Я часто слышу: «Ваша жизнь — это сама история страны. Вам надо рассказать о ней в книге». Действительно, события прошлых лет, свидетелем или участником которых мне довелось быть, представляют сегодня очевидный интерес хотя бы с точки зрения сохранения у соотечественников исторической памяти. Особенно это важно для молодежи, которая смутно помнит о том, что в мире существовала великая держава — Союз Советских Социалистических Республик.

Большая часть моей жизни была отдана работе с молодежью — комсомолу. Для меня комсомол значил все. Я человек, которого он по сути создал и сделал государственным и партийным деятелем. Там я набрался немалого опыта, научился работать с кадрами, вооружился знаниями, необходимыми для руководства людьми. Нас учили быть честными, любить свою Родину. Помните, как в песне: «Раньше думай о Родине, а потом о себе!» Сейчас заигрывают с молодыми. Но как? Всюду мелькает: «Нынешнее поколение выбирает „пепси“!» Но молодость молодости рознь. Главное, что у тебя за плечами, что в голове, ради чего бьется сердце и горит душа, какую закваску ты получил в начале пути. «Пепси» — не та основа, которую следует закладывать в умы молодым.

Молодые люди пятидесятых-шестидесятых годов с большим энтузиазмом участвовали во всех делах государства. Сейчас их участие, по существу, свелось на нет. Юноши и девушки стали опасно апатичными, их не интересует общественная жизнь. Больше привлекает то, к чему их приучили за последние годы: нажива, обогащение, личное благополучие. То, что раньше считалось постыдным, недозволенным — разврат, наркотики, рэкет, разбой, теперь стало заурядным делом.

Когда я работал в комсомоле, мощный отклик молодежи на интересную инициативу, идущую на пользу государству, был в порядке вещей и считался гражданским долгом. Не было никакой принудиловки, как теперь болтают в средствах массовой информации, а был патриотический порыв.

Если сейчас обратиться к молодежи и призвать ее на какие-то трудовые или ратные подвиги, ответит ли она на этот призыв? Боюсь, только считанные единицы. Сегодня молодежь не только не хочет идти в армию, она прячется от армии, и в этом ей помогают родители. Трудно положиться на такую молодежь. Мы проиграем любое сражение с серьезным противником. Мы уже проиграли «холодную войну», проиграли первую чеченскую войну. Мы отдали на растерзание нашу великую Родину и по сценарию, разработанному за океаном, продолжаем крушить все и вся, уступать наши богатства, принадлежащие всему народу, людям бессовестным, жадным, нечистоплотным. Мы разрешаем управлять нами неграмотным, равнодушным ко всему, кроме своего кармана, лицам. Мы проигрываем в спорах даже с теми, кто предъявляет нам необоснованные претензии.

Наш народ унижен. Молодежь, лишенная идеалов, поддержки и защиты, увязла в безыдейном болоте, и мало надежды на то, что она скоро выберется из него. Нынешние молодежные организации демонстрируют полную беспомощность. Они малочисленны и мало известны, их руководители неопытны и часто небескорыстны.

Государственные мужи мало интересуются будущим нашей молодежи, ее образованием, профессиональным уровнем, а значит, не интересуются будущим России.

У наших юношей и девушек почти нет выбора. Если они не хотят жевать жвачку, прилюдно обнажаться, «тусоваться», не хотят «рекламной» жизни, а тяготеют к жизни духовной, то куда им идти? И тысячи молодых людей идут в расплодившиеся по всей России секты.

Пока нет у молодежи спайки, пока нет объединяющего и цементирующего ее центра, остается только ждать и надеяться, что молодые прозреют, изменится их сознание, у них появятся новые лидеры. А нам, старшему поколению, — лишь показывать им: вот, ребята, смотрите, как было раньше.

Не все можно взять из прошлого. Мы, комсомольцы, были вполне законопослушны и, бесспорно, во всем руководствовались решениями партии. Это в определенной степени мешало молодым кадрам мыслить самостоятельно, отстаивать свое мнение, проявлять инициативу.

Иной раз приходит в голову мысль, что во всем происходящем сейчас с нашим народом повинны и партийное, и комсомольское руководство последних десятилетий Советской власти. Приучив народ поменьше думать и рассуждать, принимать государственную заботу как нечто совершенно естественное, как должное, мы разоружили людей, сделали из них иждивенцев. Думали, что так будет всегда, что за это не надо бороться. И не уберегли свои идеалы.

Сегодня такие «сантименты», как забота государства о каждом человеке, выброшены за борт.

Но народ этого не понимает и все еще чего-то ждет. Подобная общественная пассивность — тоже наша вина.

В том виде, в каком существовал комсомол, он, конечно, уже существовать не сможет. Нужно найти новые формы объединения молодых, которые освободили бы их от колоссального давления «новой» идеологии, отрицающей все то великое, что сделала молодежь в боях за Отечество и на гигантских стройках страны, лишающей сегодняшних юношей и девушек патриотических традиций, и открыли бы перед ними новые возможности духовного и профессионального роста. Пропаганда славных комсомольских дел отцов и дедов должна быть одной из задач патриотических средств массовой информации.

В наши дни много говорится о мерах по выводу России из экономического кризиса. Но разве можно возродить страну без участия в этом процессе молодежи?

Сейчас существует острая необходимость создания молодежных объединений. В этой связи в Госдуме и в местных органах власти необходимо принять законодательные акты, дающие юридическую основу для создания молодежных союзов на предприятиях, в учебных заведениях, в армии, научных центрах и на селе. Молодежным организациям важно иметь государственную поддержку и помощь, и тогда молодежь скажет свое веское слово в борьбе за спасение своей Матери-Родины.

В моем паспорте в графе «национальность» записано: «украинец». Паспортист, выдавший мне документ, рассудил, видимо, так: раз парень родился и живет на Украине, учился в украинской школе, говорит, пишет и читает по-украински, следовательно, он — украинец. Я не мог тогда знать, какую роль сыграет это обстоятельство в моей судьбе, и потому не возражал.

Так я стал единственным украинцем в нашей многодетной русской семье.

Моя мать Домна Ивановна и мой отец Ефим Кириллович Семичастные — уроженцы Тульской губернии, из крестьян. Они поженились очень молодыми и вскоре после свадьбы уехали на юг России на заработки.

Вначале отец работал подсобным рабочим на мельнице, вальцовщиком, а затем освоил профессию мукомола и стал хорошим «мирошником» — мельником. Был он не очень грамотным: окончил всего три класса церковно-приходской школы.

Поскольку семья была большая — у моих родителей было одиннадцать детей, трое из которых умерли в раннем возрасте, — мать не работала и целиком занималась семьей. Писать и читать она научилась сама уже в зрелом возрасте.

В начале Первой мировой войны семья перебралась в небольшое село Григорьевка Межевского района Днепропетровской области, где я и родился.

Весной 1943 года в освобожденные районы Сталинской области прибыли Сталинский обком ВКП(б)У и областной комитет комсомола.

Радостно было узнать, что вернулся первый секретарь обкома ЛКСМУ Евгений Бабенко. Из армии пришел и стал секретарем обкома по пропаганде Иван Чирва. Секретарем обкома избрали комсомольца-подпольщика Леонида Кошубу. В северо-восточных районах области начало работать бюро обкома ЛКСМ Украины.

Я приехал в город Сталино в сентябре. Здесь первоначально состоялся разговор с кадровиками, из которого я понял, что меня прочат вторым секретарем Макеевского горкома комсомола — к Левашову. Вскоре меня приняли первый секретарь ЦК ЛКСМУ Костенко, второй секретарь ЦК ВЛКСМ Романов и Бабенко.

— Почему ты хочешь ехать в Макеевку?

— Мне сказали, что так надо.

— Ты сам-то откуда?

— Я из Красноармейска.

— А у нас там нет первого секретаря. Ты согласен ехать туда первым секретарем?

— В свой-то город? Конечно!

— Вот сегодня же каким угодно поездом и отправляйся туда. Это недалеко — всего шестьдесят километров. Добирайся, принимай райком комсомола и начинай работать.

Вот так тогда решались кадровые вопросы. Никаких выборов, никакой уставной демократии: куда тебя назначили, там и будешь работать.

В Красноармейск я приехал в угольном вагоне под вечер. Весь перепачканный угольной пылью, явился к родственникам переночевать. Утром пошел представляться в райком партии — к первому секретарю Е.Д.Сороке.

Девять месяцев спустя после своего смещения, в декабре 1947 года, Никита Сергеевич Хрущев снова стал первым секретарем ЦК КП Украины. И.В.Сталин признал его авторитет в республике. Он не хотел, чтобы там нарастала напряженность, которая подпитывала бы националистические настроения. Возвращение Хрущева было воспринято на Украине с большим удовлетворением.

Примерно через неделю после водворения Хрущева я позвонил ему с просьбой о приеме, так как вопросов набралось достаточно. Звоню часов в десять вечера:

— Никита Сергеевич, можно к вам?

— Когда?

— Сегодня можно?

— Нет. Имей в виду, ночью условимся спать, а работать будем днем. И сегодня я через полчаса уезжаю и тебе советую. А впредь ты можешь даже раньше меня на час-два уходить с работы. Ты помоложе, и нечего тебе здесь засиживаться. А завтра-послезавтра мы с тобой встретимся. Поверь, тут запомнят, что ты звонил.

И действительно, на второй день мне звонок:

— Никита Сергеевич просит вас подъехать…

До своего отъезда с Украины Хрущев отверг просьбу первого секретаря ЦК ВЛКСМ Михайлова о моем переводе в столицу на работу в ЦК комсомола. Хрущев тогда сказал, что для работы в центре я еще слишком молод.

Потом Михайлов как-то раз пригласил меня к себе, но, узнав, что я как первый секретарь ЦК ЛКСМУ получаю зарплату в два раза больше, чем секретарь ЦК ВЛКСМ, от этой мысли отказался: «Да мы тебя не прокормим», — полушутливо сказал он.

Михайлов долго был первым секретарем ЦК ВЛКСМ — с 1938 по 1951 год. Как-то позже, когда я уже работал в Москве, я сказал ему:

— Николай Александрович, когда я вступал в комсомол, вашу биографию на бюро райкома комсомола рассказывал.

Думал ему приятное сделать, а получилось неловко. Обиделся Михайлов:

— Вечно вы, украинцы, всякие анекдоты придумываете.

А вот когда Хрущев в Москве занял пост первого секретаря МК и МГК, Михайлов сообщил мне, что Никита Сергеевич в разговоре с ним одобрил мой перевод в ЦК ВЛКСМ. Так что и я расстался с Украиной.

Конечно, жаль было покидать своих единомышленников, друзей, товарищей. Но в комсомоле такие ситуации не были предметом особых переживаний: все же наверх ухожу!

В Москве я занял пост секретаря ЦК ВЛКСМ. До моего прихода в ЦК было пять секретарей. Я стал шестым. В сферу моей деятельности входили вопросы сельской и армейской молодежи. Занимался я также вопросами спорта. Потом стал ведать кадрами и оргделами, затем финансами, потом управделами — в общем, всеми вопросами, кроме идеологических, я занимался основательно.

Вторым секретарем ЦК ВЛКСМ тогда был Александр Николаевич Шелепин. Мы еще лучше узнали друг друга, и дружба наша окрепла. Секретарями были А.Харламов, 3.Федорова, Т.Ершова и В.Кочемасов.

В то время, когда я обустраивался после Киева в Москве, Сталин где-то сказал: «Мы берем людей из республик в центральные органы. Сейчас будут выборы в Верховные Советы республик. Надо, чтобы их избрали депутатами. Не надо их обижать». И меня избирают депутатом в Верховный Совет Украины от Черниговской области — был депутатом Верховного Совета Украины четырех созывов.

Вокруг Сталина был создан ореол «отца народов», и все, что было достигнуто страной за годы Советской власти, представлялось творением его рук. Пропаганда умело соединяла судьбы людей с именем Сталина. На фронтах сражались и умирали со словами «За Родину! За Сталина!». И это были не просто слова: такие чувства жили в глубине души каждого из нас.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда Сталин умер, столько людей скорбели по нему. Плакали даже те, в чьих семьях были жертвы репрессий. К тому же об объеме всего негативного, что в нашей истории связано с этим человеком, мы не имели тогда еще полного представления.

В день похорон в Москве ударил мороз, но улицы, ведущие к Колонному залу, где стоял гроб с телом Сталина, были заполнены людьми, приехавшими со всех уголков страны проститься с вождем. Никто их не заставлял стоять на холоде долгие часы. Они пришли сюда добровольно, по зову сердца.

Дорога от здания ЦК комсомола до Колонного зала Дома союзов в обычные дни занимает не более десяти минут. Но в тот морозный мартовский день нам не хватило и четырех часов. Окна, витрины — ничто не в состоянии было выдержать огромного давления людских толп. Тот, кто не увидел все это собственными глазами, не сможет сполна представить себе происходившего. Тогда немалому числу людей прощание со Сталиным стоило жизни.

Известие о том, что мне собираются доверить отдел ЦК партии по кадрам союзных республик, было для меня неожиданным. Я весь был поглощен работой в комсомоле. Проектов было много, контакт с работниками ЦК ВЛКСМ хороший, так что вроде бы ничто не предвещало никаких перемен.

В то время Центральный Комитет партии охватывал и регулировал деятельность не только самого ЦК, партийных и советских руководящих органов, но и все стороны экономической, научной и культурной жизни страны.

Перечислю только основные отделы, которые в то время существовали в ЦК: организационно-партийной работы, пропаганды, науки и учебных заведений, культуры, тяжелой промышленности, оборонной промышленности, машиностроения, химической промышленности, легкой и пищевой, строительства, торговли и бытового обслуживания, транспорта и связи, сельскохозяйственный.

Существовали отделы финансовых и административных органов, загранучреждений, а также по связям с коммунистическими и рабочими партиями соцстран, международный отдел по связям с компартиями капиталистических стран, отдел информации, общий отдел и управделами.

ЦК был скорее похож на Совмин, чем на центр партийно-идеологического руководства обществом.

Каждый отдел делился на секторы, и подчас это было такое мелкое деление, что противоречило политической роли партии как идеологического руководителя общества. Подразделения ЦК подменяли собой министерства. Например, отдел химической промышленности ЦК КПСС делился на секторы основной химической промышленности, промышленности органического синтеза, синтетических материалов, промышленности синтетического каучука, шин и резинотехнических изделий, нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности, хлорорганических и кремнийорганических производств, микробиологической и химико-фармацевтической промышленности и др.

Отдел партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам занимал особое место в общей структуре ЦК партии. Он осуществлял проверку работы руководящих партийных органов: Центральных Комитетов партий союзных республик, обкомов и крайкомов; следил за проведением в жизнь решений съездов партии местными органами и систематически докладывал ЦК партии о партийной жизни той или иной республики. Об итогах таких проверок докладывалось Секретариату ЦК КПСС.

В функции отдела входили не только анализ работы, выявление недостатков, но и обязательное составление перечня мер, способных выправить положение, устранить недостатки, перекосы, если они возникали. Мы вносили предложения и по распространению положительного опыта работы той или иной крупной партийной организации. Фактически готовили проекты постановлений ЦК по тому или иному вопросу.

Отдел обладал важнейшим правом следить за подбором, расстановкой и воспитанием руководящих кадров партийных и советских работников. Этому способствовало то, что кроме республиканских секторов в отдел входили секторы профсоюзных и комсомольских организаций, подготовки и переподготовки кадров, организационно-уставных вопросов и Информации, единого партийного билета, учета руководящих кадров.

Отдел пережил несколько реорганизаций. В 1948 году он назывался отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б), сменив существовавшее до этого Управление по проверке партийных органов ЦК. Незадолго до моего назначения, в 1954 году, он был разделен на отдел партийных органов по союзным республикам и на такой же отдел — по РСФСР.

В 1956 ходу Секретариат ЦК вновь изменил структуру отдела. Какие-то секторы были слиты, укрупнены, в частности, ранее существовавшие раздельно секторы Украины и Молдавии, Казахстана и Средней Азии, Белоруссии и Прибалтийских республик. Выделился сектор Закавказских республик.

Инструкторский состав был представлен всеми союзными республиками, многими национальностями. Проработав в ЦК, набравшись опыта, инструкторы потом уезжали первыми секретарями или просто секретарями ЦК партий ССР, пред-совминами республик, секретарями столичных горкомов и на другие ответственные посты, потому что школу проходили в центре хорошую. Эту практику начал Шелепин, а я ее продолжил.

Инициатива назначения меня завотделом ЦК по кадрам союзных республик, я уверен, исходила от Шелепина и была поддержана Хрущевым. После формальностей назначения я приступил к работе.

Я проработал в ЦК партии всего девять месяцев. Срок, конечно, маленький, не успел еще толком даже осмотреться. Сложность для меня заключалась в том, что в партийных органах я до этого не работал, за плечами был только опыт комсомольской работы, а тут такой груз взвалили мне на плечи. И хотя я пришел с должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, разница в стиле и методах работы, конечно, была.

Правда, как я теперь вспоминаю, робости не было. Желание же работать — огромное. Когда я пришел на работу в ЦК, план отдела был уже сверстан. Среди прочих вопросов стояли две проверки — по Латвии и Азербайджану.

Предложение провести эти проверки внесли работники секторов Прибалтики и Закавказья. Они ссылались на то, что, по имеющимся у них сведениям, там сложилась нездоровая обстановка. В обеих республиках процветают националистические настроения. В Азербайджане к этому добавляется еще и проблема взяточничества. Об этом много сигналов, жалоб в письмах, которые потоком идут в Центральный Комитет партии.

В Латвию и в Азербайджан мы послали две солидные бригады. Решено было, что возглавят их мои заместители — Пигалев и Шикин. Пигалев, как наиболее молодой из трех моих заместителей, возглавил бригаду в Латвию, а Шикин — в Азербайджан. При этом в бригаду Пигалева включили, насколько я помню, представителей из Литвы и Эстонии.

Когда сейчас говорят, что в СССР не был решен национальный вопрос, я хочу сказать: он никогда и нигде не будет решен, потому что он перманентный. Эти вопросы не решаются одним указом или одним поколением. Каждое новое поколение ставит новые проблемы. Но я могу смело сказать, что Коммунистическая партия добилась колоссальных успехов в решении национальных вопросов и проблем, которые были оставлены в наследие царской Россией. Эта практика нам позволяла довольно разумно действовать в этой области.

В то время ЦК партии Латвии возглавлял Я.Э.Калнберзин. Он с 1957 года имел статус кандидата в члены Президиума ЦК.

Секретарем ЦК по пропаганде был А.Я.Пельше, а вторым секретарем — H.A.Белуха, бывший ранее первым секретарем горкома комсомола Ленинграда, потом, по-моему, секретарем обкома партии Ленинградской области. Но не они «делали там погоду».

На Калнберзина большое влияние оказывали два бойких парня, латыши Круминь, первый секретарь Рижского горкома партии, и Берклов, заместитель председателя Совета Министров Латвии, кстати, бывший первый секретарь ЦК комсомола республики. Оба были прожженными националистами. Они дело закрутили в Латвии так, что «Вечерняя газета» Риги в разделе объявлений, уведомлений и прочего опубликовала сообщение, смысл которого состоял вот в чем: русских больше не будут прописывать в Риге. Сделано это было с ведома и Круминя, и Берклова.

И эти два деятеля создали в республике, особенно в Риге, резко антирусский настрой: изгоняли всех русских секретарш из приемных, перевели все делопроизводство на латышский язык.

При проверке вскрылись антисоветские настроения и среди других руководящих кадров. Кстати, они же потом, уже при «демократах», при Горбачеве, добились отмены принятых тогда решений как «ошибочных и незаслуженно обвиняющих их в националистических проявлениях». Это, дескать, было сделано несправедливо и явилось показателем великодержавного шовинизма. Так вот, я был автором этих очень справедливых решений. И вся их теперешняя политика показывает, что все тогда было сделано правильно.

Выводы и решения комиссия тщательно подготовила, причем там не ставился вопрос об освобождении Калнберзина, потому что это не входило в нашу компетенцию. Перед тем как их доложить на Президиуме ЦК, выводы комиссии были обсуждены на Секретариате.

После Секретариата ко мне пришел Калнберзин:

— Владимир Ефимович, скажите Хрущеву, что я не могу дальше быть первым.

— Ну как я скажу? Вы сами зайдите.

— Я? Мне стыдно! Яне пойду. Я не наберусь смелости идти к нему. Представляете, я кандидат в члены Президиума ЦК — и так его подвел!

Конечно, подвел, подумал я. Но что ему мог сказать в утешение? А тот продолжал:

— Христом-богом прошу вас. Никого больше просить не хочу, а вас прошу.

Когда я пришел с Пигалевым докладывать Хрущеву после Секретариата, я ему сказал, что, вероятно, Калнберзина придется освобождать, тем более что тот сам просит об этом.

Хрущев взорвался:

— Как? Ты уже лезешь в Президиум распоряжаться? Да ты знаешь, что это кандидат в члены Президиума?! Ему нужно еще поработать, поправить положение.

— Он сам просится уйти с этого поста. Да мне еще говорит: «Эти два молодых, Берклов и Круминь, и те, кто за ними стоят, меня заклюют. Они набрали такую инерцию, что я уже не удержусь». Он сам просится, Никита Сергеевич.

— Это ты его вынудил, ты!

— Ничего я его не вынуждал.

— А почему он сам не пришел ко мне?

— Он мне сказал, что ему стыдно к вам идти, стыдно, что он вас подвел.

Хрущев немножко остыл — видно, бальзамом ему на душу были эти слова.

— И что ты предлагаешь?

— Давайте сделаем его председателем Президиума Верховного Совета Латвии.

— Подожди, подожди. А может, это и хорошо?

— А чего плохого?

— А ты с ним говорил?

— Нет. Как я мог ему что-то предложить без совета с вами? Калнберзин — кандидат в члены Президиума. Как я могу?

— А ты поговори с ним, — уже спокойно сказал Хрущев. — А первым кого?

— Пельше там есть. Арвид Янович — старый коммунист, человек разумный, очень воспитанный, в идеологическом плане выдержанный. По всем этим делам он имеет свое личное мнение, и довольно правильное. Я с ним долго беседовал.

— Я не возражаю. Это, наверное, наиболее удачная кандидатура. А вот с Калнберзиным поговори.

На следующий день Калнберзин подошел ко мне:

— Ну, как Никита Сергеевич отнесся?

— Как? Меня выругал и вас выругал. Вот такое предложение возникло, чтобы вас сделать председателем Президиума Верховного Совета Республики.

Он был потрясен:

— Как? Мне доверяют остаться?!

— Да, это предложение Никиты Сергеевича. Говорит, что «так лучше будет и поможет лицо Президиума ЦК КПСС сохранить».

— Да, пожалуй, это правильно.

— Ну, а первым кого вы думаете поставить? У нас-то мнение есть, а как вы думаете?

— Пельше, конечна Больше никого нет.

— Вот так и я Никите Сергеевичу говорил. Он согласен.

На этом мы и порешили. И уже сильного разгона на Президиуме, как это произошло потом в Азербайджане, не было.

Позднее Берклова мы отправили «на перевоспитание» во Владимирскую область завотделом культуры облисполкома. Круминя тоже отправили куда-то, поручили заниматься кинофикацией…

Азербайджан стал первым неожиданным поворотом в моей судьбе.

До этого моя биография складывалась довольно успешно и шла как по накатанной дороге, не встречая особенных препятствий, резких поворотов, остановок и тем более откатов назад. А тут вдруг возник Азербайджан.

А возник он в результате очередной кадровой возни в верхних эшелонах власти, в руководстве партии.

Когда я стал завотделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам, на положении второго секретаря находился Алексей Илларионович Кириченко. Формально в ЦК КПСС не было второго секретаря, он не избирался. Определял своего заместителя первый секретарь ЦК КПСС Хрущев. Именно он забрал в Москву Кириченко, бывшего первого секретаря ЦК компартии Украины, и тот быстро занял место второго лица, хотя и Суслов, до этого считавшийся таковым, не был официально отстранен.

Это была уловка Хрущева — иметь около себя в этой роли не одного человека, а двух или даже трех. Позже, когда появились еще Николай Васильевич Подгорный и Фрол Романович Козлов, там было такое смешение этих персон, претендующих на роль «второго лица», а значит, и преемника Хрущева, что разобраться было трудно. Хрущев же делал все это специально для того, чтобы не создавать ни у одного из этих людей лишних иллюзий.

А.И.Кириченко — довольно энергичный, несколько экспансивный человек, бывший на Украине безраздельным хозяином, еще там усвоил этакий диктаторский тон, который порой переходил в грубовато-хамский, и с этими замашками приехал в Москву.

Такой метод руководства вызвал неприятие со стороны основного состава членов Президиума и Секретариата ЦК партии. А так как Кириченко в качестве «второго лица» в партии стал вести заседания Секретариата ЦК, его метод руководства вызвал неудовольствие целого ряда секретарей, которые по существу восстали против него. Ренатов, Фурцева, Мухитдинов, Аристов, Шаталин и другие начали против него настоящую борьбу, «спихивая» с должности.

Эти люди, вероятно, подумали, что я человек Кириченко, коль мы оба с Украины. И более того — что именно Кириченко меня привел в ЦК, чтобы моими руками расставлять кадры.

А поскольку и Хрущев тоже с Украины, то тут, решили они, образовывалась настоящая украинская фракция, которая будет насаждать нужных ей людей и проводить свою линию.

В действительности я с Кириченко на Украине не был знаком близко, так как не работал с ним никогда: я заправлял комсомолом в Сталино, он был первым секретарем обкома и горкома партии в Одессе. Я с ним нигде не контактировал, да и в Москве тоже не было поводов для этого.

Повторяю: инициатива сделать меня завотделом ЦК исходила от Шелепина, и ее поддержал Хрущев. Тут Кириченко, как говорится, оказался перед фактом. Да, он со мной беседовал, да, он первый, кто предложил мне эту должность, но это было поручением Хрущева, о чем он мне сам и сказал.

Но я уже тогда заметил такую деталь. Хрущева в Москве не было в это время, а Игнатов, находился где-то за границей. Я сидел в кабинете у Кириченко, когда раздался звонок по ВЧ — звонил Игнатов. И после нескольких фраз.’Кириченко вдруг попросил меня выйти в приемную и там подождать. Я сразу подумал, что разговор идет обо мне и что, видимо, нет единодушия по вопросу моего назначения и меня не ожидают в ЦК с распростертыми объятиями, как мне только что рассказывал Кириченко.

И действительно, когда я возвратился к нему, тон разговора резко сменился. Он стал говорить, что я, мол, не единственная кандидатура на эту должность, что могут быть и другие, а потом и мнения могут быть разные. Я чувствовал, что ему трудно менять начатую линию разговора.

— Алексей Илларионович, — не совсем вежливо прервал я его, — вы со мной не хитрите и скажите прямо, что вопрос окончательно не решен.

— Вот-вот, — обрадованный моим пониманием, оживился Кириченко. — К примеру, Хрущев «за», я «за», но могут быть и другие мнения. — Он не стал уточнять. — Приедет Хрущев, зайдешь к нему.

В конечном итоге меня утвердили. Но уже тогда я понял — и потом это подтвердилось, что Игнатов, да и другие были против моей кандидатуры и что обстановка «в верхах» совсем не простая.

Смирившись с моим назначением, главный удар они направили на снятие Кириченко и своего добились. В мае 1960 года, когда тот отдыхал в Крыму, они настояли на том, чтобы Хрущев дал согласие на освобождение Кириченко. Причем, видимо, они его так прижали, что Никита Сергеевич ничего не мог сделать…

Если бы я попытался более точно описать те чувства, которые испытывал в начальный период своей работы в должности председателя КГБ, я бы сравнил их с теми, что переживает человек, плывущий по морским волнам при помощи спасательного круга. Хотя и есть у такого пловца надежда выбраться на берег в целости и сохранности, однако хозяином положения его никак нельзя назвать, потому что в значительной мере его судьба зависит от воли случая.

Сознание того, что мне предстоит стать продолжателем Берии, Ягоды, Ежова и им подобных, не давало мне поначалу спокойно спать. Я размышлял обо всем, в чем они были виноваты. И чем дальше, тем больше осознавал, что с моим приходом в тот же самый кабинет, где в свое время они вершили свои дела, часть того негативного груза, который они взвалили на КГБ, в глазах общественности будет отныне связываться и с моим именем.

Часть их деяний была уже разоблачена. Я не мог нести ответственности за их провинности. После разоблачения Хрущевым культа личности Сталина партия взяла совсем иной курс. Однако меня тревожило то, что я еще не настолько понял суть своей новой работы, чтобы с уверенностью сказать себе: ничего подобного никогда не повторится. Себе же я дал клятву, что не допущу ни на йоту того, что практиковалось в сталинские времена.

Однако в деятельности своих предшественников я тем не менее искал и зерна полезного опыта. Я имел в виду тех, кто был здесь до Шелепина. Прежде всего Ф.Э.Дзержинского.

Дзержинский, памятник которому стоял на площади за окнами моего кабинета, относился к выдающимся вождям Великой Октябрьской социалистической революции. С 1917 года он возглавлял Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем — знаменитую ВЧК.

В декабре 1922 года ВЧК была преобразована в ГПУ (Государственное политическое управление при НКВД РСФСР), а еще позже — в ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление при Совнаркоме), которое возглавлявший его Менжинский включил в состав НКВД.

И в работе Дзержинского можно найти много недостатков. И при нем имело место насилие. Однако судить о репрессиях его времени — дело довольно трудное. Свирепствовала Гражданская война, империалистические страны начали военную интервенцию. Тогда было жизненно важно восстановить само (государство и органы власти, необходимые для его функционирования.

Создание советской секретной службы было поручено Дзержинскому как партийное задание. Находясь во главе ЧК, он проявил понимание и умение решать общегосударственные задачи.

Особая страница в жизни ВЧК и Дзержинского — борьба с детской беспризорностью. Беспризорных детей, родители которых погибли в годы Гражданской войны и иностранной интервенции, было бесчисленное множество. Детские банды нападали на людей, грабили и убивали. Тысячи детей ночевали на вокзалах, бродили по улицам и площадям, высматривая свои жертвы.

Но эти дети и сами были жертвами, и их надо было спасать. Ленин поручил это Дзержинскому. Чекисты начали собирать их в детские трудовые колонии, куда воспитателями были привлечены умные, талантливые педагоги. В колонии известного педагога Макаренко детям было предоставлено самоуправление. Труд, учеба заполнили пустоту в детских душах. Медленно, но неуклонно уровень криминальности пошел на спад. А бывшие беспризорники возвращались к нормальной жизни. Многие из них стали достойными гражданами, которыми потом гордилась страна…

Понятно, что, принимая самостоятельные решения, человек редко сможет избежать ошибок. При мне был случай, когда мы решили спровоцировать одного американца — профессора Йельского университета Фредерика Баргхурна с целью организовать его обмен на нашего сотрудника Игоря Иванова, который во второй половине 1963 года был задержан в Соединенных Штатах.

Иванов, работавший под крышей «Амторга», в марте 1962 года попал в хитро расставленную западню и был арестован прямо во время встречи со своим агентом. А для того, чтобы его можно было убедительнее разоблачить, ему к тому же подсунули и некоторые материалы.

Мы решили действовать подобным же образом — на провокацию ответить провокацией. Операцию проводило ведомство О.М.Грибанова. Баргхурну, находившемуся тогда в Советском Союзе, подсунули какие-то бумаги и взяли с поличным. Но Баргхурн оказался личным другом президента Кеннеди и не был замешан в каких-либо противоправных действиях, о чем заявил сам президент, выступив на специально созванной конференции. Я очень уважал О.М.Грибанова, но наша акция оказалась настолько неуклюжей, что нам пришлось через три-четыре дня все отменить и принести извинения.

Н.С.Хрущев, который в тот момент в столице отсутствовал, по возвращении был в гневе. Для меня лично все кончилось благополучно, я не был наказан, но вся эта история, кроме конфуза, нам ничего не принесла.

Иванова удалось освободить под залог. В 1971 году власти США разрешили Иванову вернуться в СССР.

Подбор агентов, которым предстояло на Западе работать на нас, был весьма многоплановой работой. Вот где действительно невозможны шаблон и прямолинейность! И здесь использовались самые разнообразные методы и подходы.

В одном случае нам повезло поймать значительную фигуру на любовных авантюрах, более того — тут мы «помогли» человеку и тем самым раздобыли богатый компрометирующий материал. В другом — агентурный контакт развился на основе случайной встречи и личных симпатий. Всегда находились люди с самой обычной и распространенной человеческой слабостью — страстью к деньгам. И, наконец, были те, кто сотрудничал с нашей страной и ее политической системой вне зависимости от того, что или сколько они получат за свою информацию. У нас это называлось по «идейным соображениям».

Найти такого агента сложно, но чрезвычайно важно. Это — большая удача.

Если дело шло о проникновении в сферу западных ядерных секретов, в министерства и учреждения, где принимались принципиальные решения, определявшие направления политики, мы ставили перед собой конкретную задачу и целенаправленно шли к ней на всех фронтах. А это означало скрупулезное изучение, наблюдение, анализ, координацию действий между резидентом на месте и руководством разведки, а в особо важных случаях и руководством всего Комитета.

Набор агентов для внутренней контрразведки был гораздо проще, так как не требовал длительных проверок и многочисленных контактов. Если что-то не получалось, в любой момент можно было найти замену. Но за рубежом у разведчиков было намного меньше возможностей, и ошибки здесь вели к значительно большим потерям — и финансовым, и политическим.

Обработкой конкретного объекта в чужой стране всегда занимался лишь один человек. Если ему и помогали в том или ином случае люди со стороны, то о цели всей операции они не имели точного представления.

Число контактов, на которые выходил разведчик, зависело от их важности. Если один чекист в контрразведке в состоянии руководить примерно пятнадцатью внутренними агентами, то у разведчика на Западе их число гораздо меньше.

Когда дело касалось уж очень важного контакта, то связанный с ним человек мог заниматься только одной этой личностью, чтобы не поставить под угрозу безопасность главной акции неожиданно возникшими подозрениями, касающимися второстепенных направлений.

Безусловно, многое зависело и от страны пребывания. Например, во Франции нам не приходилось проявлять столько осторожности, как в Соединенных Штатах. В африканских странах или на Филиппинах возможностей перевести дыхание было еще больше.

Основные указания по части ведения дела давал начальник разведки или один из пяти его заместителей. Резидент регулярно передавал в Москву все данные и детали и ждал, пока их обработают: хранить сведения прямо в посольстве было бы непростительным риском, учитывая опасность нападения или обнаружения секретных сведений. Затем уже руководящий орган — после консультаций с резидентом — реализовывал замысел на практике, проявляя собственную инициативу.

Оплата труда была в широких границах. Гонорары за обычную политическую информацию, которая позже появлялась в ежедневной печати, были незначительных размеров, а вознаграждение за факты наивысшей ценности могли оплачиваться и четырехзначной цифрой. Как правило, агенты никогда и ничего не знали друг о друге, так что не могли сравнивать размеры своих гонораров. К тому же агенту платили не только за объем проведенной работы, но и с учетом перспективы его возможностей получения ценной информации в дальнейшем.

Случалось не раз, что обычный рядовой политик, завербованный на второстепенной, порой совсем незначительной должности, достигал высоких постов, даже становился министром. Чтобы правильно оценить способности агента, в определенной мере предугадать его будущее, убедить его самого в полезности сотрудничества с нами, разведчик должен был иметь немалый опыт.

Было выгодно оплачивать работу за более длительный период — это позволяло определять, где ценные сведения, а где различные ненадежные агенты пытаются подсунуть нам вместо важных фактов некое подобие «пустой породы». Однако не всегда можно было все предугадать. Поэтому время от времени случалось, что мы тратили деньги впустую.

Материальное вознаграждение рядовых информаторов находилось в компетенции резидента конкретной страны. Однако чем выше в общественной иерархии находился источник информации, тем и в системе КГБ смещалось вверх право на определение его ценности. Ни размеры гонораров, ни подлинные имена наиболее значительных агентов КГБ за границами страны не были известны даже заместителям председателя КГБ, не говоря уже о людях из других государственных органов. Отдельные промышленные министерства брали на себя расходы по научно-технической разведке, и мы отчитывались перед ними конкретными материалами по интересующим их вопросам.

Предательство полковника Олега Пеньковского, человека, которого Запад и по сей день считает своим самым значительным источником тайной информации в Советском Союзе, мы раскрыли, можно сказать, в определенной мере случайно.

Время от времени мы бросали все наши силы на наблюдение за дипломатами одного из западных посольств в Москве. Чаще всего, понятно, мы так следили за американцами, но и британское или немецкое посольства нас интересовали не в меньшей степени.

Проверки обычно длились неделю, в течение которой мы наблюдали за каждым шагом посольских работников. Мы фиксировали их контакты с советскими гражданами, проверяли последних, делали выводы.

Во время одной такой акции наши чекисты в ГУМе, на Красной площади, отметили контакт британского разведчика с нашим гражданином. Беглый контакт, после чего русского мы сразу потеряли. Способ его исчезновения и был сигналом к тревоге: этот человек не новичок, знает, что следует делать.

Усилили наблюдение за англичанином, и их следующая встреча для нас уже была успешной: на сей раз заинтересовавший нас человек не смог уйти от наблюдателя. Естественно, мы не вмешались тотчас, а начали осторожно собирать факты.

Мы не сразу поняли, на что же натолкнулись. Вышеупомянутый неизвестный оказался полковником Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба, одновременно он работал заместителем начальника отдела Государственного комитета по науке и технике при Совете Министров СССР. Фамилия его была Пеньковский.

Мы отказывались верить, что нечто подобное вообще возможно. Я и до сих пор спрашиваю себя: как мог переродиться в предателя офицер-артиллерист, участник Великой Отечественной войны, имевший боевые награды? Однако новые и новые факты все более подтверждали наши подозрения.

Постепенно мы вышли еще на одного англичанина, выдававшего себя за британского коммерсанта, — Гревила Винна, который наведывался в Москву по торговым делам. Винн решительно не отвечал тому уровню контактов, которые могли бы его связывать с Госкомитетом по науке и технике, и уж меньше всего — с ГРУ. Но наблюдение за его перемещениями, встречами и приемами окончательно рассеяло всякие сомнения.

Позже выяснилось, что установить контакт с западными секретными службами Пеньковский пытался несколько раз, и прежде всего — с американцами. Однако прошло определенное время, прежде чем он добился успеха.

Еще в августе 1960 года он передал американцам письмо, в котором предлагал свои услуги. Не дождавшись ответа, стал искать контакты с британской и канадской разведками, используя свои встречи по линии Госкомитета с предпринимателями, приезжавшими в нашу страну. Помогло ему и то, что офицер, занимавший такое положение, какое занимал Пеньковский, мог иметь сведения практически о любом туристе, приезжавшем — к нам, и после основательной проверки попросить его о помощи.

Англичане вполне логично отнеслись к нему сначала с подозрением: так просто достигнутый успех и на таком высоком уровне вполне мог оказаться советской провокацией. Добровольное стремление к сотрудничеству всегда побуждает действовать осторожно. Однако спустя некоторое время и после основательных проверок англичане все-таки поверили, что советский полковник на самом деле стремится стать их агентом.

В своих разговорах с работниками западных спецслужб Пеньковский, чтобы подчеркнуть свою значимость и преданность Западу, утверждал, что антикоммунизм у него в крови, что его отец в свое время боролся с «красными». Но подобное было абсолютно исключено: кадровая проверка будущих разведчиков была очень строгой. Сведения о родственниках проверялись еще до принятия курсанта в школу разведчиков и его посылки за границу. Если бы то, что Пеньковский сообщал своим западным хозяевам, отвечало действительности, он никогда бы не оказался среди военных разведчиков.

Не подтвердились и рассказы Пеньковского о том, что брат его деда, Валентин Антонович Пеньковский, был начальником штаба военного округа на Дальнем Востоке, а потом в Белоруссии. Такой человек действительно существовал и названные посты занимал. В Великую Отечественную войну он сражался под командованием Родиона Яковлевича Малиновского. Однако тот Пеньковский не имел с нашим «героем» ничего общего, кроме фамилии. Такой вымысел нужен был Олегу Пеньковскому для того, чтобы усилить свою значимость в глазах западных партнеров…

Винн во время второй мировой войны служил в военной разведке. С Пеньковским он познакомился в декабре 1960 года в Москве. Пеньковский попросил его помочь установить связь с британской разведкой, что тот и сделал.

С апреля 1961 года Винн стал выполнять роль посредника между Пеньковским и британской секретной службой, к которой присоединилось и Центральное разведывательное управление США…

Не хочу уходить от упоминаний о людях, которых позже, в семидесятых годах, стали называть «диссидентами». Хотя, как я уже об этом говорил выше, при Хрущеве и в начале «правления» Брежнева публичные проявления несогласия с политикой властей были явлениями исключительными и в международной пропаганде против СССР использовались крайне редко. Это было, видимо, связано с тем, что тональность и общий ход десталинизации убеждали Запад, что речь идет об ораторских упражнениях, а не о серьезных стремлениях к демократизации жизни советского общества. Контрпропаганда перенесла прицел на внешнюю политику.

Но уже во времена хрущевской «оттепели» американские политические стратеги начали предпринимать попытки перенести игру на наше поле, приступив к созданию «организованного движения сопротивления».

В этом деле ЦРУ заручилось поддержкой одной из самых квалифицированных разведок мира — израильской Моссад. С помощью еврейских диссидентов из Советского Союза, Польши и Венгрии Моссад создала в Центральной Европе активную сеть, по каналам которой передавалась информация, нелегально переправлялись люди и т. д.

Уильям Кейси — директор ЦРУ, член правительства США, Совета национальной безопасности и Рабочей группы по национальной безопасности — писал: «Я считаю, что в наше время очень важно понять, насколько нужны разведка, тайные операции и организованное движение сопротивления… Их успешность подсказывает нам использование диссидентов против мощных центров и тоталитарных правительств» (цитируется по книге П.Швейцера «Победа». Минск, 1995. С.43).

Все это вписывалось в более позднюю доктрину Рейгана — план поддержки антикоммунистических выступлений во всем мире…

После 1945 года решающие направления советской внешней политики и вытекающей из нее военной стратегии были определены результатами Второй мировой войны и последующим разделением мира на два военных блока, разгороженных «железным занавесом».

Для советского руководства большое беспокойство создавало пребывание в Европе американских войск. Оно хорошо помнило обо всех скрытых течениях, которые принесло с собой уже само антигитлеровское союзничество США и СССР, не забывало об осложнениях и сокрытии правды при ведении работ по созданию ядерного оружия, об эффекте первого использования атомной бомбы в Хиросиме и Нагасаки, которое должно было устрашить не только Японию, но и Советский Союз. Присутствие в Европе американских войск только усиливало опасность глобальной конфронтации, а также ускорило объединение стран Запада в военный блок.

Наибольшую радость всему нашему поколению принес полет первого человека в космос 12 апреля 1961 года. Симпатичный молодой майор Юрий Алексеевич Гагарин стал героем всего мира, а политические акции советской науки после его успешного полета и возвращения на землю стали расти с головокружительной быстротой.

Одним из тех, кто в наибольшей мере способствовал развитию науки в послереволюционный период в нашей стране, был человек, сыгравший решающую роль в успешном полете Гагарина, — Сергей Павлович Королев. Ракетами Королев начал заниматься еще в юности и уже к тридцатым годам стал известен как чрезвычайно способный специалист.

В жернова репрессий он попал из-за вымышленных обвинений и подозрений в антисоветской деятельности. Главный конструктор ракеты Гагарина в 1938 году был осужден к десяти годам заключения. Сначала путь Королева-заключенного лежал в Сибирь, и только перед самым началом войны положение ученого улучшилось. В 1940 году по требованию Андрея Николаевича Туполева, его учителя, тоже находившегося в заключении, он был возвращен в Москву и включен в туполевскую группу, работавшую под надзором НКВД.

После победы над фашизмом Королева командировали в Восточную Германию посмотреть, что осталось от исследовательской базы в Пенемюнде, где создавались известные немецкие ракеты ФАУ-2. Главный немецкий конструктор Вернер фон Браун уже находился в руках американцев, но объектом интереса нашей разведки он не переставал быть в течение дальнейших десятилетий. Теперь он работал не на фашиста Гитлера, а на страну, которая сама себя выдавала за самую демократическую в мире, однако цель его усилий осталась прежней: он конструировал носители смертоносного оружия, направленного против того же Советского Союза. Наша страна нуждалась в ракетах для своей защиты.

С Раулем Кастро я познакомился на международной конференции рабочей молодежи во второй половине пятидесятых годов в Вене. Наша первая встреча с ним была такой же, как и со многими другими делегатами: на личные разговоры времени не было, пожали друг другу руки и пошли дальше, каждый своим путем.

Никто не называл его по имени. В то время как я возглавлял официальную делегацию советского комсомола, он представлял глубоко нелегальную организацию. В его родной стране еще правил режим диктатора Батисты. Кубинские делегаты, опасаясь репрессий, старались быть менее заметными. Если не ошибаюсь, не было их и при коллективном фотографировании.

Главой всей делегации кубинских комсомольцев в Австрии был тогда друг Рауля — Флавио Браво, первый секретарь подпольного Центрального Комитета. Именно он принимал Рауля в члены организации, когда оба сидели в тюрьме.

С Флавио я был уже знаком несколько лет: он, как и я, в пятидесятом году был в Китае в составе делегации Международной федерации демократической молодежи.

Позже на Острове Свободы он стал начальником оперативного управления Генерального штаба армии, а свою политическую карьеру закончил председателем парламента. Находясь на этом посту, он заболел и умер.

Судьба Рауля, выходца из богатой семьи, могла сложиться иначе. Она, казалось, готовила ему безоблачную жизнь наследника, как сотням подобных сынков американских и кубинских миллионеров. Но Рауль предпочел другую жизнь, полную тревог и лишений. Он стал на сторону защитников народных интересов, выступив против своего класса.

О том, что у Рауля Кастро есть брат Фидель, я тогда вообще не знал. Да и Фидель Кастро в ту пору придерживался иных взглядов, чем те, что были у участников коммунистического движения молодежи. Общей платформы, на которой могли пересечься наши пути, еще не существовало.

Мой интерес к молодому энергичному правоведу с характерной окладистой бородой возбудили первые сообщения в начале 1959 года: диктатор Батиста бежал из страны, революция победила. Имя Фиделя Кастро прогремело на весь мир.

На все его действия и вообще на кубинскую революцию в нашей стране сначала смотрели с любопытством и удивлением, однако и с уважением, несмотря на то что преобразования на Острове Свободы еще не были нацелены на коммунистическое будущее и не звучало никаких деклараций о дружбе с Советским Союзом. Революция свергла марионеточное диктаторское правительство и стремилась к формированию демократического общества. Она возбуждала надежды на то, что еще один народ в результате послевоенной национально-освободительной борьбы, охватившей весь мир, сможет править собственными силами, а не по указке своих богатых северных соседей.

Коммунистическая партия Кубы была образована в 1925 году и свою политическую деятельность развивала даже после ее запрета в 1952 году. Батиста жестоко преследовал членов партии и тех, кто просто симпатизировал коммунистическим идеям. Еще до победы революции 1959 года кубинские товарищи стали появляться в Москве на наших партийных съездах.

К коммунизму и его сторонникам Фидель Кастро поначалу относился не очень дружески, да и сам генеральный секретарь партии Блас Рока не пользовался его симпатией. Самый прославленный из братьев, Фидель обвинял тогда коммунистов в стремлении захватить власть и даже в том, что они готовят заговор против него самого. Подобное отношение, разумеется, руководителям Советского Союза не очень нравилось, однако еще не было необходимых условий, чтобы изменить обстановку и нормализовать взаимные отношения.

Немалую роль в том, что впоследствии Фидель Кастро склонился к коммунизму, сыграли его брат Рауль и Флавио Браво. Однако свое окончательное слово он произнес лишь после основательного изучения вопроса и тщательной проверки фактов. Он глубоко изучил марксистскую философию, работы Ленина, ибо не принадлежал к числу тех, кто воспринимал марксизм на слух, прослушав краткий курс. То, что прочитал и о чем размышлял, он глубоко осваивал, а затем, также по-своему, воспринимал как собственные взгляды.

Характерным для Фиделя Кастро, кроме всего прочего, было именно его стремление иметь собственное мнение, и притом глубоко обоснованное и квалифицированное. Он отличался сильной волей — волей человека, очень трудолюбивого и добросовестного. Не разобравшись как следует с целым комплексом проблем, не проникнув во все их аспекты, он отказывался делать какие-либо выводы. Зато потом было так же трудно побудить его что-то пересмотреть, тем более — изменить свою позицию.

К тому же он был мастером слова. Он мог четыре часа подряд интересно говорить и страстно убеждать, и при этом в руках у него были лишь два листка бумаги с парой тезисов и несколькими цифрами. Статный, высокий, прирожденный оратор, он всегда был удивительно хорошо подготовлен к любой ситуации.

Своими личными качествами он приобрел доброжелателей и сторонников во многих странах. На победу кубинских повстанцев под руководством Фиделя Кастро откликнулся весь континент Южной Америки. Даже в самих Соединенных Штатах оценка этой выдающейся фигуры была далеко не одинаковой.

Однако выжить в биполярно разделенном мире у самых берегов США без посторонней помощи для нового кубинского правительства было нереально. Экономика Кубы очень тяжело переносила последствия сокращения торговли с Соединенными Штатами. К тому же отношения с ними продолжали обостряться.

Ища выход из создавшегося положения, руководство страны попыталось расширить свои связи с Испанией, которая исторически была Кубе ближе других стран. Однако испанцы были не в состоянии удовлетворить кубинских, запросов.

Правящие круги США, привыкшие смотреть на Кубу как на свою вотчину, были прямо-таки ослеплены ненавистью к правительству Фиделя Кастро и одной из важнейших задач своей внешней политики поставили убийство Фиделя, свержение его правительства и возвращение Кубы под свой протекторат. Пугало их и воздействие кубинской революции на всю остальную Латинскую Америку. Потому росло число покушений на самого Фиделя, и многим людям из его охраны это стоило жизни, но желающих охранять своего вождя не убавлялось.

Еще при президенте Эйзенхауэре в марте 1960 года был разработан план вторжения на Кубу. Для этого было дано указание подготовить бригаду из кубинских политэмигрантов и из них же сформировать новое правительство Кубы. Задача была возложена на ЦРУ. Узнав об этом, мы, со своей стороны, поставили задачу нашим резидентам получить информацию о планах и сроках вторжения.

Свои источники для получения надежных сведений имели и кубинские товарищи.

3 января 1961 года администрация президента Д.Эйзенхауэра разорвала дипломатические отношения с Кубой, а вскоре после этого новая администрация во главе с президентом Джоном Кеннеди нанесла острову еще один удар, введя против него полную экономическую блокаду. Ясно было, что на этом американцы не остановятся.

И действительно, вскоре нам стало известно, что на секретном совещании, проводимом в начале апреля под председательством президента, руководители ЦРУ заверили его, что на Кубе им удалось подготовить большую группу вооруженных противников режима Кастро — не менее двух с половиной тысяч, — готовых поддержать высадку войск. Более того, на их сторону, как они утверждали, встанет не менее четверти кубинского населения. Получив все эти обнадеживающие сведения, президент утвердил план и дату вторжения на Кубу. Полторы тысячи кубинских эмигрантов под руководством ЦРУ должны были высадиться в заливе Кочинос и попытаться свергнуть Кастро. Сам план высадки был, разумеется, глубоко секретным.

Мы проинформировали революционные круги Кубы обо всем: о намерении убить Кастро, о шагах, предпринимаемых для нападения на страну, и о требованиях целой группы ближайших сотрудников президента Кеннеди (особенно из ЦРУ и Пентагона) полностью ликвидировать послереволюционный режим в Гаване. Куба готовилась к отпору.

17 апреля эмигранты, обученные во Флориде и Гватемале, высадились в заливе Кочинос, но были разбиты в открытом бою: многие погибли, более тысячи попали в плен. Провал задуманного плана стал для новой администрации США катастрофой. Она еще не успела как следует оглядеться, а на международной арене уже пожинала плоды падения своего престижа.

Защита же революции от враждебного могучего соседа стала целью всего кубинского народа.

Идеологический момент был неразрывно связан с национальными чувствами. Знаменательно, что накануне нападения, 16 апреля 1961 года, Фидель Кастро впервые публично заявил, что кубинская революция, начатая два с лишним года назад, носит социалистический характер, а несколько месяцев спустя, 2 декабря 1961 года, Кастро определил кубинскую революцию как марксистско-ленинскую. К более тесному сотрудничеству с нами в немалой степени Кубу подтолкнули сами Соединенные Штаты.

Факт, что в Западном полушарии возникло первое социалистическое государство, стал неопровержимым.

Однако и после всего этого Фидель не превратился в послушного исполнителя приказов Москвы, хотя в западной печати часто стали его так называть. Кастро проводил самостоятельную внешнюю политику, которая не всегда согласовывалась с симпатиями или антипатиями Советского Союза. Так, в то время, когда наши отношения с Пекином находились в состоянии «свободного падения», кубинско-китайские связи процветали; когда в контактах между Москвой и Албанией один взрыв следовал за другим, кубинский представитель поступал по-своему. Однако один фактор оставался постоянным и тревожным: над Кубой по-прежнему висела угроза нового американского нападения.

И действительно, Кеннеди не успокоился. По данным нашей разведки, американцами был разработан новый план удушения Кубы. Для подготовки нового вторжения на остров стали забрасываться и диверсионные группы, оружие и взрывчатка, различные технические средства, для чего использовались всевозможные способы доставки, даже рыбаки.

Широко проводились и другие диверсионные меры внутри страны: уничтожались урожаи сахарного тростника, распространялись эпидемические болезни, создавались вооруженные банды, которые терроризировали население, вербовалась агентура. Нам стали известны маршруты переброски диверсантов и оружия из Флориды, места их высадки и тайники оружия. Все эти сведения мы тут же передали кубинским товарищам. Более того, мы постарались проинформировать влиятельные круги США, что контрразведка Кастро контролирует эти маршруты, благодаря чему оружие попадает не к бандитам и наемникам, а в руки кубинцев.

Кроме того, мы организовали также «утечку информации» о том, что некоторые из заброшенных контрреволюционеров давно перевербованы и ведут с американцами двойную игру для получения от ЦРУ денег и оружия. Эта дезинформация несколько охладила пыл ЦРУ, что значительно, как нам стало позже известно, сократило переброску оружия и агентов на Кубу.

И все-таки мы понимали, что новое вторжение не за горами.

Гарантом кубинской безопасности мог быть только Советский Союз.

Наша страна предоставила Кубе всестороннюю помощь: покупала у нее сахар, а ей поставляла важнейшее оборудование, лекарства и столь нужную нефть. В соответствии с заключенными договоренностями на Кубу были посланы и наши войска. Этот шаг был предупреждением для Белого дома, которое звучало так: отныне, если против Кубы будет применено насилие, Кремль не останется нейтральным. И напоминалось об этом США при каждом подходящем случае.

Но существовала опасность, что недостаточно взвешенные шаги с нашей стороны могли втянуть Советский Союз в тяжелый конфликт.

Соединенные Штаты при существовавшем тогда соотношении вооруженных сил и благодаря географическому положению оказывались в военном отношении наименее уязвимы.

Сила в их руках была огромная, но чувство ответственности не соответствовало тому, которое испытывает остальной мир, сознавая свою собственную уязвимость.

Поэтому мы старались сделать так, чтобы и американцы сами, на собственной шкуре испытывали то давление, которое они оказывают на других. Этому был подчинен и тон некоторых наших сверх меры угрожающих заявлений. Переговоры с позиции силы в 1962 году достигли своей вершины, потому и обе стороны использовали любую возможность усилить свое влияние.

Хрущев и его окружение практически сразу же поняли, что с углубляющейся ориентацией Кубы на Советский Союз у Варшавского договора появился, кроме обязанности защищать остров, и новый шанс в противостоянии с Америкой.

Положение на Кубе стабилизировалось, и становилось ясно, что постоянное присутствие там трех дивизий Советской Армии — примерно в ста пятидесяти километрах от американских берегов — является значительным фактором, который скажется на всей концепции обороны социалистического содружества. Можно было с уверенностью считать, что при первом же ударе, направленном против какой-либо страны — члена Варшавского договора, территория США не останется в стороне. Хотя и до этого боеголовки советских межконтинентальных баллистических ракет сориентированы были на американские цели, теперь американцам пришлось быть на прицеле ядерных ракет среднего радиуса действия, установленных к тому же на близких к США стартовых площадках, — а это совсем иное дело. Кроме военных выгод, такое положение вещей должно было усилить влияние на политическое сознание американцев, заставить их почувствовать, какими страшными последствиями грозила бы возможная война, и предотвратить вторжение США на Кубу.

Имея за спиной большую ударную силу, мы могли рассчитывать на более гладкое проведение некоторых советских предложений и на международной арене.

До самой осени 1962 года советские воинские части, расположенные на Кубе, были вооружены только обычными ракетами среднего радиуса действия. Мысль послать под нос американцам также и ядерные боеголовки понравилась Хрущеву еще и потому, что советское руководство само ощущало ядерное давление в непосредственной близости от своей территории: американские ракеты средней дальности «Юпитер» с 1959 года были размещены в Турции вдоль нашей общей границы.

Решение о том, что советские ракеты с атомными боеголовками будут отправлены на Кубу, принимала очень небольшая группа людей. Вся операция была строго секретной. Я не был в нее посвящен и узнал об этом позже, причем не официальным путем, а через каналы военной контрразведки.

Кроме Никиты Сергеевича Хрущева, окончательное решение принимали министр обороны Родион Яковлевич Малиновский и министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко. Обо всем знали также Леонид Ильич Брежнев и Дмитрий Федорович Устинов. В ведении обоих были вопросы военного производства: у первого — в Президиуме Центрального Комитета КПСС, у другого — в Совете Министров СССР, где последний был заместителем министра по соответствующей части.

Даже в том, был ли информирован о принятом решении такой высокопоставленный деятель, как Михаил Суслов, я не достаточно твердо уверен.

Предполагалось, что американцы узнают обо всем лишь после того, как ядерные ракеты встанут на свой боевой пост рядом со своими носителями в стартовых укрытиях. В таком случае у наших визави не оставалось бы иных возможностей, чем снова сесть за стол переговоров.

Операция по размещению наших ракет получила название «Анадырь».

Казалось, никаких препятствий для успешного проведения операции не будет. Началась она в июле 1962 года.

Однако в наших расчетах оказались ошибки…

Возможности КГБ на Кубе вскоре после революции и в период Карибского кризиса были ограничены. Свою секретную службу кубинцам пришлось строить практически на пустом месте, однако овладевали они этим делом весьма быстро и успешно. Часть их разведчиков приезжала учиться к нам, ездили на остров и наши инструкторы. Из работников КГБ в длительной командировке побывали многие, в том числе и я. Постоянно там находился наш сотрудник по связям с кубинским министром внутренних дел.

С Раулем Кастро у нас был постоянный контакт. Он часто приезжал в Москву, и эти встречи всегда приносили радость общения с другом. Он всегда врывался ко мне — шумный, веселый, и, казалось, заполнял собой весь мой кабинет на Лубянке.

Однажды, договорившись о времени, он, всегда любивший точность, сильно опоздал. Я уже начал тревожиться, не случилось ли чего. Вдруг — является! Оказалось, задержался при «выяснении революционных отношений» с делегацией итальянцев: «Понимаешь, итальянцы думали, — бушевал Рауль, — что если они умеют громко говорить, то им удастся нас перекричать. Они не учли, что мы на Кубе тоже умеем кричать, даже побольше, чем они. Но чтобы выиграть в споре, крика мало — нужны аргументы, а их оказалось у них недостаточно!»

Накануне моей командировки с группой сотрудников КГБ в 1965 году на Кубу Рауль приехал в Москву с супругой Вильмой. Она тогда ждала третьего ребенка, и разговор вертелся вокруг того, кого же дарует им судьба. У них уже были две дочери, и Рауль мечтал о сыне. Мечта его сбылась. Мы с женой пригласили их на обед к себе домой, на Патриаршие пруды. Время провели замечательно.

Потом вместе летели на Кубу — через Мурманск и дальше без посадки: Северный полюс, вдоль берегов Канады и Америки до самой Гаваны.

Я летел полуофициально, потому имел паспорт на другую фамилию: на всякий случай, если вдруг случится вынужденная посадка где-нибудь в Америке или Канаде. Оставив имя и отчество без изменения, я придумал фамилию «Еленин» — от имени своей дочери. К счастью, долетели без приключений.

Вспоминая русское гостеприимство в Москве, Рауль и Вильма пригласили меня к себе отпробовать кубинскую кухню. Две их маленькие дочурки превратили мое пребывание у них в настоящий праздник, и я, пришедший к ним в качестве русского Деда Мороза, выступил в роли кубинского Деда Тепла, подарив им две большие куклы. Надо было видеть их восторг, когда они принимали подарки, которые по росту оказались больше их самих! Семья у Рауля великолепная, и я часто вспоминаю этих прекрасных людей.

Такие люди не бросаются дружбой, и никакие повороты судьбы не мешают им ее доказать. Когда Брежнев сослал меня на Украину, Рауль, второй по значимости на Кубе человек, всегда звонил мне, когда приезжал в Москву, а однажды, видимо, почувствовав, как мне плохо, просто приехал в Киев, несмотря на мое опальное положение. И мы (я — по личному разрешению Щербицкого!) здорово с ним посидели и проговорили всласть несколько часов.

Тогда, словно с намеком, Рауль подарил мне необычный письменный прибор, в котором ручки напоминают военные ракеты. И вот иногда за работой, в минуты передышки, я смотрел на них и думал, что еще рано списывать их со счета, пока есть на планете личности, делающие ставку на силу. Хороший подарок, чтобы не забывать, что люди, рисуя одной рукой мирные картины, другой подписывают решения о производстве нового, еще более страшного оружия…

Тот факт, что страны Североатлантического пакта, и прежде всего Соединенные Штаты, не сумели в критические времена точно определить военную мощь Советского Союза, что они постоянно боялись нашей реакции, свидетельствует, кроме всего прочего, и о надежной защите наших главных секретов. Нашему успеху весьма содействовал также и другой фактор тайной войны: эффективная система создания и распространения фальшивых сведений, систематически путавших противника. Речь идет об искусстве дезинформации.

Безусловно, без солидного основания в виде военной промышленности и хотя бы нескольких видов оружия высшего качества мы никогда не сумели бы создать представление об общем равновесии сил, а значит, и не побудили бы противника из опасений нежелательных последствий действовать осторожно. Дезинформация может обмануть, но и она не в силах длительное время делать из карликов гигантов, а из гигантов карликов. Целью эффективной дезинформации было не только возбуждать страх и затушевывать недостатки в собственном вооружении, но и позаботиться о том, чтобы все необходимое нам обошлось как можно дешевле. Старательно разработанная и основательно продуманная дезинформация заводила противника в тупик. Она побуждала его ориентировать свои политические, экономические, военные и разведывательные усилия на ложные цели, а некоторые существенные взаимосвязи упускать.

Питательной средой для возникновения и развития дезинформации всегда бывает такое время, когда одна страна намеревается вести войну против другой. Война, вошедшая в историю под именем «холодной», не сопровождалась залпами орудий, а потому как никогда клокотала тайным соперничеством тайных служб. Дезинформация была одним из важнейших фронтов, и не миновал его, пожалуй, никто из тех, кто старался в тогдашней политике играть ведущую роль.

На разработку важнейшей дезинформации у разведок было более четырех десятилетий, а потому те или иные ложные по сути сведения, несомненно войдут в историю, словно на самом деле определенные события имели место и происходили именно так, а не иначе. А так как выдумывали их группы опытных, образованных и умных людей, надежда стопроцентно разобраться в некоторых чрезвычайно специфических вопросах и отделить зерно от плевел, очевидно, по истечении определенного времени будет уже не в человеческих силах.

Чем сильнее партнер, тем увлекательнее становилась своеобразная «шахматная партия» дезинформации для всех, в нее игравших. И мы испытывали огромную радость, когда нам удавалось понять ход противника, а то и предвидеть его.

В дезинформации действовал тот же принцип, что и в отношении имен и положения агентов: чем меньше людей знает о подлинной сути дела, тем больший успех может ожидать в конце операции. Было вполне достаточно, чтобы, кроме высшего руководства страны, истинное положение вещей было известно председателю КГБ, начальнику разведки и людям, непосредственно участвующим в самом процессе как в рамках аналитического отделения и отделения дезинформации КГБ, так и в остальных министерствах, прежде всего в Министерстве обороны. Там, в Генеральном штабе при ГРУ, тоже существовал центр производства стратегической дезинформации.

В военной области, испокон века традиционно начиненной наибольшим числом ложных сведений, фантазия работала полным ходом. Возводились бутафорские дома, аэродромы, даже города, чтобы в случае нападения противник потратил время и силы именно на них и не смог сосредоточиться на объектах и целях, действительно значительных. Настоящие гигантские военные площадки скрывались под землей, под кронами деревьев, с использованием всех других возможностей, предоставляемых природой.

На поле информации главным маскировочным материалом были прежде всего слова и логические конструкции. В разведке это делалось для того, чтобы не выдать правду или подлинный источник достоверных сведений.

Если было нужно, фальсифицировались также сведения об экономическом развитии большей части государств или же об истинном положении в разработке стратегически важных полезных ископаемых. Здесь цель оправдывала средства.

Не всякую дезинформацию и выдумки на другой стороне тайного фронта принимали с одинаковой доверчивостью. Когда Хрущев в одном из выступлений стал утверждать, что в Советском Союзе производятся ракеты с ядерным зарядом в таком же темпе, как на сковороде пекутся блины, мы вскоре же почувствовали, что такой ход не слишком хорошо проработан. И маршал Малиновский не многого достиг, когда заявил, что мы создаем в подводных глубинах своеобразный «голубой пояс». Маршал не прибавил тогда ни слова больше, и недостаточная конкретизация ослабила узду фантазии: даже мы в КГБ какое-то время не знали, о чем речь.

Запад тоже не очень долго пребывал в неуверенности, но потом и там вое просчитали, хорошенько подумали и правильно поняли, что «план Малиновского» не более чем риторическое упражнение, а не реальность или серьезно задуманный шаг. Так что с точки зрения дезинформации «голубой пояс» сыграл ничтожно малую роль.

Однако не все наши старания высвечивались столь легко. Если кто-то отваживался утверждать, что ему известно, например, точное число наших ядерных ракет, то такие слова были не более чем бахвальством.

Значительная часть вооружений и ракет была бутафорией, а тогдашняя техника, даже если учесть возможности рассматривать нашу территорию из космоса, не позволяла определить, где настоящее оружие, а где нет. С ростом опасности более отчетливого распознавания объектов сверху соответственно развивались средства и изощренность маскировки, и так все катилось по кругу.

Было любопытно наблюдать, как изменялись американские данные о военной силе Советского Союза в течение весьма короткого времени. Такие цифры порой то увеличивались, то уменьшались в несколько раз, и это зависело от определенных обстоятельств. В тот момент, когда военно-промышленные круги выносили на обсуждение депутатов конгресса США проект нового военного бюджета, наша страна представлялась им фантастическим всемогущим гигантом, чудовищем, способным на все. Но стоило только одобрить огромные суммы на защиту от этого «жуткого колосса» официально, как наши возможности в интерпретации знающих американцев разом падали. И это была тоже своего рода дезинформация, предназначенная прежде всего собственным политикам и миллионам простых граждан, плативших за сознательное завышение потребностей обороны значительной частью собираемых налогов.

Мне были известны американские высказывания о КГБ и Советском Союзе. Было известно и подлинное положение дел. Поэтому я могу судить о преувеличениях и раздувании дезинформации со стороны противника и в процентном отношении.

Регулярно, примерно раз в два или три года, мы официально сообщали об освоении нового типа ракет. Вскоре после этого мы представляли их общественности во время военных парадов на Красной площади. По торжественным дням очередных годовщин Победы в Великой Отечественной войне 9 мая и Великой Октябрьской социалистической революции 7 ноября перед глазами собравшихся, теле- и фотокамерами всего мира по брусчатке проезжала военная техника.

В шестидесятые годы ракеты вызывали огромный интерес, и каждое новое упоминание о них, а тем более самый вид заставляли вглядываться в них, затаив дыхание.

Лишь очень небольшому кругу людей бывало известно, что некоторые из новых типов ракет — всего лишь бутафория, этакое подобие «потемкинских деревень», что они совершенно не способны взлетать. Просто модели на тягачах были не ракетами, а макетами.

Ничего не подозревавшие западные военные атташе и журналисты, собравшиеся на Красной площади, новую модель фотографировали. Их снимки сразу же отправлялись в редакции газет и в генеральные штабы. После парада машина с ракетой из центра направлялась к какому-нибудь из вокзалов. Там ее погружали на железнодорожную платформу.

Московские вокзалы названы именами других городов и мест, куда следуют поезда: Киевский, Ленинградский, Белорусский… Если ракета была отвезена к Ленинградскому вокзалу, определить хотя бы основное направление предполагаемого ее размещения специалисту было нетрудно. Точно так же всем было известно, с какого вокзала везут «ракеты» в Сибирь или на Урал.

Маскируя платформу с новинкой и окружая тайной ее перевозку, мы к тому же еще допускали и малозаметные «погрешности», которые, разумеется, заранее были продуманы и запланированы.

Внимательные военные атташе регистрировали направление перевозки и реагировали по-своему. Слушая их телефонные разговоры, наблюдая за ними и фиксируя характер наскоро предпринятых служебных командировок вслед «за ракетой», мы могли определить, насколько успешным был весь наш замысел. И агентура из других стран давала нам знать, что удалось, а чего не вышло.

Было бы глупо утверждать, что нам всегда удавалось легко обмануть. Однако все, связанное с ракетами, было настолько важно, что никто не позволял себе легкомысленно отнестись к любому новому сведению. А так мы по крайней мере «обеспечивали» работой целые штабы тех, кто при иных обстоятельствах мог бы тратить свои силы более эффективно.

Случалось также, что армейцы «пропускали» в эфир информацию о новых советских истребителях-бомбардировщиках, отличавшихся для своего времени необычно высокими параметрами. Особенно небывалой высотой полета. Противник, недооценив наши технические возможности, мучился сомнениями. А если вскоре после этого оказывалось, что подобный самолет был действительно создан и поступил на вооружение, новую дезинформацию западные специалисты принимали уже с большим доверием, хотя именно в этом случае реальных оснований уже не было.

Перед тем как дезинформация пускалась в действие, мы определяли, сколь долго ей жить — вечно, пять лет или всего несколько месяцев, — а также, кому она предназначена. Ложь искусно комбинировалась с правдой, однако разработчику должно было быть детально известно исходное состояние дела, чтобы вместо желаемого результата не вызвать хаотического смятения.

Таким же образом действовали все известные секретные службы с разницей, разумеется, в качестве и опытности. Как ни печально может это прозвучать, но раскрытие собственных карт и признание правды в большинстве случаев равнялось бы самоубийству.

Какова же этика подобных действий? Как и правда, ложь может быть святой, если она связана с благородными побуждениями и целями. Я и сегодня считаю, что, когда советские матери говорили своим детям, что их отцы сражаются на фронте, в то время как те находились в заключении в немецких концлагерях или пропали без вести, они лгали во имя добра.

И мы сначала обдумывали вопрос, во имя чего намерены дезинформировать. Этикой и моралью, если в политике вообще можно оперировать такими категориями, мы проверяли не только средства, но, главное, наши цели, а в их благородстве мы не сомневались.

Названные примеры я привел не для того, чтобы ими испугать. Я хотел бы только напомнить, что каждый суд в области большой политики, проводимый и преподносимый как суд окончательный, на самом деле весьма относителен…

Мы хорошо понимали, что наша страна по жизненному уровню населения отстает от Запада. Нельзя забывать, что несколько раз Советский Союз возрождался из пепла войны. И в то время, когда социализм у нас только строился, капиталистическая система уже имела за собой несколько столетий развития. Поэтому и люди на Западе, симпатизировавшие нам, приезжали в Москву не для того, чтобы грезить о еще более богатом потребительском образе жизни, а прежде всего в поисках идеалов социально более справедливого общества. В большинстве своем, правда, они потом снова возвращались домой.

В конце пятидесятых годов в Соединенных Штатах уже затихал фанатичный параноидальный маккартистский антикоммунизм, во времена которого некоторые совершенно безвинные люди попадали за решетку только за то, что читали марксистскую литературу. Западные коммунисты уже не жили в обстановке постоянной прямой угрозы, а их партии действовали в рамках тогдашней парламентарно-демократической системы.

Поэтому эмиграция к нам граждан развитых капиталистических стран, особенно из США, была очень редким явлением. Если нечто подобное происходило, то вызывало наши сомнения: что такому эмигранту у нас надо? Не сложилась жизнь на Западе, и теперь человек намеревается попытать счастья у нас?.. А может быть, он специально проинструктирован и получил особые задания?..

В обстановке взаимного недоверия мы склонялись ко второму варианту. Не был иным и опыт других социалистических стран.

Я уже не могу вспомнить, сколько таких эмигрантов у нас в стране тогда жило, но никогда не было «волны» эмиграции, даже мало-мальски небольшого группового переселения к нам, хотя бы пяти-десяти человек одновременна Однако об одном из таких эмигрантов стоит напомнить.

О том, что на нашей территории живет некий американец по имени Ли Харви Освальд, мне впервые сообщил начальник контрразведки Грибанов в ноябре 1961 года, непосредственно после моего назначения на должность. Освальд приехал к нам и попросил политического убежища в 1959 году, когда председателем КГБ был еще Александр Николаевич Шелепин. Было Освальду тогда двадцать лет, по-русски не говорил, а сведений об армии США, где перед этим служил, особых не имел.

За его спиной не было ничего, что говорило бы о твердости его характера, целеустремленности, выдержке, способности преодолевать трудности. С самого начала он не производил особо обнадеживающего впечатления.

Сегодня, с учетом позднейших событий, большая часть спекулятивных рассуждений ведется, отталкиваясь от того факта, что Освальд якобы убил президента Кеннеди. Отсюда многими исследователями делается вывод, что на лбу Освальда уже с самого рождения было отражено его «насильническое» предназначение. А потому и КГБ в конце пятидесятых годов было обо всем известно, и при том ровно столько же, сколько известно ныне им самим. При этом забывается, что историческая хронология пишется в соответствии с ходом часов, а не против часовой стрелки, и так называемое понятие «с сегодняшней точки зрения» в этом плане бессмысленно.

Итак: какие, спрашивается, секреты мог предоставить Освальд нашей стране после своего приезда в СССР?

Этот момент меньше всего ставился под сомнение как прежними, так и нынешними исследователями, выходившими на «след Освальда» в России, а ведь именно он, по моему мнению, заслуживает хотя бы такой же полезной недоверчивости, как и все остальные в этом так и не раскрытом до конца деле.

Судьба привела Освальда сначала в армию, а потом на американскую военную базу в Японии, где он работал оператором радарной установки. На основе этих фактов многие уже автоматически предполагают, что ему во всех деталях были знакомы самолеты-шпионы У-2, дислоцированные на этой базе, что он имел доступ к секретным сведениям о них. Не был знаком и не имел доступа! Он не знал ничего такого, что не было бы известно нам из других, прежде всего агентурных источников. А доля участия Освальда в том, что в 1960 году Советский Союз сбил самолет Гарри Пауэрса, была нулевой. Он был просто молоденьким радарным оператором, а не конструктором или пилотом.

Если бы Освальд знал хотя бы какие-то секреты, характер последующего нашего общения с ним был бы совершенно иным. Если бы ему были известны подлинные технико-тактические параметры самолета-разведчика, нам не было бы так трудно сбить Пауэрса. Мы сделали бы это не после нескольких часов его полета над советской территорией, а намного раньше.

Предположения, что Освальд и Пауэрс могли даже встретиться на советской территории, вообще смешны и ни на чем не основаны. Пауэрс сидел в тюрьме, а затем сразу же был обменен на Рудольфа Абеля. И вообще Освальд был бы тем последним, кого мы решились бы к нему пустить. Зачем нам надо было об этом даже размышлять, ради какой такой выгоды?

Из грибановской информации следовало: при первоначальных вопросах и разговорах Освальд не сообщил работникам КГБ никаких секретов. Сам он представлялся человеком странным, невыразительным, не подавал никаких надежд на свое возможное использование в будущем, на проникновение с его помощью к какой-нибудь информации. С точки зрения шпионажа выглядел фигурой, которую невозможно использовать.

В Москву Освальд приехал не потому, что был убежден в достоинствах марксизма, а из-за того, что в самих США его якобы не устраивали условия. Он хотя и сказал, что испытывал симпатию к нашей стране, однако производил такое впечатление, словно и сам не знает, чего ему надо.

Формально вопрос, будет или не будет предоставлено Освальду политическое убежище в нашей стране, решали не чекисты, а ОВИР — соответствующее учреждение при Министерстве внутренних дел, занимающееся выдачей паспортов и дающее разрешения на выезд за рубеж и въезд к нам иностранцев. После советов с КГБ и взвешивания «за» и «против» Освальду было в его просьбе отказано.

Здесь я хочу остановиться и рассеять возникавшие домыслы: а не работал ли на нас этот молодой человек еще раньше, до того как добрался до Москвы? Ведь на базе в Японии его якобы видели с фотоаппаратом на шее.

Отвечаю: если бы он сотрудничал с нами, мы никогда бы не отказали ему в просьбе. И какой вес может иметь тот факт, что Освальда видели с фотоаппаратом, в качестве доказательства его связей с КГБ?

Однако если учесть все последующие обстоятельства, то можно, пожалуй, задаться и таким вопросом: а не стремился ли сам Освальд к тому, чтобы его заметили с фотоаппаратом на военном объекте? Может быть, он сам хотел, чтобы его в чем-то заподозрили?..

На отказ предоставить ему политическое убежище американец отреагировал способом, который возбудил еще большие сомнения: он вскрыл себе вены. И сделал это так, что было невозможно с полной уверенностью определить, действительно ли он хотел покончить жизнь самоубийством или это было искусное театральное представление. Изначальные признаки, скорее, указывали на вторую вероятность. Поэтому в наших записях весь инцидент был обозначен как «попытка вскрытия вен», а не как неудавшееся самоубийство.

КГБ, выбирая себе агента, должен быть прежде всего уверен, что тот в серьезных обстоятельствах не обманет и не подведет. Завербовать кого-то, кто с самого начала проявляет — сознательно или неосознанно — непонятную нервную лабильность, означает, что рано или поздно, но непременно возникнут серьезные проблемы. Привлечь к сотрудничеству человека типа Освальда после таких с ним историй мог только чекист-новичок.

В конце концов драма завершилась согласно желанию Освальда. Верховный Совет СССР все-таки предоставил ему политическое убежище. Здесь, я думаю, немалую роль сыграло и то, что в Центральном Комитете партии за американца заступилась член Президиума Екатерина Алексеевна Фурцева, которой руководило простое человеческое сочувствие. И мы, и Министерство иностранных дел, вовсе не разделявшие ее мнения, махнули тем не менее рукой и сказали: «Ладно, пусть живет у нас».

Однако новоиспеченный политический эмигрант по-прежнему оставался недоволен. Он, очевидно, предполагал, что поселится в Москве, однако такого добиться было уже сверх его сил.

Шелепин и Грибанов пришли к совершенно правильному выводу, что оставить подобного человека в столице, где находится множество центральных учреждений и дипломатических представительств, значит, подвергать себя определенному риску. Нельзя было исключить опасности провокаций. Наименьшим злом могло стать поползновение «нового гражданина» регулярно наносить нам визиты, выдвигать новые и новые требования.

Целесообразнее всего было бы послать Освальда в Прибалтику. Условия европейской части СССР давали надежду на его достаточно быструю акклиматизацию, и его нежелательное появление в Москве практически свелось бы к нулю.

Однако от такого предложения американец отказался. Он предпочел создать свой новый дом в Минске. Такой выбор определился прежде всего возможностями его будущей работы.

Таким образом, все «дело Освальда» оказалось в ведении белорусской контрразведки. Отныне местные чекисты лишь изредка оповещали оперативных работников центра, занимавшихся американскими вопросами, о жизни своего подопечного.

То, что контрразведка по-прежнему за ним присматривала, нельзя считать непонятным. В практике секретных служб бывали и такие агенты, которые жили на новом месте и пять, и десять лет и только потом активизировались. Безоглядно верить именно Освальду у нас с самого начала не было не малейшего повода.

С учетом имевшихся у Освальда знаний в области радиотехники он начал работать на заводе, выпускавшем радиоприемники и телевизоры. Работа ему была поручена не слишком квалифицированная. А как иначе? Ведь он не умел еще говорить по-русски. И заработок выходил не слишком большим, однако причин быть недовольным у него, на мой взгляд, не было.

Теперь самое время объяснить и другую «загадку», вызывавшую всякие сомнения. Как это, мол, ненадежный американец мог работать на заводе, где было «страшно засекреченное» отделение, занимавшееся исследованиями и созданием техники для космических программ?

Секретные отделы, работавшие на оборонную промышленность, существовали на многих крупных предприятиях. Они занимались выпуском техники, пригодной для использования в военной области. Однако доступ к ним был очень ограничен, и пути обычного рабочего никак не пересекались с путями тех, кто работал там. Ведь и не каждый американец, посетивший Белый дом, знает, какие карты в данный момент держит в руках президент Соединенных Штатов. Существовало множество способов, как надежно изолировать Освальда и ему подобных от важных секретов производства.

Интереса к повышению квалификации Освальд не проявлял, а к изучению марксизма — тем паче. Он превратился в обычную серую личность, особенностью которой было лишь то, что это был американец. Увлекался танцами, веселился с девчатами. Еще вступил в кружок охотников, однако, хотя и был в прошлом солдатом, удивил всех своим неумением как следует стрелять. И такие подробности были отражены в наших записях.

На одной из вечеринок Ли Харви Освальд познакомился с девушкой по имени Марина. Как говорили, он не был первым иностранцем, с которым она завела дружбу, а их последующая свадьба вызвала всеобщее удивление. Мнение, что именно мы ему выбрали жену, как это утверждается в некоторых публикациях, совершенно несостоятельно: он просто не дал нам такой возможности. Да и зачем нам это было нужно? Кто мог предполагать, что иностранец так быстро утратит симпатии к нашей стране и захочет вернуться домой? А для контроля за ним в Минске жена-агентка вовсе не была нужна.

С течением времени я склоняюсь к тому, что свадьба иностранца с русской женщиной могла быть составной частью заранее готовившегося плана. Если уж тогда Освальд знал, что вскоре снова вернется в Соединенные Штаты, то девушка Марининого типа была бы ему благодарна хотя бы уже за то, что он берет ее с собой. И даже если бы в будущем он ее оставил, уже после реализации разработанного плана, она не стала бы предъявлять к нему слишком больших претензий. Человек, твердо знающий, что он хочет у нас остаться насовсем, выбирал бы себе жену, наверное, намного старательнее.

Пребывание Освальда в Минске длилось примерно два с половиной года. В то время, когда он подал прошение разрешить ему вернуться за океан, в кабинете председателя КГБ уже управлял делами я.

Жизнь у нас Освальду перестала нравиться. Не по душе оказалась, и работа. Просто он ожидал чего-то иного, а не того, с чем ему пришлось столкнуться.

В тот момент, когда Грибанов сообщил мне о желании Освальда снова вернуться в Соединенные Штаты, я не сомневался ни минуты: сделайте все, чтобы он уехал как можно быстрее и чтобы больше наши пути не пересекались никогда. От таких людей следует держаться подальше. А если он хочет ехать вместе с женой, пускай едет. И скажите ему не «до свидания», а «прощай»! Таково было мое решение.

Об этом я сразу же сообщил в Президиум Верховного Совета СССР: тот давал Освальду политическое убежище, пусть сам и изменяет свое решение. Формальный акт был осуществлен быстро — МИД нас полностью поддержал. Освальд снова стал американцем и мог отправиться домой.

Если бы мы чинили препятствия и не позволили Освальду уехать вместе с женой, то такой человек, как он, вернувшись на родину, мог бы развязать бурную кампанию в печати, поднять против нас общественное мнение. К тому же не отпускать ее у нас не было никаких причин: она была далека от каких-либо наших секретов, а если уж ей приспичило пулей выйти замуж, так пусть получает, что хотела.

В тот момент окончательно оборвалась связь Ли Харви Освальда с Советским Союзом. Со спокойной душой и чистой совестью могу заявить, что ни его жену Марину, ни его самого КГБ никогда не стремился завербовать в свои агенты или использовать каким-либо иным способом.

Тем не менее предполагаемый «убийца» Кеннеди еще раз попытался приблизиться к нашим учреждениям. Спустя ка-кое-то время он появился в советском посольстве в Мексике. Потом посетил и кубинцев. Вел себя странно, было непонятно, чего он добивается. Потом стало ясно, что ему хотелось создать впечатление, что его связи с русскими не были прерваны.

22 ноября 1963 года весь мир был потрясен сообщением о покушении на американского президента Джона Фицджералда Кеннеди в главном городе штата Техас — Далласе. Весть о том, что предполагаемый убийца — Освальд, шокировала нас не менее, чем американцев.

Прямолинейное утверждение, что за покушением стоит Советский Союз, даже поначалу не очень-то разделялось в мире — не хватало убедительного мотива. Кеннеди в свое время относился к числу принципиальнейших политиков с реальным взглядом на нашу страну и одновременно с чувством ответственности за поддержание мира. За более или менее удачное разрешение Карибского кризиса мы могли бы быть ему, скорее, благодарны, несмотря на критику, звучавшую со стороны экстремистов в высших американских кругах, коривших президента за якобы слишком мягкое отношение к Кубе и Кастро. Кеннеди все-таки добился своего. Чего нельзя с такой же уверенностью сказать о его преемнике Линдоне Джонсоне.

Не прошло и двух месяцев после далласского покушения, как в январе 1964 года на международной сцене произошло еще одно странное происшествие, но на этот раз тесно связанное с КГБ. По сей день мне не до конца ясны хитросплетения тогдашних событий.

Происходило все в Западной Европе, а главным действующим лицом был советский разведчик Юрий Иванович Носенко.

Носенко проработал в КГБ целых десять лет. Срок немалый, если учесть, что он был еще человеком среднего возраста.

В наш Комитет он попал частично по протекции: его отец был прежде министром судостроения. В 1964 году Носенко-отца уже не было в живых. Его захоронили у Кремлевской стены, и одна из самых больших советских судоверфей в Николаеве носила его имя.

Юрий Иванович любил хорошо пожить. С детства ему не приходилось отказывать себе ни в чем: жизнь семьи располагала к изнеженности. Он был единственным ребенком и мог в полной мере пожинать плоды тех выгод, которые давало положение отца. Все это способствовало формированию неуравновешенного и безвольного характера.

Носенко-младший плохо учился. Случалось, напивался, устраивал скандалы, играл в бильярд на деньги, что было запрещено, не раз его исключали из училища. Когда же над его головой собирались тучи и гремел гром, было достаточно одного отцовского телефонного звонка, и все проблемы решались, а избалованный сын мог возвратиться к своим «забавам».

К сожалению, часто безответственно, небрежно и незаинтересованно он относился и к заданиям КГБ. Если учесть то время, которое Носенко работал в госбезопасности, то он должен был знать и уметь больше. Судя по его документам, которые позже оказались у меня в руках, трудно утверждать, что он был уж очень хорошим специалистом.

Тем не менее Носенко, сотрудник контрразведки, занимал довольно высокий пост — заместитель начальника Американского отдела! Материально был хорошо обеспечен, получал доплату и за воинское звание. Немалыми были и командировочные в загранпоездках.

В январе 1964 года Носенко поехал, уже не в первый раз, в Женеву как член советской делегации на переговоры по разоружению. Официальное назначение было лишь прикрытием для его настоящей работы: разведчик Носенко имел довольно важное задание от КГБ. В Женеве он должен был встретиться также с начальником контрразведки Грибановым.

КГБ проявлял интерес к одной француженке, которая, по ее собственным словам, имела доступ в некоторые организации и к определенной информации. Заданием Носенко было выйти на контакт с ней и завербовать ее.

Приехав в Швейцарию, Носенко нашел ее и договорился о встрече: решено было вместе поужинать. Встретились они в гостинице на французско-швейцарской границе. Это была наша последняя информация. После ужина Носенко исчез без следа.

Это произошло за два дня до приезда в Женеву Грибанова.

Очаровательная дама оказалась разведчицей, вероятно, более способной. О том, что произошло позднее, я могу только догадываться.

Утром следующего дня Носенко появился на американской военной базе в Западной Германии. Мировая печать мгновенно отреагировала на то, что член советской делегации попросил политического убежища. Очевидно, французская мадам работала не только на разведку своей собственной страны.

В дальнейшем местом пребывания Носенко стал Вашингтон. В обстановке того времени беглец предстал перед Америкой, как бомба с часовым механизмом. Его особая значимость возросла, когда выяснилось, что он чекист, осведомленный о пребывании Освальда в Советском Союзе.

Конечно, он знал об Освальде, просто должен был знать. Когда КГБ проверял этого странного американца после его перехода к нам, Американский отдел разведки через свою агентуру в США выяснял, что известно о нем в самих США. Таким же образом обычно проверялся каждый перебежчик.

Однако Носенко своей информацией не особенно порадовал американцев: он сказал правду, что у КГБ никаких дел с Освальдом не было. Сенсации не состоялось.

Удивил их и другой момент: сын бывшего советского министра просит политического убежища. Что все это могло означать? Автоматически возникало подозрение, что все это ловушка КГБ.

Мы, разумеется, тоже удивились бы, если бы к нам ни с того, ни с сего перебежал сын члена американской администрации.

И в штаб-квартире КГБ побег Носенко вызвал не меньшее удивление. Он вывел из равновесия даже Хрущева.

Мы отказывались верить в то, что Носенко действительно задумал побег на Запад. Накануне своего исчезновения он звонил в Москву, говорил со своей женой, и при этом в его словах, манере говорить не было ничего особенного. Он старался выяснить некоторые домашние дела: у него были две маленькие дочери, и в это время они чем-то болели. Он расспрашивал, чем они больны, хотел еще до вылета домой из Швейцарии купить необходимые лекарства.

Зачем вести речь о лекарствах для детей, если знаешь, что никогда эти лекарства своим детям не передашь? И в служебных сообщениях Носенко своему начальнику не было и намека на то, что происходит нечто чрезвычайное.

Все новые и новые неясности будили в нас подозрение: а не был ли Носенко во время ужина чем-то одурманен? В таком состоянии подписал просьбу о предоставлении политического убежища (упоминания об этом появились в средствах массовой информации). А когда пришел через какое-то время в себя, мир уже был полон сообщений о его побеге. После всего случившегося ему трудно было бы объяснить, что все это ошибка.

Наше посольство в ФРГ сразу же официально потребовало встречи с Носенко. Немецкие и американские органы, как это обычно и бывало, незамедлительно ответили, что «господин Носенко встречаться не желает».

Нагромождение загадочных обстоятельств и порядочная их путаница не выходили у меня из головы. Однако не было никакого смысла делиться своими сомнениями с Хрущевым. Я потерял разведчика, и все тут. Поэтому в моем сообщении главе государства были лишь факты: как попал Носенко в аппарат КГБ, какие недостатки при проверке его личности были чекистами допущены.

— Мы тебя туда послали, чтобы ты навел порядок, — набросился на меня Хрущев. — Почему ты не проверил этого жулика как следует?!

— Никита Сергеевич, мы проверяем многих людей и не можем начать с выражения своего недоверия сыновьям наших министров. Если нельзя опираться на них, то тогда на кого же? Какой отклик бы все это вызвало у других?

Я предложил обратиться с письмом прямо к президенту США Л.Джонсону, чтобы добиться свидания с Носенко.

Но Хрущев и слышать об этом не хотел:

— Сам запачкался, сам и умывайся, а меня за собой не тяни!

Наш разговор проходил в присутствии членов Президиума ЦК, но Хрущев не обращал На это внимания и не стеснялся в выражениях.

Я поехал на заседание Верховного Совета. Вскоре меня догнал посыльный и передал приглашение Хрущева вернуться, но уже в его кабинет. Оказалось, он хотел извиниться за то, что так меня отчитал в присутствии других.

— Извини, что я накричал, не сдержался, но я был так рассержен, — виновато сказал Хрущев.

— Если будем только кричать — вы на меня, а я, в свою очередь, на своих подчиненных, — не преминул я ответить на его ранее сказанные обидные слова, — то разведку тем самым мы не укрепим, а только расшатаем. Потеря есть потеря, а «холодная война» — «холодная война»..

И мы дальше спокойно обсудили обстановку.

Когда в 1949 году на путь социализма вступил Китай — страна с самым многочисленным в мире населением, казалось, что до претворения в жизнь идеалов, отраженных в учении коммунистов, уже рукой подать.

Старая колониальная система близилась к своему краху, и даже Британская империя, некогда столь великая, что солнце над ней никогда не заходило, чем дальше, тем больше сокращалась в размерах.

Оба центра самых больших социалистических стран, Москва и Пекин, шли поначалу рука об руку. Мао с уважением относился к Сталину, и в том, где находится столица мирового пролетариата, не существовало двух мнений. Крутой поворот в развитии произошел в 1956 году, после XX съезда.

Китайцы не сразу выступили против нас явно, однако борьба, носившая на первых порах скрытый характер, все больше давала о себе знать. Новое советское руководство осуждало Сталина, китайцы продолжали его почитать. Оценки личности Сталина и его идейного наследства все больше и все заметнее стали расходиться.

Пекинское руководство ошибочно определяло настроения советских людей. Ему представлялось, что критика Сталина — всего лишь каприз Хрущева и незначительной группы людей, а большинство советского народа, скорее, склоняется к позиции, подобной китайской. Это служило для китайского руководства опорой и побуждало к усиленному осуждению тех, кто выступал с критикой культа Сталина.

Мао и его политические последователи постепенно давали понять миру, что центр коммунистического и рабочего движения следовало бы переместить из Москвы в Пекин и что освободившееся после Сталина место лидера этого движения перешло к Мао. Это, понятно, рассердило Хрущева.

Однако я бы не сказал, что идеи Мао представляли для нашей идеологии слишком большую угрозу. Само его учение, которое он сам считал «великим», на деле не было ни достаточно систематизированным, ни достаточно логичным.

Еще при Сталине китайский руководитель начал публикацию своих теоретических трудов, но вскоре стало ясно: отдельные частные положения этого учения страдают отсутствием внутренней взаимосвязи и систематичности.

Сталин еще мог договариваться с Мао. Он послал в Пекин в качестве консультанта профессора Юдина, и тот помогал Мао формулировать его мысли, систематизировать их, даже писать. В результате появилось вступление профессора к сочинениям Мао. Позже Юдин стал нашим послом в Китае.

Однако сотрудничество с Мао из-за возникших неблагоприятных обстоятельств Юдин уже не смог довести до конца. Мао продолжил работу сам. У него было множество идей, однако некоторые из них порой очень далеко уходили за пределы марксистского понимания явлений. Различия, которых невозможно было не видеть, китайцы стали обосновывать специфическими китайскими условиями.

Размеры территории и многочисленность населения Китая гипнотизировали даже нас, привыкших к большим расстояниям и большим скоплениям людей.

Помню, когда в 1950 году мы приехали в Кантон с делегацией Международной федерации молодежи, китайцы извинялись, что нас на вокзале будут приветствовать на «небольшом» митинге. Мы ожидали увидеть пару сотен встречающих, а увидели более пятнадцати тысяч человек.

— Если это «небольшой митинг», — удивился я, — то каким же станет большой?

— Большой будет завтра — двести тысяч человек! — радостно ответили мне китайцы.

Тогда Китай отмечал первую годовщину провозглашения народной власти, и местные представители принимали нас сердечно и открыто.

Семь лет спустя, вскоре после XX съезда, я возглавлял советскую делегацию молодежи на съезде китайского комсомола. На сей раз встречали прохладно, а порой и с недоверием. Для нас оказались закрытыми некоторые заседания съезда. Хотя противоречия еще не приобрели открыто враждебного характера, но я уже чувствовал, к чему идет дело: в отеле кто-то старательно копался в моих вещах, а переводчики явно служили не только для перевода наших бесед, но и для контроля за нами.

Об изменениях в настроениях китайцев я по прибытии подробно информировал Центральный Комитет партии.

На переломе пятидесятых-шестидесятых годов положение настолько обострилось, что Хрущев решил открыто выступить против Пекина.

Из Китайской Народной Республики были отозваны все наши советники, а их на промышленных предприятиях, на стройках, в отдельных министерствах и в армии было несколько тысяч. Только в органах китайской безопасности не было наших советников, в отличие от других социалистических стран.

И если различие в оценке личности Сталина было мотивом идеологическим, то шаг, предпринятый Хрущевым, стал поводом для фактического разрыва с небывалым международным резонансом: китайское руководство расценило действия Советского Союза как подрыв народного хозяйства страны и всего дела строительства социализма в Китае.

Взрывы взаимного гнева следовали один за другим и были столь сильными, что некоторые западные политики поначалу терялись в догадках, действительно ли отношения между нашими странами настолько испортились или все это подстроено, чтобы ввести их в заблуждение.

Китай даже на какое-то время забыл о своей резко антизападной позиции. Было уже недалеко до того, чтобы он начал искать контакты с американцами и их союзниками. В перечне китайских недругов, составленном внутренней пропагандой, мы «обогнали» западный мир и стали главным врагом.

Соединенные Штаты выжидали. То, что две гигантские страны с коммунистическими партиями во главе на глазах всего мира атакуют друг друга, их устраивало. Они не вмешивались открыто и слишком активно, как, впрочем, делали это не раз в других подобных случаях, наблюдая за событиями издалека и размышляя, какие выгоды для себя можно извлечь из конфликта.

Какие-либо намеки на потепление китайско-американских отношений мы тщательно фиксировали, изучали и были готовы к тому, чтобы, если это потребуется, помешать развитию этих связей.

Я бы сказал так: советское руководство понимало абсурдность ситуации намного лучше, чем правящая верхушка в Пекине, — оно не пошло на разрыв дипломатических отношений. Прежние главные противники — США и НАТО — оставались таковыми и далее.

Однако былого взаимопонимания уже не оставалось.

Все это внесло раскол в международное коммунистическое и рабочее движение. Сторонники и глашатаи позиции Китая прикладывали все силы, чтобы подбить на отход от Советского Союза хотя бы некоторые из социалистических стран. Во взаимные отношения были привнесены хаос и смятение. Китайцам удалось привлечь на свою сторону Албанию, какое-то время колебалась и Куба. Однако в итоге полный отход от нас главных союзников и их последующее присоединение к позиции Китая были невозможны. Тесные экономические связи и остальные взаимные контакты были главными козырями в наших руках.

Решение об отзыве советских советников было коллективным решением советского руководства. Однако утверждать, что столь же единодушно оно было принято и рядовым активом нашей партии, было бы не совсем правдиво. Критики Хрущева внутри страны не раз высказывали мнение, что не было нужды так поспешно предпринимать шаги против Китая и делать это столь жестко, что с нашей стороны не были использованы все возможности найти общий язык с китайскими коммунистами.

Анализируя тогдашние события с позиций сегодняшнего дня, можно не сомневаться: не будь отзыва советников, рано или поздно нашелся бы иной повод для обострения отношений с КНР, так как обстановка становилась все более напряженной и толкала на решительные действия.

Хрущев временами высказывался о Мао Цзэдуне весьма нелицеприятно. Многие из тех его слов, пожалуй, лучше не вспоминать теперь. Случалось, он переставал себя контролировать и позволял при своей импульсивности открыто выражать свою неприязнь. Он с пренебрежением осуждал даже те шаги Мао, которые ранее и весьма похожим образом предпринимал сам.

Например, стремясь улучшить положение в сельском хозяйстве, китайцы развернули кампанию по уничтожению воробьев. Обнаружив, что воробьи склевывают их столь многотрудно выращенное зерно, они сразу же решили: воробьев уничтожим и урожай сохраним.

Чтобы осуществить задуманное, они изобрели специальное технические приспособления, не позволявшие птице приземлиться и передохнуть. Проследили направления полетов воробьев и начали при помощи обыкновенных трещоток изгонять их с полей. Там, где воробей надеялся перевести дыхание, его снова ждал грохот трещоток. В результате от усталости и страха птицы гибли: не выдерживало сердце.

На первых порах экспериментаторы были полны гордости за свой метод. По телевидению показывали, как люди грузят на автомобили горы мертвых воробьев и увозят их с полей. Так что первая часть кампании была завершена на «отлично». А затем пришло великое разочарование: урожай спасти не удалось. Вместо воробьев его свели «на нет» черви и гусеницы, и не было никого, кто мог им помешать.

Слушая насмешки Хрущева в адрес Мао, наши люди не могли не вспомнить и кое-что из практики самого «насмешника». Именно в Китае Хрущев в 1949 году, еще в сталинские времена, обратил внимание на культуру, подобную просу, под названием чумиза. Это кормовое злаковое растение, у которого используется не только мелкое зерно, но и зеленый травянистый стебель. И Хрущев, тогда еще первый секретарь ЦК КП Украины, вернувшись в Киев, распорядился засеять чумизой гигантские площади. Тогдашнему украинскому министру сельского хозяйства В.В.Мацкевичу пришлось отправиться в Китай, чтобы приобрести там необходимый семенной материал, что тоже оказалось не так уж просто. Ему пришлось брать все, что попадалось под руку, несмотря на качество и сорт. Необозримые украинские поля должны были взрастить «кормовое чудо».

Хрущев вскоре перебрался в Москву, а тем, кто пришел после него — новому первому партийному секретарю Денису Григорьевичу Мельникову и незадолго перед тем назначенному председателю Совета Министров Украины Демьяну Сергеевичу Коротченко, ничего не оставалось, как просить у Сталина корм для украинского скота из всесоюзных закромов. Сталин страшно рассердился: как это так — украинцы ездят за кормами! Украина ведь считается житницей всей страны. К сожалению, лучшие земли отдали чумизе, а она дала мизерные урожаи.

Своим преемникам, особенно Мельникову, Хрущев не простил того, что они пожаловались самому Сталину. Он преследовал его до самой смерти, но о своих собственных ошибках не хотел вспоминать, когда высмеивал Мао.

Минуло десять лет после смерти Сталина. Это были богатые событиями годы, принесшие нам и немало успехов.

Большая доля заслуг в этом по праву принадлежит Никите, Сергеевичу Хрущеву. В некоторых случаях справедливо говорить даже о его решающей роли. Я всегда считал его большим государственным деятелем. Он владел искусством руководить, способствовал развитию такой значительной советской республики, как Украина. Поражала и его неисчерпаемая энергия. Это был руководитель всесоюзного масштаба и заслуживал право на глубокое к себе уважение.

Однако если посмотреть на Хрущева просто как на человека, то нельзя не заметить, что природа одарила его как хорошими, так и плохими чертами. Не случайно памятник на его могиле решен в контрастных черно-белых тонах. Он умудрялся сочетать в себе воображение, изобретательность, прирожденный ум, человеческую сердечность с низкой культурой и даже глупостью.

И по сей день эти черно-белые черты преобладают при анализе государственной и партийной деятельности Хрущева с перекосом в ту или иную сторону.

Хрущев считал своей первоочередной задачей — решение продовольственной проблемы, поэтому больше всего думал о селе.

Личный вклад Хрущева в поднятие целины не могут поставить под сомнение даже самые упорные его критики.

Глядя на разоренную послевоенную Украину, он определил для себя и второй приоритет — им стало строительство.

Собранная им группа энтузиастов стала ломать голову над серийным производством панелей для строительства жилья приемлемого стандарта. Начали создаваться целые строительные комбинаты.

В то время кабинет Хрущева буквально превратился в выставку всевозможных строительных деталей и макетов. Каждый, кто приходил сюда, сразу же видел, какой успех в строительстве только что достигнут, чем он сейчас больше всего гордится.

Однако самым важным была та радость, которую испытывали простые люди, переезжавшие в новые квартиры.

Из-за недостатка времени, а также из-за отсутствия нужного количества лифтов хрущевские новые кварталы не имели высоких домов. Это были в основном пятиэтажные строения, которые возводились сначала в Киеве, а после смерти Сталина и на юго-западе Москвы, в Горьком и во многих других городах. Сегодня их называют «хрущобами» по ассоциации с «трущобами», но тогда это было желанное жилье для миллионов людей.

Искреннее стремление улучшить жизнь народа обеспечило Хрущеву непосредственно после его прихода в верхний эшелон власти популярность, которая дала ему возможность для укрепления своей личной власти преодолеть сопротивление «антипартийной группировки» в 1957 году.

Заседание Президиума ЦК КПСС с обсуждением вопроса о Н.С.Хрущеве и его дальнейшей судьбе было решено провести 13 октября. Хрущев в это время был в отпуске в Пицунде, что несколько упрощало Для оппозиционной группы в Политбюро положение и сводило опасность неожиданного развития событий к оптимальным границам.

11 октября в Москву возвратился Брежнев, 12 октября приехал Подгорный.

Перед КГБ стояла задача обеспечить спокойный и гладкий ход событий. О том, что должно произойти, я информировал своих заместителей и начальников разведки и контрразведки, начальника Девятого управления. Кроме них на Лубянке об этом знали еще несколько высокопоставленных сотрудников.

«Проблематичных» в этом плане чекистов оставалось примерно пять или шесть десятков. Именно столько их было в команде, обеспечивающей личную охрану Хрущева, которая находилась в это время вместе с ним на Черном море. Формально они неизменно были в моем подчинении, однако в случае если бы высший представитель отдал им другую команду, они не могли его ослушаться.

Разработали мы также план обеспечения порядка в столице и особенно в Кремле, где и должна была развернуться дискуссия на Президиуме ЦК, а затем и работа пленума. Здесь помогло и московское управление. Все работали с пониманием и добросовестно.

В это время наша военная контрразведка и контрразведывательные подразделения Московского округа получили приказ строго следить за любым, даже самым малейшим движением войск в округе и при передвижении их в сторону Москвы немедленно сообщить в КГБ.

Пришло время действовать!

Тех, кто после смены руководства страны высказывал свое несогласие со сделанным выбором, оказалось мало, можно сказать, ничтожное число. Это удивило как меня, так и других общественных деятелей, занимавших значительные посты в государстве.

Громогласных протестов, организованных или стихийных, просто не было. Это только лишний раз подтвердило наш первоначальный вывод, основанный на предположении, что свой прежний авторитет и в партии, и в обществе, приобретенный Хрущевым в пятидесятых годах, он потом терял и наконец утратил окончательно. И все-таки, несмотря на это, мы ожидали, что волнений вокруг его отзыва с поста будет больше.

Л.И.Брежнев поначалу представлялся партийному активу как человек на своем месте: был внимательным к людям, шел им навстречу, умел вызвать симпатию окружающих.

Впервые я с ним встретился вскоре после войны, в то время, когда возглавлял в Киеве украинскую республиканскую комсомольскую организацию.

Брежнев тогда только что получил генеральское звание, однако военную карьеру делать не собирался: занялся политикой, став первым секретарем Запорожского и Днепропетровского обкомов партии. Когда мы с ним познакомились в 1947 году, его только что избрали первым секретарем обкома в Днепропетровске. Ему уже стукнул сорок один год, мне было на целых восемнадцать лет меньше. Он захотел со мной встретиться, чтобы посоветоваться по вопросам работы среди молодежи.

На взгляд Хрущева, за Брежневым нужен был глаз да глаз. Он считал, что Брежнева лучше всего держать под контролем, не выпускать из поля зрения. «Когда из него высекают искры, — говорил Хрущев, — вот тогда он работает хорошо». Это его дословное выражение.

Тогда мне еще не доставало знаний человеческих характеров, чтобы понять всю глубину такого суждения, однако много лет спустя, к сожалению, в то время, когда над Брежневым сверху уже никого не было и контролировать его, следовательно, было некому, я вспоминал эти хрущевские слова.

После того как Брежнев оставил Украину, он шел к власти следующим образом: с 1950 года — секретарь ЦК КП Молдавии, в 1954 — 1956-м — сначала второй, а позже первый секретарь ЦК КП Казахстана. Где-то в промежутке он на какое-то время возвратился на военную, а скорее — военно-политическую работу, став заместителем начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского флота.

В составе ЦК КПСС его имя впервые появилось еще при Сталине, в 1952 году, после XIX съезда партии, но его пребывание в ЦК тогда было краткосрочно и еще не было связано ни с большим влиянием, ни с серьезной властью. Снова он появился как кандидат в члены Президиума ЦК в переломном 1956 году. На следующий год, когда осуществлялась политическая ликвидация антипартийной группы, Брежнев стал в Президиуме полноправным членом и постепенно занял близкую к Хрущеву довольно влиятельную позицию. Своим крутым подъемом наверх он был обязан, так же как Подгорный, Шелепин, я и ряд других, именно Никите Сергеевичу.

Несмотря на то что эра «брежневского правления» в целом обернулась для нашей страны весьма негативно, на вопрос, существовал ли в 1964 году на место Хрущева иной кандидат, ответ только один: нет, не существовал. Фигура Брежнева в то время была единственной и вселяла большие надежды.

Для его политического веса и заслуг было весьма важно то, что он с самого начала и до конца прошел дорогами Великой Отечественной войны. Затем его личный рост питался опытом, полученным на партийной работе в трех союзных республиках. За его спиной был и опыт руководства военно-промышленной комиссией при Президиуме ЦК КПСС. В какой-то мере следует приплюсовать ему и определенную заслугу в начальных успехах советской космонавтики, дальнейшем развитии атомного оружия, создании водородной бомбы и общей модернизации вооружений. Он был председателем Президиума Верховного Совета СССР, то есть занимал второй по значимости пост в Советском государстве.

Работой на всех этих ответственных постах Брежнев занимался не формально. Он с пониманием, с каким-то чутьем подходил к решению важных проблем, не однажды проявлял необходимое знание дела. С этой точки зрения его характеристика, в сравнении с характеристиками других возможных преемников Н.С.Хрущева, представлялась наиболее выигрышной.

Конкурировать с Брежневым не могли ни Суслов, ни Подгорный. Суслов к тому же достаточно хорошо осознавал свой потолок. Он так его и держался, дальше забираться не отваживался.

Последним из тех, кого можно было назвать кандидатом на высокий пост в государстве, был заместитель Хрущева в Совете Министров — Алексей Николаевич Косыгин (он со временем и заменил Никиту Сергеевича именно там, и отлично заменил). Мне казалось, что он сам не стремился к подобной вершине. Его интерес был направлен прежде всего на поиски возможных научных путей в решении экономических проблем. Знающий экономист, прекрасный финансист, он как политик был слабее, старался не ввязываться в дискуссии по чисто политическим вопросам.

Косыгин был очень образованным человеком, ко всему подходил взвешенно и рассудительно, однако за свою правду, свои убеждения далеко не всегда умел бороться, до конца, уходил от острых вопросов. Не раз случалось, что он легко сдавался и выжидал, чем завершится битва. По этой причине ряд людей в то время не поддержал бы кандидатуру Косыгина.

Несмотря на все существовавшие тогда в Советском Союзе проблемы, Леонид Брежнев принимал совершенно иную страну, чем та, что досталась его предшественнику Хрущеву. Брежнев возглавил консолидированное государство, находящееся на подъеме. Он чувствовал себя намного свободней: значительно был сужен круг нерешенных проблем.

На заседаниях Политбюро, иных встречах и совещаниях он вел себя намного приличнее, нежели это делал Хрущев. Брежнев не кричал, не оскорблял. Обычно поступал он так: ставил проблему, а пути к ее решению искал в ходе дискуссий.

Брежнев довольно быстро отблагодарил участников октябрьского переворота: уже через месяц Шелест был переведен в члены Президиума ЦК, кандидатами стали Демичев, на следующий год — Мазуров и Устинов.

Поначалу было впечатление, что Леонид Ильич очень высоко оценивал поддержку КГБ и обоих его председателей — предшествующего и нынешнего.

Александр Николаевич Шелепин стал членом Политбюро вместе с Шелестом, в отличие от него не прошел кандидатского стажа, что было тогда не совсем обычно. Конечно, Шелепина нельзя было сравнивать с авторитетными и такими опытными руководителями, как Брежнев, Суслов или Косыгин, но уважение к нему в партии росло, и довольно быстро.

Где-то мне довелось прочитать, что, мол, сам Хрущев намеревался сделать Шелепина своим преемником. Такое утверждение ни на чем не основано. Хрущев очень ценил Шелепина за его честность и несгибаемый характер. Александр Николаевич ответственно и самоотверженно выполнял свои служебные обязанности. Он стремился быть и строгим, и справедливым, и не позволял оказывать на себя давление ни посулами, ни угрозами.

Однако в 1964 году Шелепин не мог заменить Хрущева хотя бы только потому, что он не был членом Президиума ЦК КПСС, а без этого в то время на первую роль в государстве никто не мог претендовать. Ведь еще совсем недавно Шелепин руководил комсомолом и не имел достаточного опыта государственной деятельности. Равно как и я, Шелепин не мечтал о большой карьере в будущем.

Те, кто хотел бы бросить пятно на этого человека, вытащили на свет сплетню, что якобы в молодости на вопрос, кем он хочет в жизни стать, Шелепин ответил: «Вождем».

Я знал Шелепина лучше всех, и мне хорошо известно, сколь лживы на самом деле подобные утверждения. Шелепин не был человеком наполеоновского типа. Он не испытывал желания добиться власти. По своим политическим амбициям не выделялся среди других. Однако его отличало чувство ответственности. Он всегда требовал соблюдения действовавших тогда правил, законов, соответствия провозглашенным принципам. Именно поэтому он, как в свое время Дзержинский, заработал в придачу к своему имени определение «железный».

Меня же Брежнев за безукоризненное проведение всей «октябрьской акции» хотел наградить высоким государственным орденом. Я его от этого шага удержал. Это было бы на руку тем, кто пытался поставить под сомнение законность снятия Хрущева. Ведь произошло лишь то, что, согласно логике развития партийной жизни и уставу партии, должно было произойти. И что, как я надеялся, будет происходить и в будущем всякий раз, когда лидер партии, государства вступит на ложный путь. Воспрепятствовать ему в этом — всего лишь необходимость и обязанность, а вовсе не какая-то особая заслуга.

Наша дружба с Александром Николаевичем Шелепиным начала складываться в 1940-х годах на Украине. Но близкими друзьями мы стали после моего перевода в ЦК ВЛКСМ.

К нему многие набивались в друзья. Некоторые бывали запросто у него на квартире, лазали по шкафам и буфетам, как у себя дома.

Я не относился к таким друзьям и считал подобное поведение неприличным. Беспардонную демонстрацию близости я ни у себя не допускал, ни у других не переносил.

После того, что случилось с нами по воле Брежнева, все эти «друзья» Шелепина куда-то исчезли. Помню, как-то мы отдыхали вместе в доме отдыха Совмина, и там оказался такой «друг». Буквально через два дня он съехал — испугался, что его могут обвинить в дружбе с нами, «заговорщиками», как нас тогда именовали. А ведь этот человек своей карьерой во многом был обязан Шелепину.

Наши дачи на Николиной горе были рядом. Веселое было время: занимались спортом, шутили, разыгрывали друг друга. Часто объектами наших розыгрышей были Устинов, Засядько, Костоусов и другие. У нас в ЦК комсомола был особый отдел (потом общий отдел), и заместителем начальника отдела был Елигулашвили. Мы всегда звонили ему: «Ели-пили-гуляли?» Он отвечал на полном серьезе: «Слушаю». В ЦК ВЛКСМ такие розыгрыши были традицией, начало которой восходит еще к тому времени, когда первым секретарем был Романов.

Шелепин окончил Московский институт философии и литературы. Он был работоспособным, организованным, дисциплинированным человеком. Где бы он ни работал — в комсомоле, в КГБ или в Комитете народного контроля, он всегда отличался высокой требовательностью к себе и к людям. В то же время был очень скромным и щепетильным.

Как-то завхозы проводили ревизию на нашей даче. Они обнаружили, что в личном пользовании моей семьи находились казенные подушки. Когда Шелепину доложили об этом, он позвонил мне (а я в то время ведал финансово-хозяйственными вопросами в комсомоле) и потребовал отчета. Я — к жене:

— Как так получилось?

— Да они были еще до нашего приезда. Мы на них только наволочки надели.

Я вызвал хозяйственников, узнал у них цену подушек, оплатил их стоимость и просил вычеркнуть эти подушки из ведомости.

Однажды у Шелепина дома испортился дверной замок. Он вызвал хозяйственника и просил починить. После починки настоял на оплате работы официальным порядком.

До сего времени не утихает скандальная молва вокруг имени Светланы Аллилуевой. Особенно много слухов и сплетен связано с ее побегом из Советского Союза в 1967 году. В крутой замес реальных фактов и досужих вымыслов вплетаются «изощренное коварство КГБ», «наивность» беглянки, «глупость» членов Политбюро ЦК КПСС, «иезуитская хитрость» ЦРУ и даже отставка председателя КГБ СССР В.Семичастного. Как же на самом деле раскручивалась спираль событий тех дней?

К середине шестидесятых годов Светлана Аллилуева уже дважды побывала замужем. От первого мужа Григория Морозова у нее родился сын, которого назвали в честь деда Иосифом; от второго — Юрия Жданова — дочь Катерина. Благодаря распоряжению Совета Министров СССР от 21 марта 1953 года об оказании материальных услуг осиротевшей дочери Сталина она не бедствовала. Насколько я помню, Светлана имела персональную пенсию в 300 рублей и по 100 рублей на каждого ребенка. По тем временам, когда зарплата простого инженера составляла всего 75–90 рублей, это были большие деньги, тем более что дочь Светланы часто гостила у бабушки Зинаиды Александровны Ждановой.

Втроем Аллилуевы занимали большую пятикомнатную квартиру в «доме на набережной», бесплатно пользовались правительственной дачей в поселке Жуковка и государственной машиной «по вызову».

В Политиздате, где Аллилуева подрабатывала, занимаясь переводами, она познакомилась с индийцем Сингхом. Он был членом индийской компартии и тоже работал в издательстве. Трудно сказать, что она нашла в этом лысом, худом и нескладном человеке с жиденькой козлиной бородкой. К тому же он был сильно болен, его постоянно мучил удушливый кашель. Но был он из непростой семьи — его дядя в Индии занимал пост министра в правительстве Джавахарлала Неру.

Вскоре нам стало известно, что они подали документы в загс и готовятся к свадьбе. Что нам оставалось делать? Подобного рода браки творятся не на небесах, а в коридорах власти. Волевым порядком, не согласовывая свои действия с «молодоженами», мы забираем документы из загса и докладываем ситуацию Косыгину. Он всегда питал добрые чувства к Светлане и в сложных житейских проблемах был ее постоянным и добрым советчиком.

Алексей Николаевич встретился с «невестой» и объяснил ей, что, кроме очередного скандала, из этой затеи ничего не получится. Ведь Сингх имеет законную семью в Индии и, судя по всему, не собирается порывать с нею. К тому же после хрущевских разоблачений культа личности эта свадьба неминуемо обернется еще одним ушатом грязи на имя Сталина. Светлана и Сингх уже далеко не дети и вполне могут устроить свою личную жизнь без официальных церемоний — Политбюро ЦК будет смотреть на это сквозь пальцы.

Светлана Иосифовна прислушалась к советам Косыгина. Сингх переехал к ней, и она стала его гражданской женой. Ей пришлось фактически содержать своего сожителя, поскольку он всю свою зарплату отправлял семье в Индию. Ситуация устраивала всех, кроме ее сына Иосифа.

Иосиф недолюбливал Сингха и терпеть не мог смрада индийских благовоний, которыми вскоре пропахла вся квартира.

Был май 1967 года. Киев был прекрасен — весна в полном разгаре, цвели каштаны, но на душе у меня было прескверно. На Украину я поехал в надежде, что проработаю там год-два, а задержался на целых четырнадцать лет.

Если раньше из Киева началось мое движение наверх, то теперь, побывав на высших этажах власти, я вновь опустился на грешную землю и опять оказался в Киеве. Круг как бы замкнулся.

Первые три года я был третьим первым заместителем председателя Совмина Украины. По местным масштабам высокий пост. Я занял не свободное место, а специально учрежденную для меня должность. В правительстве Украины уже было два первых заместителя и девять — просто замов.

Первое время все было очень непривычно. Телефоны, прежде звонившие, словно наперегонки, вдруг замолкли. Из множества регулярных контактов остался абсолютный минимум. Хотя я и находился в столице, но явно чувствовалась во всем провинциальность.

Семья осталась в Москве. Дети отказались ехать на Украину. Они выросли в Москве, учились в институтах. Там были их друзья. Жена преподавала в вузе, заканчивала кандидатскую диссертацию. Да и не хотелось нам верить, что ссылка продлится долго.

Здесь, в Киеве я, бессчетное число раз возвращаясь к прошлому, корил себя за помощь Брежневу в 1964 году. Но и тогда не сожалел о том, что участвовал в смещении Хрущева. Горько лишь было осознавать, что на место Никиты Сергеевича пришел именно Брежнев, оказавшийся легковесным для такой должности человеком, интриганом. Но тут же, возвращаясь к октябрю шестьдесят четвертого, я снова приходил к мысли, что на тот момент альтернативы ему не существовало…

С Петром Ефимовичем Шелестом я познакомился, когда, будучи председателем КГБ, приезжал на Украину проводить там совещания, но дело имел в основном с Подгорным, тогда первым секретарем ЦК КПУ, поэтому отношения мои с Шелестом строились как вполне официальные.

А вот когда в 1964 году происходили события, связанные с освобождением Хрущева на октябрьском пленуме ЦК КПСС, мы познакомились ближе.

Ехал я на Украину, зная, что обстановка там непростая: «хозяином» в республике был Шелест, но работать мне предстояло под началом Щербицкого, у которого были с ним довольно сложные отношения.

Дело в том, что Щербицкий в душе считал: Шелест занял его место. Так, собственно, и было.

Когда в 1963 году после перевода Подгорного в Москву встал вопрос о первом секретаре ЦК КП Украины, вначале рассматривалась кандидатура Щербицкого, занимавшего с 1961 года пост председателя Совета Министров Украины, бывшего уже тогда секретарем ЦК КПУ и даже кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС.

Но на беду свою Щербицкий где-то неодобрительно и резко высказался по поводу совнархозов и ликвидации министерств. Это дошло до Хрущева, и Щербицкого быстро выслали в Днепродзержинск первым секретарем обкома (потом — промышленного обкома) партии. И только после снятия Хрущева Брежневу, и то не сразу, удалось преодолеть сопротивление Подгорного и Шелеста и вернуть своего друга Щербицкого к власти, сделав его в 1965 году вновь председателем Совета Министров Украины.

П.Е.Шелест в политике крутился немного: директор завода, он, и работая в партийных органах, занимался той же промышленностью. С 1954 года — секретарь Киевского горкома, потом — обкома партии, потом — секретарь ЦК партии по промышленности. Практику в политике стал добирать, когда уже был назначен первым секретарем ЦК КП Украины в 1963 году и когда, после активного участия в снятии Хрущева, его ввели в Политбюро ЦК КПСС. Но он быстро наверстывал и, я скажу, старался занимать достаточно принципиальные позиции.

В смысле эрудиции, и особенно гуманитарно-культурной подготовки, Шелест был, конечно, послабее, если сравнивать его со Щербицким. Тот более эрудирован и лучше формулировал свои мысли, что мне всегда нравилось в нем. Если Петр Ефимович часто присваивал себе чужие мысли — брал их из справок, подготовленных кем-то записочек, тезисов, составленных помощниками, то Владимир Васильевич такого себе не позволял.

Но Шелест был хорошим организатором и хозяйственником, требовательным человеком, любил порядок, дисциплину и вел дело правильно. Он и в кадровой политике разбирался неплохо, и в крупной политике ориентировался, и знал что к чему и почему…

Надо сказать, что уже при первой официальной встрече Шелест отнесся ко мне уважительно-корректно, и это отношение сохранилось на все время. Если на других зампредов Совмина он мог и нашуметь, и сказать что-нибудь резкое, то в мой адрес никогда не позволял себе ничего подобного. Всегда был очень сдержан, тактичен.

Тогда еще порядок был, что зампреды Совмина должны были присутствовать на всех встречах, приемах, а главное — на всех заседаниях Политбюро ЦК КП Украины, поэтому нам присылали повестку дня заседаний Политбюро. Правда, мы имели право совещательного голоса: хотя могли и выступить, и вопрос задать, но в голосовании не участвовали.

Когда первым секретарем ЦК партии Украины стал Щербицкий, порядок изменился: стали приглашать только на те вопросы, к которым зампред Совмина имел отношение.

При Шелесте существовал и такой обычай. После каждого праздника — 7 Ноября, 1 Мая или новогоднего — члены Политбюро, зампреды Совмина вместе с женами собирались где-то. на загородной даче или на даче у Шелеста.

На одной из первых таких встреч после как бы официальной части, когда все разбрелись кто куда и мы с супругой оказались одни, Шелест подошел к нам:

— А знаете, вы себя хорошо ведете и, в общем, нам нравитесь.

Я удивился:

— А вы что, ожидали, что я здесь буду создавать какую-то оппозицию или что-то в этом роде?

— Да нет, — как-то смешался он.

— Но вы же собирали старых комсомольцев и рекомендовали общаться со мною поменьше.

— Откуда вы знаете? — вскинулся он.

— Петр Ефимович, но ведь среди старых комсомольцев, которых вы приглашали, обязательно найдется хоть один порядочный, который мне все расскажет. И как бы вы ни предупреждали, а у него победят и здравый смысл, и старые дружеские чувства, старые привязанности. Поэтому я знаю весь ваш инструктаж и ваши наставления бывшим комсомольцам. Откровенно говоря, это меня и поражает. Почему я должен терпеть такое отношение к себе после своей работы в Москве и почему такие инструктажи проводятся?

— Да нет, мы вам доверяем, это я просто так. И потом это Леонид Ильич посоветовал, что, мол, надо.

— Я понимаю, что «под колпаком» нахожусь. Знаю, что нынешний КГБ на слежку за мной нацелен (а в это время на Украину приехал возглавить КГБ Федорчук, и я знал, что кроме слежки за мной его главной задачей было побыстрее убрать Шелеста, а Щербицкого сделать первым секретарем ЦК КПУ). Но знайте: Брежнев выставит и вас всех. Почище, чем меня…

Период, наступивший непосредственно после смерти Леонида Брежнева, лишь ускорил трагический конец самой большой в мире страны, носившей название Союз Советских Социалистических Республик.

Брежнев умер в ноябре 1982 года. По этому поводу я уже не испытывал никаких чувств: ни удовлетворения, ни сожаления. За несколько лет до своей смерти он уже был в состоянии полнейшей прострации. В стране правило его окружение.

Если бы он вовремя ушел (или «его ушли»), хотя бы через десять, а не семнадцать лет, он оставил бы о себе неплохую память, потому что у Брежнева было достаточно и его личных данных, и того, что при нем сделано. Кстати, он пожинал плоды, во многом наработанные еще при Хрущеве: ведь показатели первой брежневской семилетки были самыми высокими из всех, что были за последний период. И Брежневу следовало остановиться. А он не смог этого сделать. Дошел до маразма и не заметил, что, окружив себя несметным количеством «однохуторян», холуев и подхалимов, вырастил людей, которые стали править за его спиной, не заботясь об авторитете и нуждах страны. Это не были его единомышленники или преданные друзья, а люди, стоящие у «кормушки». Они готовы были ему ноги передвигать, лишь бы он держался у власти. Ничего этого он не видел (или не хотел видеть!) и слышать правды не хотел. А как только Брежнев рухнул, так рухнули все эти Циневы, Цвигуны, Цукановы и всплыл Горбачев. Именно в той обстановке мог появиться такой человек, как Горбачев — предатель из предателей! И именно Брежнев подтащил страну к провалу, к тому кошмару, который мы переживаем более десяти лет.