (9-й отдел 5-го управления). Но писатель не изменил себе — он выступил с «Письмом вождям», в котором призывал положить конец идеологической монополии марксизма, в интервью агентству печати Си-би-эс подверг критике тех соотечественников, которые эмигрируют добровольно, объявил о создании «Русского общественного фонда помощи заключенным и их семьям» (туда поступали все доходы от продажи «Архипелага…»).

В начале 1974 г. выход «Архипелага ГУЛАГ» за рубежом был обсужден на заседании Политбюро ЦК КПСС. Большинство его членов (в том числе Брежнев, Подгорный и Косыгин) высказались за арест Солженицына, Андропов — за высылку автора за пределы СССР. Последняя точка зрения в итоге победила. 12 февраля 1974 г. Солженицын был арестован и заключен в Лефортовскую тюрьму. Его признали виновным в государственной измене, лишили гражданства и на следующий день специальным самолётом отправили в ФРГ. Семья Солженицына воссоединилась с ним только в марте. 10 декабря 1974 г. писатель смог получить свою Нобелевскую премию. В этом же году все советские библиотеки получили указание изъять книги Солженицына из фондов. Номера журнала «Новый мир» с опубликованными рассказами писателя уничтожались «путем разрезания на мелкие кусочки», о чем составлялись отчетные акты.

С 1976 г. Солженицын жил в США недалеко от города Кавендиш, штат Вермонт. Несмотря на то что в Америке Солженицын прожил около 20 лет, о предоставлении ему американского гражданства он не просил. За годы эмиграции в Германии, США и во Франции писатель опубликовал множество произведений. Высказываемые им убеждения вызывали разные оценки в среде русской эмиграции, но для значительной ее части Солженицын был духовным вождем и своего рода живой иконой.

В СССР произведения Солженицына стали публиковаться только с конца 1980-х гг. А в 1989 г. состоялась первая официальная публикация отрывков из «Архипелага ГУЛАГ» в журнале «Новый мир». 18 сентября того же года «Комсомольская правда» и «Литературная газета» одновременно опубликовали большую статью Солженицына «Как нам обустроить Россию?», вызвавшую массовый резонанс в стране. В 1990-м за «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын был удостоен Государственной премии РСФСР.

Вернуться в Россию писатель смог только после перестройки. 16 августа 1990 г. указом президента СССР писателю было возвращено советское гражданство, а 27 мая 1994 г. Солженицын вернулся в Россию. В 2007 г. он был удостоен Государственной премии России за выдающиеся достижении в области литературной деятельности, с этой наградой писателя лично поздравил Президент России В. В. Путин. Вскоре после возвращения писателя на родину была учреждена Литературная премия имени Солженицына. В 2001–2002 гг. увидело свет последнее произведение писателя, вызвавшее массовый интерес и широкую полемику — двухтомная история евреев в России «Двести лет вместе». В конце ХХ — начале ХХI в. многие воспринимали Александра Исаевича как «последнего великого писателя России», совесть нации, живого классика. В последние годы писатель, владевший после перенесенной операции только правой рукой, занимался подготовкой издания 30-томного собрания сочинений.

Скончался Александр Исаевич Солженицын 3 августа 2008 г. на 90-м году жизни на своей даче в Троице-Лыкове от острой сердечной недостаточности. 6 августа его прах был предан земле в некрополе Донского монастыря за алтарём храма Иоанна Лествичника.

Современный биограф Солженицына Л. И. Сараскина отметила одну особенность своего героя: «Он много раз подчёркивал: „Я не диссидент“. Он писатель — и никем иным никогда себя не чувствовал… Никакую партию он бы не возглавил, никакого поста не принял, хотя его ждали и звали. Но Солженицын, как это ни странно, силён, когда он один в поле воин. Он это доказал многократно».

В 1962-м в московском Манеже произошло знаменитое столкновение Неизвестного с лидером СССР Н. С. Хрущёвым. Партийный вождь грубо заговорил со скульптором, но Неизвестный хамства не потерпел и ответил достойно. После этого его имя было вычеркнуто из «официального» советского искусства, хотя для «неофициального» он по-прежнему был звездой. Кстати, именно благодаря скандалу в Манеже Неизвестного нашла его награда из 1945-го: в наградном отделе отыскалось представление на звание Героя. Правда, «Золотую Звезду» после столкновения с первым лицом страны Неизвестному никто не дал, но орден Красной Звезды он все-таки получил.

Чтобы прокормить семью, Эрнсту пришлось работать грузчиком, истопником, месить глину в мастерской других скульпторов, а в творческих конкурсах участвовать под псевдонимами. И тем не менее в 1960–1970-х Неизвестный выполнил ряд очень значительных работ — 150-метровый рельеф «Монумент всем детям мира» для пионерского лагеря «Артек» (1966), памятник «Цветок лотоса» на Асуанской плотине в Египте (1968), монументальную восьмиметровую скульптуру «Сердце Христа» (1973–1975), самый большой (950 метров!) декоративный рельеф для Московского института электроники и технологии (1974), рельеф для фасада здания ЦК КПСС в Ашхабаде (1975). Последней крупной работой Неизвестного в СССР стал надгробный памятник на могиле Н. С. Хрущёва. Обрамлявшие бюст бывшего лидера страны мраморные блоки — черный и белый — подчеркивали контрастность жизни и деятельности Хрущёва. Когда у Неизвестного спросили, почему он согласился работать над памятником своему гонителю, Эрнст ответил: «Я его простил. Художник не может быть злее политика».

Но талант и работоспособность Неизвестного принесли ему не только славу и признание, но и черную зависть. Из 850 созданных им скульптур у него приобрели всего четыре, художника постоянно обвиняли в махинациях с валютой. Более того, Неизвестного периодически подкарауливали на улице неизвестные и жестоко избивали его. 10 марта 1976 г. Эрнст Неизвестный принял решение покинуть СССР — его буквально «выпихнули» с Родины. Жену Дину и дочь Ольгу с ним не выпустили.

После недолгой жизни в Австрии Неизвестный перебрался в Швейцарию, «под крыло» миллионера Пауля Захара. Его жена, обожавшая творчество Неизвестного, предоставила скульптору огромную мастерскую. Но жизни в доме мецената художник не вынес и уехал из Цюриха в США, где встретил теплый прием в лице Алекса Либермана и Энди Уорхола (ему принадлежит крылатая фраза: «Хрущёв — мелкий политик эпохи Эрнста Неизвестного»). «Замечательный друг Слава Ростропович, получивший за долгие годы огромный пакет социальных связей, щедрой рукой все их передал мне, — вспоминал Неизвестный. — Подключившись к этой светской жизни, я очень скоро понял: это не для меня. Ты приходишь на „пати“, тебе вручают двадцать визитных карточек, ты обязан откликнуться. Общение нарастает в геометрической прогрессии. Одинокая профессия скульптора не выдерживает таких нагрузок. Я сжег визитные карточки. Перестал общаться. В социальном плане это откинуло меня в самый низ».

Годы эмиграции принесли скульптору долгожданную свободу творчества и материальное благополучие. Он открыл для себя новые сферы деятельности, в частности, начал заниматься дизайном ювелирных украшений, много выставлялся, читал лекции в различных университетах мира.

С конца 1980-х Эрнст Неизвестный по-прежнему считается классиком у себя на Родине. Ему вернули российское гражданство, в 1995-м он удостоен Государственной премии России, является зарубежным почетным членом Российской академии художеств. В 1995-м скульптура «Золотое дитя» украсила пассажирский порт Одессы, а в 1996 г. 17-метровый памятник жертвам репрессий «Маска скорби» был установлен в Магадане, причем основную часть денежных затрат — 800 тысяч долларов — взял на себя сам художник. Появлялись новые работы скульптора в России и позднее — «Возрождение» (Москва, 2000), «Память шахтерам Кузбасса» (Кемерово, 2003), «Древо жизни» (Москва, 2004), памятник Сергею Дягилеву (Пермь, 2007). Одной из самых известных работ Неизвестного является статуэтка премии Всероссийского телевизионного конкурса ТЭФИ.

За свои заслуги Эрнст Неизвестный удостоен множества наград — он является профессором философии Колумбийского университета, Шведской Королевской академии наук, искусств и гуманистики; Европейской академии искусств (Париж) и Нью-Йоркской академии наук, награжден российскими орденами Почета и «За заслуги перед Отечеством» 3-й степени.

Вплоть до конца 1960-х гг. Ростропович входил в официальную элиту советской классической музыки. Он много и успешно гастролировал по всему миру, считаясь советским виолончелистом номер один. Только в 1962 г. Ростропович выступал в 26 странах мира, в 1963-м — в 40 странах. Творческие заслуги Мстислава Леопольдовича были оценены на высшем уровне: в 1951 г. он удостоился Сталинской премии 2-й степени, в 1955-м стал заслуженным артистом РСФСР, в 1964-м получил Ленинскую премию и стал народным артистом РСФСР, в 1966-м получил звание народного артиста СССР. Успешно складывалась и личная жизнь музыканта. В 1955 г. в ресторане «Метрополь» он познакомился с оперной певицей, солисткой Большого театра Галиной Павловной Вишневской и через четыре дня, проведенные вместе в Праге, предложил Галине… выйти за него замуж. Вишневская уже была замужем 10 лет, но устоять перед напором и обаянием музыканта не смогла и убежала к нему, по собственному признанию, с одним чемоданчиком. Этот брак оказался очень счастливым и прочным, у супругов родилось двое детей. Ростропович много выступал вместе с женой как аккомпаниатор-пианист, их дуэт стал одним из самых знаменитых в мире. А когда у него спрашивали, не жалеет ли он, что женился так скоропалительно, уже через четыре дня, маэстро неизменно отвечал: «Я очень жалею, что потерял эти четыре дня».

Творческий диапазон Ростроповича был поистине безграничным. Наряду с классикой в его репертуар входили более 140 современных произведений для виолончели, специально написанных для него и ему посвященных. Ростропович солировал в премьерах Симфонии-концерта С. С. Прокофьева (1954), двух виолончельных концертов Д. Д. Шостаковича (1959 и 1966), Симфонии для виолончели с оркестром Б. Бриттена (1964), а в сезоне 1963–1964 гг. в Москве и Ленинграде выступил с потрясающим «Циклом концертов для виолончели», куда вошли все знаковые вещи, написанные для этого инструмента — от эпохи барокко до ХХ в. Успех был колоссальным, и Ростропович повторил программу с Лондонским симфоническим оркестром в течение одного месяца (!), в Лондоне в 1966 г. и в Нью-Йорке в 1967 г. Восторженные журналисты так описывали его выступления: «Ростропович играл, как дьявол… Зал, доведенный до неистовства, устроил овации Ростроповичу… В настоящее время он несомненно величайший виолончелист в мире. Его виртуозность поразительна, его лиризм потрясающей человечности, его звук бархатистый и округленный во всех регистрах. При этом Ростропович совершил чудо: заставил забыть виртуозность в интересах музыки».

Прославился Ростропович и как блистательный дирижер. Его дебют в этом качестве состоялся в Горьком 12 ноября 1962 г. Там же Мстислав Леопольдович проявил себя как организатор музыкальных фестивалей (Первый фестиваль современной музыки, 1962). В дальнейшем он не раз выступал в роли организатора международных исполнительских встреч, в частности, провел пять фестивалей Шостаковича в Петербурге (1997), Лондоне (1998), Токио (1998), Чикаго (1999) и Нью-Йорке (2002), фестивали Прокофьева (1991), Бриттена (1993) и Шнитке (1994), а в 1987–2000 гг. бессменно возглавлял Эвианский фестиваль во Франции. Неоднократно дирижировал Ростропович и операми. На премьеру «Войны и мира» Прокофьева (1970) в его трактовке Д. Д. Шостакович откликнулся так: «Это было по-настоящему большое музыкальное событие. „Война и мир“ впервые звучала так, как она должна звучать… За пульт встал настоящий дирижер, настоящий музыкант с огромным талантом, с огромной исполнительской культурой, и оркестр зазвучал мощно, тонко, ярко, нежно».

Но крупные успехи не мешали Ростроповичу оставаться чутким к происходящему вокруг человеком. Он всегда славился своим независимым нравом, о его поведении на зарубежных гастролях ходили легенды. Вот одна из них: после гастролей в США виолончелисту объявили, что большую часть гонорара он обязан сдать в посольство СССР. Тогда Ростропович попросил на весь гонорар купить красивую фарфоровую вазу и привезти ее вечером в посольство на прием. Когда вазу доставили, музыкант взял ее, полюбовался и… разжал руки. Упав на пол, ваза разлетелась на мелкие кусочки. Один из них Ростропович на глазах ошарашенного посла положил себе в карман: «Это — мой, а остальное — ваше». Другая история повествует о том, что, когда Министерство культуры отказало Ростроповичу в том, чтобы его на гастролях сопровождала жена, друзья посоветовали — напиши, мол, что супруга должна сопровождать тебя ввиду плохого здоровья. Ростропович согласился и тут же написал: «Ввиду моего безукоризненного здоровья прошу, чтобы меня в зарубежной поездке сопровождала жена»…

Ростропович одним из первых вступился за А. И. Солженицына, когда писатель начал подвергаться травле властей. Познакомились они за несколько лет до этого, в Рязани, — тогда Ростропович, на концерте которого Солженицын побывал, сам пришел к писателю домой. А теперь, когда узнал, в каких ужасных условиях живет Солженицын, снова приехал к нему и уговорил переехать на подмосковную дачу в Жуковку. Этот переезд обернулся для писателя четырьмя годами плодотворной работы. А Ростропович 30 октября 1970 г. обратился с открытым письмом в редакции «Правды», «Известий», «Литературной газеты» и «Советской культуры», требуя прекратить издевательства над писателем и произвол советской цензуры. Письмо завершалось так: «Каждый человек должен иметь право безбоязненно самостоятельно мыслить и высказываться о том, что ему известно, лично продумано, пережито, а не только слабо варьировать заложенное в него МНЕНИЕ. К свободному обсуждению без подсказок и одергиваний мы обязательно придем! Я знаю, что после моего письма непременно появится МНЕНИЕ и обо мне, но не боюсь его и откровенно высказываю то, что думаю. Таланты, которые составят нашу гордость, не должны подвергаться предварительному избиению. Я знаю многие произведения Солженицына, люблю их, считаю, что он выстрадал право писать правду, как ее видит, и не вижу причин скрывать свое отношение к нему, когда против него развернута кампания».

Многие восприняли это письмо Ростроповича как самоубийственный шаг, не понимая, зачем нужно лезть на рожон одному из самых благополучных представителей советской культурной элиты. Да и сам музыкант прекрасно понимал, что после этого письма для него и жены начнется совсем другая жизнь, но поступить иначе он просто не мог. Свой поступок он назвал «экзаменом на человеческую совесть».

«Кислород» Ростроповичу и Вишневской действительно перекрыли очень быстро. Для начала министр культуры Фурцева предупредила: «В течение года за границу вас выпускать не будут!» На что виолончелист, пожав плечами, отозвался: «Вот уж никогда не думал, что выступать перед своим народом — это наказание». Потом имя Ростроповича исчезло и с советских афиш, его перестали упоминать в прессе. Например, когда в 1971 г. в Москве выступал Лондонский симфонический оркестр, то в его выступлениях по просьбе Бенджамена Бриттена участвовали Святослав Рихтер и Ростропович, но советские газеты упоминали только об участии Рихтера.

Мстислава Леопольдовича продолжали травить даже после того, как Солженицын, за которого он заступался, был выдворен из СССР — теперь опасен был уже сам Ростропович как человек, посмевший иметь собственное мнение и высказать его публично. Его долго и унизительно обыскивали на таможне после возвращения с зарубежных гастролей, травили в Московской консерватории, отменяли концерты на периферии… Ростропович несколько раз обращался с письмами к Брежневу, требуя прекратить издевательства над ним и его семьей, но ответа так и не дождался. В очередном письме, написанном 29 марта 1974 г., музыкант потребовал отправить его на два года в зарубежную командировку вместе с семьей. На этот шаг Ростропович пошел по настоянию жены. Тогда он сомневался в верности принятого решения: «Если бы вы знали, как я плакал перед отъездом. Галя спала спокойно, а я каждую ночь вставал и шел на кухню. И плакал, как ребенок, потому что мне не хотелось уезжать!» Но позже Ростропович сделал другое признание: «Именно ей, Галине Вишневской, ее духовной силе я обязан тем, что мы уехали из СССР тогда, когда во мне уже не оставалось сил для борьбы и я начал медленно угасать… Вишневская своей решительностью спасла меня».

Выездные визы супругам оформили моментально — власти были только рады избавиться от Ростроповича. Ему было даже разрешено дать прощальный концерт в Большом зале консерватории, он состоялся 10 мая 1974 г. Зрители прощались с уезжавшим за рубеж музыкантом, как с национальным героем, многие плакали. Улетали супруги 26 мая 1974 г. На таможне у Ростроповича отобрали все советские медали и лауреатские знаки. Сам музыкант вспоминал об этом так: «Это же мои награды», — сказал я таможеннику, сгребавшему конкурсные медали, значок лауреата Сталинской премии. «Это, гражданин Ростропович, — отвечал таможенник, — награды не ваши, а государственные». «Но вот и международные награды, и они не из латуни, из золота». «А это — ценные металлы, которые вы хотите вывезти за границу!»

16 марта 1978 г. «Известия» сообщили о том, что за «действия, наносящие ущерб престижу СССР и несовместимые с принадлежностью к советскому гражданству», Президиум Верховного Совета СССР лишил Ростроповича и Вишневскую гражданства Советского Союза.

Естественно, всемирно известный музыкант без работы за рубежом не остался. Эмигрантский период деятельности Ростроповича оказался чрезвычайно плодотворным. Он возглавил Национальный симфонический оркестр США и до 1990 г. дирижировал 469 произведениями 154 авторов, причем 166 произведений в репертуаре появились впервые. Каждые четыре года оркестр под управлением Ростроповича играл во время инаугурации нового президента США, а ежегодно 4 июля давал концерт на открытой эстраде на Западной лужайке Капитолия, собирая до 400 тысяч слушателей. В марте 1987-го, поздравляя музыканта с 60-летием, президент Рональд Рейган произнес легендарную фразу: «Да, президент США — я, но слава Америки — это Ростропович». В эти дни на юбиляра буквально обрушился ливень из наград: он стал кавалером орденов Британской империи и Почетного легиона, удостоился титула «Первая суперзвезда виолончели в истории музыки». Всего же великий виолончелист был удостоен высших орденов 26 стран мира, стал почетным гражданином 28 городов, звания почетного доктора свыше 50 университетов, в их числе Гарварда, Йеля, Принстона, Оксфорда, Кембриджа, Сорбонны. Он трижды признавался «человеком года» во Франции, дважды — в США и Великобритании, пять раз был удостоен престижнейшей музыкальной премии «Грэмми».

Эмигрантом М. Л. Ростроповичу довелось быть относительно недолго. Уже в 1990 г. Мстиславу Леопольдовичу и его жене было возвращено советское гражданство, в августе 1991-го Ростропович стал одним из символов защиты московского Белого дома. В независимой России имя Ростроповича было окружено всеобщим почетом, оно стало одним из символов культурной элиты страны. Он был дважды удостоен Государственной премии России, награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» первых двух степеней. Международное признание Ростроповича также крепло с каждым годом. В день его 75-летия, в 2002-м, британская газета «Таймс» назвала его величайшим из ныне живущих музыкантов.

В последние годы великий музыкант тяжело болел и перенес две сложные операции. 27 марта 2007 г. было торжественно отмечено 80-летие со дня его рождения, а ровно через месяц, 27 апреля, Мстислав Леопольдович скончался в Москве от рака печени. Могила легендарного виолончелиста находится на Новодевичьем кладбище.

К 1953-му артист окончательно оформил свой сценический облик. Его визитными карточками стали полосатые брюки, копна рыжих волос и большая клетчатая кепка. Ее артист присмотрел на «Мосфильме», где тогда снимался цирковой фильм «Арена смелых». После окончания съемок Олег потихоньку умыкнул реквизит и с тех пор не расставался с кепкой.

В 1958 г. родилось легендарное прозвище Попова — Солнечный клоун. На первых же зарубежных гастролях советского цирка — в Бельгии, Франции и Великобритании — Попов произвел фурор. Рецензенты писали, что он одним своим появлением на арене, словно солнце, согревает зрителей. Бельгийская газета «Уикэнд» так описывала его выступление: «Сегодня пришел клоун, который принес нам нечто новое. Он, как все клоуны, вызывает смех, но пользуется другими методами. Это — Олег Попов, клоун Московского цирка, который сейчас показывает брюссельцам свой потрясающий спектакль. Попов появляется на манеже не в расшитом блестками костюме или остроконечном колпаке, с лицом, обсыпанным мукой, с фальшивым носом… Нет, Олег Попов появляется с огромной кепкой на голове… У него слишком короткие брюки, ботинки „номер сорок три для девочек“, но ничего не переходит границ. У него длинные волосы, прямые как палка, он совершенно не гримируется. Его большие наивные голубые глаза не окружены гримом, а его губы, улыбаясь, показывают блестящие, здоровые зубы. Его выход не вызывает сенсации. Нет, Попов выходит, если можно так выразиться, на цыпочках. Он начинает от нуля и постепенно доходит до того, что создает между ним и публикой тесный контакт».

Самыми знаменитыми номерами Попова стали «Сон на проволоке», «Повар», «Луч». В «Поваре», например, Попов мастерски жонглировал на арене вареной картошкой, время от времени отправляя одну-другую картофелину в рот, в финале ловил в кастрюлю вилки, ножи и удалялся под гром аплодисментов. Огромный успех имел и его сатирический спектакль «Лечение смехом», премьера которого прошла в Москве в 1964 г. В нем Попов высмеивал бездушных врачей-бюрократов.

Заслуги легендарного артиста были отмечены званиями заслуженного артиста России (1958), народного артиста России (1969), орденом Трудового Красного Знамени. В 1981 г. на Международном цирковом фестивале в Монте-Карло он был удостоен высшей награды для артиста его жанра — «Золотой клоун».

В 1990 г. во время гастролей в Австрии Попов познакомился с молодой немкой по имени Габриэлла, которая специально приехала из Германии посмотреть выступление знаменитого клоуна. Билетов не было, мест тоже, но девушка стояла в проходе. Сам артист вспоминал: «Я раз вышел, два, три. Стоит. Говорю: „Дайте же ей стул из моей гримерной“. В антракте она пришла с программкой за автографом. И я, уж сам не знаю почему, попросил у нее телефон…» Олег Константинович был старше Габи на 35 лет, они не понимали друг друга: Попов не знал немецкого, а Габи — русского. Но эта встреча оказалась для обоих судьбоносной.

Когда распался СССР, Попов находился за границей, выступал в Германии. Сам артист так описывал ситуацию: «Я был на гастролях в Германии, и когда началась эта вся заваруха, нас бросил импресарио, не заплатив за два месяца, — взял и „сорвался“, а мы остались без средств к существованию вместе с животными и реквизитом. За год до этого от рака умерла моя супруга, и в ФРГ я познакомился с девушкой Габи. Но очень быстро появился другой голландский импресарио, который согласился взять всю нашу программу, только он попросил месяц на подготовительный период. Я обрисовал Габи эту ситуацию: денег нет, работы — тоже пока не предвидится, куда ехать — не знаю. Что делать? А она отвечает: „Поехали ко мне“. Мы взяли весь реквизит и уехали в деревню, где жила Габи. Месяц перекантовались, затем начались успешные гастроли, она несколько раз приезжала и уезжала, пока не осталась насовсем. И с тех пор я постоянно живу в Германии».

Олег Попов живет в небольшой деревне Эглоффштайн недалеко от Нюрнберга. Свой дом он построил сам — навыки слесаря, полученные на первой работе, никуда не делись. У него не очень большой круг общения — в первую очередь это жена Габи, дочь Ольга и внучка Вера, а также цирковые артисты. Застать его дома практически невозможно — гастрольный график Счастливого Ганса (под таким псевдонимом Попов известен в Германии) расписан на многие месяцы вперед. Свой секрет творческого долголетия великий клоун описывает так: «Во-первых, спасибо бабушке за здоровье, которое тоже передается по наследству. А во-вторых, как мне кажется, это — любовь к цирку, поэтому, когда меня спрашивают: „Где ваша родина?“, я всегда отвечаю: „Где цирк, там и моя родина!“» О своих чувствах к России он говорит так: «Так случилось, что я оказался оторванным от России, но мысленно я всегда с ней, с родным для меня домом. Я любил и буду любить нашу Родину-Россию. Россия — великая страна, и я надеюсь, что у нее великое будущее».

Летом 1961-го Тарковский начал работу над своей первой полнометражной картиной «Иваново детство» — экранизацией рассказа Владимира Богомолова «Иван». Вернее, эта была реанимация уже загубленного другим режиссером сюжета. С задачей 29-летний мастер справился настолько блестяще, что жюри Международного кинофестиваля в Венеции присудило ему за «Иваново детство» главный приз — «Золотого Льва» (следующие русские фильмы получат его только в 1991-м и 2003-м), а жюри Международного кинофестиваля в Сан-Франциско — приз «Золотые ворота».

В сентябре 1964 — ноябре 1965 г. режиссер работал над масштабной историко-философской картиной «Андрей Рублёв», сценарий которой был написан совместно с Андреем Михалковым-Кончаловским. Идея этого фильма принадлежала Василию Ливанову, который и мечтал сыграть Рублёва, но в итоге сюжет ушел к двум Андреям. Премьера состоялась в декабре 1966 г., а в ограниченный прокат фильм вышел лишь пять лет спустя. «Рублёв», состоявший из восьми масштабных новелл, вызвал у критики и зрителей смешанные чувства. Некоторые указывали на излишнюю натуралистичность, даже жестокость фильма, искажении исторической правды, упрощенном взгляде на прошлое. Официальные отзывы тоже не радовали: «Идейная концепция ошибочная, порочная, носит антинародный характер. Народ не страдал, не терпел и не молчал, как в фильме, а восстания следовали за восстаниями… Фильм унижает достоинство русского человека, превращает его в дикаря, чуть ли не в животное. Разрисованный зад скомороха выглядит как символ того уровня, на котором народу была доступна культура… Фильм работает против нас, против народа, истории и партийной политики в области искусства». Но хвалебных отзывов было неизмеримо больше. Несмотря на «малый экран», которым прошел «Рублёв», фильм почти мгновенно получил статус культового и этапного для советского кинематографа. Он же разрушил и первый брак Тарковского — на съемках «Рублёва» он познакомился с Ларисой Кизиловой и вскоре ушел от актрисы Ирмы Рауш, на которой был женат с 1957 г. (в «Рублёве» она играла юродивую девушку).

Очередной вершиной для Тарковского стал фильм «Солярис» (1972), завоевавший Специальный Гран-при жюри Каннского кинофестиваля. Философская притча, блестяще отыгранная Донатасом Банионисом, Натальей Бондарчук, Анатолием Солоницыным и Владиславом Дворжецким, по сей день считается одним из лучших фантастических фильмов мира. Правда, эта картина рассорила Тарковского с автором романа «Солярис», польским фантастом Станиславом Лемом, считавшим, что смысл экранизации противоречит сути его книги. «Солярис» имел большой кассовый успех, причем многие столичные жители специально ехали смотреть фильм в провинцию, так как там его показывали в более полной версии.

В 1974 г. на экраны вышел новый шедевр Тарковского — «Зеркало», в рабочем варианте имевший названия «Исповедь» и «Белый-белый день». В этом фильме, по признанию самого режиссера-сценариста, ему хотелось «рассказать не о себе, а о своих чувствах, связанных с близкими людьми, о моих взаимоотношениях с ними, о вечной жалости к ним и невосполнимом чувстве долга». Фильм получился очень личным, «семейным» — за кадром звучал голос отца Андрея, поэта Арсения Тарковского, роль старой матери играла мать режиссера, в картине снялись его жена и падчерица… Отвечая на критику тех, кому «Зеркало» казалось непонятным, чересчур символичным, эгоистичным или вычурным, Тарковский говорил, что его фильм — «антимещанское кино и поэтому у него не может не быть множества врагов. „Зеркало“ религиозно. И конечно, непонятно массе, привыкшей к киношке и не умеющей читать книг, слушать музыку, глядеть живопись».

Производство следующего фильма режиссера оказалось настоящей драмой. Впервые идея экранизировать «Пикник на обочине» братьев Стругацких пришла Тарковскому в 1974-м, но чтобы осуществить это желание, режиссеру пришлось вести долгие переговоры с руководством Госкино СССР и даже обращаться с письмом в адрес XXV съезда КПСС. Сами съемки фильма (он получил название «Сталкер») шли тяжело — сценарий многократно правился прямо на площадке, группу выматывал перфекционизм режиссера, а сам он жаловался Стругацким, что «все не то и все не так». В довершение всех бед 9 августа 1977 г. при проявке пленки на «Мосфильме» первый вариант фильма, снятый на дорогом импортном «Кодаке», полностью погиб. Режиссер расплатился за это инфарктом. Осенью 1977 г. Тарковский с новыми оператором и художником-постановщиком снял второй вариант, но в итоге только третий «Сталкер», переписанный уже в девятый раз и снятый в июне — декабре 1978 г., стал тем самым фильмом, который увидели зрители. Как и у всех прочие картины Тарковского, «Сталкер» прошел в СССР «малым экраном», а рецензии на него в центральной прессе появились только после того, как фильм получил приз жюри на Каннском кинофестивале. Тем не менее именно этой картине было суждено стать самой знаменитой в наследии Тарковского, она оказала огромное воздействие не только на советский и российский, но и на мировой кинематограф.

В 1980-м Андрей Тарковский получил звание заслуженного артиста РСФСР. Но чем дольше он работал в советском кино, тем больше понимал, что в СССР достиг потолка. Все чаще и чаще Тарковский задумывался о возможности творчества на Западе. Летом 1979-го он впервые посетил Италию, где сдружился со знаменитым кинодраматургом Тонино Гуэррой — соавтором Ф. Феллини и М. Антониони. Вместе Тарковский и Гуэрра написали сценарий фильма «Ностальгия», а в 1983-м предприняли путешествие по Италии в поисках натуры для этой картины. Поездка легла в основу документальной ленты «Время путешествия».

«Ностальгия», главную роль в которой исполнил Олег Янковский, снималась в 1982–1983 гг. Эта притча, рассказывающая о русском писателе Андрее Горчакове и итальянском блаженном Доменико, мечтающем спасти человечество от зла, имела заметный успех в европейском прокате и получила в Каннах приз за лучшую режиссуру. Тарковского пригласили в Лондон — работать в Ковент-Гардене над постановкой оперы М. П. Мусоргского «Борис Годунов». Но Госкино настаивало на его возвращении в СССР для «обсуждения творческих планов». В ответ Тарковский потребовал, чтобы срок его пребывания в Европе продлили на три года. Получив отказ, 10 июля 1984 г. на пресс-конференции в Милане он заявил, что больше не вернется в Советский Союз. «Это был самый отвратительный день моей жизни», — говорил режиссер позднее.

Принято считать, что два с половиной года эмиграции стали для Тарковского временем угасания. На самом же деле он успел куда больше, чем за 20 лет работы в СССР. Судите сами: с 1962 по 1984 г. — пять фильмов и один спектакль, на Западе с 1984 по 1986-й — два фильма, спектакль, книга «Запечатленное время».

«Жертвоприношение», единственный полностью европейский фильм Тарковского (совместное производство Франции, Великобритании и Швеции), снимался летом 1985 г. на шведском острове Готланд. С Тарковским работал Свен Нюквист, оператор его любимого режиссера Ингмара Бергмана. Снова притча, на этот раз мрачная, почти апокалиптическая — профессор-атеист Александр решает для себя, какую жертву должен принести Богу, чтобы спасти свою семью и весь мир от ядерной катастрофы. К этому времени Тарковский уже знал, что болен раком легких.

На лечение требовались большие деньги — 40 тысяч франков. Эту сумму дала Тарковскому Марина Влади, муж которой, профессор Леон Шварценберг, стал лечащим врачом режиссера. В дальнейшем Тарковский лечился в Берлине и Париже. «На восстановление нет сил», — записал он в дневнике 15 декабря 1986 г. Но, преодолевая мучительные боли, до самого конца не прекращал работать — последняя глава книги «Запечатленное время» была закончена за девять дней до смерти.

Скончался Андрей Арсеньевич Тарковский 29 декабря 1986 г. в Париже, на 55-м году жизни. Во дворе собора Святого Александра Невского, где отпевали великого режиссера, собрались сотни русских парижан. Могила Тарковского находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

22 июля 1980 г. Аксёнов эмигрировал в США. Сам он впоследствии называл свой шаг не политическим, а культурным сопротивлением. Советского гражданства он был лишен через год. Писатель сразу же был приглашен преподавать в Институте Кеннана, затем работал в Университете Джорджа Вашингтона и Университете Джорджа Мейсона в Фэрфаксе, штат Вирджиния, сотрудничал с радиостанциями «Голос Америки» и «Радио Свобода». В Америке Аксёнов начал широко публиковать свои произведения, в СССР лежавшие в столе — «Золотая наша железка», «Ожог», «Остров Крым». Во второй половине 1980-х появились новые романы — «Скажи изюм», «В поисках грустного бэби», «Московская сага». В 1989-м Аксёнов написал первый англоязычный роман «Желток яйца», который затем сам перевел на русский.

Запретным писателем у себя на Родине Аксёнов побыл недолго, всего десятилетие. Уже в конце 1980-х, с началом перестройки, его начали широко печатать в СССР, в 1990-м вернули советское гражданство. Тем не менее Аксёнов остался гражданином мира — он жил с семьей во Франции, США и России попеременно.

Романы Василия Аксёнова, написанные конце ХХ — начале ХХI в., неизменно привлекали к себе внимание читателей и критики. В 2000-х у писателя начался новый взлет, книги «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (2004), «Москва Ква-Ква» (2006), мемуары «Зеница ока» (2005) стали бестселлерами. К сожалению, этот взлет оказался недолгим — 15 января 2008 г. Аксёнов перенес инсульт, после которого его состояние уже не улучшалось. 6 июля 2009 г. он скончался в Москве, немного не дожив до своего 77-летия. Аксёнова похоронили на Ваганьковском кладбище. Вскоре после смерти писателя свет увидели его неоконченные романы «Таинственная страсть» и «Ленд-лизовские».

К началу 1970-х Крамаров был одним из самых востребованных и любимых комедийных актеров в СССР. Среди его классических работ — Косой («Джентльмены удачи», 1971), одноглазый шахматист («Двенадцать стульев», 1971), Тимохин («Большая перемена», 1972), Феофан («Иван Васильевич меняет профессию», 1973), Егоза («Афоня», 1975), Серега («Не может быть!», 1975). В 1972-м Крамаров поступил в ГИТИС на актерский факультет, два года спустя стал заслуженным артистом РСФСР. Однако блестящая карьера сошла на нет так же быстро, как и началась. После того как дядя Крамарова эмигрировал в Израиль, а сам актер начал регулярно посещать синагогу, количество предложений начало резко сокращаться — в 1978–1981 гг. у него было всего лишь 12 съемочных дней. Ранее боготворившая его критика начала дружно писать о том, что Крамаров «оглупляет» образ советского человека, его телефон поставили на прослушку. Было понятно, что добром это не кончится, и актер подал документы на выезд в Израиль. Ему отказали. Тогда Крамаров пошел на отчаянный шаг — написал письмо президенту США Рональду Рейгану «Как артист артисту» и перебросил его через забор американского посольства. Только после того, как письмо трижды прозвучало по «Голосу Америки», Крамарову удалось покинуть СССР. Эмигрантом он стал 31 октября 1981 г. Уезжал, как вспоминают друзья, с черным от горя лицом, но настроен был по-боевому: «Если я чего-нибудь стою, пробьюсь и там!» Пассажиры самолета, в котором Крамаров улетал в Вену, тут же узнали его и устроили овацию…

Актер поселился в США, в Лос-Анджелесе. Без работы в американском кино он действительно не остался: в 1984-м сыграл советского космонавта в фильме «2010: Год вступления в контакт», номинировавшемся на пять «Оскаров». Другими заметными работами стали роли в «Красной жаре» с Арнольдом Шварценеггером и «Танго и Кэш» Андрея Михалкова-Кончаловского. Впрочем, до звездного уровня в Америке Крамарову подняться так и не удалось.

В 1992-м актер впервые после девятилетнего перерыва побывал на Родине, где публика принимала своего любимца по-прежнему на ура. Но в «новом российском кино» карьера Крамарова не задалась — фильмы «Настя» и «Русский бизнес» сейчас воспринимаются не более чем иллюстрации к породившей их эпохе. Провальным был и последний американский фильм Крамарова «Любовная история», в котором снялась также Кэтрин Хёпборн, — при бюджете в 60 миллионов долларов картина собрала в прокате лишь 16 миллионов.

Незаметно подкралась и болезнь. В день 60-летия Крамаров внезапно почувствовал себя плохо. В марте 1995-го, после операции по удалению раковой опухоли прямой кишки, у него начался эндокардит, затем последовали два инсульта, потеря речи… 6 июня 1995 г. на 61-м году жизни Крамарова не стало. Его могила находится на кладбище «Холмы вечности» в Колма, недалеко от Сан-Франциско. А в восприятии зрителей Крамаров, несмотря на свою эмиграцию, так и остался «нашим» — одним из самых любимых актеров советского кино.

К началу 1980-х Кончаловский, уже не раз работавший с западными звездами и общавшийся с режиссерами мировой величины, понял, что достиг в СССР потолка. Ему до смерти надоело согласовывать каждый шаг с чиновниками от кинематографии и бояться «прослушки». И Кончаловский принял решение эмигрировать. Больше всего его привлекала главная держава мирового кинематографа — США. Несмотря на то что в Европе режиссер был уже крупной величиной (в 1979-м он входил в жюри Каннского кинофестиваля, «Сибириада» претендовала на Гран-при этого фестиваля), в Америке пришлось все начинать с нуля — связей не было, денег тоже. Тем не менее постепенно Кончаловский приобрел необходимые в Голливуде знакомства. Знаменитую Настасью Кински заинтересовал сюжет нового сценария, и продюсер Менахем Голан предложил режиссеру контракт, поставив единственное условие: перенести место действия из Югославии в США. Так началась работа над «Любовниками Марии» (1985). В Америке картина практически провалилась в прокате, но в Европе получила отличные отзывы.

Американский период Кончаловского получился очень плодотворным. Один за другим появлялись фильмы «Поезд-беглец» (1985), «Дуэт для солиста» (1986), «Стыдливые люди» (1987), «Танго и Кэш» (1989) с Сильвестром Сталлоне и Куртом Расселом, «Гомер и Эдди» (1990). В коммерческом плане самым успешным стал боевик «Танго и Кэш», долгое время державший второе место в США по кассовым сборам.

С начала 1990-х Андрей Михалков-Кончаловский с равным успехом может считаться как российским, так и западным режиссером. После падения «железного занавеса» ничто не препятствует ему реализовывать себя и там и тут, и живет он там, где необходимо его присутствие. В 1990-х на экраны вышло два его нашумевших фильма — «Ближний круг», повествующий о сталинской эпохе, и сюрреалистическая сказка «Курочка Ряба», история героев «Аси Клячиной» в постсоветской России. Яркими работами начала XXI столетия стали фильмы «Дом дураков», «Лев зимой», «Глянец», «Щелкунчик».

В 1990-м режиссер начал много работать для телевидения. Телесериал «Одиссея» принес ему высшую телевизионную награду США — премию «Эмми». Существующий с 2003 г. «Продюсерский центр Андрея Кончаловского» снимает телевизионные фильмы по заказам ведущих российских каналов. Кроме того, Андрей Михалков-Кончаловский осуществил множество успешных театральных постановок: чеховская «Чайка» в парижском «Одеоне» (1987) и Театре имени Моссовета (2004), чеховский «Дядя Ваня» в Театре имени Моссовета (2009), «Король Лир» У. Шекспира в варшавском театре «На Воли» (2006), оперы П. И. Чайковского «Евгений Онегин» (1985) и «Пиковая дама» (1990) в Ла Скала и «Опера Бастиль», опера С. С. Прокофьева «Война и мир» (2000, 2002, 2009) на сцене Мариинского театра в Санкт-Петербурге и в «Метро-политен-опера», «Бал-маскарад» Д. Верди на фестивале в Парме и в Мариинском театре. Он был постановщиком музыкально-театральных праздников, приуроченных к 850-летию Москвы (1997) и 300-летию Петербурга (2003).

Известен Андрей Михалков-Кончаловский и как автор интереснейших мемуаров. Его автобиографическая дилогия «Низкие истины» (1998) и «Возвышающий обман» (1999) вызвала яростные споры и принесла автору большой коммерческий успех.

За свою деятельность Андрей Михалков-Кончаловский удостоен множества престижных наград и на Родине, и за рубежом. Но уровень успеха этого замечательного художника уже давно не измеряется наградами. Вклад Михалкова-Кончаловского в искусство ХХ в. огромен и признан во всем мире.

За два часа до вылета в СССР Рудольф позвонил своей доброй знакомой Кларе Сенн и рассказал о происходящем. Она примчалась в аэропорт, подошла к Нурееву попрощаться и, словно невзначай указывая на двух полицейских, шепнула на ухо: «Подойди к тем полицейским и скажи, что хочешь остаться во Франции. Они тебя ждут». Заподозривший неладное сотрудник КГБ начал оттеснять Нуреева, но он вырвался и… совершил свой легендарный «прыжок к свободе», в прямом смысле слова прыгнув к французским стражам порядка. Под охраной его отвели в отдельную комнату, где он сам, без давления, должен был решить — оставаться или уезжать. «Я принял решение потому, что у меня не было другого выбора, — писал Нуреев в автобиографии. — И какие отрицательные последствия этого шага ни были бы, я не жалею об этом». Между тем в СССР «последствия» не замедлили себя ждать — в 1962-м артисту заочно дали 7 лет тюрьмы с конфискацией имущества.

Уже через неделю после своего побега Нуреев, получивший полугодовой контракт с труппой «Интернациональный балет маркиза де Куэваса», вышел на парижскую сцену. Выступление оказалось тяжелым — просоветски настроенные зрители швыряли на сцену мелкие монеты и заглушали музыку криками «Предатель!». В августе 1961 г. Нуреев поехал в Копенгаген, чтобы познакомиться со знаменитым хореографом русского происхождения Верой Волковой. Эта поездка оказалась во многом судьбоносной — в Копенгагене Рудольф познакомился со знаменитым датским танцовщиком Эриком Бруном, с которым его на многие годы связали мучительные и страстные личные отношения. Там же состоялось и заочное, по телефону, знакомство Нуреева с самой знаменитой звездой британского балета — Марго Фонтэйн. В феврале 1962 г. Нуреев дебютировал с ней в паре на сцене лондонского Ковент-Гардена в балете «Жизель».

Когда они встретились, Марго было 43 года, Рудольфу — 24. По мнению многих историков балета, они стали идеальной парой на сцене. «Я никогда не делала в танце и половины вещей, которые делаю теперь», — признавалась Фонтэйн в интервью после знакомства с Нуреевым. А сам он говорил: «Если бы я не нашел Марго, я пропал бы». Вместе они дали около 700 спектаклей, и успех каждого из них был феерическим — например, в 1964 г. в Вене после «Лебединого озера» Нуреева и Фонтэйн вызывали на сцену 89 раз.

По свидетельству знавших его, Нуреев был настоящей звездой — капризной, деспотичной, порой невыносимой в общении. Только он мог позволить себе танцевать босиком в присутствии английской королевской семьи и в один день дать интервью двум конкурирующим журналам — «Тайм» и «Ньюсуик». Состояние танцовщика оценивалось в 80 миллионов долларов, он был собственником ранчо в штате Вирджиния, бунгало на берегу Карибского моря, семикомнатной квартиры в самом престижном доме Нью-Йорка «Дакота», в 1991-м купил остров Ли-Галли в Средиземном море… Но с тем, что все это Нуреев заслужил потом и кровью, спорить никто не собирался — танцовщик умел работать в бешеном темпе. Он давал 300 выступлений в год, летал с континента на континент, спал не больше четырех часов в сутки, репетировал как проклятый. Формально он был гражданином Австрии, но фактически — гражданином мира.

В 1960-х Нуреев начал реализовывать себя не только как солист, но и как режиссер балетных спектаклей. В своей редакции он поставил «Лебединое озеро» П. И. Чайковского, «Раймонду» А. К. Глазунова, «Ромео и Джульетту» С. С. Прокофьева, в 1966-м в Венском оперном театре осуществил первую постановку балета «Танкреди» Х. Хейнца. В 1977 г. Нуреев с большим успехом снялся в кино, сыграв у культового режиссера Кена Рассела звезду американского немого кино 1920-х Рудольфа Валентино. В 1983 г. Нуреева пригласили стать художественным руководителем балета парижской Гранд-Опера. На этой должности, которую некогда занимал другой великий русский эмигрант Сергей Лифарь, Рудольф работал до ноября 1989 г.

К этому времени Нуреев впервые после большого перерыва смог побывать на Родине. В ноябре 1987-го ему разрешили на двое суток съездить в Уфу, проститься с умирающей матерью. Но прощания не получилось: мать Нуреева уже никого не узнавала и только после ухода сына спросила: «Ведь это приходил Рудик?»

17 и 19 ноября 1989-го Нуреев выступил в Ленинграде на сцене театра, когда-то бывшего ему родным — Кировского. Но многие любители балета, мечтавшие увидеть мировую суперзвезду, остались разочарованы. Нуреев плохо себя чувствовал и в технически сложной роли выглядел не лучшим образом.

Конец 1980-х стал началом медленного угасания гениального танцовщика. Причиной была смертельная болезнь — СПИД, которой он заразился во время переливания крови. Тем не менее Рудольф мужественно боролся с недугом и не только не прекращал работать, но и пробовал себя в новых сферах творчества. Так, в 1991-м он дебютировал в качестве дирижера, начал выступать с симфоническими оркестрами, а в октябре 1992-го в Париже поставил свой последний спектакль — «Баядерку» Л. Ф. Минкуса. Дождался он и официального «прощения» на Родине — 18 октября 1991 г. Генеральная прокуратура России реабилитировала Нуреева…

20 ноября 1992 г. великий танцовщик лег в парижскую клинику Пер-пе-туэль-Секур. Смерть 54-летнего артиста наступила 6 января 1993-го от острой сердечной недостаточности. Рядом с ним находилась его старшая сестра Роза, которая когда-то присутствовала при рождении Рудольфа. Могила Нуреева находится на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Ранние стихи Бродского — «Рождественский романс», «Ни страны, ни погоста…», «Памятник Пушкину» — быстро приобрели культовый статус в среде интеллигентной ленинградской молодежи. Музой поэта в 1960-х была художница Марина Басманова, которая в 1967-м родила Бродскому сына Александра. Тем не менее независимая позиция Бродского, его общение с разными «подозрительными» персонажами привели к тому, что КГБ взял поэта на заметку. 29 ноября 1963 г. газета «Вечерний Ленинград» напечатала статью «Окололитературный трутень», направленную против Бродского, а 13 февраля 1964-го поэт был арестован за тунеядство. В тюремной камере он пережил первый сердечный приступ (и с тех пор всю жизнь страдал стенокардией). На суде Бродский держался мужественно и достойно, стенограмма судебного заседания, сделанная втайне от судьи Фридой Вигдоровой, стала знаменитой в «самиздате». Приговор был суровым — 5 лет принудительных работ в отдаленной местности; местом ссылки поэта стала деревня Норенская в Архангельской области. Но процесс и приговор вызвали протесты как среди советской интеллигенции (за Бродского вступились К. Г. Паустовский, С. Я. Маршак, Д. Д. Шостакович, К. И. Чуковский, А. Т. Твардовский), так и на Западе. После того как к правительству СССР обратился Жан-Поль Сартр, срок ссылки Бродского был сокращен. Но сам поэт отказывался считать себя диссидентом и драматизировать события 1964–1965 гг., утверждал, что «другим людям доставалось гораздо больше», и даже говорил: «Я вообще все это заслужил».

К началу 1970-х Бродский стал настоящим «бревном в глазу» официальной советской литературы. В 1965 г. его сборник «Стихотворения и поэмы» вышел в США, а это в глазах правоверной общественности было непростительным грехом. Поэта несколько раз направляли на принудительное лечение в психиатрические больницы, а 12 мая 1972 г. вызвали в ОВИР и предъявили ультиматум: «Или уезжаешь, или посадим». Расставаться с родным городом Бродский не собирался, но выбора у него не было. 4 июля Иосиф Александрович навсегда покинул СССР. За весь период жизни в Советском Союзе он сумел опубликовать только 11 стихотворений.

Через Вену Бродский отправился в США, в город Энн-Эрбор, где получил место преподавателя в Мичиганском университете (он читал курсы истории русской литературы и русской поэзии ХХ в.). В 1980 г. поэт получил гражданство США, год спустя переехал в Нью-Йорк.

Бродскому удалось то, чего раньше не получалось ни у одного из русских поэтов, — войти в историю двух великих литератур. Его стихи, написанные по-английски в США, по праву входят в золотой фонд американской поэзии. Продолжал он писать и по-русски. Наиболее сильными стали сборники «Часть речи» (1977), «Конец прекрасной эпохи» (1977), «Новые стансы к Августе» (1983). Прославился Бродский и как эссеист — его англоязычная книга «Меньше чем единица» (1986) была объявлена в США лучшим критическим сборником года. В 1987 г. Бродскому была присуждена Нобелевская премия по литературе «за всеобъемлющее творчество, насыщенное чистотой мысли и яркостью поэзии». Тогда же он получил высшую награду Франции — орден Почетного легиона, в 1991-м был удостоен звания «Поэт-лауреат США».

Примерно в это время имя Бродского начало возвращаться и в советскую литературу. Еще в 1983 и 1984-м ему не позволили приехать на похороны родителей, а уже несколько лет спустя в СССР вовсю публиковались стихи поэта. В начале 1990-х в постсоветском обществе началась настоящая мода на Бродского, его книги переиздавались одна за другой.

Последние годы жизни поэта были счастливыми — в 1990-м он женился на переводчице Марии Соццани, которая была моложе его на 29 лет. Два года спустя родилась дочь Анна-Александра-Мария. Здоровье Бродского было плохим, он перенес уже третью операцию на сердце, но работе это не мешало — он по-прежнему преподавал, много писал, путешествовал.

Вечером 27 января 1996 г. великий русско-американский поэт скончался в Нью-Йорке от инфаркта в возрасте 55 лет. Российские поклонники предложили перевезти прах поэта на Родину и похоронить на Васильевском острове Петербурга (одно из самых знаменитых ранних стихотворений Бродского — «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, / На Васильевский остров я приду умирать…»), но этот проект не был осуществлен из-за противодействия вдовы. И все-таки Америке не было суждено стать последним пристанищем поэта. 21 июня 1997 г. гроб с его телом был перезахоронен в одном из его любимейших городов — Венеции, на кладбище Сан-Микеле, недалеко от могил Дягилева и Стравинского.

Поселился Довлатов в Нью-Йорке, где возглавил газету «Новый американец». В отличие от многих других эмигрантов, талант Довлатова позволил ему состояться в иноязычной среде — за 12 лет он выпустил 12 книг прозы, уже через несколько лет после начала жизни в США его печатал престижнейший журнал «Нью-Йоркер». Именно в США впервые увидели свет все классические вещи Довлатова — «Соло на ундервуде» (1980), «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» (1983), «Наши» (1983).

В СССР имя Довлатова начало возвращаться во время перестройки, а подлинно культовый статус приобрело в начале 1990-х гг. К сожалению, сам писатель не дожил до этого часа. 24 августа 1990 г. Довлатов скончался в Нью-Йорке, в машине скорой помощи по дороге в больницу, совсем немного не дожив до своего 49-летия. Его могила находится на армянском участке еврейского кладбища «Маунт-Хеброн» в Квинсе.

В 2011 г. в России было широко отмечено 70-летие со дня рождения писателя. Памятные доски ему установлены в Петербурге, Таллине, Уфе, в Пушкинских Горах открыт дом-музей Довлатова, в серии «Жизнь замечательных людей» вышла его биография.

В начале 1970-х Видов сыграл свою самую громкую роль в советском кино — Мориса Джеральда во «Всаднике без головы». Фильм получился слабым, а вот Видов исполнил свою роль безупречно, и в основном благодаря его актерской работе «Всадник…» пользовался кассовым успехом и занял первое место в прокате 1973 г. На следующий год актеру было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР. Ходили упорные слухи, что такие успехи Видова связаны с его женитьбой на дочери генерала КГБ Наталье Федотовой, которая была близкой подругой Галины Брежневой.

Но в середине 70-х семейная жизнь актера начала разлаживаться и в конце концов закончилась в 1976-м тяжелым разводом. Стремительно сокращалось и число предложений в кино. Когда в 1978-м Видов окончил режиссерское отделение ВГИКа, диплома ему сначала не выдали, а когда наконец честно заслуженный документ удалось получить, ни одна студия не предложила Видову места в штате. Олег начал догадываться, что бывшая супруга, обладавшая широкими связями, задумала поломать ему актерскую карьеру. Мириться с таким положением дел главный красавец советского кино не стал — он задумал уехать на Запад. Но как это сделать?…

Невольно помогли Видову его давние знакомства в югославском киномире. Когда в 1983-м его пригласили сниматься в Югославию в фильме «Оркестр», он не раздумывая согласился, работал там сразу в нескольких картинах. А когда ему приказали в течение трех дней вернуться в СССР, счел это дурным знаком и… решил рискнуть. Тем более что и старый приятель, австрийский актер Мариан Шринк, вызвался помочь осуществить бегство из соцлагеря. Обставили все по-детективному: Мариан ждал Видова в Любляне, откуда повез актера к австрийской границе на своем «вольво». Предприятие было рискованным — ведь никто разрешения на выезд из Югославии Видову не давал. Но все прошло благополучно: югославские пограничники были увлечены телетрансляцией футбольного матча и пропустили машину с австрийскими номерами без досмотра. А наутро Видов с ужасом прочел в венской газете, что ночью на том же участке границы был застрелен человек, пытавшийся перебежать в Австрию…

Из Австрии Олег переехал в Италию. Там он встретил журналистку из «Лос-Анджелес таймс» Джоан Берстен, которая стала его женой. С ее помощью актер перебрался в США, где поначалу устроился работать на стройку — пригодились освоенные в юности профессии. Платили ему 3,5 доллара за час. Потом удалось перейти на фабрику, где оплата повысилась до 5 долларов за час.

Помог изменить положение Видову давний знакомый Савелий Крамаров, с которым Олег вместе снимался в «Джентльменах удачи», — он пригласил приятеля на озвучивание в Голливуд. Сначала Видов встретил предложение настороженно — он ведь даже не претендовал на то, чтобы работать в американском кинобизнесе. А в результате все получилось. Первой работой для Видова в Голливуде стала роль советского милиционера в «Красной жаре» (1988) с Арнольдом Шварценеггером. Затем он снялся в «Дикой орхидее» с Микки Рурком. Сумел обратить на себя внимание Видов и как режиссер — поставленная им короткометражка «Легенда изумрудной принцессы» завоевала приз Нью-Йоркского кинофестиваля.

С тех пор Олег Видов занимает достаточно почетное место в американском кинематографе. Он регулярно снимается, пишет сценарии для фильмов, основал организацию «Настоящие русские» — в нее входят русские актеры-эмигранты, которые выступают против однобокого и лживого изображения русских в американском кино. В 1992 г. он основал компанию «Филмз бай Джоув» и занялся зарубежным прокатом классических советских мультфильмов, переозвученных западными звездами. Сейчас Олег Видов живет в Лос-Анджелесе и на Родине появляется нечасто.

К 1974 г. 26-летний Барышников, по общему мнению, был одним из самых выдающихся советских танцовщиков. У него было все — звание заслуженного артиста РСФСР, квартира в центре Ленинграда, гражданская жена Татьяна Кольцова, прекрасные роли в знаменитых спектаклях, слава, деньги, друзья… И все это не помешало Михаилу принять решение остаться в Канаде во время гастролей. Барышников знал, что на Западе у него будет куда больше возможностей реализовать себя. И не прогадал, хотя, по словам помогавшего готовить его побег Александра Минца, решение покинуть Родину далось Барышникову нелегко.

Кстати, сама идея предложить танцовщику побег родилась в США, и принадлежит она театральному критику Клайву Барнсу и балерине Наталье Макаровой, оставшейся на Западе в 1970-м и работавшей в труппе «Американского театра балета». Переговорив с директором театра Лючией Чейс, Макарова заручилась ее согласием принять Михаила в труппу. На встречу с самим Барышниковым в Торонто полетел Минц. Решение остаться Михаил принял буквально за день до завершения гастролей. Перед заключительным концертом, 29 июня 1974 г., он встретился с адвокатом и подписал необходимые бумаги. Ему предлагали не возвращаться в театр, но Барышников заявил, что не может подводить труппу и зрителей и вышел на сцену.

После спектакля в нескольких кварталах от театра его ждала машина. Но все, как назло, шло не по плану: спектакль начался на 15 минут позже, овации задержали Барышникова еще на полчаса, потом его сразу «взяли в оборот» два сотрудника КГБ, которые должны были сопровождать его на банкет. «Помогли» танцовщику поклонники, которые окружили его в надежде получить автографы. Надписав несколько программок, Барышников двинулся по улице по направлению к ждавшей его машине, но поклонники направились за ним. Михаил побежал, поклонники тоже… Позже Барышников вспоминал эту ситуацию как комичную, но тогда ему было не до смеха. Он так разволновался, что миновал нужный автомобиль, и он подобрал Барышникова уже на ходу. Еще много лет Михаила преследовал страшный сон: он бежит, а за ним гонятся.

Позднее он так комментировал свое решение остаться в Канаде: «Мне было ясно, что мне легче прыгнуть, как говорят в России, очертя голову с моста в воду сейчас, чем вернуться… Я был просто нормальным человеком, который пожелал поменять условия своей жизни. Я выбрал новое место для существования — в моем случае это было таким же естественным шагом, как переезд из Риги в Петербург».

27 июля 1974 г. бывший советский артист Михаил Барышников впервые выступил перед американской публикой — вместе с Натальей Макаровой он танцевал в «Метрополитен-опера» в «Жизели». Успех был полный: занавес поднимали 24 раза, а зрители восторженно скандировали «Ми-ша! Ми-ша!». Первый же крупный проект танцовщика в США, «Барышников на Бродвее», в 1977-м получил премию «Оскар». Михаил создал свою хореографическую студию, стал работать в Нью-Йоркском городском балете, нашел постоянную партнершу — балерину Гелси Кирклэнд, начал сниматься в кино… Одновременно Барышников уверенно входил в американские светские круги — известности ему прибавили романы с Джессикой Ланж, которая родила ему дочь Александру, и Лайзой Миннелли. Она отзывалась о Михаиле как о «милом, обаятельном гении, человеке потрясающей красоты».

В 1980 г. Барышникову, все еще изучавшему тонкости английского и не имевшему опыта административной работы, предложили возглавить «Американский театр балета». Михаил предложил неожиданный ход — отказался от заключения контрактов с заезжими звездами балета и сделал ставку на молодых неизвестных танцовщиков. Спектакли «АТБ» встречали разные отзывы критиков, и такими же разными являются отзывы самого Барышникова о годах его руководства театром. Случалось и уходить оттуда (на полтора года Барышников покинул «АТБ» ради сотрудничества с Нью-Йоркским городским театром балета). В «АТБ» он встретил Лизу Райнхарт — главную женщину своей жизни, родившую ему троих детей, а в 1989-м окончательно расстался с труппой, чтобы создать собственный проект «Уайт Оук Дэнс Проджект». С 2005 г. он возглавляет Центр искусств Михаила Барышникова.

Барышников также успешно занимается бизнесом — в Нью-Йорке ему принадлежит знаменитый ресторан «Русский самовар», которым он владел вместе с Иосифом Бродским, под его маркой продаются популярные духи «Misha» и балетная одежда. Он также активно снимается в кино, в частности, в 2004 г. появился в культовом сериале «Секс в большом городе», где сыграл русского художника Александра Петровского, с которым у главной героини сериала Кэрри Брэдшоу был серьезный роман.

Судьба Михаила Барышникова скорее исключение, чем правило для русской эмиграции «третьей волны», — совсем немногим «невозвращенцам» удалось не только подтвердить свой советский суперзвездный статус, но и выйти на новые рубежи. Барышникову это удалось блестяще: сейчас Миша, как его ласково называют в Америке, — один из столпов современной мировой культуры.

Известность в научном мире Андрей Гейм приобрел благодаря работе над созданием графена — двумерного кристалла из одноатомного слоя углерода. В октябре 2004 г. в журнале «Сайенс» была опубликована статья, сообщавшая об успешной стабилизации графена. Этот материал был немедленно объявлен базовым для микроэлектроники, и уже в 2007-м в научном мире пошли разговоры о том, что Гейм вполне может претендовать на Нобелевскую премию в области физики. Однако прошло еще три года, прежде чем заслуженная награда нашла ученого. Андрей разделил ее со своим учеником Константином Новоселовым, который стал самым молодым нобелевским лауреатом — на момент вручения премии ему было всего 36 лет.

В интервью, данном Русской службе Би-би-си в октябре 2010 г., Андрей Гейм заявил: «Нобелевская премия ломает людям жизнь. У них голова идет кругом, они часто не знают, что теперь делать со своей жизнью. Надеюсь, что со мной такого не случится». А на вопрос, считает он себя российским или британским ученым, ответил почти притчей: «Когда я был маленьким мальчиком, я болел за свою дворовую футбольную команду. Потом я болел за команду своей улицы, далее — за команду своего города, а потом уже за сборную своей страны. Мы ввели это искусственное деление на дворы, города и страны. На самом деле мы все — просто люди. Наука у нас у всех общая. Я считаю себя европейским ученым. Но, конечно, я по-прежнему горжусь своим образованием, полученным в физтехе».

Сейчас уроженец Сочи, гражданин Нидерландов, нобелевский лауреат Андрей Гейм живет и работает в Манчестере. На заманчивые предложения из других стран он неизменно отвечает отказом, объясняя, что каждый переезд — это два-три вычеркнутых из работы года. С 2001 г. Гейм руководит центром по мезонауке и нанотехнологиям Манчестерского университета. Его обычный рабочий день начинается в 9 часов утра и заканчивается в 21–22 часа. Отдых ученый нередко проводит в горах, особенно Гейм любит Килиманджаро, называя ее «сказкой в саванне».

За свои заслуги в научном мире Андрей Гейм удостоен множества наград — он почетный доктор Делфтского технического университета, Швейцарской высшей технической школы, Антверпенского университета, удостоен ордена Нидерландского Льва. 31 декабря 2011 г. королева Великобритании возвела Андрея Гейма в достоинство рыцаря-бакалавра с правом прибавлять к своему имени титул «сэр».