Говорят, что я решила появиться на свет, когда мои родители отдыхали на курорте на одном острове в Средиземном море. Это было ясным безветренным днём. Они читали возле бассейна. Мама — толстый детектив, а папа — сборник новелл. Мама говорит, что когда он дочитывал очередной рассказ, он приставал с разговорами и мешал ей читать.

Мама пила коктейль, который назывался «Сицилийский поцелуй». Готовить его была папина обязанность, и, по её словам, вкус его «Сицилийского поцелуя» просто валил с ног, был до боли сладким. Жидкость в бокале была тягучая, янтарного цвета, и маме казалось, что «из коктейлей, которые пьют на свежем воздухе во второй половине дня, не было напитка, приносящего большее удовольствие». Лёд в бокале весело переливался на солнце. Папа несколько раз прикоснулся губами к маминому затылку. Мама рассказывала, что с каждым разом его губы становились горячее, и казалось, что затылок вот-вот расплавится от их прикосновения. И ещё она рассказывала, что у него всегда были такие губы.

Стояла тишина, кроме них никого не было, небо было бесконечно ясное, не было ничего, что могло нарушить спокойствие.

Когда папа поцеловал мамин затылок долгим поцелуем, она, не выдержав, глубоко вздохнула и отложила книгу. Мама обняла папу за шею, папа скрестил руки на маминых бёдрах. Ноги переплелись и крепко прижались друг к другу. Не выпуская друг друга, они встали, прошли внутрь комнаты и упали в постель. Каждый раз, когда мама рассказывает мне, как всё было, она повторяет, что тогда она успела выпить наполовину третий бокал «Сицилийского поцелуя».

Мама обычно рассказывает всё слегка надуманно, но этому рассказу я верю. Даже сама не знаю почему, но мне кажется, что я тоже помню вид бассейна и обстановку вокруг него в тот погожий день пополудни. Даже холодок комнаты, который чувствовался, когда они зашли в неё, и открытое окно сразу над кроватью.

•

Какой белый песок на берегу моря в этих местах! Наверное, летом, в разгар сезона, здесь становится многолюдно, но сейчас, когда бы я ни приходила, здесь совершенно не бывает людей. Да и вообще, в этом городке людей мало. Здесь царит атмосфера маленького города, когда все друг друга знают в лицо. Я зачерпнула рукой немного песка. В нём было смешано множество прозрачных песчинок, похожих на крупинки соли. Выбросив горсть песка, я встала и пошла. Вот уже два месяца, как мы приехали в этот город, но всё это время здесь было пасмурно: и в предыдущие дни, и, наверное, в каждый следующий будет стоять хмурая погода.

Вчера в школе беседовала с классным руководителем Соко. Вернее, с классной руководительницей. Она говорит, что дочь очень способна к учёбе.

— Соко — очень умная девочка! — сказала учительница. Я ответила: «Спасибо».

На окне в классе висят шторы молочного цвета. Вдоль стены передо мной стоят стеллажи. В классной комнате, опустевшей после уроков, флуоресцентные лампы бросают лучи белого света, посередине класса мы с учительницей сидим напротив друг друга, разделённые столом. Всё это выглядит как-то комично.

— Думаю, что это всё оттого, что она совсем недавно перешла к нам в школу… — продолжает учительница, её губы, накрашенные бежевой помадой, натянуто улыбаются. — Мне иногда кажется, что она, как птенец, пытается спрятаться в скорлупке.

— В скорлупке? — меня охватывает странное ощущение, и я переспрашиваю:

— Разве моя Соко похожа на птенца?..

Учительница с серьёзным выражением лица кивает.

— Да… Но, конечно же, это проявляется не настолько, чтобы вызвать Ваше беспокойство. Она, наверное, всё ещё стесняется, и в этом всё дело.

Я кивнула.

— Можно закурить?

— Нет. Здесь нельзя. — Лицо учительницы напряглось.

— Ой, извините.

Значит, всё ещё стесняется… Я думала, разглядывая доску. Совершенно понятно. Я и сама всё время стесняюсь.

Я вспомнила надпись на доске: «19 ноября. Среда. Дежурные: Такэи, Какута».

Стараясь расправлять коленями подол расклёшенной коричневой юбки, я шагаю большими шагами по берегу моря. Ветер такой сильный! Пластмассовый CD-плеер, который я взяла у Соко, хоть и маленький, будто игрушечный, но звучит хорошо. Хриплый голос Рода Стюарта. Ноябрьское море. Запах озера… Сейчас два часа дня. Род Стюарт — талисман, защищающий меня. Слушая песню, звучащую в наушниках, напеваю её себе под нос. Под ноги попадается палка. Подбираю её и забрасываю подальше.

Все соседи из нашего дома немного странные люди. Хозяйка квартиры, кажется, привередливая, носит нелепые очки в тёмно-красной оправе.

Сегодня на море большие волны. Можно даже сказать, что я выбрала этот город из остальных вариантов переезда именно из-за этих огромных волн. В этом городе, кроме весьма респектабельных государственных санаториев и частных загородных клубов, ничего примечательного нет, но это море, обладающее недюжинной силой, белые шапки разбивающихся волн поистине прекрасны!

Этот город богат водою. Повсюду, прямо вдоль дороги, тихо журча, бьют ключи.

Я люблю ходить пешком.

Может быть, под влиянием сказок, которые мне часто читали в детстве, у меня возникает ощущение, будто я заблудилась в лесу, не могу найти тропинки и брожу кругами наугад.

И так всегда.

Прогулка сама по себе немного напоминает это блуждание в поисках, и, может быть, поэтому ко мне приходит спокойствие.

Я забираюсь на утёс, которым заканчивается песчаный пляж. Мои коричневые замшевые туфли на низком каблуке совершенно сносились: на мизинцах совсем протёрлись. Они приобрели форму моей ноги, сидят как влитые, поэтому подошве ног полностью передается острое ощущение от прикосновения к неровной поверхности утёса. Шум волн, ветер, пропитанный запахом воды.

У меня заведено — гулять не больше часа, но стоит мне потерять контроль, и сразу пролетает два-три часа. Со мной такое происходит уже давно.

— Я же волнуюсь, — часто выговаривал мне учитель Момои, — ты хоть раз подумала о том, что я чувствую, глядя на поток машин?

Момои выходил меня встречать, а я долго не возвращалась с прогулки, и он, хмуря брови, потом высказал мне все.

— Посмотри на себя! У тебя ж на лице написано, мол, в любой момент спрыгну с моста, чтобы покончить со всем этим.

Тогда я любила стоять наверху, на пешеходном мосту над дорогой.

— Я спрыгну с моста и покончу с собой? С чего мне прыгать?

— Ну, уж мне не известно.

Учитель Момои был высокий, худой, его черные с проседью волосы были гладко зачесаны назад. Мы всегда шли домой, взявшись за руки.

Подруга двоюродной сестры сделала мне вывеску: «Уроки игры на фортепиано». Сама вывеска приятного персикового цвета, а внизу нарисована клавиатура. Буквы и картина — ярко-синие. Довольно симпатичная вывеска и очень мне нравится.

У меня немного вещей. Пианино, эта вывеска, спортивная сумка с одеждой и кофемашина.

Её купил мне Момои. Тогда в ходу были только профессиональные кофемашины для кафе и ресторанов, а небольшие бытовые кофемашины для домашнего пользования еще не продавались. Эту машину он нашел и привёз откуда-то из Европы.

Уже девять лет прошло с тех пор, как мы расстались с Момои. И Соко уже скоро исполнится десять лет…

Пора возвращаться домой. Я всегда стараюсь приходить пораньше и быть вечером дома. Быть дома к тому времени, как Соко придет из школы. У меня в ежедневнике вклеены наклейки с нашими с ней фотографиями и вложен листок с её расписанием, на котором написано, во сколько каждый день заканчиваются уроки.

Понедельник — 15.10.

Вторник — клуб садоводства — 16.30.

Среда — 14.10.

Четверг — 15.10.

Пятница — 15.10.

Суббота — 12.10 (через неделю).

Конечно, бывает, что ей надо дежурить, и она задерживается, но в основном Соко всегда приходит вовремя.

•

Когда я пришла домой, мама сидела, грея ноги в тазу с горячей водой, и читала. У неё постоянно мёрзнут руки и ноги, и она часто так делает.

— Здравствуй, дочка! — сказала она, посмотрев на меня.

— Привет.

В школу я хожу с портфелем-ранцем и сумочкой с узором из вышивки. Эту сумочку для меня сшила соседка, когда мы жили в Сока. Эта сумочка такая красивая — на бежевом фоне вышиты ослик и тележка с цветами. Положив портфель и сумочку, я заглянула в мамину книжку.

— Что читаешь?

Мама показала мне обложку.

— «Звуки фортепиано», — прочла я вслух и спросила: — это про игру на пианино?

— Нет, просто повесть.

У мамы ужасно короткая стрижка. Она говорит, что как у киноактрисы Джульетты Мазины.

А я ношу длинные волосы, ниже плеч на пять сантиметров. Они ровно подстрижены сзади. Волосы у меня тонкие, приглаженные, не слишком густые, ну в точности как у мамы. Но она иногда с сожалением говорит, мол, вот бы тебе папины волосы, и при этом нежно гладит меня по голове. Мама говорит, что у папы очень сильные и здоровые волосы, густые и чёрные, правда их трудно укладывать. По её словам, я со спины похожа на отца, у меня позвоночник красивый и прямой, как у него, и что, мол, стоит только потрогать мою спину, и сразу всё поймёшь.

— А, чуть не забыла. Спасибо за это. — Мама вернула мне CD-плеер.

Я дала ей сегодня его послушать. Этот плеер мне подарили мои подружки: Ю, Маюми, и Тиёми. На память. Я часто меняю школы, поэтому часто получаю подарки на память. Я подарила им карандаши: красивые, с кошечкой, сидящей на кончике. Мама говорит, чтобы я написала подружкам письма. В Японии, куда бы ни переехал, приклей марку за 80 иен, и письмо дойдёт по любому адресу. Но я не люблю писать письма. Если отправить письмо, человек начинает ждать ответ, но даже если ответ очень ждут, вовсе не значит, что он придёт, и я ненавижу это чувство тревоги от напрасного ожидания. Школа, куда я сейчас хожу, уже третья по счёту. Мне нравится, что на заднем дворе есть разные лазалки из шин, наполовину вкопанных в землю.

Я стала переезжать с места на место, когда мне исполнилось шесть месяцев. Конечно, правильнее сказать, что это мама стала переезжать, а я, естественно, путешествую с ней.

— Ой, конфеты! — Я заметила на столе коробку. — Это от Итидзё-сан?

— Да, вот вернулся из командировки из Кобэ, нам привёз.

— А-а.

Итидзё-сан — это посетитель «Дэйзи»[1], мамин поклонник. Куда бы мы ни приехали, стоит маме выйти на работу, как уже через месяц у неё появляются два-три поклонника. Она сама смеётся, говорит, что это — как игра, среди этих поклонников есть и особенно прилипчивые. Но для мамы это — часть работы.

— Иди руки помой, умойся и можешь съесть конфетку.

Мама днём даёт уроки музыки, а вечером работает в «Дэйзи». «Дэйзи» — это название бара. Одними уроками фортепиано нам на жизнь не заработать. Что ни говори, у неё всего два ученика. Это — дяденька, который недавно ушёл на пенсию, и девочка из второго класса средней школы. Оба ходят только раз в неделю на утренний урок. Я могу в любое время играть на пианино всё, что захочу. Мама всегда играет мне любое произведение, которое я попрошу, но она не учит меня. Она говорит, что если заниматься серьёзно инструментом, то лучше с другим учителем, а я с другим не хочу. Мне нравится, как она играет. Особенно Баха.

Ранним вечером, когда я обычно делаю уроки, она сидит рядом за пианино и играет. За окном видно речку и магазин, где продаётся всякая всячина.

Это и вправду город, где нет ничего интересного. Сколько же мы здесь пробудем?

На ужин была жареная курица и тушёные овощи. Когда я съела всё, что было в тарелке, мама дала мне маленький пакетик фруктового молока. Мама всегда следит, чтобы я хорошо ела. Проводив её на работу, я вымыла посуду и села порисовать. Пока я рисовала цветы, зебру и газель, пришла соседка и принесла хурму — угостить нас. Из всех цветных карандашей у меня постоянно быстрее всего кончаются белый и чёрный.

— Вот молодец, одна дома остаёшься, — сказала соседка.

Она часто приносит фрукты или что-нибудь вкусное к ужину, чтобы меня угостить, но на самом деле она приходит проверить.

— Ты дверь хорошо закрыла? — спросила она и бросила быстрый взгляд на газовую плиту на кухне.

Мама говорит, что эта женщина всё время обо всём беспокоится.

— Она неплохая, — сказала мне мама.

— Да ведь это элементарно невежливо, — возразила я.

Мама немного подумала и ответила:

— Смотри на вещи шире.

Соседка продолжала:

— Ты только продукты убирай в холодильник. Если съесть что-нибудь с просроченной датой хранения, хотя бы тот же тофу[2], плохо будет.

Я съела только кусочек хурмы, которую принесла соседка, а остальное убрала в холодильник. Я привыкла быть по вечерам одна, потому что обычно мама работает вечерами и допоздна. Только однажды у неё была работа в дневное время. Но это — уже «в шкатулке». Это выражение «в шкатулке» понимаем только мы с мамой. Оно означает «уже проехали». Что бы ни произошло, даже самое хорошее, самое интересное — если это прошло, то никогда не вернётся.

— В этом нет ничего печального, — мамина фраза.

В тот день, когда она мне рассказала об этом, на ней была юбка с яркими цветами.

— То, что ушло в прошлое, уже никогда не изменится. Оно навсегда будет в прошлом. Я думаю, что только то, что с нами было, наше прошлое, и принадлежит нам. Оно только наше.

Так говорила мне мама, когда я, расплакавшись, поругалась с ней из-за того, что не хотела переезжать из города, где впервые смогла завести друзей.

— Человек складывает всё то, что с ним происходит, своё прошлое, в шкатулку. И из неё никогда ничего не теряется, можно не волноваться. Разве не здорово?

Иногда я воображаю себе эту шкатулку. Какой она формы, насколько вместительная, какая у неё крышка, какого она цвета. Мне кажется, что она украшена яркими цветами. Как мамина юбка.

Обычно я ложусь спать в 10 вечера. Я моюсь в ванне, чищу зубы, свою постель стелю, конечно же, сама, да и мамину тоже стелю я. Выключаю радио, которое вечно у нас включено, ставлю будильник на 7 часов, и мы втроём ложимся спать. Втроём — это я, Ари и розовый медвежонок. У розового медвежонка нет имени. Ари высотой примерно 10 сантиметров, киборг из белой резины, в правой руке у него пулемёт, а в левой — большой щит. Его выиграла мама в игровых автоматах. Мы втроём спим вместе уже много-много лет.

Иногда я играю в «смени место».

«Смени место» — это игра, которую я сама придумала. Я загадываю время, например час или два часа, а потом ставлю будильник. Когда, через загаданный промежуток, будильник звонит, я просыпаюсь и меняю наши места на постели. Например, сначала мы засыпаем в таком порядке: слева Ари, потом я, потом розовый мишка. Первый раз я меняю места так: я, потом мишка, потом Ари. В следующий раз — мишка, Ари, потом я. Так, по кругу, мы меняемся местами. Когда у мамы выходной, она тоже участвует в нашей игре. Вчетвером гораздо интереснее играть. Мы играем сразу на двух матрасах, моем и мамином, от края до края очень много места.

Из всех городов, где мы с мамой жили, больше всех я любила город Имаити. Там мы снимали квартиру в доме на втором этаже над банями. Именно там я впервые запомнила цвет солнечных лучей. Я смотрела в окно, греясь утром в огромной горячей ванне, помню цвет тёплой воды, запах пара.

Пожалуй, ещё, что было важного в нашей с мамой жизни, так это «метод Судзуки». По «методу Судзуки» работала музыкальная школа, где мама преподавала фортепиано и вокал. Она была на полной ставке преподавателя. По вечерам она не работала, и мы были вместе. На моей памяти мама не работала по вечерам только те восемь месяцев, когда мы жили в том городе.

По утрам я просыпаюсь в 7 часов. Мама возвращается очень поздно, поэтому по утрам спит. На завтрак у меня всегда овсяная каша и что-нибудь из яиц. Я готовлю завтрак сама. Самое любимое — это яйцо всмятку, но чаще всего просто болтунья: жарю, размешивая яйцо в сковородке. Следующее, что тоже часто готовлю, — это яичница-глазунья.

Сегодня утром как раз сделала глазунью. Когда выкладывала её на тарелку, даже желток яйца не разлился, и я подумала, что это первая удача, с которой начнётся сегодняшний день. Сегодня на физкультуре будем лазить по шесту, а у меня это упражнение хуже всего получается. Поэтому хороший знак как нельзя кстати.

Мама говорит, что Такахаги похож на Амиан — каждый день пасмурно, но сегодня здесь на редкость ясная погода. Амиан — это маленький городок на севере Франции. Если ей верить, то небо над этим городом круглый год затянуто облаками.

Я полила яичницу соевым соусом. Я считаю, что самое хорошее в этом блюде то, что его можно поливать и посыпать чем угодно. Обычно, конечно, можно просто посолить. Но когда к яичнице есть обжаренный в сливочном масле шпинат (ну это, конечно, на выходных, когда мама готовит завтрак), то вкусно будет, если полить каким-нибудь соусом. А иногда, как, например, сегодня, я экспериментирую с соевым соусом.

В окно на кухне непривычно ярко светит солнце, и серебряная поверхность возле мойки кажется белой. Из крана в мойке капает вода. Не так: кап, кап — потихоньку, а сильно: кап-кап-кап, кап-кап-кап. Наше с мамой обычное утро, какие часто бывают в последнее время.

Поев, я ставлю посуду в мойку, чищу зубы и надеваю носки. Когда я полностью собрана в школу, я иду в комнату, где спит мама, сказать, что я пошла. Мама вынимает руки из-под одеяла и гладит меня по голове. Потом она обнимает меня за голову и говорит немного охрипшим от сна голосом: «Счастливо!»

Но, кстати, сегодня я совсем выбилась из заведённого порядка. Я не могла отыскать носки, которые решила надеть. Я их искала, перерыв всё в ящике. Смотрела не только в ящике с носками, но и на других полках. И в корзине с грязным бельём. Я подумала, может они где-то с другими вещами, и посмотрела в мамином ящике. Он у неё тяжёлый и, когда открывается, стучит.

— Ты что делаешь? — Когда из-под одеяла раздался мамин голос, всё в комнате было верх дном.

— Да носки не могу найти, — ответила я в полной растерянности. — Белые такие, оборочкой заканчиваются, по краю тонкая тёмно-синяя полоска.

— Можно и другие надеть, — сказала мама, высунула руку из-под одеяла и помахала тонкой белой рукой.

— Они самые подходящие, — настаивала я. Я сегодня надела укороченные брюки, а в них при ходьбе видны щиколотки. Я вспомнила ещё одно место, где они могли быть, выбежала на балкон, но розовая корзина для постиранного и высохшего белья была пустой.

— Ничего не поделаешь…

Мама встала с постели и набросила на плечи толстый стёганый домашний кардиган, которым укрывалась поверх одеяла. Утром у мамы плохой цвет лица.

— Холодно, — мама потёрла рукой лицо и сразу надела носки. — Так, говоришь, белые и поверху оборочка…

Мама стала искать, но в тех же местах, где я только что посмотрела. Ящики комода, корзина с грязным бельём, балкон… Я всегда выхожу из дома в 8.05, но на часах было уже 8.15.

— Белые с оборочкой… Белые с оборочкой… — бормотала мама, продолжая искать.

В спальне немного темно оттого, что окно задёрнуто шторой и раздвижные двери закрыты. Я смотрела на мамину спину, и постепенно мне становилось грустно.

— Ну всё, хватит. Пойду в других.

Я выбрала голубые носки.

— Да подожди, сейчас те найдутся. Они же не могли испариться, — возразила мама, но я уже надела другие, закинула на спину ранец и взяла сумочку, подаренную соседкой из Сока.

— Мам, я так опоздаю!

Мама посмотрела мне в глаза, брови её поднялись вверх, будто говоря: «Ну ладно, ничего не поделаешь, давай иди в этих».

— Мам, я побежала, пока!

Я сунула ноги в кроссовки. На тумбочке для обуви стоит украшение — поделка из пластилина, которую я сделала во втором классе.

— Пока, моя хорошая! — Мама вышла в коридор, встала, скрестив руки, видимо ей было холодно, а когда я открыла дверь, прищурила глаза от яркого света.

— Ой, какая погода хорошая!

— Ага.

Из-за двери потянуло холодным воздухом.

— Ну, давай, чтобы всё хорошо прошло!

— И у тебя, мамочка! — ответила я ей и закрыла дверь.

В конце лестничной площадки я увидела идущую соседку с мешком мусора.

Сегодня четверг. На физкультуре надо будет залезать на шест.

А что касается тех носков, то мама их потом нашла. Они упали и лежали в проёме между стеной и стиральной машиной.

На работу я езжу на велосипеде. Я сама выросла в Токио, но за девять лет наших переездов мы жили в разных маленьких городках (исключая сам Токио), тихих и плотно застроенных, где часто бывает, что или зайдёшь не туда, или дверью ошибёшься.

Однако кроме Токио, в любом из этих небольших городков лучше ездить именно на велосипеде. И людей, и машин мало, улицы широкие, а ветер разносит запах травы и деревьев. Особенно приятна дорога домой. Уже давно за полночь, вокруг ни души. Платок у меня на шее развевается на ветру.

Я еду домой по тёмной дороге, над которой в небе замёрзли звёзды. Иногда я привстаю над сиденьем и, как мальчишка-школьник, со всей силы кручу педали.

«Дейзи» — небольшой бар, и в нём работают, кроме самой хозяйки и бармена, я и ещё одна девушка по имени Махо. Мне 35 лет, а Махо — 29, но на работе, само собой разумеется, мы приуменьшаем свой возраст.

В этом баре работается легко. Не хочу хвастаться, но в каком бы клубе или баре я ни работала, никогда я не ухожу с работы из-за какого-то происшествия. Всегда увольняюсь только из-за того, что переезжаю в другой город.

Но, как говорил Момои, на работе ничем не выделяться и уметь сблизиться с другими людьми — совершенно разные вещи.

— Ты не умеешь сближаться с людьми в коллективе, — часто повторял мне Момои, — ты не противопоставляешь себя другим, но и не идёшь на сближение. В принципе это не плохо, но иногда ты отгораживаешься от окружающих.

Есть одно качество, которое придаёт мне уверенность в себе.

За это меня особенно ценят в любом месте, где бы я ни работала, даже больше, чем за умение обхаживать посетителей. Это качество — моё умение наводить порядок. Мой конёк во время уборки — это тщательно вытирать пыль, и я умею очень результативно распределить силы.

Например, я аккуратно протираю всё, вплоть до обратной стороны круглых тяжёлых барных табуретов, переворачивая их по одному. Даже когда мы убираем на следующий день после того, как потравили тараканов. В такой день все заходят в помещение, с неприязнью вытирая ноги, а я прихожу на работу в более воодушевлённом, чем обычно, настроении, с каким-то зерном надежды в душе, с боевым настроем.

Наш бар работает до двух часов ночи, но если приходится обслуживать припозднившегося клиента, то бывает, задерживаемся и до трёх часов. Но бывает и наоборот: все посетители расходятся в первом часу ночи, и ты сидишь, ничего не делая.

Мы с Махо часто, после того как закроем бар, выпиваем по чашке кофе и только потом идём по домам. От кофе и глаза раскрываются, чтобы спать не хотелось, и мы переключаемся с работы на личные дела, чтобы домой идти со свежей головой.

Махо живёт со своим парнем.

Она как-то, смеясь, сказала:

— Он позволяет мне платить за него.

Она красивая, на левой руке всегда носит тонкий золотой браслет. Говорит, что это он ей подарил.

Сегодня она рассказала, как в семнадцать лет сбежала из дома с одним парнем и тем самым доставила много горя родителям.

Когда Махо смеётся, она немного наклоняет голову.

Кофе, что мы с ней обычно пьём, — растворимый. Я пью очень крепкий, а Махо любит послабее и кладёт в кофе немного молока и сахара.

— А как у тебя с родителями? — спросила меня Махо.

Я наклонила голову.

— Ну… что рассказывать, я давно их не видела.

Махо в ответ только потянула «A-а» и посмотрела на меня добрым, полным сочувствия взглядом.

И вот я кручу педали велосипеда, разрезая ночной ветер, еду домой, где меня ждёт дочь…

Когда я вернулась, Соко, как обычно, спала рядом с двумя игрушками, которые она берёт с собой в постель. Я посмотрела на её спящее лицо и невольно прилегла рядом — так, чтобы чувствовать её дыхание.

Немного влажное дыхание спящего ребёнка. Я коснулась её лба и удивилась, насколько холодными были мои пальцы. Соко обычно довольно крепко спит, и сейчас она даже не пошевелилась. Тихое размеренное дыхание. Я несколько раз провела по её чёлке замёрзшими пальцами. Я касалась лба Соко, и у меня возникало то же самое ощущение, как тогда, когда я гладила Его лоб.

В такие мгновения мне кажется, что время замирает. Кажется, будто мы с Соко замурованы в этой ночи навеки. Ночь такая долгая. Бесконечно долгая, всепоглощающая тишина. Это чувство у меня возникло давно. При этом ночь не вызывает у меня неприязни. В то время, пока мы жили с Момои, он ложился спать рано, а я, наоборот, всегда засиживалась допоздна.

Я родила Соко тоже ночью. Уже приближался рассвет. Я лежала в роддоме, в палате на четверых, но две кровати были пусты. Узкое пространство, где стояла моя кровать, огороженное шторой из белой ткани и стеной, было очень тихое, аккуратное и на удивление уютное. Внизу под окном было видно автостоянку. В изголовье кровати лежала книга, которую я начала читать, и бутылка для питья с ледяной водой.

Интервалы между схватками становились всё меньше. Я была одна.

Я знала, что дома не спит и ждёт Момои. Он не находит себе места, принимается разбирать книги, но бросает это занятие. Заваривает чёрный чай по всем правилам и не прикасается к нему. Чай остывает, и Момои заваривает его снова. Он ждёт меня. Я это знала… И всё-таки я была одна среди бесконечно долгой ночи.

В перерывах между схватками я впадала в сон и видела во сне Его. Это было как будто предрешено. Каждый раз один и тот же сон. Во сне мы с Ним смеялись. Каждый раз я замечала: «Какой красивый у Него лоб».

Соко родилась в три часа пятьдесят минут. Она была очень маленькая, голос её был очень тоненький. Она еле-еле избежала кувеза.

Была безлунная майская ночь, и только звёзды ярко сверкали. Сверкали высоко в небе, за окном, занавешенным белой шторой… В небе над автостоянкой.

Соко заворочалась под одеялом.

— Мама? — Она чуть приоткрыла глаза.

— Извини, я тебя разбудила, — сказала я и, укрывая спящую дочь, обняла её. — Я пришла. Ничего не случилось, пока меня не было?

Соко обняла меня обеими руками за шею и ответила:

— Хорошо, что ты вернулась, мамочка. Ничего не случилось. Со мной ведь был Ари.

Я посмотрела на крохотных кукол, которые лежали на подушке возле дочери, и улыбнулась:

— Да, конечно.

Ари — это робот-киборг, сделанный из резины. На спине у него что-то вроде джет-мотора, и он вооружён, что называется, до зубов.

Я разомкнула её руки, которыми она обхватила меня за шею. Соко опять заснула. Маленькие ноготки по-детски покрашены нежно-розовым цветом. Скорее всего фломастером.

Я потеплее укрыла ей плечи, встала и пошла смыть косметику.

•

Мы с Рикако подружились на физкультуре. И я, и она плохо лазаем по шесту. Этот шест стоит у ворот школы, как войдёшь сразу налево от здания школы, получается в самом дальнем углу.

— Лезть-то надо за счёт силы рук, — заметила я.

Рикако нахмурила брови и, внимательно наблюдая, как лезет мальчишка, сказала:

— Думаю, что за счёт силы ладоней и ступнёй.

Рикако подстрижена коротким карэ с такой же короткой чёлкой, а на рюкзаке у неё брелок с покемоном Мю.

На большой перемене, после того как поедим, мы с ней играем на заднем дворе школы, бегаем, качаемся на качелях. И так каждый день. На заднем дворе кроме качелей есть лазалки из шин, печь для сжигания мусора и полянка с цветущим клевером. Не могу объяснить почему, но я очень люблю задний двор школы. И в какой бы школе я ни училась, а я сменила уже несколько школ, в каждой я гуляла именно на заднем дворе.

— Ну, так ты живёшь вдвоём с мамой, — сказала Рикако, когда мы сегодня качались с ней на качелях — А домашнее животное у вас какое-нибудь есть?

— Нет, никого.

Я считаю что, когда качаешься на качелях интереснее тот момент, когда ты поднимаешься вверх, а не опускаешься вниз. Когда ты поднимаешься вверх, ты отталкиваешься от земли, а когда опускаешься вниз — сидишь, ничего не делаешь, и качели сами опускают тебя.

— А у меня кошка живёт, — продолжает Рикако.

Интересно подскакивать немного вверх, в тот момент, когда качели резко поднимаются. Мне это очень нравится.

— А как твою кошку зовут?

— Гу, — отвечает Рикако.

— Гу?! — переспрашиваю я.

— Гу, — говорит она.

Я подумала, какое-то странное имя. Она сказала, что это имя придумал её папа.

Отталкиваюсь от земли. Моя половина качели летит вверх. В тот момент, когда Рикако бухается на землю, я немного подскакиваю вверх. На этих качелях интереснее всего качаться в пасмурные дни.

За пять минут до начала урока звенит звонок. Во всех школах один и тот же дурацкий звук.

— Можно как-нибудь прийти к тебе в гости поиграть? — спросила Рикако, вставая с качели.

Когда я пришла из школы домой, мама играла на пианино. Хорошо темперированный клавир Баха. Я сразу узнала её игру, потому что звуки инструмента были слышны на улице. Она всегда сильно ставит акценты, когда играет.

— Привет, мам!

Я поставила портфель, вымыла руки и лицо.

— Здравствуй, дочка!

Мама, сидя за инструментом, обняла меня за плечи и прильнула своей щекой к моей.

— Какие холодные, — сказала она, улыбнувшись.

— А, да! Вот — из школы принесла, для родителей, — я стала рыться в портфеле в поисках нужных бумаг. Объявления из школы, проверенные контрольные, письмо для родителей… Я никак не могла их достать, и мама стала сердиться.

— Что интересного сегодня было в школе? — спросив, мама закурила сигарету и подошла к кухонному столу заварить кофе.

— Да ничего особенного, всё как всегда. Вот — нашла, — я передала маме листок с объявлением и взяла конфету из коробки на столе. Наверное, маме опять подарили посетители на работе. Как она любит повторять — она берёт необходимые калории, питаясь сигаретами, кофе и шоколадом.

— Как лыжная секция?!

Она спросила каким-то не своим голосом, а потом замолчала, поэтому я приготовилась к обороне. В таких ситуациях надо быть очень осторожной.

— Я тебе не разрешаю ходить на лыжи. Ты поняла? Нельзя! — Выражение лица у неё стало жёстким. — Я прошу тебя, больше так не делай! Ты не понимаешь, как это опасно!

Я доела конфету и не спеша, собираясь с мыслями, осторожно попробовала ей всё объяснить.

— Мам, там с нами инструктор. И, кроме него, вместе с нами катаются другие учителя.

— Нет. Категорически нет! — Мама прервала мои уговоры и обняла меня. Секунда, две, три, четыре, пять… не отпускает. Мамин запах, в котором смешаны запахи шампуня, сигарет и духов.

— Ну всё, я поняла, — смирившись, сказала я, зажатая в кольце её рук. — Я всё поняла, отпусти меня. Всё, больше на лыжи не пойду.

Она ещё раз крепко прижала меня к себе. А потом ослабила руки и отпустила. За этот короткий промежуток её глаза и нос покраснели. Когда у мамы наворачиваются слёзы и она вот-вот заплачет, у неё сразу краснеют глаза и нос. Сразу видно, что плачет.

— Прости меня, — мама извинилась, как будто она девочка, которую отругали.

— Ну ладно, мам. Я и сама не сильно хочу ходить в эту секцию, — сказала я, а мама смотрела на зажатую в пальцах сигарету. У нас с мамой иногда случаются такие ссоры.

— У тебя пепел с сигареты упал! — заметила я.

Она посмотрела сначала на сигарету в руках, затем перевела взгляд на пол и сказала тихим голосом: «Ну и пусть». Кофемашина затарахтела — кофе готов.

•

— Ну, ты же не такая наивная, чтобы верить всему этому? — спросила меня Махо.

Она присела на барный табурет и стала крутиться на нём. На ней мини-юбка «под зебру» и туфли на шпильках, те, что оставляют вмятины на полу.

— Ты же на самом деле не веришь в то, что мужчина, который ушёл десять лет назад, снова вернётся, — повторила она.

В нашем баре сегодня нарядили новогоднюю ёлку. Маленькая искусственная ёлка. Я отпила кофе и вместо ответа улыбнулась. Махо резко подёрнула тонкие брови, выразив якобы своё удивление, но было ясно, что она, конечно, не удивляется. Она подпёрла щёку рукой, облокотившись на стойку, и прикурила тонкую сигарету с ментолом.

Я смогла рассказать ей всё только как некую историю. А все истории рассказываются не для того, чтобы люди удивлялись или поражались услышанному, как чему-то необычному.

— Столько страданий из-за таких людей! — Она красиво вытянула губы и выпустила струю дыма. У неё длинные ногти, и на одном из них наклейка с изображением плюшевого медвежонка. Сам медвежонок светло-коричневый, на шее завязан красный бант.

— Симпатично, да? — Махо заметила мой внимательный взгляд и не без удовольствия отреагировала. — Это специальная наклейка на ногти.

Она открыла сумочку, лежащую на коленях, достала листок с наклейками и протянула мне:

— Может, приклеишь себе?

Я засмеялась и замотала головой:

— Нет, не стоит.

Я играю на фортепиано, поэтому всегда стригу ногти коротко, и суставы на руках у меня плотные и широкие.

— Ну ладно, одну, пожалуй, возьму, — сказала я, вспомнив маленькие ноготки Соко, неловко покрашенные нежно-розовым фломастером.

На следующий день я слегка простыла, поэтому решила на улицу не ходить, и после обеда читала. Я вновь взяла уже затёртую от перечитывания книгу в жёлтом переплёте из серии «Библиотека чтения». Когда-то давно её подарил мне отец Соко.

«Всё, теперь голова мне будет нужна, только для того, чтобы шапку носить!»…

На этой фразе, которую произносит главный герой, мне всегда становится грустно.

Может, это окончательно разочаровало бы Махо, но я ни разу не сомневалась в Нём. Он ведь обещал мне, что обязательно меня найдёт. Он обещал, что, где бы я ни была, что бы ни делала, Он обязательно меня найдёт.

Если бы кто-то видел, с каким выражением глаз Он мне это говорил, то сразу бы поверил! В это нельзя не поверить. Даже если Его обещанию не суждено сбыться, я никогда в жизни не усомнюсь в Нём.

•

Сегодня всю ночь мама ужасно кашляла. Она, похоже, совсем не спала и, когда я проснулась, уже встала и пила кофе. Температуры у неё нет, но, наверное, болят мышцы живота от перенапряжения, ведь кашель был очень сильный.

— Я и «мышцы живота»! Как тебе такое в голову пришло! — сказала мама как-то без настроения.

Сегодня на завтрак даже яблоко было!

— Просто рано проснулась, вот и собрала на стол. — Мама почистила мне яблоко. Она вырезала из него зайчика, очень красиво!

— Тебе страшно, когда ты приходишь в новую школу? — спросила меня Рикако. Она сидела на качелях, и из-за железной ручки, за которую обычно держатся, были видны её трусы. Сегодня на ней была синяя юбка.

— Да не особенно, — ответила я.

Я сказала неправду. Когда я иду в новую школу, я просто дрожу от страха и волнения, как дурочка. Я никак не могу уснуть накануне вечером; утром, когда проснусь, ничего не лезет в рот. А в школе всё: и двор перед школой, и стеллажи под обувь на входе, и коридор, и учительская — ну просто всё вызывает неприязнь, у меня возникает чувство, что я никогда и ни за что не смогу привыкнуть к новой школе. Больше всего меня раздражают плакаты, развешанные по стенам: «Мойте руки с мылом!», «Не бегайте в коридоре!» и всё в этом роде. Когда я прохожу мимо них, я чувствую себя абсолютно чужой, «новенькой».

— Надо же… — протянула в ответ Рикако и посмотрела в сторону.

Перед тем как идти в новую школу, я сама себя настраиваю. Говорю себе, что вовсе необязательно привыкать к новому классу, необязательно заводить друзей… пока я сама себе повторяю эти мысли, я начинаю верить в их правоту, и на душе становится спокойно. Становится нестрашно идти хоть в какую новую школу.

На заднем дворе много тени. Особенно в углу здания школы — там постоянная тень. Там всегда влажный воздух и приятная прохлада. Там растёт трава и мох. За пять минут до начала урока раздаётся звонок, все возвращаются в класс. Когда все уходят, я остаюсь одна — постоять в тени. Я прислоняюсь спиной к стене здания и закрываю глаза. Я чувствую холодную землю и глубоко вдыхаю запах белой шершавой стены. Это длится всего пару секунд. Потом я бегом несусь в класс, чтобы не опоздать к началу урока.

— Мама, почему мы всё время куда-то переезжаем? — однажды я спросила маму.

Помню, это было как раз тогда, когда мы переезжали из Сока. Конечно, я хотела знать почему, ведь это был шестой переезд за мою жизнь, а мне было всего шесть лет. Я не помню только первые два переезда, потому что была совсем маленькая.

— Тебе не нравится переезжать? — Мама сидела за пианино, держа в правой руке карандаш, а в левой сигарету. Не выпуская их из рук, она посадила меня к себе на колени.

— Тебе понравился этот город?

Я молчала. Я и сама не знала, что именно меня раздражает — или как бы мне хотелось, чтобы было.

Я опять задала тот же самый вопрос:

— Почему? Почему мы всё время должны переезжать?

И мама, несколько раз прикоснувшись губами к моим волосам, ответила:

— Потому что мы с тобой сели в божественную лодку и должны плыть.

— В божественную лодку? — переспросила я, но она больше мне ничего не объясняла.

— Да, в божественную лодку.

Она спустила меня с коленей, и наш разговор на эту тему был закончен.

В первый понедельник декабря мы с мамой отмечали папин день рождения. Мама никогда не пьёт вино, но только в этот день, каждый год, она выпивает бокал красного вина. Я тоже немного отпиваю. Потом она играет на пианино, и мы вместе поём «Хеппи бёздэй».

Мы отмечаем четыре дня рождения в году: мамин, мой, папин и Момои. Учитель Момои — это бывший мамин муж. Он был преподавателем музыки в университете, у него было спокойное и доброе лицо, и он великолепно играл Баха. Так говорит о нём мама. Когда я только родилась, первые шесть месяцев, пока мы не начали эти переезды, он был мне вместо отца.

Потом мы с мамой фотографируемся.

— Иди сюда, сфотографируемся, — говорит мама, и я встаю так, как она просит. Она сидит, а я становлюсь перед ней. Мы замираем, прижавшись друг к другу, и смотрим в объектив камеры, поставленной на автомат. С особым звуком начинает мигать лампочка, потом «чик» — и в тот же миг вспышка. На фотографии будут наши улыбки.

Мама обязательно фотографирует меня на каждый папин день рождения. Говорит, что когда-нибудь покажет ему эти фотографии. На них я, становящаяся всё взрослее, и мама, которая совсем не стареет… Разумеется, это она сама про себя говорит.

Я думаю о папе. Но я знаю о нём совсем немного. Его имя и фамилию, дату рождения, вес и рост десятилетней давности. Знаю то, что у него были густые, непослушные чёрные волосы, спина похожа на мою, вернее, моя спина похожа на его; что он готовил очень вкусные коктейли, что когда он два дня не брился, на третий день у него было очень сексуальное лицо. Ну, пожалуй, и всё. Из всего этого нет ничего, что бы я знала и помнила сама.

Ростбиф с жареным луком, который мама всегда готовит на папин день рождения, конечно, очень вкусный, но если говорить правду, я не очень люблю этот день. Мне больше нравится день рождения мамы, мой и учителя Момои.

— Будешь торт? — спросила мама и поцеловала меня в щёку.

— Буду, — ответила я и пошла на кухню за тарелкой. По радио передают прогноз погоды на английском языке.

Не знаю почему, но в папин день рождения мне всегда немного грустно. Думаю, что это потому, что мама всегда немного грустная в этот день.

•

Когда я сказала, что хочу развестись, Момои не удивился.

Произнёс лишь одну фразу: «Прости меня». Я не обязана была ему говорить про Соко. Не обязана была говорить о том, что у меня скоро родится ребёнок. Разумеется, сейчас, когда всё в прошлом, чего уж вспоминать…

Глядя на спящее лицо дочери, я допила остатки вина. В честь Его дня рождения. Помню, раньше мы с Ним часто пили вино. Он всегда пил очень красиво, небольшими глотками, не спеша. Когда Он пил, я представляла себе, как эта жидкость течёт по Его горлу, проходит внутри груди и достигает желудка. Она непременно приносит пользу Его организму. Вот как Он пил!

Мы пили с Ним даже днём. В глубине магазина музыкальных инструментов, где Он работал. Это был очень узкий и тесный магазинчик, который хотелось назвать проходом или коридором. В основном в нём продавались гитары. В глубине располагалась маленькая стойка, за которой мы сидели. Эта стойка одновременно служила и витриной, поэтому в ней были выставлены небольшие синтезаторы, губные гармошки и кастаньеты. Туда не проникало солнце, поэтому даже днём там было темно, а зимой там стоял небольшой электрический обогреватель. Это был наш уголок, где мы пили вино. Бывало, мы выпивали бутылку на двоих. Мы говорили с ним о музыке. Я узнавала много нового, например, о «Битлз», а я рассказывала ему о Бахе.

Вечерами мы пили ещё больше. Мы ходили по небольшим ресторанчикам, то в одно заведение, которое держали две женщины, которые готовили всякие домашние блюда, то в испанский ресторанчик, расположенный в подвале, то в забегаловку с вывеской «Самые вкусные сардельки в Токио».

Мы часто пили до самого утра. А на рассвете целовались на дороге, когда заплетающейся походкой возвращались домой.

Я всё время думала, как было бы здорово, если бы это был незнакомый город! Вот если бы это был незнакомый город, а в нём был бы наш дом, и мы бы шли сейчас именно в наш дом.

Учитель Момои называл нас в то время последними пьяницами. Последними пьяницами, не знающими стыда…

Я открыла окно. Теперь я всегда смотрю, какая ночь окутывает город, в котором мы живём. Из окна видны речушка, бакалейная лавка и телеграфный столб. На столбе висит знак «Школа». Он указывает на школу, где учится Соко.

Соко спит в кремовой фланелевой пижаме, на большом пальце ноги у неё наклейка с изображением плюшевого медвежонка. Я, облокотившись на оконную раму, перевела взгляд вниз на свои ноги. На большом пальце правой ноги у меня тоже приклеена наклейка с медвежонком. Её наклеила мне дочь.

— Теперь у нас одинаково! — сказала она, очень довольная.

Допив вино, я закрыла окно. Я почувствовала, как руку пронзил холодный ветер. Быть может, завтра уже выпадет первый снег.

Мама велела купить огурцы, зелень аралии и фрукты, какие понравятся… Небо голубое, ветер тёплый, и у меня в кошельке тысяча пятьсот иен.

Наступила весна, и вот я в четвёртом классе. Четвёртый «Б». Учитель у нас остался прежний, кружок, в который я буду ходить, всё тот же — садоводство. С четвёртого класса началась общественная работа в школьных комитетах, и я стала физоргом класса. У физорга обязанностей немного. Всего два дела: перед уроком физкультуры надо построить класс в две шеренги, но, честно говоря, все и сами хорошо строятся; и ещё, надо достать из кладовки спортивный инвентарь для урока.

На прилавке в овощной лавке две упаковки огурцов: шесть штук за 320 иен и три штуки за 280 иен. Я задумалась, какие лучше купить. Шесть штук дешевле, но мы с мамой, наверное, всё не съедим. Аралия очень хорошая, с белым толстым стеблем. Из фруктов мне понравилась клубника.

— Ты всегда такая умница! — похвалил меня продавец из овощной лавки, протягивая сдачу.

С Рикако мы составили «клятву дружбы».

Вот она:

Вот какая клятва.

С начала четверти уже две недели мы соблюдаем нашу клятву.

У мамы стало на одного ученика по музыке больше. Это 26-летняя домохозяйка. Она совсем недавно переехала из Токио, и Такахаги её «утомляет». Она занимается по субботам после обеда, и я слышала их разговор, когда после урока они пили чай.

— Что это значит «утомляет»? — спросила я маму, когда мы вместе вечером пошли мыться.

— «Утомляет»? — переспросила мама, намыливая тело тонкой банной мочалкой. У мамы такое красивое белое тело. И круглая грудь, и изгиб линии от живота к бёдрам.

— Да. Помнишь, ты днём разговаривала с женщиной — новой ученицей? Она сказала, что этот город её «утомил».

— А-а… — сказала мама и плеснула на себя горячей водой, смыв пену. — Скучно — вот что это означает. Скучно и надоело всё. Вот что означает «утомил».

— Я так и думала… — сказала я.

Я зачерпывала ладошкой воду, и она стекала обратно в ванну. Я так и думала, что у этого слова примерно такое значение.

Мама засмеялась. В ванной пахло сладким ванильным ароматом геля для душа. Потом мы с ней залезли в горячую ванну. Я досчитала до пятидесяти и вылезла из ванны раньше мамы, выпила молока и пошла спать.

У нас заведено, что после горячей ванны я всегда пью молоко. Мама сама молоко не любит, но говорит, чтобы я каждый день его пила. Говорит, что оно полезно для здоровья, и я непременно должна его любить. Потому, что мой папа его любил. Это кажется странно, но я молоко на самом деле люблю. Оно особенно вкусное после горячей ванны. Когда его пьёшь, такое ощущение, будто оно плавно растекается по желудку, лёгким, сердцу, по всему телу…

Вот я и дошла до нашего дома. Возле подъезда столкнулась с хозяйкой.

— Здравствуйте! — поздоровалась я.

Она остановила взгляд на полиэтиленовом пакете с покупками, из которого выглядывала зелень.

— Ой, Соко, да ты в магазин ходила. Вот молодец, маме помогаешь! — похвалила меня она.

Я не знала, что и ответить. И я, и мама считаем, что нет ничего особенного в том, чтобы помочь по дому или сходить в магазин.

Во дворе нашего дома сейчас цветёт форзиция.

•

Не люблю весну. Она наводит на меня тоску. Раздражает вся эта пробуждающаяся растительность. Кошка, которую прикармливают в торговой фирме «Магазин автозапчастей Уэда», обязательно заглядывает мне в лицо, когда я прохожу мимо. Даже если она дремлет, специально просыпается и смотрит. Здание фирмы Уэда — старая деревянная постройка, выкрашенная белой краской, входная дверь всегда открыта настежь. Рядом с этим зданием автостоянка, там эта кошка и живёт.

— Ну что? Что тебе нужно? — сказала я вслух, бросив на кошку пронзительный взгляд, и прошла мимо. Сегодня воскресенье, и погода хорошая! В библиотеке, до которой на автобусе ехать минут двадцать, я взяла три книги. Все детективы. До того как мы стали путешествовать с места на место, я никогда не пользовалась библиотекой. Но, записавшись, я поняла, насколько это удобная вещь. Во-первых, не прибавляется лишних вещей в доме. Это очень важно. Я и в детстве не любила, когда в доме много вещей, но после окончания университета моя привычка не обременять себя лишним имуществом только усилилась. Мне гораздо легче выбросить вещь, чем её хранить.

Момои время от времени наставлял меня:

— Эта твоя привычка говорит о том, что ты не хочешь нести ответственность за то, как ты живёшь. Ты никогда не успокоишься и будешь всю жизнь так себя вести?

В самом деле, обладание одной вещью, потом второй, третьей привязывает человека к месту. Библиотека в этом городке расположена с одной стороны бетонного здания, вытянутого по бокам. Она небольшая, но очень уютная. Я не езжу на машине, но перед библиотекой есть довольно просторная парковка, чтобы можно было приезжать сюда на автомобиле. В библиотеке есть такие плюсы, как, например, то, что ты можешь взять почитать совсем новую книгу (правда, тебе придётся её заказать и немного подождать). И то, что, если библиотечная книга оказалась скучной, это не так раздражает — ведь ты её не покупал.

Сегодня утром, когда мы с Соко завтракали, в дверь позвонили. Я открыла: в дверях стоял невысокий, чуть полноватый мужчина. Я его не знала и собралась закрыть дверь, но Соко из-за моей спины его окликнула:

— Такада-сан!

— Такада-сан? — переспросила я.

Я стояла с глупым видом, а этот «Такада-сан», увидев Соко, успокоился и обратился ко мне:

— Вот… я приготовил. Возьмите, пожалуйста…

Красная фасоль. Миска сверху затянута пищевой плёнкой.

Плёнка запотела изнутри. Я взяла миску, ещё тёплую снизу.

По словам Соко, Такада-сан — сосед сверху и, кажется, он живёт один. Раз он с самого утра варил фасоль, значит, либо у него уйма свободного времени, либо он очень хозяйственный — одно из двух. Я поблагодарила и закрыла дверь.

Я не люблю весну, но весенний ветер мне приятен. Я решила прогуляться чуть подальше и пошла вдоль железнодорожной ветки по песчаной дорожке. Мне нравится, что во время прогулки можно уединиться.

Когда я вернулась домой, Соко рисовала, сидя за столом на кухне. На рисунке — «Диснейленд». Я обещала ей, что на майские праздники мы поедем в Диснейленд.

— Очень хорошо получается! — похвалила я, проверяя в холодильнике, что Соко купила.

На большом листе для рисования яркими цветными карандашами нарисованы маленькие человечки, напоминающие Белоснежку и её гномов.

•

После обеда я делала уроки под мамину игру на фортепиано. Надо было решить задачи по математике и раскрасить контурную карту. Мама сегодня играет только популярные мелодии.

Я вспомнила мальчика Макото из города Имаити. Он был сыном хозяина общественных бань, над которыми мы с мамой снимали квартиру, и был старше меня на год. У него был брат, но он был совсем маленький, только родился, и Макото не мог с ним играть. У Макото были рейнджеры, розовый мяч, поезд… Он давал мне любую игрушку поиграть.

Потом вспомнила бабушку из города Сока. Это она сшила мне сумочку в подарок, когда я пошла в школу. Она жила вместе с дочерью и зятем, но, похоже, у них с дочерью что-то не ладилось. Именно в том городе я запомнила смысл выражения «не ладится в отношениях». Когда мы уезжали оттуда, у неё в глазах были слёзы.

Потом мы жили в Кавагоэ. Наш сосед из соседней квартиры каждый вечер устраивал стирку, и я боялась стука и вибрации его стиральной машины, стоящей на лестничной площадке… Кроме этого соседа, у меня нет других неприятных воспоминаний. Поблизости было несколько дешёвых магазинчиков со сладостями, и в той школе жили кролики.

Больше всего я не любила город Такасаки. Мы жили там два года, перед тем как переехать в Имаити. Я была тогда совсем маленькая и плохо его помню, но я не любила ходить в садик и каждый день плакала, когда мама уходила. В мёртвый час только я одна не могла уснуть. Мне казалось, что не спать нельзя, и я лежала, делала вид, что сплю, и старалась перетерпеть это время. В комнате было темно, а на улице светлым-светло. Я лежала, как будто сплю, и слушала сонное дыхание других детей.

— Ой, «Close to you»!

Эта мелодия радостная и очень красивая, поэтому мне нравится. Я знаю слова только небольшого отрывка: «Just like me, they long to be. Close to you». Как только мама заиграла это место, я прекратила делать уроки, присела возле неё и запела под аккомпанемент. Когда песня закончилась, мама зааплодировала мне.

Города, где мы жили до Такасаки, мне не запомнились. Вроде по одному году мы прожили в Маэхаси и в городке Амацукоминато.

Мама часто в шутку говорит:

— Мы с тобой — вороны-путешественницы.

Когда мой рассказ услышала Рикако, у неё заблестели глаза: «Как интересно!»

Но когда я пытаюсь сравнить ворон-путешественниц и тех, кто ими не является, я не знаю, кем быть интереснее. Ведь с самого рождения я была только вороной-путешественницей и по-другому не жила.

— Как ни крути… — размышляла я, грызя кончик цветного карандаша (когда грызёшь кончик карандаша, ощущаешь приятный вкус дерева, но мама, если застаёт меня за этим, ругается), — как ни крути, мы с мамой не можем изменить ход нашей жизни. Мы будем воронами-путешественницами, пока не встретим папу.

•

Я играла на пианино часа два, и незаметно наступил вечер. Мы с Соко пошли прогуляться к морю. Вечерами, когда мне не надо на работу, мы всегда так делаем. Соко как раз закончила делать уроки. Она сказала, что возьмёт с собой розового медвежонка.

Несмотря на то, что сегодня день тихий и ясный, море неспокойно: волны высокие. Я почувствовала радость от этого. Я больше люблю шторм, чем морскую гладь. Холодный ветер. Возле утёса волны разбиваются о скалы, разлетаясь на миллионы брызг. Это великолепно! Вдоль государственного шоссе № 6 тянется белый песчаный берег моря.

Мы идём вдоль взморья. Соко где-то подобрала прут и волочит его за собой. В другой руке она крепко сжимает розового медвежонка.

— Пойдём до того крайнего утёса? — спросила я, показав вдаль.

Она немного подумала, потом сказала:

— А это далеко?

— Как обычно. — Я улыбнулась и, как ни в чём ни бывало, продолжила идти вперёд. Моя юбка развевается на утреннем ветру. — Твоя мама любит ходить пешком!

Позади меня Соко с недовольным видом буркнула:

— Да, я знаю.

— В этой длинной юбке очень легко идти. Может, поэтому мне нравится ходить пешком.

На эти слова Соко уже ничего не ответила. Я оглянулась, ожидая её ответа. У неё был немного озадаченный вид.

— А в брюках-то двигаться ещё удобнее, — наконец сказала она.

— Да, пожалуй.

Честно говоря, я не люблю носить брюки. И Момои тоже не нравилось.

— Когда идёшь в юбке, тебе приходится поправлять подол, и от этого возникает ощущение реальности того, что ты ИДЁШЬ! — мне ничего не оставалось, как ответить ей таким образом.

— Не понимаю, отчего все женщины хотят одеваться как мужчины. — часто говорил Момои. Мне нравился его классический вкус, его привычка всегда надевать шляпу, когда он выходил на улицу.

— Ой, стёклышко! — я подобрала синее стёклышко, лежавшее у ног, и протянула Соко. На берегу моря всегда попадается много стекляшек. Они всегда отмыты, отшлифованы волнами и песком, гладкие, с округлыми краями. Их поверхность присыпана белой пылью, как от жёсткой старательной резинки с добавлением кварцевого песка. Если смочить стекло водой, оно станет прозрачным, потом, когда стекло высохнет, на его поверхности опять останется этот белёсый налёт.

— Похоже на леденцы! — Когда-то я сказала это Соко, положив в рот стёклышко, как будто это и в самом деле конфетка. Соко так обрадовалась! После того случая она всегда собирала стёклышки и приносила домой.

У Соко были заняты руки прутом и медвежонком, и я вместо неё понесла стекляшки.

— Ой, мам, подожди, тут ещё есть.

Соко одну за другой подбирает стекляшки. Если зажать их в ладони и встряхнуть, слышен холодный звук.

Весеннее море. Небо всё темнеет и темнеет, становится сине-серым, и только облака остаются неизменно белыми.

На обратном пути надо зайти в мясной магазин, купить куриное филе. Соко купила много огурцов, и я хочу приготовить салат с отваренной на пару куриной грудкой.

•

На обратном пути нам встретилась тётенька из ресторанчика, где готовят суп с лапшой рамэн.

Я поздоровалась с ней, она в ответ разулыбалась:

— А, Соко! Давно не виделись! Ты ходила гулять?

Мама тоже в ответ улыбнулась и поприветствовала её, а потом спросила:

— Это кто?

Мама никогда никого не помнит в лицо. Я ей сказала, что это повариха из ресторанчика, где готовят лапшу. А она в ответ:

— Если бы она была в белом халате, как всегда, я бы сразу узнала, а так…

Она у меня абсолютно необщительная. На прогулку меня заставила надеть тёплый тёмно-синий жилет, а сама пошла налегке, только поверх блузки набросила на плечи кофту. Идёт, скрестив руки и сжавшись от холода.

Вечером мама заговорила о моём папе. Она давно не говорила о нём. И хотя она редко о нём рассказывает, я очень люблю слушать её рассказы.

Сегодня она рассказала две истории. Про коттедж на курорте, когда они пили «Сицилийский поцелуй» (этот рассказ ей особенно нравится), и про рассвет в аэропорту.

Моя мама и папа однажды решили начать всё сначала, погрузили вещи в багажник и поехали в аэропорт. Они ехали по скоростной дороге. Дорога была почти пустая (мама говорит, что папа прекрасно водил автомобиль). Они приехали в аэропорт и до рассвета просидели в машине. У них был маленький белый автомобиль.

Когда рассвело, папа высадил маму, достал вещи и пошёл поставить машину на стоянку. Мама говорит, что было раннее утро, небо было ещё синее, в нём ещё кое-где мерцали звёзды и было довольно прохладно. Мама стояла возле вещей и ждала. Посреди холодной рассветной дымки.

Когда она увидела идущего ей навстречу папу, она очень обрадовалась. Хотя она знала, что он вот-вот придёт. Мама говорит, что самый счастливый момент для неё — это видеть идущего ей навстречу папу. Говорит, что «глаз не может оторвать». Всегда, если бы даже этот момент повторялся миллион раз…

Они думали, что поедут за границу. Раз за границу, то всё равно куда. Чем дальше, тем, лучше.

Они заполнили лист ожидания (туристический сезон уже прошёл, было раннее утро, поэтому купить два билета было очень несложно). Потом пошли вдвоём выпить кофе у стойки бара.

— Ну и что было потом? — спросила я, потому что мама замолчала. — Куда вы с ним полетели?

Мама улыбнулась и сказала:

— На этом история закончилась.

— Почему?

— Потому!

Я была недовольна и хотела узнать, что было дальше. Но я знала, что, сколько её ни проси, всё равно бесполезно.

— Каким человеком был папа? — я ещё раз задала вопрос, который задавала много раз.

— Ну… — Мама ненадолго задумалась. — Иди ко мне!

Она позвала меня и посадила на колени.

Она погладила меня по спине и продолжила:

— У него была такая же красивая спина. Такой же высокий прямой лоб. — Она нежно провела холодными пальцами по моей чёлке. — И ещё он всегда думал прямолинейно.

— Прямолинейно?

— Прямолинейно, — повторила она. Она произнесла это слово медленно, выделяя каждый звук так, как будто оно имело особый смысл.

Потом мы легли спать и играли в «перемену места» впятером, как будто бы папа был с нами. Впятером — это я, Ари, розовый мишка, мама и папа, который как будто находится с нами. Мы оставляли место размером как раз на одного человека, для папы. Конечно, Ари и мишка маленькие, но спать впятером на двух постелях было очень трудно, и игра получилась интересная.

Когда мы менялись местами, мама сказала:

— Тебе, наверное, этого не понять, но твой отец был для меня таким человеком… Когда он просто спал рядом со мной, мне казалось, что он уносит меня на вершину счастья… Так было всегда.

Она рассказывала, что у папы всегда была очень тёплая кожа, а углубления на плечах по форме как раз подходили под её щёки.

— Когда я засыпала рядом с ним, я могла ничего не бояться, — говорила мама.

Моя-то мама — страшная трусиха, а тут сразу: ничего не боялась! Думаю, что она немного приукрашивает.

Я не собираюсь винить кого-то или что-то в том, что у меня была любовь с Тем человеком. Эта любовь не имеет ни к кому и ни к чему никакого отношения. Я не была как-то особенно несчастна в жизни, когда встретила и полюбила Его. По крайней мере, не настолько несчастна, как считали моя мать, тётя и двоюродные сёстры.

Поднимаюсь по длинной каменной лестнице синтоистского храма.

Этот храм — одно из моих любимых мест в этом городе. Здесь всегда тихо и, когда бы я ни пришла, никогда не бывает людей. При этом здесь всегда свежо и чисто, как будто только что убрали. Летом здесь всё в густой зелени, прохладно и очень приятно, поэтому я часто захожу сюда, когда гуляю. Внизу у основания каменной лестницы и вверху, где она заканчивается, стоят тории[3] с натянутыми соломенными канатами, прогоняющими злых духов. Нижние тории — обыкновенные, светло-серые, белеют под открытым небом, а верхние — влажные, замшелые, цвета тёмно-зелёного чая.

Встаю в пространство между двух каменных львов, охраняющих вход в храм, и соединяю ладони рук для молитвы. Монеты в ящик для пожертвований не бросаю.

Я не считаю себя особенно набожной, но в такие моменты почему-то моя душа успокаивается… Где-то вдалеке каркнула ворона.

Я ни разу ни о чём не пожалела. Ни о том, что вышла замуж за Момои, ни о любовной связи с Тем человеком. Жалеть — не жалела, но иногда внезапно мне становится очень страшно. Этот страх из-за того, что я слишком далеко зашла.

Я люблю смотреть вниз с верхней ступени лестницы. Нет ничего, что закрывало бы горизонт. Передо мной видно всё, вплоть до гор вдалеке. И небо, и зелёные деревья, и забетонированную дорогу, и разбросанные повсюду крыши…

Та-там, та-там, та-там… Ритмично спускаюсь по лестнице. Что же мне делать дальше? Что с нами будет? Как лучше поступить?

Забетонированная дорога быстро заканчивается. За ней тропинка и узкая дорожка, посыпанная мелким гравием. Иду домой по задней улочке.

Соко непохожа на меня в детстве. Скорее она похожа на мою двоюродную сестру Михоко. Она — отличница и выглядит по-взрослому, старше своих лет.

— Нельзя расстраивать тётю! — так частенько говорила мне Михоко.

Михоко была старше меня на два года, а её младшая сестра Кахо — на два года младше. Я больше находила общий язык с Кахо.

— Ты, Ёко, какая-то странная, — часто говорила Кахо.

Я с детства была слабой ученицей. Только на пианино играла отлично, а в остальном — ничего не умела. Родители постоянно жили в напряжении, потому что я то подхватывала воспаление лёгких и мне надо было лежать в больнице, то убегала из дому, то ссорилась с друзьями и дралась до синяков.

Меня отдали в частную среднюю школу вместе с двоюродными сёстрами, но я её бросила. Вернее, на бумаге, во всех документах написали, что я перешла в соседнюю муниципальную среднюю школу по собственному желанию, но на самом деле меня исключили.

Тогда у меня была жуткая причёска. Волосы были покрашены в ярко-розовый цвет.

Парикмахерша, которая мне их покрасила, сказала, что это цвет «Коттон канди», как у цветка знаменитого южноамериканского кактуса-тилландсии, а Кахо говорила, что это цвет деревянной куклы-пирамидки. Даже не знаю, как это выглядело на самом деле…

Перед домом, у самого входа, есть небольшое пространство, засыпанное гравием, которое больше походит на место для подъезда машин, чем на дворик. Иду, залюбовавшись этим местом. Какой бы дом ни взять, везде выращивают цветы, и в воздухе осени они цветут разными красками. Есть даже дома, где в цветочных горшках зреют крупные баклажаны.

Уж год прошёл, как мы приехали в этот город. Пора думать о том, куда переезжать дальше.

•

Сегодня из школы домой всю дорогу шла на пятках. Давно так не ходила! Мышцы на икрах немного устали, но не так, чтоб уж очень. Помню, в младших классах так ходить было намного труднее!

Когда вернулась домой, мамочка стряпала пончики к чаю.

— А где Махо?

— Она ушла домой.

В кухне вкуснющий сладкий запах жареных пончиков. На стёклах буфета с посудой сплошь мои рисунки.

— А что это она так быстро?

Вчера вечером Махо пришла к нам ночевать. Сказала, что поссорилась со своим парнем, с которым они вместе живут. Иногда у них такое бывает. Бывает, как вчера — она ночует только одну ночь, а бывает — и по три дня у нас живёт.

Махо — это мамина подруга. Она работает вроде бы в «Дэйдзи». У неё длинные волосы, и она очень красивая.

Махо и в покемонах хорошо разбирается, и в караоке классно поёт со мной песни группы SPEED.

— Иди умойся, — сказала мама.

На прошлой неделе была школьная спартакиада.

Я выступала в спортивных командных играх и в беге с препятствиями. И погода была отличная, и мамочка постаралась, приготовила мне с собой вкусный обед и пришла болеть за нас. Мама участвовала в команде родителей и детей в соревнованиях по перетягиванию каната. Она попала в одну команду с папой Рикако, и мы с Рикако вовсю орали и очень болели за них. Мы больше них напрягались: стояли, изо всех сил упираясь ногами, так что они от этого чуть не прогнулись, как клешни краба, и смеялись.

После перетягивания каната мама, с вспотевшим лицом, отпив воду из бутылки, сказала: «Обожаю музыку, которую включают на спартакиаде! И ленты бумажные люблю. Каких только цветов нет!»

Мама вечно любит какие-то странные вещи.

В беге с препятствиями я из восьми участников была третьей. Мама от этого что-то уж слишком сильно растрогалась и давай меня обнимать. Обхватив меня за голову и прижав к себе, с радостью в голосе воскликнула:

— Да в тебе же течёт отцовская кровь!

Я сказала ей, что быть третьей из восьми не очень-то и хороший результат, а у неё от этого лицо сделалось удивлённым. Потом она серьёзно добавила.

— Да ты и моя дочь! Ничего с тобой не поделаешь.

Во всей спартакиаде больше всего я люблю обеденный перерыв, когда все едят принесённую из дома еду, уложенную в пластиковые коробочки. Особенно люблю свежий запах улицы, смешанный с запахом нори[4]. Я съела и варёные каштаны, которыми утром угостила нас хозяйка дома, где мы снимаем квартиру.

•

Когда я смотрю на брошенные дочкой в коридоре кроссовки, становится и больно, и смешно. Соко всё больше становится похожей на её отца. Вылитый Он, вплоть до того, что кроссовки, как и отец, ставит так, что левый выдаётся вперёд больше, чем правый. Вот пончики готовы. Соко наливаю молока, а себе готовлю кофе.

По радио передают одну старую знакомую мелодию. Я тихо начинаю напевать мотив. Это мелодия HEARTACHE TONIGHT группы The Eagles.

Как-то я слушала в комнате музыку, и Момои, смеясь, сказал:

— Да ты, видно, танцевать любишь! Плечи вон как двигаются!

В самом деле, когда я слышу мелодию, которая мне нравится, тело начинает само раскачиваться в такт.

— Люблю смотреть, как ты танцуешь, — добавил он.

Этот учитель Момои был добрый человек. Худощавый, высокий, он носил маленькие очки в круглой оправе, мягкие шелковистые волосы были тщательно зачёсаны назад.

— Да я не то чтобы категорически против, — помню слова матери.

Так она ответила мне с почти умоляющей интонацией в голосе, когда я сказала, что хочу выйти замуж за Момои.

— Но ты же не будешь вот так, второпях, регистрироваться?..

Когда я встретила учителя Момои, я уже не носила розовые волосы. Я была скромная студентка, и у меня было очень мало друзей. Момои был старшим преподавателем на фортепианном отделении. Я четыре года брала у него частные уроки. Мы зарегистрировались сразу после моего окончания университета.

— Этот тип всё ещё не порвал с той женщиной, — вчера вечером рассказывала Махо. Когда наигравшаяся и уставшая Соко уснула, Махо разоткровенничалась, потягивая разведённый водой со льдом бурбон «Wild Turkey».

— Я его раз десять изо всех сил ногами напинала. Голову-то он подушкой накрыл, а тело-то всё, небось, в синяках.

Она была рассержена, но не до такой степени, чтобы потерять самообладание.

— Чего доброго, может, и ребро ему сломала.

На этой фразе в её голосе даже проскользнуло беспокойство.

— А ты не хочешь с ним расстаться?

Я знала ответ, но всё же рискнула спросить. Махо слегка улыбнулась и, замолчав, стала водить пальцем по кусочку льда в стакане.

Соко ела пончики и рассказывала.

— А учительница Иноуэ из третьего класса ушла в декретный отпуск. Сегодня на утренней пятиминутке она всех благодарила перед уходом. У неё коса, и она очень хорошенькая. Жалко, что теперь мы с ней долго не увидимся.

— Хорошенькая? — Я глотнула кофе и закурила.

— Да, хорошенькая, — Соко ответила с абсолютно уверенным выражением лица. — Она и одежду для беременных носит всегда красивую.

— А-а…

Кофе получился слишком крепкий. Во рту сильно горчит.

— Ну, а ваша учительница, что, не хорошенькая?

Когда я спросила, Соко слегка втянула голову в плечи и с видом, будто ничего не оставалось, ответила:

— Хорошенькая.

Я помню много чего, что связано с Момои. В конечном итоге, до последнего момента между нами не было физической близости, кроме того, что он брал мои руки в свои. Но я любила ощущение теплоты от прикосновения его худощавой сухой ладони. По-моему, его руке очень шло обручальное кольцо. Оно было простое по форме, серебристого цвета. Он никогда его не снимал.

Только одно, связанное с учителем, заставляло меня испытывать чувство неудовлетворённости: он ничего от меня не ожидал и ни на что не надеялся.

Помню, он тяжело посмотрел на меня и сказал:

— Дело не в тебе. Я такой от природы. Не могу ждать или желать чего-то от других людей.

Мне стало очень грустно.

— И со мной у тебя то же самое… — сказала я ему.

Однако со мной у него было не то же самое. Во взаимоотношениях со мной всё было гораздо хуже.

Может быть, он был такой оттого, что пережил и то, как его в детстве бросил отец, и две неудачных попытки жениться до того, как встретил меня. Я не понимала. Мне понятно сейчас только одно. Это то, что в конце концов я тоже оставила его.

— Выходит, и ты меня бросаешь, — сказал тогда учитель Момои, — даже несмотря на то, что Того мужчины уже нет.

Была глубокая ночь. Обычно Момои в такой час крепко спал.

— Прости меня, — сказала я, пристально глядя на его комнатные тапки. Тапки были чёрные, из мягкой лайковой кожи. Учитель Момои не мог обходиться без таких тапок. И когда старые изнашивались, сам шёл в универмаг «Мицукоси» за новыми.

— Однако я не безнравственная женщина, — я посмотрела прямо ему в лицо.

— Безнравственная?

Его глаза, спрятавшиеся за стёклами очков, смотрели будто с еле заметной иронией.

— Да. Тот мужчина сказал обо мне, что я — безнравственная, но я не такая. Я не могу вот так просто жить с тобой, только потому, что рядом нет Его.

Пока мы разговаривали, я вдруг подумала, что мать Момои, наверное, волнуется. Ведь уже было давно за полночь. Ей было уже за восемьдесят, и она жила одна. Момои каждый вечер уходил к ней ночевать, ведь её дом был в трёх минутах ходьбы от нашего.

— Говоришь, Тот мужчина назвал тебя безнравственной? У учителя как-то странно изменилось выражение лица.

Будто он никак не мог понять смысл этих слов.

На самом деле Он сказал: «МЫ — безнравственные люди. Мы ведём себя аморально. Просто разрушительно. Как глупо! Ты сама не замечала? Любовь — это право, которое даётся безнравственным людям».

— Да ведь Он не понял, что ты за человек, — произнёс учитель Момои, при этом в его улыбке чувствовалась насмешка.

— Будешь ещё молоко?

При этом вопросе Соко мотнула головой и ответила:

— Не надо.

Мы доели пончики, вместе убрали посуду и вместе сели почитать. Дня два-три назад дочь увлеклась повестью «Караван».

•

Вечером, когда мама ушла на работу, я села за пианино. «Пастораль» — одно из немногих произведений, которое я могу сыграть от начала до конца. Вот «Смелый наездник» Шумана могу сыграть только до середины, поэтому играла по нескольку раз те отрывки, которые выучила.

Я не могла успокоиться: за ужином мама снова стала намекать на переезд.

Спрашивает:

— Где бы ты хотела пожить на этот раз?

Я переспрашиваю:

— Что, опять переезжать?

Она засмеялась и сказала, мол, пока не знаю.

Но мне всё ясно. Сколько раз так было!

— Ещё только год прошёл!

Я давай возражать, а мама только кивала с растерянным видом:

— Да-да.

Когда я стала играть на пианино, сама не знаю почему, на глаза навернулись слёзы. Я вспомнила «Клятву друзей», и мне показалось, что я предаю Рикако. Я сильно зажмурила глаза. Но слёзы от этого не пролились, а только намочили нижние веки и ресницы. Я играла, сильно ударяя по клавишам. «Смелый наездник» — очень мужественная, волнующая пьеса, и такое исполнение как раз ей подходит. Даже если до конца и не доигрываешь.

Я представила себе, как буду говорить слова благодарности всему классу, прощаясь со всеми из-за перехода в другую школу. Как скажу: «Я проучилась в вашей школе недолго, но благодарю вас за всё, что вы для меня сделали», и поклонюсь, опустив голову. Дальше представила классный час, где все будут прощаться со мной. Его проведут на пятом уроке в среду. Представила и цветную бумагу, на которой я оставлю всем автографы, и салфетки в цветочек, на которых будут лежать печенье и конфеты. Затем я заберу все вещи из шкафчика, и она останется пустой. Это не конец четверти, и я буду единственная, кто заберёт вещи. Мама наверняка придёт за мной. У меня ведь будет много вещей: и сменная обувь, и мешок со спортивной формой, и набор для каллиграфии. Мы с мамой вдвоём пойдём по школьному двору. Неизвестно куда. Как всегда.

Когда я выключила радио и легла спать, я подумала о папе. О том, как когда-нибудь встречусь с ним.

По словам мамы, когда папа смеялся, «у него было ужасно красивое лицо».

— «Ужасно красивое» — это какое? — как-то спросила я.

Мама с полной уверенностью ответила:

— Лицо, как у твоего отца, когда он смеётся.

— Ну, я же спрашиваю! — рассердилась я.

Мама сразу извинилась и объяснила:

— Лицо человека, у которого прекрасная душа. Очень светлое. Любому, кто увидел бы его улыбающимся, стало бы понятно, что это человек с очень чистым сердцем.

Когда она говорит об отце, у неё лицо тоже становится очень добрым. И говорит она о нём медленней, чем обычно, она как бы очень бережно подбирает слова. Как будто собирает стёклышки на берегу моря.

Я уже много раз представляла себе встречу с отцом. Где бы это ни произошло, если я увижу папу, сначала я ему улыбнусь, а потом скажу:

— Приятно познакомиться!

— Приятно познакомиться, — наверное, скажет он мне. Может, мы пожмём друг другу руки. Он заметит, как похожи на него моя спина и лоб.

— Как дела? — пожалуй, спросит он меня потом. И посмотрит «ужасно красивым» улыбающимся лицом.

Пока я думала о папе, на душе стало легче.

•

С наступлением ноября я сразу решила, куда мы переедем. Город Сакура в префектуре Тиба. Пока я не сказала об этом Соко, но, похоже, в душе она и сама чувствует, что мы скоро уедем из Такахаги.

Мне было абсолютно всё равно, куда переезжать. Такахаги оказался куда более уютным местом, чем я ожидала, поэтому я решила уехать отсюда раньше, чем планировала. Я боялась расслабиться и окончательно привыкнуть к этому городу. Это ощущение возникало по отношению и к любому другому месту. Это оттого, что мне кажется, если я привыкну и останусь где-либо, я уже никогда не встречусь с Ним.

— Я обязательно вернусь, — сказал Он в тот жаркий сентябрьский полдень. — Я обязательно вернусь. Я обязательно разыщу тебя, Ёко. Где бы ты ни была.

— Где бы я ни была? — Тогда меня насмешили Его слова. — Я никуда не уеду. Я буду ждать здесь, пока Ты не вернёшься. Ни на шаг не уйду отсюда.

Всё-таки я не должна привыкать к тому городу, где Его нет, потому что это не то место, где мне нужно жить.

Сакура, похоже, очень тихий и спокойный уголок. Однажды в баре речь зашла об этом городке. Махо сказала, что видела якобы рекламные объявления о квартирах в строящихся домах, и что это — очень удобное место, поэтому я поехала туда посмотреть и, увидев этот город, сразу же твёрдо решила переезжать. Мне подходило и то, что там была большая музыкальная школа, в которую требовались преподаватели.

Я собираюсь поехать туда ещё раз уже вместе с Соко, чтобы выбрать подходящую квартиру.

— Почему ты дала такое обещание? — сказала мне дочь почти плачущим голосом. — Это ведь было целых десять лет назад.

— Ты же не такая глупая, чтобы выполнять его на полном серьёзе? — продолжала она.

Но я, конечно, сдержу слово. В особенности то, что дала учителю Момои.

— Хочу, чтобы ты уехала из Токио — так сказал в тот день учитель с подавленным выражением лица.

Это было единственное условие для развода.

— Я не смогу пережить, если каждый раз, увидев на улице молодую женщину с короткими волосами, буду думать, не ты ли это.

Голос учителя дрожал.

— Не смогу пережить, если, увидев маленькую девочку, буду думать, не Соко ли это.

Момои в тот момент мне казался уже не моим мужем и не старшим преподавателем фортепианного отделения — лауреатом нескольких премий. Он был одинокий старик.

Когда я уже почти уходила из дома, Момои достал из кошелька все банковские карточки и протянул их мне. Карточек было три.

— Возьми с собой. На всех цифры секретного кода совпадают с твоим днём рождения.

Я ни разу не воспользовалась ими. Мне бы не хотелось, чтобы из-за них у меня в душе остался осадок, будто я причинила боль Момои.

Высунув руку из-под одеяла, нащупала сигареты и зажигалку. На кухне, кажется, Соко завтракает. Я вытерла одной рукой холодное лицо, взяла сигарету и закурила. Внимательно, по одному, прислушиваюсь к звукам, доносящимся из кухни, где хозяйничает Соко. Вот она ставит посуду в мойку, вот она открыла ранец и проверяет, всё ли взяла, вот она чистит зубы над умывальником.

Наверное, сейчас зайдёт сюда. Осторожно, как бы стесняясь, откроет раздвижную дверь. Попробую предложить ей в воскресенье съездить в Сакура. Скажу, что поедем смотреть новый дом. Соко, думаю, не удивится. На мгновение замрёт, но наверняка скажет: «Ладно».

Я потушила о пепельницу сигарету. Лёжа в постели, опять посмотрела вверх. Изменившие от времени цвет следы от сучков на досках на потолке были похожи на причудливый узор. Хотела тихонько напеть песню Рода Стюарта, но голос оказался хриплым.

WHEN I NEED YOU, I JUST CLOSE MY EYES AND I’M WITH YOU.

AND ALL THAT I SO WANT TO GIVE YOU IT’S ONLY A…

Где же Он? Что Он сейчас делает?

Оглушительно гремел LONG TRAIN RUNNIN группы Dooby Brothers. Зал был окутан разгорячённым воздухом, и в нём парил сладковатый запах духов молодых ярко одетых студенток, которые поправляли причёски, покачивая бёдрами в ритме музыки. Запах сладкий, какой-то животный… В те годы модные дискотеки пользовались большой популярностью, и в них всегда было яблоку негде упасть. Но как бы много молодёжи ни было в зале, вокруг меня всегда оставалось немного свободного пространства. Может быть, всех отталкивало то, что с меня ручьями лился пот. Ведь я отдавалась целиком музыке и танцевала просто неистово.

Мне было семнадцать. Даже если я танцевала только в топике и короткой юбке, я тут же становилась мокрая от пота. Даже если за стеной стояли зимние холода…

Иногда ко мне подходил какой-нибудь осмелевший от выпивки парень. Я звала его танцевать. Чаще всего он, постояв рядом, спрашивал, сколько мне лет, или звал за свой столик выпить чего-нибудь, меня раздражали эти дурацкие разговоры, поэтому, не обращая на него внимания, я продолжала танцевать. Вскоре он понимал, что звать меня бесполезно, или, может, он сам терял ко мне интерес и возвращался к столику, где сидела его компания.

Танцы доставляли мне огромное удовольствие. Они придавали мне новые силы, поднимали настроение. Мне было просто весело. Я танцевала, пока не выбивалась из сил.

— Танцы вместо тренировки в спортклубе, — часто улыбался Он, когда я рассказывала о своей юности. Его красивая улыбка, дарящая мне надежду, мгновенно делала счастливой каждую клеточку моего тела, каждый уголок моей души.

Он был прав. Для меня танцы были особым спортом, заменяли тренировки в спортзале. Я танцевала до тех пор, пока тело не насыщалось движением, затем по пути в гардероб, в баре выпивала чего-нибудь холодного, чтобы освежить горло, в гардеробе вытирала пот, надевала пальто, брала сумку и, хлопнув дверью, выходила прочь. В холодный огромный Токио, где у меня никого не было. В город, который я ни любила, ни ненавидела.

Я появилась на свет в 1962 году, посреди зимы. Я выросла в центре Токио. Токио был для меня как школьный двор, где прошло моё детство. Скучным, как песочница с рассыпанным песком; казалось бы, очень маленьким, но в то же время бесконечно большим.

Ребёнком я не думала о родителях. Хотя отец ласково называл меня «Ё» вместо Ёко и часто усаживал к себе на колени, а мама, будучи домохозяйкой, сама шила мне платья и разные вещи.

С тех пор как мы с Соко уехали и стали жить, переезжая из города в город, я чаще, чем раньше, вспоминаю своих родителей.

— Ты, когда вырастешь, кем хочешь быть? — спросил как-то меня отец.

— Топо Джиджио[5], — отвечала я.

— Ух ты, Топо Джиджио, говоришь. Слышишь, мать? Наша Ёко говорит, что станет Топо Джиджио, — говорил папа маме, и она смеялась добрым и радостным смехом.

— До чего же смешная ты, дочка! — говорила она.

Мама всегда носила прямую юбку до колен и плотно сидящую блузку или свитер. И только когда она куда-нибудь выходила, она пользовалась духами «Мицуко».

В моей жизни мне достались три самых главных сокровища. Самое первое мне подарили в шесть лет. Это — пианино. Оно было полированное, чёрное, очень красивое, а если открыть крышку, чувствовался особенный запах. Запах дерева и лака.

Надо сказать честно: во всех моих поступках и проступках, которые я совершала в детстве, — и то, что я в младшей школе побила одноклассников, и то, что в старших классах покрасила волосы в ярко-розовый цвет, и история с тем, как я бросила школу, и мои многочисленные уходы из дома, и то, что я попадала в подозрительные компании, — во всём этом виновата была только я сама. Я сама была и причиной, и результатом своего поведения. Родители не были ни в чём виноваты. Я их любила. Я просто не знала, как нужно жить. Абсолютно не понимала смысла жизни.

Однажды Он сказал мне не в упрёк, а по-доброму:

— Ты очень плохо ориентируешься в жизни. Просто как будто заблудилась и зашла куда-то очень далеко.

В тот момент мне захотелось расплакаться. Чувства разом нахлынули в душу, и я ничего не могла поделать с собой. Я была всю жизнь одинока. Не смогла стать Топо Джиджио. Я ни разу не почувствовала себя несчастной, но у меня было пусто на душе. Я жила, но не знала, для чего. Как нужно жить? Для чего нужно жить? Не понимала — до встречи с Ним.

•

В тот день мы должны были переезжать. Утром я, мама и Махо втроём пошли завтракать в ресторан, в который обычно ходят семьями. Была отличная погода. Деревья сакуры возле остановки были все в цвету.

Я ела комплексный завтрак: горячие блинчики, сосиски и взбитый омлет. Я поливала блинчики сиропом, тесто пропитывалось, и они становились сочными.

Мы съели довольно много. Почти не разговаривали. Потому что не знали, что сказать. В ресторане было светло, вкусно пахло жареным беконом.

Мама и Махо всё доели, долго пили кофе, им приносили кофейник и доливали ещё кофе, и они всё время курили. У Махо на левой руке был браслет, и, когда на него попадали солнечные лучи, он переливался и сверкал.

За завтрак заплатила Махо. Она угостила нас в подарок на расставание.

Мы вышли на улицу. Дул приятный тёплый ветер, мама, как павлин, расправила грудь, потянулась вверх, к небу и закрыла глаза.

— Какой чудесный день! — сказала она с улыбкой. Мама — человек сентиментальный, но сколько мы ни переезжали, она ни разу ни плакала и ни жалела о разлуке.

— Увидимся снова в ближайшее время! — пообещали мы с Махо друг другу. — Наклеим одинаковые наклейки на ногти, пойдём вместе в караоке: будем петь новые песни группы SPEED.

Напоследок Махо сказала маме:

— Хорошо бы, если б твой парень нашёлся!

— Спасибо тебе, — улыбнулась мама в ответ. — Всё будет хорошо.

Её ответ прозвучал с такой уверенностью, как будто это Махо ждала нашего папу, а мама хотела её успокоить.

Сакура — интересный город. Светлый и неторопливый. В городе много памятников и скульптур, тихо и уютно, есть старые торговые ряды. На углу возле магазина бытовой электротехники стоит кукла какого-то инопланетянина. Мама всегда, когда мы проходим мимо, гладит этого обтрёпанного инопланетянина. У него из ушей торчат какие-то антенны, сам он в сапогах, руки в перчатках, а большой палец на правой руке поднят вверх.

Мама работает: даёт уроки музыки в музыкальной студии, которая находится в двух остановках от нашего дома, и три вечера в неделю работает в баре. По её словам, это хорошо «и с психологической точки зрения, и для материального обеспечения». Хорошее материальное обеспечение — это когда есть запас накопленных денег.

В отличие от Такахаги, здесь нет моря. Поэтому в выходные дни мы с мамой ходим гулять в парк, который раньше примыкал к старинному замку. Замок снесли, но парк остался. Он довольно большой. Там есть и рощицы, и газоны, куда ни взгляни везде видно небо, и воздух очень свежий.

Позавчера мы тоже ходили туда погулять.

В тот день мама немного устала. Когда она устаёт, вокруг глаз у неё появляются тёмные круги, да и голос становится какой-то грустный, так что я сразу понимаю, что она устала.

— А может, ты слишком много куришь? — спросила я её.

Она изобразила на лице удивление:

— Какие глупости! Не шути так. Сигареты — это же мой основной источник питания.

Потом она достала их из маленькой сумочки, одну сунула в рот и прикурила.

— Ты как ребёнок! — Я сделала вид, что эта тема меня больше не интересует. — Я забочусь о тебе, а ты…

После этих слов мама выпустила дым.

Мы присели на вал бывшего рва, который был выкопан вокруг замка, и выпили кофе с молоком. Тот, что мама приготовила и взяла с собой из дома в маленьком термосе. Мы с ней не пьём готовый кофе, который продаётся в банках. Мама говорит, что в нём «смертельная для человека доза сахара».

— Как тебе в новой школе? — спросила мама. Прошёл месяц, как я сменила школу.

— Как обычно… — ответила я. Она только кивнула в ответ.

Мы с Рикако переписываемся. Рикако мне сказала, чтобы я ей писала, потому что она обязательно будет отвечать. Мы с ней добавили несколько пунктов в нашу «Клятву дружбы». Вот какие:

6. Обо всех происшествиях, изменениях и открытиях сразу сообщать в письме.

7. Обязательно снова встретиться.

8. Не забывать друг друга…

С тех пор как мы сюда переехали, чаще бывает так, что я прихожу из школы, а мамы нет дома. Конечно, можно сходить к ней в музыкальную студию в районном доме культуры, где она даёт уроки музыки, — она и сама говорит, чтобы я заходила, — но я ещё ни разу не зашла.

•

Дом, где мы живём, старый, наша квартира — угловая, на первом этаже. Зато к балкону примыкает садик, и мне это нравится. Маленький, заросший сорной травой.

Бар, куда я устроилась на работу, называется «Цумики»[6]. В нём только места за барной стойкой, и он довольно тесный. Я работаю три дня в неделю с восьми вечера до часу ночи. Хозяин бара — мужчина, давнишний знакомый хозяйки «Дэйдзи».

— Так, говорите, вы сами из Токио? — спросил меня вчера один посетитель. — Я тоже из Токио. Из Канды[7]. Просто в прошлом году купил в этом районе дом… Конечно, здесь хорошее место, на работу до Токио можно добраться… Но, честно говоря, по сравнению с Кандой, тут такая деревня!

Этот город красив в лучах солнечного света. Город, который не оставляет сложных ощущений. Замечательный город…

Так мог сказать Он.

Разумеется, и в этом городе я заглянула в магазин музыкальных инструментов. Я ни на что не надеялась, и у меня не было каких-то ожиданий или чего-нибудь в этом роде. Но в тот момент, когда я заходила внутрь магазина, у меня забилось сердце. И когда я увидела, что на гитаре натягивал струны не Он, а совершенно другой человек, — хотя я и так прекрасно знала, что Его там не может быть — я испытала не разочарование, а скорее успокоение.

Позавчера мы с Соко ходили гулять в парк, что на месте старинного замка. Я спросила её о новой школе, а она ответила: «Ничего особенного». Ничего особенного… Что означает это её «ничего особенного»? Мне ничего не оставалось, как удовлетвориться таким ответом.

Вот-вот наступит лето. Трава на валу была ярко-зелёная и источала сладкий аромат.

— В школе есть один мальчик, не такой как все, — сказала Соко, выдёргивая травинки.

— Не такой, как все?

— Да. В нашем классе.

— Что же это за мальчик? — спросила я.

— Ужасно толстый.

— И только?

— Нет, не только. Он ни с кем не общается, отчуждённый какой-то.

— Отчуждённый? Больше чем ты, новенькая?

Может, мои слова чем-то задели её — Соко немного помолчала. Неохотно кивнув, сказала:

— У меня лучше получается со всеми дружить.

— М-м… — Я подумала о той части жизни Соко, о которой я ничего не знаю. О той жизни Соко, где много раз она вынуждена сталкиваться с чем-то новым, независимо от её собственного желания. — Это здорово, да?

Соко с неохотой ответила, что, мол, не очень-то это и важно, открыла крышку термоса и сказала:

— Может, научилась хорошо держаться.

Я вспомнила себя в детстве.

Мать часто мне говорила, что из меня ничего толкового не выйдет, не умею держаться на людях. Я же не понимала, что означает это «толковое».

Моя мама…

Мама злилась на Момои. Она со страшным выражением лица возмущалась, что Момои не имел права выгонять нас с Соко.

Но мама ошибалась. Он нас не выгонял. Я сама сделала выбор. И тогда, когда мы с Момои стали жить вместе, и когда расстались, и когда я уехала с Соко.

С тех пор мы с Соко одни. От моей дочки я ничего не прошу, ничего не ожидаю. Третье сокровище, которое досталось мне в жизни — моя Соко. Она здоровая, умная — безупречный ребёнок. И я хочу, чтобы она жила, внимательно прислушиваясь к своему телу и разуму. Всегда. Как её отец.

Место у станции возле районного дома культуры напоминает парк с аттракционами. Вокруг ничего нет, почти пустырь, и только возле станции разные киоски и очень оживлённо. Особенно ближе к вечеру. Ярко светят огни кафе, где продают пончики, тридцатиодноэтажный новый дом, большой супермаркет «Сати». Студия игры на фортепиано, где я преподаю, находится на окраине этого парка аттракционов для взрослых.

У меня больше взрослых учеников, чем детей. Старшеклассники, которые приходят после уроков, и другие. Очень открытая и приятная обстановка, гораздо лучше, чем в школе по методике Судзуки.

Между уроками преподавателям разрешается свободно играть на пианино. Сегодня я немного вспомнила джазовые пьесы, которые уже давно не играла. Сыграла THESE FOOLISH THINGS, потом BODY AND SOUL. Девушка, которая подрабатывает администратором, принесла мне кофе: «Вы так хорошо играете! А умеете STARS FELL ON ALABAMA?»

Я сыграла и эту пьесу. Оказалось, что она неплохо разбирается в джазе и учится играть на джаз-барабане.

— А знаете MY ONE AND ONLY LOVE?

— Извини, — сказала я — забыла совсем. Я уже сто лет её не играла.

Я сказала правду наполовину. Я на самом деле уже очень давно не играла эту песню. Но, конечно же, я её не забыла. Я никогда не смогу её забыть. Эту песню тихим нежным голосом, не подходившим к его крепкому сильному телу, пел мне Он.

— Вы специализировались на джазе? — спросила меня девушка. Её вопрос резко вернул меня в реальность.

— Нет, по классической музыке. Исполнение произведений Баха.

Когда я вернулась, домой Соко рисовала. На рисунке — слон, бабочка и обезьянка.

— Привет, дочка! — Я присела на корточки позади неё и поздоровалась.

— Привет, мам.

Соко была полностью поглощена рисунком и, обернувшись, бросила мне эту фразу без всякого настроения. Потом всё же, как положено, плавно обвила руки вокруг моей шеи.

— Есть хочешь? — спросила я её, вымыла руки и встала у плиты.

Спустя некоторое время Соко громко спросила:

— Может, шарфик слону нарисовать? Как ты думаешь, какого цвета ему пойдёт?

— Синий! — Я, с кухонным ножом в руках, тоже отвечаю ей громко.

Соко рисует не за столом на кухне, а в комнате, сидя на татами, вытянув ноги и положив на колени специальную доску для рисования. На холодильнике, на крючочке висит радио. Оно включено на первом попавшемся канале. Передают то ли футбол, то ли хоккей или бейсбол, в общем, какой-то спортивный матч.

— Правда, что ли, синий?

Похоже, этот цвет Соко не нравится.

— А ты сама думаешь, какой цвет лучше? — Я нажарила стейки из лосося и приготовила отварные овощи, приправив бульонным порошком из пакетика.

— Может, голубой в белый горошек?

— Ужин готов, давай убирай всё, мой руки и иди есть.

После ужина, мы с дочкой пошли мыться в баню. У нас в квартире есть ванна, но она очень тесная, да и по соседству есть баня, поэтому в те дни, когда мне не надо идти в «Цумики», мы часто ходим в эту баню. Я больше люблю просторные ванны или бассейны. Мне интересно наблюдать, как моющиеся женщины ходят туда-сюда по банной комнате, суетятся…

— Интересно, как поживает Макото, его тётя и их семья? — спросила Соко, сидя в бассейне с горячей водой. — Его младший брат, наверное, уже вырос…

В отличие от меня, у Соко очень хорошая память. Меня это всегда удивляет. Макото — это, кажется, сын хозяев дома, где мы с Соко снимали квартиру. Я уже и лицо его забыла…

— Ты хотела бы их проведать? — спросила я.

— Да не особенно. — немного помолчав, ответила она.

Это «да не особенно» её любимая фраза.

— Интересно, как поживает та бабушка из Сока? — продолжила дочка.

Похоже, сегодня она настроена очень сентиментально.

— Хочешь съездим к ним?

Я попробовала ей предложить проведать их, но она снова повторила своё «да не особенно».

Её маленькая спинка… К плечам прилипли мокрые пряди волос.

•

Иногда меня это страшно удивляет, но моя мама на самом деле всегда смотрит только в будущее. Ну вот хотя бы наша жизнь в Такахаги. Для неё всё это — давнее прошлое, «уже в шкатулке». Поверить не могу.

Выйдя из банной комнаты, мы по очереди встали на весы. Потом я выпила молоко, а мама минеральную воду.

Теперь — домой. На плечах — сухое полотенце. Мне нравится идти и крутить головой, чтобы мокрые волосы развевались. Мы идём домой и поём «Клоз ту ю», только тот куплет, который я знаю.

Дома мама села за книгу, а я пристроилась сбоку и стала писать письмо Рикако. Вот, что я написала:

«Здравствуй, Рикако!

Как дела? Сегодня у нас был урок труда. В прошлом письме я писала, что я теперь в классе не физорг, а ответственная за проведение урока труда. Думаю, что мне здорово повезло, потому что по труду у меня всегда были лучше оценки, чем по физкультуре. Был и урок математики. Не переживай, я пишу тем самым карандашом, который ты мне подарила.

В городе Сакура есть очень интересная вещь. Это — ветряная мельница. Странно, да? Но она очень большая, отличная мельница! Она стоит возле болота Инба. Вокруг этого болота есть велосипедная трасса, приезжай в гости — покатаемся. Эта мельница обычно не крутится. Я спросила у сторожа, который сидит у входа: «Когда мельница будет крутиться?» Он ответил: «Когда ветер подует». Но в субботу и воскресенье ветра не было, а мельница крутилась. Мама говорит, что её специально от электросетей включают, чтобы туристы приезжали.

Пиши, как у тебя дела.

Всего хорошего!

Соко».

— Мам, ты что читаешь?

Дописав письмо, я аккуратно положила его в конверт, приклеила марку, потом спросила маму. Она показала мне обложку книги. Потом вслух прочитала название «Жена умрёт дважды».

— Это что, детектив?

— Угу. — ответила она, не отрывая глаз от страницы.

— Ты ещё не пойдёшь спать? — спросила я, забираясь к ней на колени.

— Иди ложись, я скоро.

— Может, ты в постели почитаешь?

Мама ещё секунд пять старалась дочитать предложение, но потом не удержалась и засмеялась: «Ах ты, хитренькая, не хочешь без меня спать, да?»

Она закрыла книжку, обхватила меня руками, прижалась губами к моей голове и крепко меня обняла.

— Мешаешь мне книжку читать! Прямо как твой папа.

Мне было щекотно, и я смеялась.

— Мам, давай сегодня спать, взявшись за руки.

— С удовольствием, моя хорошая! — ответила мама.

Я почистила зубы, уложила справа Ари и розового медвежонка, залезла под одеяло. Левую руку я просунула под мамино одеяло. У мамы холодные пальцы.

— Спокойной ночи! — Я закрыла глаза.

— Спокойной ночи! — сказала мама.

Мама на минутку отпустила мою руку, привстала с постели и дёрнула за шнурок светильника. На глаза опустилась темнота, комнату теперь освещала лишь маленькая оранжевая лампочка ночника. Я сделала вид, как будто хочу перевернуться, а сама залезла на мамину постель, поближе к ней.

Давным-давно, когда мои родители много-много путешествовали, мама очень любила дождливые утра… Мама иногда любит вспоминать, как одно время они жили в гостинице в Париже. Проснувшись и открыв глаза в маленьком гостиничном номере, она ощущала дыхание дождя. В тишине она внимательно прислушивалась и начинала улавливать звуки падающих капель… Постель была вся скомкана за ночь. Папа был только наполовину укрыт простынёй. У папы широкие плечи, тело горячее, «очень приятное», поэтому мама «не могла удержаться, чтобы его не целовать». В дождливые утра мама и папа долго не вставали с постели. Они лежали в кровати, обнимали друг друга, целовались, тихо нашёптывали глупые, наполненные счастьем слова, гладили друг другу волосы, снова целовались, взявшись за руки, просто лежали рядом, слушая звуки дождя.

Потом всё-таки решались встать. В минуте ходьбы от гостиницы была булочная, откуда всегда шёл вкусный аромат. Это был скорее запах сладких булочек, чем просто хлеба. Мама и папа считали, что в «дождливый день этот сладкий запах гораздо сильнее ощущается, просто носится в воздухе». Они покупали круассаны и кофе и возвращались в комнату. Они падали в кровать и, прижавшись друг к другу, завтракали. Маленький номер парижской гостиницы. Тихая комната, полная счастья.

Но я знаю правду. Она с папой ни разу не ездила в путешествие.

•

Работа всегда доставляет мне радость! Радость от ощущения того, что ты приносишь пользу.

— Вы, Ёко-сан, так стараетесь на работе!

Так вчера мне сказал директор бара. Я люблю, когда мне нужно что-то делать. Когда есть стаканы, в которые надо налить напитки; когда есть клиент, разговоры которого надо слушать; пепельница, которую надо сменить; стаканы и графины, которые надо вымыть; когда есть шторы, которые надо сдать в химчистку; пространство, которое нужно убрать; ковровое покрытие в коридоре, которое должна заменить ремонтная фирма. Я люблю по очереди всё аккуратно прибирать.

Я иногда думаю, что, когда я была замужем за Момои, может быть, мне надо было работать.

Прошло всего четыре месяца, как мы переехали в Сакура, но мы живём очень устроенно. В музыкальной студии я преподаю по вторникам и четвергам в первой половине дня, а по средам, пятницам и субботам — весь день. Выходные дни — воскресенье и понедельник. Само занятие длится час, и большинство учеников приходят на одно занятие в неделю. Но есть и такие, кто ходит на урок два и три раза в неделю. Некоторые дети, несмотря на то, что у них всего одно занятие в неделю, часто забегают в гости. Очень разные ученики.

Среди учеников есть пожилая женщина по фамилии Осита. Она решила, что учиться никогда не поздно, и в семьдесят лет начала брать уроки фортепиано. Она медленно, но очень добросовестно занимается уже шестой год. Сейчас она заканчивает разучивание пьес из «Школы игры на фортепиано» Бургмюллера. В тот день, когда у меня урок с Осита-сан, её муж иногда приходит её встречать, рассчитывая время, когда должен закончиться урок. Он невысокого роста, с лысиной, очень живой старичок.

Сегодня занятия были только в первой половине дня. Когда я вернулась домой, Соко куда-то ушла, и дома никого не было. Мне всегда так одиноко, когда её нет. Я приготовила на двоих сэндвичи, ждала, но её всё не было, и я съела свою порцию. Потом до вечера читала книгу.

•

Пол — чёрно-белый, как шахматная доска. Потолок — белый. Как войдёшь, налево — стойка администратора и сувенирный киоск. Везде много стекла, поэтому днём очень солнечно, чуть подальше есть кафетерий. Лестница открытая, расширяет пространство холла, в холле висит несколько квадратных картин. Чёрные скамейки, стоящие в холле, — без спинок, и это, пожалуй, единственный недостаток. Но в целом отличное место. И главное: музей муниципальный и вход в него бесплатный. Летние каникулы начались неделю назад. Я каждый день прихожу в музей и сажусь на скамейку. Так я спасаюсь от жары. В квартире, где мы сейчас живём, нет кондиционера. Мама говорит, что «для здоровья лучше, когда комната проветривается естественным образом» и относится к отсутствию кондиционера спокойно. И в «Цумики», и в музыкальной студии кондиционер включён на полную мощность, и она говорит, что даже мёрзнет.

В музее я делаю задание, которое задали на каникулы, читаю книги, играю в «суперагента». Это — новая игра, я её сама придумала. Как будто я уже взрослая, стала суперагентом и для выполнения специального задания прикидываюсь ребёнком. Я должна вести наблюдение за тем, что происходит в музее и быстро сообщать в штаб по передатчику (на самом деле это моя старательная резинка) о происходящем. Например, я говорю, что сейчас ничего необычного не происходит, или что обнаружена подозрительная пара. Хотя, скорее всего, я сама кажусь подозрительной девочкой тётеньке, которая работает дежурным администратором.

Я вспомнила, как в последний день четверти мы с мамой ходили в суси-ресторан, где блюда едут вдоль зала на конвейерной ленте. В табеле успеваемости за четверть, который рассылают родителям, были хорошие оценки, и мама была очень рада.

— Даже если бы у тебя были плохие оценки, мне было бы совершенно всё равно, но я так рада, что ты у меня такая умная! — сказала она.

Я толком даже не поняла, что она имеет в виду.

— Это ты, наверное, в папу, — продолжала она.

У мамы самые любимые суси — с палтусом, а у меня с брюшком тунца. На втором месте: у мамы — морской угорь, у меня — роллы со свежим огурцом.

— А что, папа хорошо учился? — спросила я и отпила слабозаваренного зелёного чая из большого стакана.

— Конечно! — ответила мама, потом немного подумала и добавила: — Хотя я никогда не видела его диплома или аттестата… Но думаю, что он, должно быть, хорошо учился. Он очень способный и умный человек.

Я подумала, что очень сложно объяснить маме, что быть «очень способным и умным человеком» и иметь хорошие оценки — далеко не одно и то же, и решила не устраивать дискуссию.

Поэтому я только буркнула «угу» и взяла с конвейера тарелку с омлетом.

— Мам, можно я съем фруктовое желе?

— Ну конечно! — улыбнулась мама в ответ, пристально глядя справа на мой профиль.

Вдруг я почувствовала, что кто-то справа пристально смотрит на меня.

— Нодзима? — послышался чей-то неуверенный голос.

Я обернулась — передо мной стоял Нумата. Это — мой одноклассник, ужасно толстый и здоровый мальчишка. На нём были брюки, какие носят уже взрослые люди, и он был больше похож на дяденьку, чем на школьника.

— Ты что тут делаешь? — спросил меня Нумата. Было видно, что он удивлён. Он как-то странно смотрел на мои книжки, тетради и сумочку, разбросанные по всей скамейке.

— Да ничего особенного, — ответила я. — А ты что тут делаешь?

Ещё мгновение его лицо продолжало оставаться удивлённым.

— А, я-то… У меня мама здесь работает, — он махнул в глубь музея, где находился кафетерий.

— Да, правда? — сказала я. На самом деле я чувствовала себя очень неловко. У Нуматы была более веская причина находиться здесь.

— Я делала уроки, — мне ничего не оставалось, как сказать правду, и я стала собирать свои вещи. — Здесь ведь прохладно, а у нас дома нет кондиционера.

— А почему ты засобиралась?

— Домой надо.

— А-а, — буркнул Нумата.

— Ну, пока! — сказала я и отправилась прочь из прохладного музея.

Когда я пришла домой, мама читала книгу.

— Привет, мамочка!

От музея до дома пешком идти минут пятнадцать. Всё это время мне было очень жарко, и я взмокла от пота.

— Обедать будешь? — спросила мама, оторвав глаза от книжки.

— Попозже. Сначала в душ пойду.

Балконная дверь, которая ведёт во дворик, примыкающий к нашей квартире, всегда открыта, только натянута сетка от комаров и мошек, тихо звенит от ветерка колокольчик, который купила мама. Звук колокольчика тихий, но пронзительно острый. Мама говорит, что такой звук навевает прохладу, но мне он не очень нравится.

Интересно, почему, когда в жару я приму душ, меня сразу одолевает слабость. Я съела свой поздний обед, развалилась в ногах у мамы, которая продолжала читать книжку. Лежать на татами было очень приятно, и я незаметно задремала. Во сне мне был слышен откуда-то издалека тихий звук колокольчика.

Потом мы с мамой пошли погулять. Наступили тёмно-голубые сумерки. Как только солнце садится, сразу становится прохладно. Мама шла и слушала музыку по моему плееру.

Нам нравится аллея, которая ведёт к парку на месте бывшего замка. Она довольно широкая. Справа от неё здание средней школы. Через два года, если мы ещё будем жить в этом городе, я пойду в эту школу. Буду носить серую спортивную форму. (В этой школе спортивная форма: у мальчиков — зелёная, а у девочек — серая.) — Как хорошо пахнет! — сказала я, глядя высоко в небо.

— Пахнет? Чем? — Мама шагает, раскидывая складки юбки. На щиколотках ног ремешки красных босоножек.

— Пахнет вечером.

Удивительно, но в любом городе летним вечером пахнет одинаково.

•

Бар «Цумики» — довольно популярное место. В «Дэйдзи» обычно приходили постоянные клиенты, которые подолгу сидели в баре, а здесь посетители, чаще всего мужчины, которые заходят по дороге с работы прямо в костюмах, как правило, компании из двух-трёх человек. Они немного посидят и сразу уходят. Бывают и такие — напьются так, что аж идти не могут, но я считаю, что посетители этого бара относительно добропорядочные люди. Среди них, похоже, много тех, кто живёт возле районного центра культуры и в районе Юкаригаока.

— Спасибо за работу!

В этом баре конфеты часто дарит хозяин заведения, а не посетители.

— Ой, конфеты «Эрика»? По какому поводу?

— А Вы любите шоколад этой фирмы?

Хозяин бара — мужчина средних лет с особым загаром от игры в гольф, всегда одет в чёрную рубашку-поло.

— Нельзя так баловать своих работников. — Я стараюсь всё время отшучиваться, но в то же время по возможности соблюдаю дистанцию в общении с ним. Он холостой.

— Ну ладно, дальше без меня справитесь, хорошо? — Он собрался уходить.

— До свидания! — Я проводила хозяина и решила выпить кофе. Как раньше с Махо. Потом закрыла бар, села на велосипед — и домой! По прямой дороге… Домой, где меня ждёт моя Соко… Какая звёздная ночь! Только когда уехала из Токио, я узнала, как много звёзд на небе.

Я кручу педали и напеваю Рода Стюарта.

Я люблю лето. Это то время года, когда Бог подарил мне второе сокровище моей жизни…

Город был наполнен ярким солнечным светом. Каждый день, убежав каждый из своего мира, мы с Ним спешили на встречу друг с другом. Навстречу страсти, от которой кружилась голова. В скоплении мгновений, страшно коротких и бесконечно длинных, в реальность которых было трудно поверить.

Бог забрал у меня моё второе сокровище тоже летом.

Может быть, если бы я знала тогда, что у меня родится Соко, я бы поступила иначе…

Когда я приехала домой, Соко уже спала. Я приняла душ и сразу легла. Уже несколько лет дочь стелет мне постель.

Соко не любит, когда жарко. Она свернула вдвое махровую простыню и едва прикрылась ею: ноги и руки открыты. Еле заметное дыхание, на лбу выступил пот. Я помахала веером над её ногами, чтобы стало попрохладнее.

Со следующей недели начинается праздник О-бон[8], и в баре и музыкальной студии будут выходные дни. Я хочу съездить с Соко на море.

— Давай, Соко, съездим на море на полуостров Босо, — несколько дней назад предложила я ей, рассматривая карту.

— Не знаю, ну давай, — ответила она.

— Ты же любишь море, — продолжала я.

— Угу, — кивнула она в ответ с задумчивым видом.

Она плела что-то из бисера, и на кухонном столе было полным-полно красивых разноцветных бусин.

— Но, мам… — Соко подняла голову, и у неё было очень настойчивое выражение лица. — Раз мы собрались на море, то, может, лучше съездить в Такахаги? Ты же сама говорила, что тебе нравится море в тех местах.

— Да, верно.

Я совсем не собиралась ехать в Такахаги. Если привязаться к какому-то месту или иногда приезжать в гости туда, где раньше мы жили, нас начнёт тянуть туда, будет трудно потом переезжать в новый город…

— Ну, тогда может лучше поехать в Идзу? Там и горячие источники есть.

В ответ на это Соко подозрительно посмотрела на меня:

— Да ладно, мам, можно и в Босо.

Я разглядела, что дочь плела из бисера. Это был узкий браслетик — красная ленточка, а на ней белые цветочки.

Я положила веер, повернулась на бок, но никак не могла уснуть, хотя обычно я сразу засыпаю. Я долго смотрела на белый пододеяльник, который скудно освещала маленькая оранжевая лампочка.

•

Теперь мы с мамой вместе завтракаем! Это — самое большое изменение у нас в доме с того момента, как мы переехали в этот город. Ведь ей теперь тоже с утра надо на работу. Но меню на завтрак не изменилось: овсяная каша, яичница, чай, иногда фрукты. По радио, висящему на крючке на холодильнике, передают новости на английском языке и прогноз погоды.

— Похоже, сегодня опять будет жарко, — говорит мама, зевая и прикрыв лицо рукой почти наполовину. — Ты пойдёшь в музей?

— Не знаю, наверное, — отвечаю я.

Сегодня у мамы только уроки в музыкальной студии, а в баре — выходной.

— Слушай, давай встретимся в обед где-нибудь и пойдём купим купальники? — спросила мама, посмотрев на меня сквозь кофейную чашку, как будто спрашивала у неё. — Раз мы едем на море, тебе, наверное, не хочется ехать в школьном купальнике, правда?

То ли оттого, что мама коротко подстрижена, то ли из-за того, что она надела белую хлопковую блузку без рукавов, она выглядит свежо и прохладно. А мне уже с самого утра невыносимо жарко.

— Ну ладно, давай, — замялась я.

— Что «ну ладно, давай»?

— … Ничего.

— Ну всё, решили! — сказала мама и довольно заулыбалась. — Приходи ровно к двенадцати в музыкальную студию.

Она допила кофе и встала. Я кивнула: «Поняла».

Я и сама знаю, что это ненужная тревога, но когда мне покупают какую-нибудь вещь, я всегда беспокоюсь из-за денег. Мама всегда смеётся, что у нас достаточно денег на наши повседневные расходы, и успокаивает, чтобы я не переживала. Да и сама я знаю, что на моё имя заведён счёт в банке, и на нём есть деньги. Но почему-то моё беспокойство не проходит.

Деньги, банковскую книжку и личную печать мама хранит в маленькой чёрной сумочке, с которой ходят в театр или на банкеты. Всё в одном месте, чтобы в случае землетрясения или пожара можно было сразу вынести. Она говорит, что её подарил Момои. Очень красивая бархатная сумочка, вся расшитая бисером.

Однажды мама сказала:

— Думаю, что ни на какие банкеты я уже с ней не пойду! — При этом выражение её лица показалось мне таким грустным, что у меня аж мороз по коже пробежал.

— Ну, я пошла! — сказала мама, закончив собираться на работу. — Не забудь потом двор полить.

— Хорошо.

Я посмотрела ей вслед. Мамина фигура. Её запах, в котором смешался запах сигарет, ванильного геля для душа и аромат духов.

— Соко, не забудь, в двенадцать!

Когда она закрыла дверь, я ещё немного постояла в коридоре.

Я сижу на татами, вытянув ноги, пью эспрессо и жду, когда Соко вернётся из школы. Сегодня понедельник, а по понедельникам у меня выходной. Во дворе, примыкающем к нашему балкону, сорняки растут в своё удовольствие. Сквозь дверную сетку осенний ветер приносит запах уставшей земли. Открытая балконная дверь всегда раздражает Соко. Дело в том, что сетка местами порвана, и в дырки залетают комары.

За окном сентябрь. Я закрываю глаза и ловлю краешками век слабое тепло солнца, уходящего на запад…

— Говоришь, хочешь сбежать? Но куда? — я вспоминаю, как тогда спросила Его.

— Не знаю, — ответил он.

— Мне можно с тобой? — спросила я снова.

На его лице появилось раскаяние.

— Прости, я не хотела… — от волнения я сама стала извиняться. Я не хотела, чтобы из-за меня у него были неприятности, не хотела видеть его несчастным. Был душный вечер. Мы пришли в парк Кита-но-мару[10], весь пропитанный запахом зелени. Он крепко обнял меня. Прижав меня к себе, он замер. Потом тихо произнёс: «Прости за всё!» Потом вдруг резко отпрянул от меня, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я обязательно вернусь… Я обязательно вернусь! Я разыщу тебя. Где бы ты ни была.

У него была жена, а я была замужем за Момои. Его музыкальный магазинчик был закрыт на затянувшийся отпуск. Положение было абсолютно безвыходным, «просто хоть в петлю лезь», и «ему посочувствовали бы сейчас даже бездушные кредиторы». Он объяснял мне всё это, странно улыбаясь, с каким-то осунувшимся лицом. Я смотрела на него и понимала, что не могу ничего для него сделать. Это было двенадцать лет назад. Мне было всего двадцать пять…

Я встала и пошла на кухню. Взяла сигарету и закурила. Оттого, что я резко зашла в прохладное и полутёмное место, я сразу же ощутила кожей прикосновение холодного воздуха. Стоя босиком на полу, я почувствовала, какой он холодный, кое-где тяжело скрипит. Днём дома смертельно тихо.

Уже шестой час, а Соко ещё нет. Последнее время она всё время задерживается. То, что она поздно приходит домой, означает, что у неё появились друзья, и я, наверное, должна радоваться за неё.

Я включила радио и достала из холодильника банку пива.

Вчера мы с Осита-сан закончили изучение «Школы игры на фортепиано» Бургмюллера. Последняя пьеса из этого сборника — «Всадница». Эта пьеса написана в лёгком пружинистом темпе. Осита-сан села, ровно распрямив спину. Её руки, сухощавые и тонкие, с бесчисленными складочками, с провисшей прозрачной кожей и бурыми крапинками были красиво поставлены. Она сыграла очень бегло, правда, два раза запнулась, но в хорошем темпе, выдержав сложный ритмический рисунок. Когда она закончила играть, я взяла карандаш и в нотах нарисовала круг, а рядом написала «Fabulous!» (Превосходно!). Так когда-то давно Момои писал в моих нотах.

Вообще-то он меня никогда не хвалил. Я заслужила от него такую оценку всего два раза, на четвёртом курсе в университете.

•

Перешагнув через лавку, сделанную из распиленного пополам ствола дерева, мы с Синобу Нумата присели, и он стал играть на блок-флейте пьесу, которую мы учили в школе: «Зимнее путешествие». Он старался, дул во все щёки, и от этого его круглое, со светлой кожей лицо казалось ещё круглее. Синобу наклонил голову вниз, и я заметила, какие у него длинные брови. Он зажимал отверстия кончиками пальцев, и видно было, что под ногтями у него скопилась грязь, хотя сами ногти были коротко подстрижены.

— У тебя уже здорово получается! — сказала я, подождав, пока он доиграет до конца.

— Думаю, что на этот раз смогу пересдать на хорошую оценку! — Нумата посмотрел вдаль, его лицо было довольным. Но когда он играет, флейта в его руках звучит до удивления одиноко и печально.

После летних каникул в новой четверти мы часто вместе возвращаемся из школы домой. Во-первых, нам с ним по пути, во-вторых, мы не ходим дополнительно заниматься к репетиторам. У нас у обоих мамы работают, и даже если мы сразу придём домой, дома всё равно никого нет. Поэтому мы с ним часто идём или через бывший призамковый парк и там немного гуляем, или, как сегодня, идём на старый пруд Убагаикэ. Иногда мы заходим в кафетерий музея, и мама Нуматы угощает нас пирожным.

С Нуматой я подружилась на летних каникулах. Хотя когда мы впервые столкнулись в музее, я постаралась поскорее убежать, потому что мне было неудобно.

— А когда ты стал носить взрослую одежду? — однажды я спросила его. Серые, ужасные широкие штаны, которые он часто надевал, давно не давали мне покоя.

— Да с позапрошлого года, — ответил Нумата, а потом добавил:

— С третьей четверти третьего класса.

— Это мама тебе такие выбирает?

— Ну, — кивнул он.

Похоже, его никак не волнует то, во что он одет, и то, как он выглядит. Я набралась смелости и продолжила:

— Можно попробовать подобрать тебе какой-то другой фасон?

Нумата спокойно слушал меня.

— Ну, сам подумай, ведь даже в одежде для взрослых есть разные фасоны брюк… Джинсы, например, или бежевые с карманами, наподобие военных…

В самом деле, эти серые мешковатые брюки выглядели очень странно. Они выделяли его на фоне всего класса. Из-за них он был похож на дяденьку-школьника. При этом на талии красовался ремень, такой как носят взрослые, что ещё больше усугубляло странное впечатление.

Дошло до него то, что я говорила, или нет, не знаю, но, похоже, Нумата нисколько не обижался на мои слова. Он абсолютно не собирался менять что-то в своей одежде и в ответ на мои слова только как-то неопределённо улыбался.

Когда речь шла об уроках, у него была та же самая реакция. В самом конце летних каникул, за два дня до начала четверти он поразил меня тем, что не сделал ни одного домашнего задания.

— Да ты что! Правда?! Ни одного? — Задали нам довольно много. — Задание по тетради на печатной основе я тебе покажу, спишешь у меня быстренько. Хотя бы это сделаешь…

Я говорила, что дам ему списать, говорила, что помогу ему сделать задание, но он не проявлял никакого интереса.

— Да ладно, не надо, — В глазах у него было желание уйти от этой темы.

Я была поражена, потом на секунду почувствовала восхищение. Я никогда не смогла бы так поступить.

В конце концов Нумата не сдал учителю домашнее задание. Но, по крайней мере, из-за этого случая начиная с новой четверти мы с ним подружились.

— Пойдём пирожных поедим? — спросил меня Нумата, убирая флейту в чехол.

Я наклонила голову:

— Сегодня не пойду.

По поверхности пруда скользили лучи заходящего солнца. Что мне нравится в Нумате, так это то, что в подобных ситуациях он никогда не спрашивает «почему».

— Смотри! — вскрикнула я и кивнула в сторону узкой дорожки, ведущей к зданию исторического музея. По дорожке неторопливо шла чёрная кошка. Лучи заходящего солнца скользили по шерсти на её спине. — Как красиво!

В этом городе мне очень нравится, как садится солнце.

Когда я пришла домой, мама на кухне читала книгу. Как всегда в понедельник, когда у неё выходной, днём она делала что-то по дому. На ней было простое платье из мягкой ткани с печатным рисунком.

— Привет, дочка! — Мама подняла голову от книжки, посмотрела на меня и улыбнулась. Маленькая пепельница была полна окурков.

— Мам, помнишь Нану? — спросила я неожиданно.

Раньше, когда мы жили в Кавагоэ, у нашего соседа по дому жила кошка Нана.

— Я сегодня видела кошку, как две капли воды похожую на Нану. Чёрненькая, такая красивая!

— На Нану? — мама недоумённо смотрела на меня. — Где?

Мама тоже очень любила ту кошку. У неё был коротенький хвост, и мама говорила, что кошка очень симпатичная.

— Возле пруда Убагаикэ.

Мама вдруг замолчала, и теперь уже я недоумённо смотрела на неё.

— Мам, ты чего?

Её лицо стало серьёзным:

— Нана, наверное, умерла.

Я испугалась.

— С чего ты решила? — громко спросила я.

Мама сказала, что сегодня видела эту кошку во сне. Во сне Нана спокойно спала, растянувшись возле почтовых ящиков в подъезде, в том доме в Кавагоэ.

— Прошло всего два года, как мы уехали из Кавагоэ… — произнесла мама, потупив взгляд. Я смотрела на её профиль с острым подбородком, короткую стрижку…

— Первый раз увидела её во сне. Наверное, Нана приходила попрощаться, — Мама говорила это таким голосом, как будто всё, что она говорила, было абсолютной правдой и не вызывало никаких сомнений.

— Только поэтому? — спросила я.

— Да, мы видели её в один и тот же день. — Мама взяла сигарету и закурила.

— Это была не Нана. Просто похожая на неё кошка и всё. — Но мои слова были бесполезны.

— Не переживай, милая! — сказала мама, как бы желая меня успокоить. — Нана прожила долгую жизнь, а все домашние животные, которых любили, обязательно попадают в рай.

Я ничего ей не ответила. Я была уверена, что это полная чушь. Не сказала вслух, но подумала: «Получается, что животные, которых не любили, не попадут в рай?!»

•

Наступил октябрь. Ветер несёт дыхание осени, небо по-осеннему ясное и прозрачное. Ушла всем надоевшая последняя жара, вкус кофе и сигарет стал ощущаться по-особенному терпко.

В этом городе я, как всегда, езжу на работу на велосипеде, но именно осенью педали велосипеда крутятся как-то особенно легко!

Сегодня с утра у меня было два урока по фортепиано, потом, купив кое-что в магазине, я пришла домой, пообедала и взялась за стирку. Закончив стирать, я взяла плеер Соко и пошла прогуляться.

Край сухого рва довольно крутой, и хотя я старалась спускаться медленно, всё равно не удержалась и сбежала. Вокруг растёт много больших деревьев.

Я люблю бродить в одиночку. Когда я гуляю одна, я всегда иду быстро, крупным шагом. Иду и иду. Настойчиво шагаю вперёд. Иногда меня охватывает странное чувство. Оно бывает очень редко, но, может быть, именно желая вновь ощутить его, я настойчиво шагаю вперёд. Это — ощущение, что когда я иду прямо и большими шагами, мне навстречу точно так же идёт Он. Это только лишь ощущение и не больше, я ни на что не надеюсь и ничего не рисую в своём воображении… Мне кажется, Он идёт мне навстречу… прямо на меня… нежданно-негаданно… Я, наверное, подумаю: «Всё-таки вернулся…» Не «Почему?», не «Не может быть!», а «Всё-таки вернулся…» Он засмеётся. Он ведь знал откуда я буду идти… Никто из нас не ускоряет шаг. Шаг за шагом, мы приближаемся друг к другу. Как будто за каждым нашим шагом кто-то наблюдает. Как будто стоит ошибиться в длине или числе шагов, и кто-то из нас снова исчезнет.

Например, вот если бы сейчас на верху этой насыпи, от которой начинается сухой газон, я бы заметила Его фигуру, я бы нисколько не удивилась. Только бы подумала: «Всё же вернулся! Я так ждала».

Меня кто-то окликнул, но из-за того, что я слушала плеер, я не сразу услышала.

— Уважаемая Ёко-сан!

Наконец-то услышав, я подняла взгляд и увидела Осита-сан с мужем. Они вдвоём очень громко меня звали.

— Извините, не слышала, — сказала я, снимая наушники. — Здравствуйте! Вы гуляете? — я опустила голову в сторону двух пожилых людей, которые шли вдоль ровной дорожки.

— Да, — Осита-сан приветливо кивнула. Её рука опиралась на руку мужа. — И вы тоже?

Я почувствовала неловкость оттого, что люди, которые были старше меня в два раза, обращались ко мне так почтительно.

— Да, — ответила я.

У меня было такое чувство, что меня, как ребёнка, остановили взрослые. Надо мной нежно-голубое небо. Вечерний воздух.

Мы ещё раз поклонились друг другу и пошли каждый своей дорогой. Я смотрела вслед этой паре, идущей под руку. Меня охватило лёгкое ощущение утраты. Я что-то безвозвратно потеряла в жизни, что-то выпустила из рук.

«Безнравственно»…

Я подумала об этом слове. Любовь — это особое безнравственное право человека. Так говорил Он мне. Может, это и правда. У безнравственных людей есть место, куда они никогда не смогут прийти. И какой бы легкомысленной я ни была, я это знаю. Я не забываю об этом ни на минуту.

После ужина, я приводила себя в порядок, а Соко сбоку наблюдала за мной. Дочка говорит, что ей нравится смотреть, как я крашусь и причёсываюсь.

Сегодня днём, когда я ходила за покупками, я зашла в книжный магазин. Я всегда беру книги в библиотеке, поэтому в книжный магазин захожу крайне редко. Я захожу туда не для того, чтобы купить книгу. Моя цель — просмотреть журналы. «Player», «Гитара магазин», «Джаз лайф»… Те, что когда-то давно лежали у него в магазинчике. GM SQUARE, или CLASSIFIED BAZAAR — в этих и подобных журналах есть специальный раздел частных объявлений. Там публикуют и серьёзные объявления, и самые странные предложения, всё, что угодно, вроде предложений о продаже подержанных инструментов, о наборе вокалистов или поиске друзей-единомышленников и т. п. Я думаю, что если бы Он стал разыскивать меня, то, вполне возможно, Он бы воспользовался таким способом. Я не уверена, но всё же…

Если бы (один шанс из тысячи) это произошло, я бы не хотела упустить этот шанс и не заметить Его объявление. Именно поэтому, месяц за месяцем, я просматриваю в журналах огромное количество похожих объявлений, вроде таких как «Буду признателен, если кто-нибудь отдаст старую электрогитару «Фендер», «Продам за 450 тысяч электрогитару Стил G с футляром, гриф: 8 струн в 3 ряда (производство «Фендер», США, старого образца)», «Срочно! Ударник ищет соло и бас-гитариста для создания трио-группы» или «Ищу музыкантов — единомышленников для выступлений, вживую»» и т. д.

Много лет назад, уехав из Токио, я сама пробовала давать объявления в такие журналы.

«Владелец музыкального магазина «Посад», сообщите свои координаты» или «Ищу кассету с записью концерта гитариста Нарциссо Иепеса (Испания). Концерт начинается с вариации на тему Моцарта и заканчивается JUEGOS PROHIBIDOS». Это Он записал для меня несколько кассет с Иепесом.

Хотя Он бросил свой магазин, не приведя окончательно дела в порядок, я не могла представить себе, чтобы Он смог жить в мире, не имеющем отношения к гитаре и музыке. Я считала, что существует большая вероятность того, что Он увидит моё объявление в одном из журналов. Если Он найдёт его или даже хотя бы просто заметит, дальше у нас всё сложится хорошо, думала я. На мои объявления приходило несколько ответов, но это были либо злые насмешки, либо просто чьё-то баловство.

— Мам, ты не хочешь розовой накрасить? — спросила Соко сзади, когда я перед зеркалом собралась накрасить губы.

Ей нравится розовый цвет.

— Накрась губы розовой помадой, как у Махо, помнишь, когда мы жили в Такахаги!

Я нахмурилась, посмотрела в зеркало в глаза Соко, передавая взглядом своё желание.

— Не нравится, Соко?

— Мама, этот цвет тебе не идёт!

Я всё же выбрала красную помаду. «Ну вот!» — разочарованно произнесла дочка.

После работы, когда я собралась заварить кофе, хозяин бара приготовил для меня лапшу-удон с овощами и мясом. Её нет в основном меню, но если кто-то из посетителей вдруг попросит, всегда найдутся продукты, чтобы её тут же приготовить. Капуста, морковь и консервированная говядина.

— Как вкусно! — сказала я, и это был отнюдь не пустой комплимент.

— К ней ещё вино подходит! — сказал он и достал для меня бутылку белого вина из холодильника.

— Просто отеческая забота! — сказала я, пытаясь отшутиться.

Он пожал плечами. На нём была чёрная рубашка-поло с какой-то эмблемой.

— Я же не ко всем так отношусь!

— Извините меня, пожалуйста, — сказала я в ответ сдержанно-вежливо.

Разговор на этом следовало закончить. И он, и я были не настолько молоды, чтобы не уметь услышать то, что скрывается за фразой, или чтобы не обращать внимания на все подтексты.

— Дальше справишься без меня, хорошо? — сказал хозяин бара и вышел.

Бар, в котором повернули табличку «закрыто», становится тихим. Я наполовину выключила свет. В воздухе ещё остался запах людей, которые только что здесь были. Грустно. Я вымыла посуду и выставила мусорные мешки за дверь.

Рождество прошло весело! Вечером после ужина был шикарный торт со свежей клубникой. На нём было много воздушного сливочного крема, даже не верилось, что бывает так много. Мама никогда не покупает такой роскошный торт, а тут мы с ней вдвоём съели его весь (!) целиком. Разрезали на четыре больших куска — два мне и два ей.

— Мама, а почему Рождество — особенный день? — спросила я.

Мама ответила с полным ртом:

— Всегда нужен повод для праздника. Просто важно, чтобы был особенный день. Такой, как Рождество или день рождения.

— А-а… — я на всякий случай поддакнула маме, но не была удовлетворена ответом, поэтому продолжила: — А почему?

Мама нарочито широко открыла глаза, сделав удивлённое лицо:

— Да ведь так жить интересней!

Она смотрела так, будто я спрашиваю о само собой разумеющихся вещах. Потом снова откусила кусочек торта и от удовольствия пробурчала: «М-м, как вкусно!»

— Ах, этот воздушный нежный сливочный крем! Тающая во рту сладость! Натуральный вкус растительных жиров!

Я рассмеялась. Видно, что у неё было очень весёлое настроение, несмотря на подшучивания над тортом.

— Когда ты ешь что-то вредно-калорийное, это немного поднимает настроение! — сказала мама, как будто придумала себе оправдание.

Потом она играла на пианино рождественские песни. Я люблю «Gabriel’s message» или «Do you hear what I hear?» — грустные и красивые мелодии, а маме нравятся более живые, вроде «Have Yourself a Merry Little Christmas» или «Winter Wonderland». Мама их называет «светлые, согревающие душу». Пока она играла, я стояла рядом с инструментом, и смотрела, как её сильные пальцы невероятно быстро двигались по клавиатуре.

Приняв ванну, мы с ней поговорили о папе. Мы представляли себе, что бы было, если бы он был рядом с нами. Мы с мамой любим такие разговоры, но они бывают, только когда у нас обеих очень хорошее настроение.

Если бы папа был рядом с нами, что бы он для нас сделал?..

— Поцеловал бы, — выпалила я.

Раньше, когда мы начинали этот разговор, мама обязательно сначала говорила это, теперь я стараюсь её опередить и говорю это сама. Мы с ней как будто соревнуемся, кто первый это скажет.

— Да, правильно. Поцеловал бы. — Мама не спеша повторяет. — Мало мест, которые бы избежали его поцелуев. Он такой, что везде поцелует! И глазки, и ладошки, и в ложбинку на груди.

Мне стало так радостно, что я рассмеялась.

— Папа сделает мне свистульку из стручка гороха! — я перешла к следующему.

— Он вытянет руки, чтобы ты положила на них голову! — Это уже мама придумала. Потом мы по очереди придумываем всё новое и новое.

Он пойдёт с нами погулять. Он будет охранять нас от страшных снов. Он приготовит вкусный прохладный коктейль. Он разрешит нам погладить его высокий, красивый лоб и прекрасные икры ног. Он будет учить нас плавать и играть в теннис. Он сводит нас в центр спортивных игровых автоматов. Обнимет нас. Утром, как проснётся, скажет нам: «Доброе утро!» Он даст нам почувствовать, что мы, две женщины, не такие беспомощные и не такие одинокие. Он навсегда останется с нами.

Мы легли в постель и продолжали перечислять. Он будет есть с нами мороженое. Он даст мне нарисовать его портрет. Он свозит нас в Париж. Он попросит распустить волосы…

У нас с мамой не заведено на Рождество дарить подарки. Комнату мы тоже никогда не украшаем. Мы говорили про папу, и на душе было ощущение счастья. Потом мы крепко уснули.

После Нового года началась третья четверть. Из всех четвертей, я больше всего люблю третью. Она самая короткая, последняя, и поэтому всё привычно. Я говорю «привычно» и имею в виду самые разные вещи, связанные со школой. А вот первую четверть я больше всего не люблю.

Привыкнуть к обстоятельствам — очень важная вещь. Я в этом уверена. Я когда-то высказала эту мысль маме, но она сделала странное выражение лица.

•

— Деревянный тазик? — переспросил хозяин нашего бара через стойку, держа в руках слабый виски, разведённый водой и льдом, составляя компанию нашему постоянному посетителю.

— Ну да, деревянный тазик для бани, — я кивнула.

Мужчина-посетитель сказал: «Ну, это здорово!» и засмеялся.

У меня всё время зябнут руки и ноги, поэтому я часто наливаю в деревянный тазик горячую воду, опускаю туда ноги и беру книгу почитать. Я рассказала об этом нашему гостю, подливая в виски воды и добавляя лёд.

— Вода в тазу быстро остывает, поэтому я ставлю чайник с кипятком рядом и время от времени подливаю воду, чтобы было погорячее.

— Вы экстравагантны, Ёко-сан! — Мужчина опять засмеялся.

— Что вы смеётесь? Становится тепло и очень приятно!

На дворе январь. Сегодня на улице очень холодно. Каждый раз, когда открывается дверь, в бар врывается ледяной ветер. Запах зимней улицы, приносимый в полах пальто посетителей.

— Между прочим, женщине идёт всё время мёрзнуть, — сказал другой клиент, пожилой мужчина. — Если женщине всё время жарко, мне кажется, что она лишается внутренней скромности.

Я про себя улыбнулась. Какое дурацкое мнение! Но и Момои когда-то говорил мне то же самое. Он ужасно не любил, когда я надевала открытую одежду. Когда мы шли на улицу в жаркий день, он говорил, что чем больше кожа спрятана под одеждой, тем прохладнее. Он был прав. Я многому научилась у него. Например, что в жару лучше пить не холодные, а горячие напитки. Или что в мороз лучше потеплее укутать ноги, чем надевать помногу кофт.

С другой стороны, Момои многого не знал. Например, названия самых банальных растений, разных вкусных печений и чипсов, не знал, что пауки и ящерицы-гекконы — полезные существа.

Иногда учитель Момои был словно ребёнок. Например, за столом в ресторане увидит в тарелке что-нибудь непривычное и сразу весь сморщится.

— Это что такое?! — спросит с обеспокоенным видом. Я всегда спокойно относилась ко всему, даже незнакомому, поэтому всегда пробовала первой. Когда я, попробовав, поясняла ему, что это, например, измельчённые фисташки или рыбный фарш, типа крабовых палочек, он немного успокаивался. Но тут же снова беспокойно спрашивал:

— Если это съесть, ничего не случится?

— Да абсолютно ничего! — отвечала я.

Он кивал «Да…» и пробовал еду, полностью доверяя моим словам. В такие моменты у меня всегда появлялся комок в груди. Почему он полностью верит каждому моему слову?! Когда я начинала думать об этом, мне хотелось плакать. Момои был очень добрым человеком. Это было счастливое время! Но сейчас моё место здесь.

— Теперь налей-ка мне крепкого сакэ. Разведи горячей водой и добавь, пожалуйста, маринованную сливу, — попросил пожилой мужчина.

Когда я пришла домой, Соко спала посередине кровати, уложив по бокам игрушки. Всё чаще я чувствую, что она становится взрослой. Но когда она вот так спит, она всё такая же маленькая, не меняется. Я, не раздеваясь, залезла под одеяло, прижалась к дочке, обняла её и поцеловала в макушку. Соко с трудом пошевелилась, сказала:

— Холодно! — а потом с трогательной прямотой добавила: — Ты вернулась, мамочка!

Она терпит холод моих замёрзших щёк.

— Я пришла, родная. — Я с любовью прижалась к её щеке.

•

Сегодня воскресенье. Ясно. У мамы с утра хорошее настроение. Говорит, что вчера в библиотеке взяла интересную книгу. Со вчерашнего дня её не оторвать от этой книжки.

— Что за повесть? — спросила я.

Она в ответ, мол, не спрашивай — не рассказать в двух словах… Потом как будто одумалась и добавила: «Детектив». Мама очень быстро может чем-либо увлечься. Она, похоже, даже не услышала звук останавливающейся стиральной машинки, и мне пришлось вместо неё самой вытаскивать и развешивать бельё сушиться.

После обеда было совершенно нечем заняться, и от скуки я пошла погулять. Я прошла прямо по дорожке между зданиями средней и старшей школ и направилась к парку на месте старого замка. Это — путь, по которому мы всегда ходим с мамой. Навстречу дул сильный холодный ветер. В такие моменты мама снимает шарф и обматывает им голову и лицо. Я прошу её этого не делать, потому что выглядит ужасно, и я стесняюсь, но она всё равно это делает.

— Так же гораздо теплее!

Мама говорит, что самое важное — это чтобы человеку было комфортно.

— Дочка, перестань думать о том, что скажут люди, не обращай внимания!

Если я всё-таки продолжаю стесняться, то она становится резкой: «Что за ерунда!»

— Что за ерунда! — подражая маме, вслух сказала я.

Я одна. На зимней улице, окутанной прозрачным холодным воздухом. Я присела на засохшую траву газона бывшего призамкового рва. Надо мной синее небо. Я откинулась на траву. Через ветки деревьев поглядела на облака. Повернула голову в сторону. Щёку уколола сухая травинка.

Я встала и достала из своей сумочки маникюрный наборчик. Его недавно в аптеке мне купила мама.

Сев на землю, я стала приводить ногти в порядок. Где-то высоко-высоко над головой слышится шум вертолёта. Я вытащила из сумочки моего любимого Ари и посадила рядом.

Давным-давно моя мама влюбилась так сильно, что «от этой любви могли растаять кости в теле: любовь доходила до самых кончиков пальцев». Мне лично не понятно, как это от любви могут таять кости в теле или её можно чувствовать даже кончиками пальцев. Но как бы там ни было, результатом такой сильной любви стало моё рождение.

— Как было бы прекрасно, если бы тебе тоже когда-нибудь довелось пережить такое чувство! — Мама мне говорила это несколько раз.

Но потом, с какого-то момента, она, как будто извиняясь, стала говорить, что не бывает так, чтобы одно и то же повторялось, и даже если это будет не такая же точно любовь, как у неё, то хотя бы какая-то близкая к её чувству.

Закончив с ногтями, я вытянула пальцы и полюбовалась, какие красивые ногти получились. Каждый ноготок был ровненький, аккуратный, если потрогать, то весь гладенький, очень здорово!

Я спрашивала у мамы:

— А что, одно и то же не повторяется дважды?

Она в ответ:

— Да. Ведь второго такого человека, как твой папа, не найти во всём мире!

Она говорила восхищённым голосом и уверенно, чётко. Иногда я думаю о ней, и мне кажется, что она ненормальная. Когда речь заходит о папе, она совершенно теряет голову и становится какой-то странной.

Мимо меня прошла женщина, выгуливающая собаку. Как часто бывает в это время года: на лице марлевая повязка от простуды и белые рабочие перчатки. Она была явно очень тепло одета, но весь её внешний вид навевал ощущение холода. Даже странно как-то… Собачка была с красным ошейником, породы сиба (японская лайка). Я услышала, как собака, принюхиваясь, семенила по сухой траве и холодной земле своими четырьмя лапами.

Раньше, когда я была помладше, я верила, что когда-нибудь я встречусь с папой. Я верила, что, несмотря на то, что всё так получилось, он ищет нас с мамой и когда-нибудь обязательно найдёт.

Я подтянула носки, встала и отряхнулась. Пора идти домой. Если я задержусь, мама будет волноваться. Я наклонилась, подобрала своего Ари, отряхнула его от земли и положила в сумочку.

Когда я зашла домой, почувствовала запах кофе, а в коридоре стояли мужские ботинки. Разношенные туфли, не на шнурках, а с пряжечкой посередине. Мне стало не по себе. Я зашла в комнату, не поздоровавшись.

— Ты вернулась, дочка, — сказала ласково мама, когда увидела меня. Она сидела за столом и пила кофе.

— Здравствуй! — Это владелец маминого бара. Он был в чёрном свитере, белых брюках и белых носках.

— Здравствуйте! — поздоровалась я, посмотрев недовольно в мамину сторону.

Я заметила, что на столе стоит коробка шоколадных конфет «Годива». Я знаю, что хоть это и ужасно дорогие конфеты, мама их не очень любит.

— Как твоя книжка? — спросила я её.

— Книжка? — переспросила она, недоумевая.

— Ну, этот детектив, от которого тебя со вчерашнего дня не оторвать.

— Ах, эта… — с улыбкой ответила мама. — Уже всю прочитала.

Она закурила сигарету и медленно выпустила дым.

— Соко, смотри! — сказала мама и показала на аккуратно сложенный не то плед, не то одеяло. Красивое, фирмы «Baby blue». — Это подарок от директора бара.

По её жесту, когда она, держа сигарету в руке, чуть-чуть приподняла одеяло над столом, я поняла, что она не по-настоящему радуется.

— Да… — Настроение у меня слегка поправилось. Думаю, что она это поняла. Мы же с ней самые ужасные в мире по характеру мама с дочкой. Это уж точно.

— Это и безопаснее, и проще, чем греть ноги в тазу с горячей водой, — радостно приговаривал дяденька директор бара.

•

Помню, в детстве зимой по вечерам я часто пила какао. Его варила мне мама. Какао, приготовленное ею, было густым, горячим, им можно было обжечь губы, даже если пить осторожно. Мама готовила его в маленькой кастрюльке. Она говорила, что секрет вкусного приготовления какао в том, что сначала надо тщательно развести порошок тёплой водой, а в конце добавить чуточку соли. Я же готовлю Соко быстрорастворимый какао. Просто кладу в бокал ложку какао-порошка и развожу вскипячённым молоком. Хотя это уже не тот какао, Соко пьёт с большим удовольствием. Говорит, что вкуснее, чем в кафе.

— Этот директор бара какой-то странный! — сказала Соко. Она сидела на татами, вытянув ноги и держа обеими руками чашку с какао.

— Странный, говоришь?

— Надо же, прямо к нам домой пришёл!

— Да, в самом деле… — ответила я.

— И к тому же, он слишком худой… — Дочка хочет мне всё высказать.

— Это тут совсем ни при чём. — Я сделала ей замечание, как подобает матери, но Соко оставалась невозмутимой.

— Мам, ну ты сама посмотри!

Я прикоснулась губами к её блестящим волосам, как бы говоря: «Ну всё, давай не будем…»

Когда Соко была совсем крошкой, я всегда целовала её два раза.

— Это — за маму. Это — за папу, — говорила я ей. Но потом я перестала так делать: никто не сможет повторить его поцелуй.

Я открыла окно и высунулась во двор:

— Какие красивые звёзды! Посмотри!

Соко, даже не повернув головы, буркнула:

— Не буду. Холодно.

Мне стало жаль, что я ничего не знаю про звёзды. Если бы я знала, я бы рассказала Соко, где какая звезда: где Орион, где Полярная… Как давно, в детстве, мне рассказывала моя мама. Как рассказал бы Он, если бы был с нами.

— Мам, слышишь, холодно! — сказала Соко и резко закрыла окно.

— Нет в тебе романтики, — заметила я.

Соко широко раскрыла глаза, как будто разговор наводил на неё ужасную тоску:

— Мама, зато ты слишком романтичная!

— Ах, так! Ну, извини, пожалуйста, — ответила я.

После этого мы некоторое время сидели молча. Из радиоприёмника, что висит на кухне постоянно включённым на слабую громкость, донеслась незнакомая новая песня.

Я вспомнила своего отца, его голос… — Ёко говорит, что хочет стать Топо Джиджио!

Я сижу у папы на коленях.

В детстве это было МОЁ место. Мой отец… От папы пахло особым отцовским запахом. — Ёко такой интересный ребёнок, — говорила довольная мама.

А мне было хорошо от того, что родители счастливо улыбаются от моих слов…

Наступил февраль. Мне исполнилось 38. Тридцать восемь лет! Кто бы мог подумать.

— Не могу поверить, что ты на самом деле уедешь! — Мама плакала в тот день, когда я уходила из дома. — Ты в своём уме? Вот так уйти, неизвестно куда, с грудным ребёнком на руках!

Отец ничего не говорил. Он был очень расстроен. Но, видимо, знал, что останавливать меня бесполезно. — Ёко говорит, что хочет стать Топо Джиджио!

Иногда мне ужасно хочется увидеться с ними, показать им Соко.

Февраль.

Во дворе расцвёл куст зимней дафны. Рано утром я вышла во двор и почувствовала её сильный аромат. На окно часто опускается иней. Я тру по нему кончиками пальцев, и их пронзает холодный воздух. А если ступаю на татами в тонких носках, чувствую, насколько они холодные.

Если однажды людям суждено было встретиться, они уже не потеряют друг друга.

Например, даже если мы с Ним не можем быть вместе, я могу всегда мысленно представить себе, что Он находится с нами. Я рисую в воображении, что бы Он сказал, если бы был рядом, как бы Он поступил. Эти пусть даже маленькие детали приносят мне необходимое спасение. Только по этой причине я нашла в себе смелость и смогла выжить одна с ребёнком.

Скоро исполнится двенадцать лет, как я уехала из Токио. Может, и вправду была права моя мама, когда однажды сказала мне, что «в здравом уме такого не сделаешь». Но несмотря ни на что, мы с Соко обе живы-здоровы, наша жизнь течёт год за годом, мы работаем, ложимся спать, ходим на соревнования по плаванию… Всё спокойно идёт своим чередом. Все двенадцать лет я не звонила и не писала своим родственникам и друзьям в Токио. Ни Момои, ни нескольким (у меня было их мало) подругам, ни отцу, ни маме, ни двоюродным сёстрам, никому.

Совершенно разорвать все связи оказалось на удивление просто. Нужно было просто собраться с духом и решить для себя, что у тебя никого нет. С самого начала решить для себя, что близких людей нет, что нет дома, куда ты можешь вернуться. До тех пор, пока не начнёшь представлять себе это как некую реальность, невозможно прожить одной с дочерью, уединившись ото всех.

На дворе август. Мы живём в Сакура уже второе лето. Во дворе перед лоджией высоко вытянулась сорная трава, и безветренными вечерами от неё веет влажными испарениями.

Татами в комнате выцвели и стали янтарного цвета. От того, что мы ходим по ним босыми ногами, татами отсырели и теперь скрипят каждый раз, когда на них наступаешь.

В час дня я сварила себе на обед сомэн[11], после обеда съела тепличную мандаринку. В кухне позванивает колокольчик, качаясь от ветерка…

Тепличными мандаринами меня угостил директор бара. Он сказал, что его самого угостил кто-то из постоянных посетителей. Летние мандарины — маленькие, с тонкой кожурой и до разочарования сладкие.

Последнее время с каждым разом работа в баре становится мне в тягость. Причина — в директоре. Он слишком внимателен и добр. А я не люблю слишком добрых мужчин.

Я выбросила в мусорный мешок кожицу от мандарина, вытерла пальцы кухонным полотенцем. Потом легла на живот прямо на татами. Голова тяжёлая, руки и ноги ослабли. Это всё от жары и духоты. Я подумала о переезде.

Вчера с Соко мы устраивали фейерверк, зажигали всевозможные бенгальские огни.

Мы купили всякие разные огни в соседнем круглосуточном магазине. Вдвоём надели на босу ногу резиновые тапки и устроили фейерверк прямо во дворике, примыкающем к нашей лоджии, посреди высокой травы. Поздний августовский вечер, окутанный густым мраком, такой обычно бывает в конце лета. Слышно, как стрекочут кузнечики. Воздух после дождя наполнен влажным запахом земли.

— Какой ровный позвоночник! — произнесла я, глядя на спину Соко. У неё позвоночник на самом деле очень похож на Его. Естественно, что мне не видны позвонки, но через тепло тела, через кожу я ощущаю это сходство.

— Смотри, Соко, как у тебя волосы отросли! — сказала я, проведя рукой по её мягким волосам.

— Мам, от фейерверка такой экстремальный запах, правда… — заметила Соко.

— Экстремальный?! — Мне показалось каким-то странным это прилагательное, но выражение лица Соко было очень серьёзно, и я только кивнула в ответ: — Да, пожалуй…

Раньше, мы с Момои часто вдвоём зажигали бенгальские огни и фейерверки. В тот небольшой отрезок жизни, который мы провели вместе. Момои был очень неловкий, у него всё валилось из рук, он даже не мог как следует зажечь свечку. Мы садились на корточки возле дороги и, молясь, чтобы не подул сильный ветер, торопливо зажигали огни. Это было время, которое мы проводили друг для друга. В те моменты для меня было важно не то, весело ли мне, а то — насколько фейерверкам радуется Момои. Он тоже от всей души хотел развеселить меня бенгальскими огнями.

На Соко — шорты, из которых выглядывают её тонкие ножки. Свет бенгальской свечи, которую дочь держит в руках, освещает её голени и лодыжки.

— Этот запах бенгальских огней надолго запомнится, правда… — сказала я Соко, но сама вспомнила профиль Момои, когда тот изо всех сил пытался зажечь фейерверк…

•

— Везёт тебе, Нодзима, у тебя всё получается! — сказал Нумата.

Он, похоже, расстроен. Мы с ним пьём крем-соду в кафетерии музея. За стёклами окон разлито яркое солнце. Летние каникулы. Заняться нечем, скукотища…

— Что это у меня получается?

— Да хоть что! Хоть уроки, хоть музыка, хоть труд… Ну, по физкультуре, правда, не очень… Но по плаванию даже на третий разряд сдала…

На нём белая футболка, серые брюки и белые кроссовки. На первый взгляд внешне он выглядит, как какой-то дядечка-слабак, но выражение лиц совсем как у ребёнка.

— Ну, при чём тут это! — отвечаю я. Мы разговариваем с ним о том, в какой кружок пойдём в новой четверти и какое поручение в классе получим. Я хожу в кружок садоводства, а поручение по общественной работе меняется каждую четверть. Нумата ни в какой кружок не ходит, а поручения ему всегда достаются какие-то странные. Например, хотя он и не дежурит, но из-за того, что кому-то надо докладывать об уборке, ему достаётся именно это, и он становится ответственным за дежурство по классу. Или его назначают ответственным за кормление животных, хотя он этих животных вообще не любит.

— Послушай, ты реши, кем ты хочешь быть, а потом предложи свою кандидатуру. Только и всего… — сказала я. Услышав мои слова, он снова принял озадаченный вид и пожал плечами:

— Тебе проще, ты всё умеешь…

Продолжая разговор, он тихо твердил одно и то же.

Когда я вернулась домой, мама спала, лёжа на татами. Рядом с ней — отложенная книга, перевёрнутая страницами вниз. Чуть поодаль пиала из-под лапши (с помутневшими остатками бульона) и маленькая чашка из-под соуса. На кухне играет радио.

— Мама, я вернулась!

Я поставила рюкзак и отнесла посуду на кухню. На двери холодильника на магните висит открытка из Никко[12]. Это я послала её маме, когда мы ездили с классом на три дня в Никко, в путешествие. Моя первая в жизни открытка, которую я сама отправила маме… В Никко мы ездили на автобусе. Мама говорила, что на автобусе ехать «так захватывающе!» Но лично мне не очень нравится ездить на автобусе, потому что меня укачивает. Я не люблю воздух, пропитанный на стоянках выхлопными газами, когда автобус делает небольшие остановки.

На открытке фотография водопада. На фотографии кажется, что падает огромная масса воды, но тот водопад, который я видела, сильно отличался от того, что снят на плёнку.

— Привет, дочка! — сказала мама сонным голосом, когда зашла на кухню. — Как жарко сегодня! Ты панамку надевала, когда на улицу ходила? — Она достала из холодильника холодный чай, налила полстакана и выпила. — Как твои уроки? Успеваешь сделать все задания?

Мама думает, что я ходила в музей делать домашнее задание, которое задали на каникулы.

— Да, всё нормально, должна успеть, — ответила я.

Мама в ответ кивнула, потом взяла сигарету и закурила.

Она выдохнула тоненькую струйку дыма. По радио передавали новости на английском языке.

•

Сегодня в баре было пусто и почти не было работы. Из событий — только жареная сельдь директора бара да рассказ посетителя о том, что он уложился в восемьдесят очков, играя в гольф…

Я думаю, что в барах лучше вообще в августе делать каникулы: посетителей всё равно нет. Так же, как и в фортепианной студии… Наверняка наш директор на это предложение только тихонько улыбнулся бы и сказал, мол, не положено, чтобы в барах были каникулы. Потом, наверное, добавил бы: «Ну, конечно, вы, Ёко-сан могли бы взять отпуск, я совсем не против».

— А вы играете в гольф? — спросил меня мужчина-посетитель.

Я покачала головой:

— Я абсолютно неспортивный человек.

Какой тихий вечер. В «Цумики» маленькое окно затянуто светло-зелёной шторой. Её сшила жена директора бара в то время, когда они ещё не разошлись.

— Так, говорите, вы жили в Ибараки[13], до того как приехали сюда… — спросил меня посетитель. Загоревший мужчина, с лысиной.

— Да, в Такахаги… — ответила я и подлила ему содовой в виски.

— А до этого?

— В Кавагоэ…

Тут и директор поддержал разговор: мол, в Такахаги она работала в баре у моего знакомого. Посетитель снова поддакнул.

— А откуда вы родом? — опять спросил меня мужчина.

— Я родилась в Токио, — ответила я и сделала глоток холодного китайского чая со льдом. Бокал уже долго стоял на столе. Из-за того, что я положила внутрь лёд, он «запотел» и на его внешних стенках появились капельки воды.

— А-а… — протянул мужчина, — значит было что-то, что сподвигло вас на переезды…

— Н-да… Может быть… — ответила я и слегка улыбнулась. Мне показалось каким-то необычным его выражение «что-то, что сподвигло»… Сам вопрос мне показался подразумевающим какой-то сложный ответ. В моём случае «то, что сподвигло» было без лишних сложностей, очень простым и понятным.

«Но не буду же я всем объяснять ЭТО», — подумала я, невольно вспоминая Его глаза в тот день, когда мы с Ним впервые встретились.

Нет, этого им не объяснить… Никому не дано понять. Может быть, это невозможно объяснить, но для меня его глаза стали именно тем, «что сподвигло меня на такую жизнь».

•

В школе началась новая четверть, но летняя жара никак не идёт на убыль. В новой четверти Нумате опять досталась должность ответственного за организацию уборки. Он даже нервно рассмеялся, когда его назначили.

На каникулы задавали нарисовать пейзаж с натуры. Я нарисовала наш парк, который разбит на месте старого прилегавшего к замку парка. У меня так хорошо получилось, что мне присудили второе место среди шестиклассников. Мама, узнав об этом, как всегда, стала крепко меня обнимать и сказала, что у меня есть талант к живописи.

За окном слышны звуки дождя. В это время года почти каждый день идёт дождь. Маму не оторвать от книжки. Это — наш с мамой вечер в эту среду.

Мама сказала, не поднимая взгляда от страницы:

— Пойдёшь первая в душ?

— Да не знаю… — уклончиво отвечаю я.

Я с детства не люблю дождливые вечера. Когда я была маленькая, я засыпала одна, и мне казалось, что мама больше никогда не вернётся. От этого становилось очень тревожно на душе.

— Мам, можно я немного поиграю на пианино? — спросила я.

— Только одну пьесу, уже поздно, — кивнула она в ответ.

Я открыла крышку пианино.

Когда на душе становилось тревожно, я всегда думала о моём отце. Рядом со мной на постели лежали мои игрушки: розовый мишка и Ари.

Я думала, как было бы здорово, если бы сейчас рядом был папа. Я бы лежала у него на груди… (Мама говорит, что «у него на груди так спокойно, как в раю».) Он улыбался бы мне своей «суперкрасивой улыбкой»… Потом он подложил бы свою руку мне под голову. (Мама рассказывала, что «у него на плече как раз столько места, сколько нужно, чтобы положить голову»…) Я лежала и думала о папе. Через некоторое время мне начинало казаться, что звуки дождя становятся добрее, и я засыпала. Так было, когда я была совсем маленькой.

— Что сыграешь? Глюка?

Задумавшись, я не заметила, как мама подошла к пианино. «Гавот» Глюка есть в сборнике «Хрестоматия для фортепиано Байера. Часть 2».

— У тебя так мягко звучит инструмент! — похвалила меня мама и поцеловала мою макушку. Я почувствовала её родной запах.

— Мам, ты тоже сыграй хотя бы одну пьесу, — попросила я.

Мама взяла нотный сборник и спросила:

— Что тебе сыграть?

— Баха, — ответила я, ни на секунду не задумавшись.

Мама сыграла коротенькую мессу. Короткая, но глубоко проникающая в душу, прекрасная музыка.

— Бах писал такую красивую музыку! — заметила я.

Когда я вышла из ванны, мама опять читала книжку.

Я попила молока, почистила зубы, легла в постель, а она всё читала и читала.

— Ты скоро ляжешь спать? — спросила я.

— Ещё чуть-чуть…

Её лицо в профиль… Видно, она просто поглощена своей книжкой.

Я подумала о Момои. О мужчине, который любил мою маму. Мне самой кажется это странным, но порой мне гораздо проще думать о нём, чем о моём отце. Момои полюбил мою маму, женился на ней, а потом его жену (мою маму) увёл у него мой отец. Когда я рассуждаю так вслух, мама сердится. Она говорит, что её никто ни у кого не уводил.

У моей мамы такая белая кожа. У неё короткая стрижка, поэтому шея кажется слишком открытой. Она очень худая, и когда она принимает душ, в ямочках её выступающих ключиц скапливается вода. Она держит книгу большими руками. Руки пианиста, как она сама о них говорит. Руки, которые всегда так крепко меня обнимают. Этими руками, которыми она обнимала и Момои, и моего папу, этими самыми руками мама сейчас переворачивает страницу за страницей своей толстенной книжки, скорее всего какого-то очередного детектива.

— Спокойной ночи! — сказала я, глядя на маму.

— Спокойной ночи! — ответила она.

•

Наступил октябрь. Небо стало гораздо выше, наполнилось осенней синевой и прозрачностью.

Я шагаю вперёд наугад, разбивая ногами складки плиссированной юбки. Слушая Рода Стюарта. Род Стюарт — мой талисман-хранитель. Я потерпела поражение. Давно я так сильно не испытывала чувство тревоги.

Сегодня утром я говорила с Соко о переезде. Сегодня было чудесное ясное утро, настроение от этого было хорошее, и я решилась начать разговор.

— Думаю, уже пора подумать о новом месте…

Моим словам Соко абсолютно не удивилась и сухо спросила:

— Когда?

Она ела свой обычный завтрак: овсяная каша, яйцо и чай.

— На следующий год… — ответила я.

Я пила кофе из большой кружки и смотрела на дочку. Её профиль, маленький носик, мягкие губы и лоб, как две капли похожий на лоб её отца…

— Думаю, к весне… — я подпёрла подбородок рукой, и продолжала разглядывать профиль дочери.

— Куда?

На будущий год весной Соко пойдёт в среднюю школу[14].

— Ну… я сама ещё не знаю. Может, куда-нибудь поближе к морю? Соко, а ты где хотела бы жить?

— Да мне всё равно… — ответила дочь. Я видела, что настроение у неё сделалось просто ужасным.

— Ты хочешь ещё пожить в этом городе? — спросила я. — Тебе нравится Сакура?

— Мне всё равно…

Она взяла обеими руками чашку с хлопьями и допила из неё молоко.

— Соко, тебе жалко расставаться с друзьями? — Я попробовала разговорить её. Она — опять своё «мне всё равно»…

— Соко, ты же понимаешь, что друзья остаются друзьями, даже если разъезжаются…

Выражение её лица стало страшным. Она молчала в ответ.

Я поняла, что она подумала о Рикако. Эта девочка была лучшей подружкой Соко в Такахаги. Потом, когда мы переехали в Сакура, они долго переписывались. Но через некоторое время как-то само собой письма перестали приходить.

— Взять хотя бы твою Рикако, — рискнув, начала я, — Думаю, что она по-прежнему остаётся твоей лучшей подругой. По крайней мере, без сомнения, она была таковой.

Я лишь хотела объяснить Соко, что свершившиеся факты не могут исчезнуть, что мы именно поэтому ничего не теряем, что всё наше всегда остаётся с нами.

— Да знаю я всё это, — ответила дочь. — Но ведь это всё уже в «шкатулке», где хранится наше прошлое?

Её не удовлетворили мои доводы. Она продолжала:

— Почему у нас всё идёт в эту «шкатулку»? Почему нам надо постоянно переезжать? Что, здесь нельзя жить и ждать нашего папу?

— Я же тебе говорила, Соко. Мы с тобой как две вороны-путешественницы…

Я сама поняла, что мне не хватает веских аргументов. Глаза моей дочери спрашивали: «Почему мы должны быть воронами-путешественницами?» Она больше не хотела переезжать с места на место. Весь её облик говорил, что она против.

— Девочка моя, мне кажется, что, если мы привыкнем к одному месту, обживёмся в определённом городе, мы никогда не сможем встретиться с нашим папой, — мне ничего не оставалось делать, как сказать ей всю правду.

— Мама, ты что, на самом деле думаешь, что, если мы будем вот так ездить с места на место, мы сможем встретиться с папой?!

Её слова меня шокировали.

— Да. Конечно! — ответила я, но поняла, что дочь не верила в мою искренность.

— Почему ты думаешь, что мы с ним не увидимся? — продолжала она.

Я закурила сигарету. Мои пальцы дрожали.

— Я не знаю, — сказала я совсем тихо.

Соко, не в силах вынести этот разговор, всхлипывая, сказала:

— Прости, мама. — Она сама чуть не плакала. — Мама, прости, что я подумала, что мы с ним не увидимся…

В этот момент у меня в душе всё рухнуло. Если бы я попробовала сказать хоть слово, то тут же разревелась бы. Я потушила сигарету в пепельнице и сделала глоток кофе.

Интересно, как Он поступил бы в такой момент? Я прибавила громкости Роду Стюарту и решительно вышла из дома в надежде преодолеть свою беспомощность.

Мне захотелось посмотреть на воду, и я направилась к озеру Инба. Вода в речке, впадающей в озеро, блестела на солнце. На насыпи сидел с удочкой пожилой мужчина. Красные крылья ветряной мельницы сегодня тоже не вращались.

Я стояла посреди осеннего ветра.

«Ты что, думаешь, что сможешь прожить одна?» Я вспомнила слова матери. В то утро она стояла в коридоре, и в её словах слышались и упрёк, и желание меня остановить.

«Ты думаешь, что сможешь нормально прожить одна с ребёнком, без мужа?!» — звучали слова моей матери.

Моя мама… Она очень хорошо шила. Я вспомнила её лицо, большой рот. Она была поклонницей канадского пианиста Гленна Гульдта… Она всегда составляла отцу компанию, когда он выпивал за ужином, и пользовалась духами «Мицуко», когда куда-то шла. Моя мама… Мама, от которой я отказалась…

Когда я поняла, что беременна, я ни секунду не сомневалась. Я сразу поняла, что мой ребёнок — это третье сокровище, которое послано мне в жизни. Третье и самое дорогое…

«Мама, ну почему мы всё время переезжаем?» — спрашивала меня дочь.

Как мне лучше ответить на её вопрос? У кромки воды чувствовался холодный ветер, я потёрла руки.

«Ты на самом деле думаешь, что сможешь с Ним снова встретиться?» — у меня в голове звучали слова дочери.

Вода в озере застоялась. Озеро заросло водорослями, на поверхности — брошенные окурки. Вода тяжёлая, помутневшая, даже не колыхнётся, будто совершенно не зависит от ветреной погоды. Рядом с берегом — несколько выброшенных деревянных лодок. Наполовину сгнившие, наполовину разломанные, они выглядели как останки кораблекрушений…

Когда моя маленькая Соко научилась ходить, она постоянно старалась уцепиться за мои ноги. Где бы мы ни были.

Я вновь вспомнила ощущение теплоты её тела и прикосновение её крепких ручек, когда она, вцепившись, повисала на моей ноге.

Стоя на холодном ветру, я вспоминала то счастливое время.

Когда мои родители познакомились, маме было 23, а папе 26. Мама рассказывала, что когда-то давно папа говорил ей так: если бы они познакомились в младших классах, то он бы не допустил, чтобы мама поранила плечо. Если бы познакомились в 8–9 классах, они бы вместе сбежали из дома куда-нибудь далеко. А если бы познакомились в старших классах, то он каждый день играл бы для неё на гитаре. Если бы они познакомились в университете, то и он, и она были бы сейчас совсем в другом месте…

Однако в реальной жизни всё сложилось совсем иначе. У мамы на плече остался шрам, полученный, когда она подралась. В средних классах она убегала из дома одна. В старших классах она красила волосы в ярко-розовый цвет «Коттон-канди» и каждый день ходила одна на дискотеку. В реальной жизни всё получилось совсем не так, поэтому сейчас мама живёт здесь.

Дзуси — очень зелёный город. Мама говорит, что когда идёшь по широкой улице, вдоль которой стоят большие дома и растёт много деревьев, город напоминает Беверли Хиллз.

Мы переехали сюда два месяца назад. А в прошлом месяце я пошла в среднюю школу[15]. Наша школа находится прямо возле синтоистского храма. На первом этаже нового огромного спортзала висят часы с кукушкой.

Когда я рассказала о них маме, она удивилась:

— Да?! Как интересно! Когда вы делаете упражнения, из часов выглядывает кукушка и сообщает, который час?

На самом деле всё не так. Часы с кукушкой висят в коридорчике, ведущем в спортзал, сразу над входной дверью. От самого зала их отделяет плотная дверь, поэтому во время урока часов не видно и не слышно. Можно даже забыть, что они есть. Но мне эти часы очень нравятся, и главное для меня именно это.

Накануне перед переездом из Сакура в Дзуси мы с мамой устроили «прощальный ужин» в нашей комнате, заставленной коробками со сложенными вещами. В нашей старой квартире с лоджией и примыкающим к ней садиком, в которой мы прожили два года.

У меня в школе был выпускной вечер, и поэтому не пришлось устраивать специальный классный час по случаю моего перехода в другую школу, как это бывало раньше. Несмотря на это, я всё-таки получила несколько открыток-записок на память от одноклассников. Пожилая женщина, которой мама преподавала игру на фортепиано, подарила мне на память красивый носовой платок. Не знаю, почему она мне его подарила, мы же с ней даже ни разу не виделись. Мама получила от неё в подарок сумку.

— Хороший был город, правда?.. — сказала мама за прощальным ужином. Она сказала об этом городе в прошедшем времени, уверенно, и на её лице не было ни малейшей тени колебания. Как всегда во время наших переездов. Мама никогда не сомневалась в том, стоит ли переезжать.

Незадолго до того, как всё решилось, мама сказала мне, что если я против, то можно и не переезжать, что можно ещё немного пожить в этом городе. Мне не понятно, что она имела в виду под словами «ещё немного»? Это сколько? Что бы случилось, если бы мы остались жить в Сакура? Зачем я ей ответила тогда, что согласна переезжать? Сама не понимаю… Для меня понятным остаётся только то, что «мы — вороны-путешественницы», и то, что мама глубоко уверена в том, что мы «плывём в божественной лодке».

Нумата попрощался со мной возле пруда Убагаикэ. Он не был удивлён. По крайней мере, его лицо не выдавало удивления.

— Вот как… — буркнул он, глядя на пруд. Всем своим видом он словно говорил, что так и знал, что я уеду.

— Ну, давай, пусть у тебя всё будет хорошо, — сказала я ему.

— Ничего не поделаешь… Переезжать или нет, решают родители, а не дети, — ответил он тихо. Он, как всегда, был в своих «дяденькиных» брюках.

В отличие от других ребят, он не говорил мне «будем писать друг другу письма» или «когда-нибудь опять увидимся». И я, и Нумата знали, что больше мы никогда не встретимся.

Переехав в Дзуси, мама купила скутер[16]. Маленький скутер тёмно-синего цвета, он очень идёт маме. Теперь мама каждый день на нём ездит на работу. Она надевает тёмно-синий шлем, красит красной помадой губы, в своей расклёшенной юбке садится на скутер и едет. Говорит, что на скутере «очень быстро, удобно и легко».

И в этом городе тоже мы с мамой часто гуляем. В основном мы ходим к морю, но иногда идём к вокзалу и там в кафе едим пирожные.

•

Песок на берегу моря в Дзуси по цвету как песок из детской песочницы. Так я называю тёмно-серый цвет. Тёмный песок кажется тяжёлым. А в тех местах, где песок мокрый, он вообще чёрный.

Над берегом моря низкое небо, затянутое тучами.

«HULL» по-английски означает «корпус корабля», а по-японски звучит «Хару». Я узнала вчера, как переводится это слово. Мне объяснил бармен — хозяин «Хару».

«Хару» — это бар, в который я устроилась на работу месяц назад. Заведение представляет собой и ресторан, и кафе, и бар одновременно. Хозяева — супружеская пара, увлекающаяся яхтами.

— Знаешь, моряки говорят не «далеко», a «hull down», — сказал мне хозяин. — Это означает: «когда видна только мачта корабля, а корпус скрыт за горизонтом».

Я иду по берегу моря и всматриваюсь в морскую даль. Серая линия горизонта подёрнулась смутной дымкой. В «hull down» абсолютно ничего нет. Какой тихий вечер!

В начале апреля я ходила на праздник, посвящённый поступлению в среднюю школу, куда пошла учиться дочь. Я сама не очень люблю школу и связанные с ней мероприятия, поэтому немного нервничала, а Соко, напротив, казалась очень спокойной. Может, ей было проще, потому что не она одна меняла школу, а все ребята пришли в новый класс? Правда, у неё самой я не уточняла.

Я со странным удивлением разглядывала новую с иголочки форму[17] Соко, сменные туфли, текстильные на резиновой подошве с голубым кантом по краю. Я подумала, что наша с Ним девочка, наша Соко так необычно выглядит в новой форме и новом образе. Мне даже захотелось забрать её из школы и больше не пускать туда. Боже, какая я дурочка! Наверняка если бы Он узнал, то засмеялся бы и назвал меня дурочкой. Подумав так, я решила перетерпеть. Хотя терпеть что-либо я не люблю…

Я взобралась по песку наверх, перелезла через дорожное ограждение, достала сигарету и закурила. С проезжей части шоссе, внизу передо мной расстилался вид моря и песчаного берега. В мае на пляже не бывает людей. И сейчас на стройке пляжного домика, каркас которого уже возвышался на берегу, работал только одинокий плотник.

•

Когда я пришла из школы домой, мама пекла шоколадный торт. Он получается у неё вкуснее всех других. Во вкусе ощущается много шоколада, просто восхитительно! Когда мы жили в Сока, мы часто относили кусочек торта угостить соседку.

Мама читала на кухне книгу.

— Привет, дочка! — поздоровалась она и поцеловала меня в макушку. На кухне играет радио и пахнет тортом.

— Посмотри! — мама показала мне обложку книги, которую читала. На обложке была наклейка библиотеки.

— Ты нашла библиотеку?! Ну, и какая она?

Когда мы переезжаем в новый город, через некоторое время мама обязательно находит библиотеку.

— Очень удобное место, прямо возле станции. Небольшая, но хорошо укомплектованная, — ответила мама. — Библиотекари тоже очень приветливые.

Я сняла форму и повесила её на деревянную притолоку. Помыла руки и умыла лицо.

Наша квартира находится в деревянном двухэтажном доме, выкрашенном в белый цвет. От дома до школы пешком минут пятнадцать.

— Какой забавный дом! Как в сказках про маленьких девочек!

Так сказала о доме мама, когда мы ходили с риэлтером из агентства недвижимости смотреть квартиры.

— Знаешь, на обратном пути из библиотеки я прогулялась вдоль берега. Ветра не было, и море было очень спокойным, — сказала мама.

Моя мама любит море. Хотя не умеет плавать. Я немного умею, но море не очень люблю.

Несколько дней назад одна моя одноклассница сказала, что я очень похожа на свою маму. Что она, мол, видела мою маму на торжественной линейке в первый день занятий. По мнению этой девочки, мы похожи как две капли воды. Мне это показалось странным, потому что я уверена, что мы с мамой абсолютно не похожи.

Мама считает, что я похожа на её двоюродную сестру Михоко. И тем, что я всегда держусь уверенно, и заострённым подбородком. Мама говорит, что, когда я родилась, Михоко подарила ей рюкзак для новорождённого. Не такой, в который складывают детскую одежду и погремушки, а специальный, для всяких бутылочек с молочной смесью, для подгузников и т. п. Мама говорит, что Михоко — очень практичный человек, и поэтому у неё подарки тоже всегда очень практичные.

После ужина мы с мамой ели шоколадный торт и пили кофе. Мы сварили эспрессо, но когда я налила в чашку молока, мама засмеялась. Говорит, что в эспрессо никто молоко не подливает. Маму научил правильно пить кофе Момои. А я не обращаю внимания на то, как положено. Ведь меня научила мама не обращать внимания на всякие условности, вроде тех, что кто-то про что-то говорит…

— Как учёба? Интересно? — спросила мама.

Я лишь кивнула в ответ.

— Вот и хорошо, — сказала мама.

•

Утром я всегда тяжело встаю. Особенно если с утра хорошая погода. В кухне слышно, как Соко шуршит полиэтиленовыми мешками для мусора. Выносить мусор — её обязанность.

Я вытягиваю руку из-под одеяла, нащупываю пачку сигарет, лежащих у изголовья. Медленно выкурив сигаретку, я еле нахожу в себе силы подняться с постели. Затем иду в душ.

Благодаря моему рекламному планшету «Даю уроки игры на фортепиано» у меня появилось три ученика: пятилетний ребёнок и две домохозяйки. В этом городе, похоже, почти нет специальных музыкальных курсов или студий, и мне приходиться самой ездить по ученикам. (Кстати, именно поэтому я и купила скутер.)

Проводив Соко в школу, я быстро убираю квартиру, на скорую руку привожу себя в порядок, потом не спеша разминаю пальцы и еду на работу.

Когда я сказала Момои о том, что хочу преподавать игру на фортепиано, он с минуту помолчал, а потом ответил мне: «Думаю, хорошая идея! Из тебя должен выйти неплохой преподаватель. Говорят, что играть самому и преподавать — совершенно разные вещи. Но у меня были выпускники, которые играют во много раз хуже тебя, но тем не менее они преподают». Услышав это, я сказала, что он предвзято ко мне относится, но я знала, что он прав.

Когда я сейчас вспоминаю тот момент, я понимаю, что сама ситуация была пронизана сарказмом. Ситуация, когда женщина, решившая покинуть своего педагога и мужа, собиралась зарабатывать себе на жизнь именно музыкой, которой научилась у этого человека.

Момои был педантичным пианистом. Он был одержим точностью исполнения, при этом его манера игры была очень чувственной.

Лето только началось. Я надела шлем, закрыла дверь на ключ и поехала.

Когда я сказала хозяину бара «Цумэки», что собираюсь переезжать в другое место и поэтому увольняюсь, он выслушал меня с неопределённым выражением лица. В этой неопределённости смешались и удивление, и растерянность.

— Вы были всегда так добры ко мне. Извините меня. — Я попросила у него прощения.

— С какого числа? — На его лице проступило полное замешательство.

Я подумала: «Надо же, какой он прямодушный человек!» и вслух ответила: «Ещё не скоро. Надо подождать, пока пройдёт выпускной у Соко в школе». Ответив, я постаралась улыбнуться. Я знаю, как важно в нужный момент найти силы на улыбку. Улыбка была неоспоримым знаком того, что увольнение и переезд — вещи окончательно решённые… Был январь. В тот день в баре было мало клиентов, и после того, как бар закрылся, мы сразу стали переворачивать барные стулья за стойкой.

— Как жалко… У меня не станет такой добросовестной хостесс…

— Думаю, сразу найдётся какая-нибудь новенькая… — с уверенностью в голосе сказала я. Он не ответил. Потом, наконец, громко вздохнул.

— Н-да… я, пожалуй, некоторое время даже объявление о вакансии не смогу дать, — сказал он так, как будто речь шла о совсем посторонних людях. — Да и бар у меня не такой большой, чтобы нельзя было справиться одному…

Я смотрела на его профиль. Узкий разрез глаз, мелкие черты лица. Чёрная рубашка-поло с эмблемой…

— Куда вы собрались переезжать? — спросил он уже более оптимистичным голосом, который меня успокоил.

— В префектуру Канагава[18], — ответила я.

— Ясно… — коротко сказал хозяин и тоже улыбнулся.

Оказывается, реклама по знакомым — очень эффективная вещь!

У меня закончился утренний урок, а в обед я уже сидела в кафе на встрече с четырьмя женщинами, три из которых могли стать моими ученицами, поскольку хотели брать уроки музыки.

На вывеске кафе значились блюда южно-французской кухни. Очень уютный средиземноморский интерьер: стены, выкрашенные в тёплый жёлтый цвет, деревянные столы. За две тысячи иен[19] можно съесть довольно большой бизнес-ланч.

Во время обеда я всё время чувствовала себя неловко, поэтому не могла есть, и каждое блюдо оставалось почти нетронутым.

«Нодзима-сан, да вы почти не кушаете!» — заметила женщина, которая уже брала у меня уроки музыки. На вид ей можно дать лет 35. Она всегда хорошо следит за собой, особенно за причёской. Сегодня на ней была блузка с рукавами-воланами.

Эти женщины постоянно о чём-то болтали за столом. А в промежутках между разговорами много ели. Вокруг меня пахло духами. На бокалах вина остались отпечатки помады.

Я временами совсем выпадала из разговора. Только и делала, что курила. Мне казалось, что я села с ними за один стол по ошибке, и чувствовала себя не в своей тарелке. Со мной всегда так. Начиная со студенческих лет или даже раньше, со старших классов… Нет, скорее всего, такое состояние у меня возникало постоянно уже начиная с начальной школы…

Все три мои новые знакомые хотели брать у меня уроки музыки. При этом две из них когда-то в детстве учились играть на фортепиано. Все трое были замужем, а у двух были маленькие дети.

— Ой, не беспокойтесь, Нодзима-сан будет приезжать прямо к вам домой, — сказала женщина с рукавами-воланами.

— Я просто мечтаю когда-нибудь сыграть на пианино что-нибудь из Эрика Сати[20]… — сказала женщина в очках, которая занималась музыкой до девятого класса.

У меня закончились сигареты, я ёрзала на стуле и пила эспрессо.

— Целых три ученика?! — У Соко округлились глаза. — За один раз ты нашла сразу троих учеников?!

В воскресенье по утрам мы с Соко ходим на прогулку. После того, как мы сюда приехали, это вошло в привычку. Мы гуляем по улице вдоль жилых коттеджей минут тридцать.

— Значит, у нас денег прибавится! — добавила Соко.

Ей нравится один дом, в саду которого цветут лилии. Когда мы гуляем, то почти всегда проходим мимо, чтобы посмотреть на цветы. Это — маленький дом в традиционном японском стиле, во внутреннем дворике у входа густо растут лилии. Цветки крупные, белого цвета, стебли и листья — крепкие, сильные, поэтому кажется, что эти цветы — дикие, выросли как сорная трава.

— Денег если и прибавится, то совсем чуть-чуть, — сказала я в ответ.

На самом деле на преподавании фортепиано особенно не заработаешь.

Соко стала рассказывать мне про своих подружек.

— * * *-тян[21], помнишь, я про неё говорила, так вот, она сказала про тебя, что ты красивая. И ещё она говорит, что мы с тобой очень похожи.

Я не знала, о ком она говорит, и имени подружки толком не разобрала, но на всякий случай поддакнула. Судя по тону, с которым Соко рассказывала, она думала, что я знаю, о ком идёт речь, видимо потому, что про эту девочку она мне уже рассказывала.

Мы подошли к месту, где дорога разветвлялась на три дорожки.

— Мама, в какую сторону пойдём? — спросила Соко. — Если по этой дорожке, придём к Анди, если по этой — можем булочек купить…

— Давай по третьей… — Я указала на дорожку, ведущую к средней школе.

Соко согласилась.

Анди — так зовут собаку. Она всё время сидит на цепи возле гаража, под навесом, обвитым цветами глицинии. Не могу понять, каким образом Соко удалось выяснить, что эту собаку зовут Анди.

•

Вернувшись домой, мы с мамой вместе позавтракали. Потом маме надо было идти на работу в бар. «Хару» — бар, где она работает, открыт и днём, поэтому в выходные её нет дома начиная с обеда.

Вот мамин график на неделю:

Понедельник: в баре выходной. Утром одно занятие по фортепиано.

Вторник: с 16.00 — работа в «Хару».

Среда: утром — два занятия, с 16.00 — работа в «Хару».

Четверг: с 16.00 — работа в «Хару».

Пятница: с 16.00 — работа в «Хару».

Суббота: с обеда — работа в «Хару».

Воскресенье: утром — прогулка со мной. С обеда — работа в «Хару».

Теперь, по её словам, у неё прибавится учеников. Наверное, она собирается поставить занятия с новенькими на утро в четверг и пятницу.

Для неё очень важна работа. Сигареты, кофе и шоколад — это её источник питания. Работа — основа стабильности. Папа — это то, что её поддерживает и заставляет жить. Я — мамина радость и её самое драгоценное сокровище. Так она сама утверждает.

Сегодня мама надела юбку в горошек, которая мне особенно на ней нравится. Белый горошек на тёмно-синем фоне. Белая блузка, красная помада. Наверное, странно мне говорить так про свою маму, ведь я же её дочь, но когда она идёт на работу, она очень красиво выглядит. Ещё бы не приводила с собой с работы всяких типов, типа директора бара «Цумики»…

— Ну, что ты на меня смотришь, Соко? — спросила мама, глядя на меня через зеркало.

— Да ничего, собирайся… — ответила я, навалившись на стену.

Я очень люблю смотреть, когда она приводит себя в порядок и собирается на работу.

Что касается ужина, то каждый вечер я ем в «Хару». Я ем еду не из ресторанного меню, а ту, что мама специально для меня готовит. Она очень щепетильно относится к моему питанию. Каждый раз, когда я из школы приношу меню на месяц, внимательно его изучает.

Как бы там ни было, похоже, что маму вполне устраивает наша жизнь на новом месте. Вернее, условия, необходимые для нашей нормальной жизни, её удовлетворяют. Мама спокойно относится к чему-то новому.

— Ну, я пошла, — сказала она, улыбаясь.

— Счастливо! — Я тоже ответила с улыбкой. Всё так же навалившись на стену.

— Пойдёшь ко мне, смотри, не попади в то время, когда у нас много посетителей, в воскресенье в кафе всегда много народу, — сказала мама, обуваясь в коридоре.

Хоть мне и не видно, но я знаю, что она надела изящные босоножки с блёстками на ремешках. К этой юбке она всегда надевает эти босоножки.

— Да я знаю, мам!

— Ну, я пошла, — ещё раз сказала мама, и, обернувшись, посмотрела на меня.

— Пока, мамочка! — ещё раз попрощалась я.

Тогда она решительно открыла дверь. Дверь открылась и сразу закрылась…

Воскресный день. В доме, выкрашенном белой краской, «как в сказках о маленьких девочках», я осталась совершенно одна.

В нашем баре «Хару» лето — самая доходная пора. По выходным дням постоянно заходят люди, приехавшие кататься на яхтах. Кроме них, частые посетители — пары, которых манит в эти места солнце и море, семьи, отдыхающие на пляже, шумные студенческие компании, от которых веет энергией молодости.

В баре есть фортепиано, но я никогда на нём не играю. Очень редко, поздно вечером, и то если в баре сидит какой-нибудь хорошо знакомый давнишний посетитель и если есть соответствующее настроение, на фортепиано играет жена хозяина бара. Её зовут Сатико, она всё время носит рубашки в клетку. — Ёко-сан, ну сыграйте что-нибудь, — несколько раз просили меня, но каждый раз я отказывалась. Профессионалу нельзя играть там, где за исполнение не платят. Когда-то давно так научил меня Момои. Супруги — хозяева бара — очень приятные добрые люди, они сделали для меня много хорошего, но из-за такого, по их мнению, пустяка — не сыграть хотя бы один раз на пианино! — наверное, считают меня упрямой.

— Соко, что читаешь? — спросила мою дочку Сатико. Уже одиннадцатый час, и посетители разошлись. Соко, доев ужин, сидела в сторонке одна и читала книгу.

— «Разные люди», — прочитала название книги Соко.

Перейдя в среднюю школу, моя девочка сильно вытянулась и всё больше стала походить на настоящую девушку. На прошлой неделе она коротко постриглась, и её тоненькая шея теперь сильно бросается в глаза.

— Она вырастет очень красивой девушкой! — сказал Момои, когда Соко родилась. Хотя Соко в тот момент была совсем крошечным младенцем.

— Да разве сейчас можно такое определить?! — ответила я тогда ему. Он очень серьёзно посмотрел на меня и произнёс:

— Мы её вырастим красивой. Красивыми не становятся сами, красивыми девочек воспитывают родители.

На дворе стояла зима. Мы с Момои пили чай в кабинете. Это была небольшая комната, очень уютная, где всё было устроено по его вкусу. Тогда я уже для себя решила, что в скором времени уйду от Момои. Он тоже знал о моём решении. Мы много раз говорили о наших отношениях, и тем для обсуждения больше не осталось. Мне кажется, что Момои в тот момент пытался меня удержать.

— Если ты останешься здесь, Соко непременно вырастет красивой девочкой! — продолжал он. — По крайней мере, я не буду посягать на её свободу.

Свобода… Несвобода… Иногда я думаю об этом. С детства я всё время хотела свободы. Даже не просто хотела… Свобода для меня была такой же жизненно необходимой вещью, как сон и еда. За свою свободу я ссорилась и дралась. В её поисках я убегала из дома. Но свобода и несвобода, оказывается, так схожи между собой, что иногда я перестаю ощущать разницу. Ощущает ли Соко сейчас свою несвободу?

— Смотри, осталось лаймовое мороженое. Доешь перед уходом? — спросила Сатико. Я покачала головой: «нет».

— А Соко будет? — снова предложила хозяйка.

Соко посмотрела на меня. Я кивнула ей, мол, пожалуйста.

— Я с удовольствием съем, — сказала вслух дочка.

«Хару» хоть по статусу и бар, но вечером закрывается раньше, чем обычные бары. Самое позднее — в одиннадцать вечера. Люди, которые живут в приморских городках, рано ложатся спать.

•

Учитель живописи в нашей школе всё время ходит в джинсах. У него большие, красивой формы руки, и он всегда разговаривает тихо и спокойно. Мне кажется, что у моего папы должны быть точно такие же руки. Хотя сама не знаю, почему мне так кажется…

Я ем лаймовое мороженое и наблюдаю, как мама моет бокалы. Мама стоит за стойкой бара с внутренней стороны и, перебрасываясь шутками с хозяином бара и Сатико-сан, наводит порядок.

Моя мама — не такая, как обычные женщины. После окончания университета она сразу вышла замуж. Но потом, встретив моего отца, она так сильно влюбилась, что «эта любовь проникала в её душу и тело до самых кончиков пальцев». И от этой сильной любви родилась я. Мама говорит, что они с папой «просто полностью подходили друг другу».

Сейчас летние каникулы[22]. Я жду, когда мама закончит работу, мы с ней сядем на скутер и поедем домой. Так приятно ехать по дороге вдоль берега моря, ухватившись за мамину спину! Пахнет морской водой. Как говорит мама, жаль только, что шлем мешает разглядеть «все звёзды на небе».

Иногда мы сворачиваем к самому морю, чтобы побродить немного по берегу. Шум волн. Огни на том берегу бухты. Бурые водоросли, вздымающиеся из глубины. Ночью маме всегда хочется побродить босыми ногами по кромке воды.

— Мама, это же опасно! — говорю ей я. Она в ответ растерянно пожимает плечами:

— Сама знаю. Твой папа мне говорил то же самое!

Теперь моя очередь недоумённо качать головой.

То ли у неё и правда, хорошее зрение, но она пока ни разу не поранилась, наступив на что-нибудь острое.

На летних каникулах я два раза в неделю хожу в школу, в бассейн на занятия по плаванию. Бассейн находится в пристройке, соединяющейся с основным зданием переходом. Сразу за ним начинается склон, поросший деревьями, поэтому половина дорожек всегда в тени. Прямо роскошный вид!

— Бассейн, утопающий в зелени, — называет его мама. Днём мама на скутере объезжает учеников, чтобы провести занятия (а учеников у неё теперь шестеро!), поэтому иногда она проезжает по дороге мимо нашего бассейна. Мама говорит, что всегда пытается разглядеть меня:

— Когда вы плаваете по дорожкам, мне не видно. А если вы не в воде, а возле бортика, то я даже издали узнаю тебя.

Возле самого бассейна мы сидим, обычно обхватив руками колени. В мокрых купальниках. Перед глазами мелькают мокрые ноги одноклассников. Много пар ног… От них разлетаются капли воды. Одноклассники шмыгают носами, зажимая пальцами ноздри… Поправляют купальники на попе…

В ясные дни ветер приводит в движение тени деревьев на мокром и оттого чёрном цементном полу.

Моя новая школа мне нравится. И маленькое старое здание белого цвета, и сине-серые оконные рамы.

Вернувшись домой, я приняла ванну и снова села за книгу. «Разные люди» — это сборник эссе, местами в книге встречаются картинки. Ужасно классная книжка!

— Ты ещё не спишь? — спросила вышедшая из ванной мама. — Что за ночной любитель книг!

У самой вошло в привычку постоянно проводить время с книжкой, а мне так и почитать нельзя!

Сделав мне замечание, мама рассмеялась.

— Ничего с тобой не поделаешь! Ведь ты — ребёнок, которого родители зачали в перерыве между чтением… — добавила она.

… Давным-давно, в коттедже на курорте, на каком-то там острове в Средиземном море, «благодаря неизбежной случайности» зародилась моя жизнь. Как завершение толстенного детектива, коктейля «Сицилийский поцелуй» и горячих, срывающих дыхание губ…

Мы с мамой спим на постелях, расстеленных на татами рядом[23].

— Мам, когда начнётся новая четверть, — начала разговор я, когда мы легли спать, — я хочу записаться в студию живописи.

— Очень хорошо! — сказала мама, посмотрев на меня. — Ты с детства любила рисовать.

После ванны мама пахнет ванилью. Мы лежим рядом, смотрим вверх, пристально разглядывая потолок, и разговариваем.

— Очень хорошая мысль, дочка!

Какая тихая ночь! Слышно только, как тарахтит холодильник.

•

Две вещи мне особенно нравятся в Дзуси! Это то, что рядом море, и то, что здесь всегда свежайшие овощи! Рядом с вокзалом есть магазин местной ассоциации сельхозпроизводителей, там всегда можно купить овощи первоклассной свежести! Колючие пупырчатые ярко-зелёные огурчики, морковь прямо с пушистыми зелёными хвостиками, круглые гладкие помидоры и баклажаны.

Здесь богатый выбор рыбы, да и стоит она недорого. Сегодня я купила очень красивого розового морского окуня.

Иногда я думаю о Нём, об отце Соко. Например, стоя на переходном мосту. Рядом с вокзалом есть большой железнодорожный переезд в четыре ветки. Над ними построен пешеходный переходной мост. Я часто стою на этом мосту и наблюдаю за проходящими внизу электричками и людьми.

Где Он сейчас? Чем занимается? Каждый раз, когда в новом городе я нахожу магазин музыкальных инструментов, я непременно захожу туда. Перелистываю в книжном отделе музыкальные журналы, типа «Player», «Guitar magazine» или «Jazz Life», но никаких знаков Его присутствия пока не нашла.

•

Наступила новая четверть. Я, как и собиралась, записалась в студию живописи. Занятия проходят два раза в неделю. Сейчас мы отрабатываем набросок.

Моя лучшая подруга из класса, Ёрико, записалась в спортивную секцию. В те дни, когда у нас нет занятий в кружках, мы вместе идём домой из школы.

В последнее время мама даёт много уроков фортепиано. Дело в том, что некоторые ученики, готовясь к своему первому концерту, запланированному на весну, или по другим причинам стали брать по несколько уроков в неделю. Да и сама мама последнее время стала часто играть на пианино. Разыграв пальцы двухчасовыми упражнениями из Баха и Ганона, она играет Форе[24] и Шуберта. У Форе и Шуберта очень красивая музыка! Красивая, но немного печальная.

В воскресенье мы с мамой, как обычно, гуляли.

— Послушай, Соко, — как-то неожиданно мама завела со мной разговор, — если тебе вдруг захочется сбежать из дома, я тебе разрешаю это сделать.

Я слышала, что вроде бы мама сама, когда училась в школе несколько раз сбегала из дома. Мама продолжала:

— Но только иногда давай мне знать, что у тебя всё в порядке.

— Понятно, — сказала я в ответ. Но я наверняка из дома не сбегу. Я просто уверена в этом. Но когда я ответила, что, мол, «всё поняла», это, похоже, успокоило маму.

Сейчас октябрь. Время, когда воздух становится прозрачным, а небо синим…

— Доброе утро, Соко!

Когда я готовила себе на кухне завтрак, вошла только что проснувшаяся мама и поздоровалась заспанным голосом. Она достала сигарету и закурила. Растирая сонные глаза, она зарядила и включила кофемашину, чтобы приготовить эспрессо.

— Сегодня во сне видела твоего отца, — сказала мама. Иногда он ей снится.

— Ну, и что за сон? — спросила я, хотя знала, что она скажет в ответ.

Я насыпала в миску овсяных хлопьев и залила их молоком.

— Забыла… Но это был хороший сон…

Мама никогда не рассказывает мне свои сны. Она всегда говорит своё «Забыла…». Я не могу понять: на самом деле она сразу забывает свои сны или просто не хочет мне рассказывать. Каким бы ни было объяснение, результат один и тот же. Для моей мамы любой сон про папу всегда хороший. Какой бы сон ни был…

— Какая хорошая погода! — сказала мама, посмотрев в окно на улицу.

По утрам у мамы плохой цвет лица.

По правде говоря, я маме по-хорошему завидую. Когда я была маленькой, я несколько раз видела во сне папу, но это были детские размытые сны, от которых ничего не осталось… С тех пор мне не снятся сны об отце. Я думаю, что мама видит папу во сне, потому что он остался у неё в памяти, у неё много воспоминаний, связанных с ним. Когда она видит его во сне, то пусть хотя бы там, во сне, она имеет возможность с ним встретиться.

Затарахтела кофемашина: эспрессо готов. Я посолила яичницу, отрезала кусочек и принялась за еду.

•

Во сне я видела Его. Он смеялся. Необыкновенно красивое, улыбающееся лицо! Я никогда не встречала ни одного человека, у кого улыбка была бы прекрасней, чем у Него!

А какие у него глаза! Я думала так даже во сне… Высокий великолепный лоб…

Мы были где-то на природе, вокруг была тишина… На Его профиль падал солнечный свет.

Он подумал: «Мне пора идти…» Я поняла Его мысли. Он догадался, что я знаю, о чём Он подумал. Его глаза стали печальными… Мне тоже стало очень грустно. Никто из нас не произнёс ни слова, но я знала, что мы опять расстаёмся надолго…

— Мам, что там за свёрток? — спросила Соко, сидевшая за столом напротив меня. Она завтракала.

— Что? — переспросила я. Яичница, хлопья, чай, Соко в школьной форме… Обычная утренняя обстановка. Её вопрос вернул меня в утреннюю реальность.

— А, это — помада…

Я поднялась со стула и стала наливать кофе в чашку…

— Представляешь, — продолжала я, — там целых восемь штук. Причём все помады новых цветов. Это мне подарила Икута-сан.

Икута-сан — это одна из женщин, берущих у меня уроки фортепиано. У неё муж работает в косметической компании.

— Если тебе какая-нибудь понравилась, можешь взять себе. Я вряд ли буду ими краситься… — предложила я Соко.

Мой рассказ, похоже, не вызвал у дочки интереса, она только кивнула в ответ. Я продолжала:

— У этой Икута-сан пианино белое, фирмы YOUNG CHANG… Оно досталось ей от свекрови. — Я отпила кофе и закурила вторую сигарету. — Так вот, на этом пианино раньше играла её дочь. А теперь дочь уехала на учёбу в Канаду.

— А-а… — буркнула Соко и прихлебнула чай. — Она богатая, да?

— Видимо, да. У неё огромный дом. В прихожей висят настоящие картины, написанные маслом, а для уроков музыки есть специальная комната — звуконепроницаемая.

— Странно, — удивилась Соко. — Ты вроде бы спокойно относишься к чему-то новому, но при этом абсолютно не способна к этому новому привыкнуть.

Я наклонила голову набок.

То же самое обо мне говорил Момои. Я вспомнила его слова: «Ты не сближаешься с людьми. Не отталкиваешь окружающий мир, но и не идёшь на близкие отношения». По его мнению, это не является недостатком, но обрекает моих близких на одиночество.

— Ну, всё, я пошла! — Соко встала из-за стола.

Что она имела в виду? Отчего я не отказываюсь? К чему не могу привыкнуть? Что она думает обо мне? Соко, ничего не объяснив, пошла к умывальнику.

Вечером, когда я протирала окна в баре, подошла Сатико и сказала:

— Я, пожалуй, тоже подстригусь…

У Сатико длинные волосы. Она всегда просто зачёсывает их назад и собирает в хвостик.

— Смотрю на вас с Соко, у вас обеих одинаковые короткие стрижки… Мне тоже захотелось подстричься покороче.

Я не знала, что ей лучше посоветовать в ответ, поэтому просто улыбнулась. У этой супружеской пары — хозяев бара — нет детей.

— Соко идёт короткая стрижка. Хотя поначалу жалко было обрезать длинные волосы… Длинные — тоже красиво смотрятся. — Я нашлась, что сказать в ответ.

В «Хару» на подоконнике в эркере стоит интерьерная модель яхты очень причудливой формы и рядом лежит в качестве украшения маленькая восковая тыква.

— Так значит, вы с дочкой путешествуете из города в город… — сказала Сатико, — Это мне Соко рассказала. Говорит, что вы — «вороны-путешественницы».

Воздух за окном был прозрачно-голубой, на ветру колышутся подсохшие, ещё не пожелтевшие, но уже потерявшие цвет листья.

— Всё-таки короткие волосы создают ощущение свободы… — не унималась хозяйка.

Я ещё раз слегка улыбнулась ей в ответ.

Закрыв флакон со спреем для чистки стёкол, я положила его вместе с тряпками в маленькую корзину. Эту корзину убрала в шкаф с хозяйственным инструментом. В чистом оконном стекле отражалось темнеющее небо и только что зажжённые уличные фонари. Еле ощутимо пахло лимоном. Неожиданно невыносимая тоска пронзила меня.

— Я выйду ненадолго, — извинилась я перед Сатико и вышла на улицу.

Минут десять я просто шла. Крупными шагами решительно шагала вперёд. Вечерний воздух обдавал холодом. Шагая вперёд, я думала, что мир, в котором я живу, — по-прежнему мир, в котором есть ОН! Мой мир — это мир, изменившийся после встречи с НИМ! Поэтому что бы ни случилось, всё будет хорошо. Всё будет хорошо… Может, мои мысли разделяли мою жизнь, словно до рождества Христова и после… Рассуждая так, я снова призналась себе, что ОН — мой бог, мой ангел-хранитель.

Я вспомнила его слова: «Я обязательно буду тебя искать».

Я закурила и стала напевать мелодию из Рода Стюарта. Я закрыла глаза, и мне показалось, что Он обнял меня.

В синтоистском храме Хисаги соломенный канат симэнава[25] необычного оранжевого цвета, будто его покрасили цветками дикого сафлора[26]. Стоит, пройдя через тории[27], подняться по каменным ступеням, как сразу в глубине увидишь каменные статуи лисиц — инари[28]. Вдоль дорожки стоят в ряд красные флажки с длинными, но узкими полотнищами, на которых написаны ритуальные иероглифы. Засунув руки в карманы полупальто, я, прогуливаясь, обхожу весь храм. Сейчас — середина дня, и здесь совершенно нет людей.

Когда-то давно мы с Ним часто гуляли. Мы обходили пешком весь город. Нам обоим нравилось бродить пешком, и мы совершенно не чувствовали усталости. Мы могли пройти сколько угодно! Всегда взявшись за руки…

Тот район, где я тогда жила с Момои, мы с Ним прошли от края до края. Нам было всё равно, в какую сторону идти, лишь бы быть вместе. Вернее, нам некуда было идти, и мы просто бродили по городу.

— Прости, что мы вечно где-то ходим, — часто говорил мне Он. Конечно, я поворачивала голову в Его сторону, но не могла ничего сказать в ответ. Мы оба хорошо знали: когда наша прогулка закончится, каждый из нас должен будет возвратиться к себе домой.

Спускаясь по каменной лестнице храма, я продолжала думать о Нём. Я вспоминала Его лицо с двухдневной небритостью; Его нежный голос, когда Он пел мне песни; то, как Он слегка хмурил брови, когда курил; удивительное тепло, которое исходило от Его тела, когда Он лежал в кровати, заложив ногу за ногу… Серьёзность Его глаз, когда Он говорил, что мы всегда будем вместе…

Потом я подумала о Соко. О моей Соко, которая каждый день ходит в школу, надев школьную форму: белую блузку с синим жилетом и синюю юбку в складку… О моей выросшей дочке, которая мне уже говорит, что я должна более реалистично смотреть на вещи… Я не заметила, в какой именно момент, но она уже спрятала на дальнюю полку свои игрушки: розового медвежонка и Ари.

Однажды, когда мы с Ним вновь встретимся, я расскажу Ему, как выросла наша дочь. Интересно, что Он скажет в ответ?

Январский ветер свеж, он несёт сухое дыхание и мирный запах спального района. Школа, куда ходит Соко, находится прямо возле этого синтоистского храма.

•

Когда я вернулась из школы, мамы дома не было: она уехала на урок. Начиная с рождественских праздников «Хару» закрыт, и мама полностью отдаётся преподаванию музыки. Каждый год зимой в баре опускают жалюзи на окна и двери: хозяева закрывают «Хару» на долгие зимние каникулы, а сами уезжают куда-нибудь в путешествие на яхте. Мама сказала, что в этом году они поехали в Ментону[29]. У них довольно много денег.

— Доходов от нашего бара не хватит даже на то, чтобы заплатить за простой яхты на причале, — сказала как-то с улыбкой мама.

Но у хозяев есть ещё своя фирма и свой дом, в котором они сдают квартиры… Я считаю, что каждый человек проживает свою жизнь.

Взять хотя бы нас с мамой. Если воспользоваться маминой фразой, то наша жизнь похожа на камешки, которые будут катиться по миру, пока не встретятся с папой. Несколько лет назад моя мама сама выбрала для нас такой путь. Я не помню точно когда, но она сказала мне это, особенно подчеркнув, что этот выбор был сделан ею.

Я, маленькая, сидела у неё на коленях, а она гладила мои волосы и говорила:

— Так решила я сама! Поэтому я хочу, чтобы ты знала — если мы никогда не встретимся с папой, если мы всю жизнь проживём, как перекатывающиеся камешки, то папа тут абсолютно ни при чём.

Может это, конечно, и так, но всё же это выбор мамин, а не мой!

— Мама, а папа не нарушит обещания?! — спросила я тогда маму. Я была совсем маленькой, и от её слов мне стало очень тревожно на душе.

— Своё обещание? — переспросила мама.

— Но он же пообещал, что обязательно найдёт нас, где бы мы ни были! Так ведь?

— A-а, понятно, — ласково улыбнулась мне мама. — Конечно, папа не нарушит обещания!

Мама нежно поцеловала мою макушку и сказала:

— Знаешь, папино обещание — это такая клятва, которая уже исполнилась в тот момент, когда он её произнёс.

Я люблю январь! В третьей четверти уже так привыкаешь ко всему в школе. Посмотрев на кухне новый календарь, я первым делом включила радио, потом выпила молока и быстро разобралась с уроками. Потом села за домашнее задание по живописи, которое завтра надо сдать в изостудии. Мамы всё ещё не было. Нам задали такой рисунок: разделить лист для рисования напополам, и одну и ту же тему нарисовать под разным углом зрения. Я выбрала тему: дом у моря. Домик голубого цвета на морском берегу. Его видно издалека, когда мы с мамой гуляем. Мама говорит, что это ресторан. В сумерки, когда вокруг дома зажигают огни, он похож на волшебный домик из европейских сказок. Мне очень нравится тот дом!

Вчера я закончила эскиз, а сегодня раскрасила рисунок. Хотя я очень люблю рисовать, мне не нравится запах акварельных красок, от него становится щекотно в носу. Вообще, мне многие запахи не нравятся. Например, запах в автобусах и электричках, запах парикмахерской, запах школьной столовой, запах инвентарной комнаты в спортзале, запах сушёной рыбы и морских водорослей…

Мама говорит, что я слишком привередливо отношусь к запахам:

— Знаешь, Соко, я считаю, у любой вещи есть запах. У каждого запаха свои особенности, каждый уникален… Именно в этом и интерес!

У моей мамы привычка видеть всё только с позитивной точки зрения.

Кстати, если верить маме, то у моего папы кожа пахла ароматом солнечных лучей. Каждый день аромат его кожи был разный. В нём смешивались едва уловимые запахи: джина, шерстяного одеяла, липового цвета, соли… Сложно было выделить какой-то один конкретный запах.

Про папин запах мама мне рассказала месяц назад. На папин день рождения. Ему исполнилось сорок три года. Мы с мамой отметили его день рождения, как отмечали каждый год: спели «Хэппи бёздай», съели торт, сфотографировались, потом разговаривали о папе.

— Его волосы пахли осенью…

— Пахли осенью?!

Моя мама — законченный романтик.

В этом году у нас был торт «Королева Ната». Это один из тех тортов, которые с детства получаются у мамы очень вкусными! Коржи — очень пышные, молочно-белого цвета, а сверху торт украшен взбитыми сливками.

— Интересно, с кем отмечает свой день рождения наш папа? — задумчиво сказала я. Мама на мгновение задумалась, потом грустно улыбнулась.

— Ну… не знаю… — ответила она.

После того как «Королева Ната» была съедена, мама села за инструмент и долго играла разную музыку. Были и те произведения, которые я знала, и совершенно незнакомые. Вечером, в папин день рождения мама одна-одинёшенька очень долго играла…

•

После работы я купила продукты и пришла домой. Сегодня выдался холодный вечер, и в светло-синем небе раньше, чем обычно, по одной зажигались звёзды. Я застала Соко за рисованием.

— Привет, мам!

— Привет, — ответила я.

Я тихонько обняла дочку сзади: «Как сегодня прошёл день? Что новенького?»

— Ну мам, перестань, я так воду могу пролить… — сказала Соко, держа в руках кисть, потом добросовестно продолжила. — Да, всё здорово! Сегодня на английском читали тексты и разбирали грамматику.

Дочке нравятся уроки английского.

— «Спринг хэз кам», — произнесла я заученную когда-то в школе английскую фразу. Но Соко, похоже, не поняла, что я этим хотела сказать, и только мотнула головой.

После ужина я налила в таз горячей воды, сунула туда ноги и взяла книгу. Я читала детектив про сыщика-одиночку. В комнате было тепло, пахло газовым обогревателем.

«Зимой всё живое впадает в спячку».

Так любил повторять Момои. Он плохо переносил холод и постоянно простывал в начале зимы, но всё-таки зиму любил больше, чем лето. Он считал, что зима необходима для развития цивилизации и мысли.

Мне же было абсолютно всё равно, какое на дворе время года. Все времена года проходят и потом возвращаются снова. Изменяется лишь внешний облик природы. И ничего другого смена сезонов в себе не таит… Так думала я, пока не познакомилась с Ним.

Я достала сигарету и закурила. Какой тихий вечер! В соседней комнате Соко уже легла спать.

•

Наступила весна. Я перешла во второй класс средней школы[30]. Мама и её ученики взяли в аренду небольшой зал и провели концерт. Концерт получился замечательный, и у мамы прибавился ещё один ученик. На весенних каникулах мы с мамой съездили отдохнуть на горячие источники. В классе зацвели крокусы, которые мы выращиваем. Хозяева «Хару» вернулись из путешествия загоревшими и довольными и полмесяца назад снова открыли свой бар.

Вроде бы всё идёт хорошо, но у меня на душе тоскливо. Мы всего год прожили в Дзуси, а мама, похоже, опять начинает думать о переезде. Как я узнала об этом? Дело в том, что, когда мы ездили на горячие источники, мама спрашивала у горничной о том, где можно нанять рабочих. Естественно, может быть она просто так поинтересовалась, я не знаю… Мама часто интересуется такими вещами. К примеру, она даже может спросить, как можно получить вид на жительство во Франции, или что надо сделать, чтобы переехать в Гонконг. Причём вопросы она задаёт абсолютно на полном серьёзе, и не подумаешь, что она шутит. Это каждый раз меня пугает… Мне кажется, что от неё можно ожидать чего угодно.

Как бы там ни было, однажды, может быть в этом году, может в следующем или через два года, но однажды она поставит меня перед фактом:

— Я думаю, что пора переезжать. А ты что скажешь?

Как только я начинаю думать об этом, у меня на душе становится так тяжело. Даже если это погожий денёк, даже если после уроков я нахожусь в кабинете живописи.

Кабинет живописи — моё самое любимое место в школе. И занятия в студии я люблю больше всех предметов. Вообще, в студии живописи числятся примерно тридцать человек, но реально на занятия ходит половина. Я совершенно не понимаю, как можно пропускать такое удовольствие! Хотя это и считается студией живописи, но это не значит, что мы только и делаем, что пишем картины. Первые двадцать минут занятий у нас обязательный рисунок с натуры, а дальше — по-разному. Например, сегодня, когда ребят было мало, мы смотрели альбомы с репродукциями картин и видео. Иногда, правда редко, бывает, что учитель угощает всех кофе. Причём кофе, не купленным в автомате, а специально приготовленным для нас в лаборантской. Свежий, натуральный кофе. Я никогда не пью кофе в банках, который продаётся в автоматах с напитками. Ведь в таком кофе «смертельная для человека доза сахара».

— Это Пьер Боннар[31], — сказал учитель, заглядывая в альбом, который я листала. У нашего учителя тихий и приятный голос.

— «Красный профиль», — прочитала я вслух называние картины. Это был очень красивый портрет. Я подумала, что женщина, нарисованная на картине, чем-то напоминает мою маму.

Когда я была совсем маленькая, я любила наши переезды. Мама была рядом со мной, и любой переезд был в радость.

Но я считаю, что если в детстве я любила переезжать, то это не значит, что я должна любить эти переезды всю жизнь!

— Ребята, давайте заканчивать занятие, — сказал учитель. Мы стали убирать альбомы и наборы репродукций. Сегодня учитель выглядел элегантно: на нём была бежевая рубашка и тёмно-зелёный пиджак.

•

С наступлением весны мгновенно возрастает число яхт, выходящих из гавани. Когда днём я смотрю в окно в баре, я замечаю удивительные вещи. Например, оказывается, море меняет цвет не из-за времени года, а в зависимости от погоды. Название яхт и кораблей с одного борта пишут слева направо, а с противоположного борта, наоборот, справа налево. Похоже, молодёжь всё ещё играет в фрисби[32].

Весна в этом городе пахнет морем. — Ёко-сан! — окликнул меня наш постоянный посетитель Вакацуки-сан. Он — кондитер в третьем поколении, и у него своя кондитерская японских традиционных сладостей, которая ему досталась от родителей.

— Слушаю вас.

— Принесите ещё чашку эспрессо.

Он часто приходит к нам пообедать. Он говорит, что хотя, бы во время обеда любит спокойно посмотреть на море.

— Ой, и мне тоже! — попросил кофе сидящий за другим столом Коно-сан. Он работает на рынке.

— Сейчас принесу, — улыбнулась я и сменила пепельницу на чистую.

На весенних каникулах мы с Соко ездили на горячие источники в Хаконэ[33]. Мы сели на маленькую забавную электричку, проходящую в долине между гор. На источниках было хорошо! В гостинице нам подали ужин в номер, и мы вдвоём, не спеша, поужинали. Мы отдыхали так первый раз в жизни. Мы грелись в бассейнах с термальными водами до тех пор, пока кожа не стала абсолютно гладкой. Потом надели хлопчатобумажные лёгкие кимоно, и я даже выпила немного сакэ. Соко тоже попробовала на кончик языка сакэ из маленькой чашечки.

— Какое противное это сакэ! — сморщив недовольно нос, сказала она.

Я засмеялась:

— Что, пока не вызывает интереса?

Соко — наша с Ним дочь, поэтому в будущем она должна нормально относиться к алкоголю.

В гостинице Хаконэ был также спа-бассейн под открытым небом. Ночью мы ещё раз пошли погреться в этот бассейн. На небе блестели звёзды. Обнажённая фигурка Соко… Какие у неё длинные, прямые ножки! Наша с Ним дочка…

И Вакацуки-сан, и Коно-сан очень заняты на работе, поэтому никогда долго не засиживаются. Туристы, которые заходят к нам в бар, тоже заняты своими экскурсиями, поэтому тоже, как правило, не сидят долго. В будние дни в обеденное время в «Хару» постоянно меняются посетители: одни заходят, другие сразу уходят.

После обеда, когда работы стало поменьше, у меня выдалась свободная минутка, и я пошла прополоть сорную траву вокруг бара. Честно говоря, я очень люблю эту работу. На заднем дворе бара сейчас красиво цветут жёлтые розы.

Вечером ко мне пришла Соко.

— Здравствуйте! — Каждый день она заходит со служебного входа и обязательно здоровается.

За столиком в самом углу бара она или читает, или делает уроки.

Сегодня у неё на ужин лосось, тушёные овощи и рис. Она всегда съедает всё, что я для неё приготовила, ничего не оставляя в тарелке.

— Как прошёл день в школе?

На Соко футболка в белую и серую полоску, джинсы, серые кроссовки. Она села на стул, вытянув ноги, и ответила:

— Да нормально всё. А как у тебя дела?

— У меня тоже нормально.

Это наш с ней стандартный обмен информацией.

— А что было в студии?

— Набросок и лепка из воска.

— А как ваш учитель?

— Вроде в порядке.

Похоже, ей нравится учитель в студии живописи. По её словам, он «обладает особой деликатностью». Она утверждает, что «школьный учитель, деликатный по натуре, — это настоящий оксюморон[34]».

Всё это у меня вызывает странное ощущение. Неужели мы с ней обе способны увлечься своим преподавателем?

Бывают дни, когда после ужина Соко остаётся до конца рабочего дня, и мы с ней вместе на скутере возвращаемся домой, но иногда она уходит раньше меня и едет домой на автобусе.

Сегодня она сказала, что пойдёт пораньше.

— Будь осторожна! — находясь за стойкой, сказала я ей напоследок.

— Ладно, — ответила она, а потом добавила: — Мама, у меня сегодня есть к тебе разговор. Ты приходи быстрее, я не буду ложиться спать, подожду тебя.

— Разговор?! Какой?

Соко качнула головой:

— Давай дома поговорим.

Внезапно меня охватила тревога. — Ёко-сан, принесите пиво, — позвали меня клиенты. Мне ничего не оставалось, как вернуться к работе. Я махнула Соко рукой, мол, «поняла, всё — иди домой».

•

В детстве, когда я возвращалась домой одна, а дома никого не было, поворачивая ключ в замке, я представляла себе ужасные картины. Мне казалось, что там, за дверью, притаились привидения, противные жуки и червяки, чудовища и прочая нечисть, и стоит только мне открыть дверь, как вся эта гадость вылетит наружу. Но страшно было только одно короткое мгновение. В моём воображении все эти гадкие твари не собирались буянить или делать мне что-то плохое. Они хотели только вылететь наружу. Поэтому я сначала выпускала их всех на улицу и только потом заходила сама. И тут я натыкалась на самое последнее существо, которое замешкалось и не успело вылететь наружу.

Это самое последнее существо было (естественно, в моём воображении) фиолетового цвета и напоминало маленькую куклу. У него было сине-бледное злобное лицо, но оно само было ещё младше меня, поэтому напугано было не меньше, чем я. В скором времени мы, думаю, могли бы с ним подружиться.

Сейчас я, конечно, ничего подобного не воображаю. Повернув ключ, я открываю дверь и захожу в квартиру. В коридоре на полке для обуви у нас стоят фотографии и фигурка ангела.

Сегодня мама пришла пораньше. Принесла коробку конфет, которую подарили посетители.

— Можно я сначала схожу в душ? — спросила она, снимая пальто и развязывая шарф.

Я ответила: «Конечно, иди».

— Я очень быстро. Конфеты сегодня уже не ешь! Это — на завтра.

Мама, когда приходит с работы, всегда какая-то возбуждённая. Она пахнет внешним миром.

— Хорошо, — ответила я. Дав маме себя обнять (она всегда меня обнимает, когда приходит домой), продолжила читать книгу.

Поздним вечером мы сели на кухне напротив друг друга, чтобы можно было разговаривать, и налили кофе. Мама была после ванны, у неё немного блестело лицо. Зимой очень сухой воздух, поэтому она всегда сильно мажет лицо кремом — увлажнить кожу.

— Итак, ты сказала, что хочешь со мной о чём-то поговорить? — спросила мама, отпив кофе из чашки.

— Да. Насчёт переездов, — ответила я.

— Переездов?

— Да. Я не хочу никуда отсюда переезжать, пока не окончу школу[35].

Выражение лица у мамы не изменилось. Она внимательно посмотрела на меня, потом слегка пожала плечами и сказала абсолютно просто:

— Хорошо… Это — весь разговор?

— Да. — Я вдруг выбилась из общего ритма разговора и добавила: — Я уже ко всему здесь привыкла, зачем же переезжать?!

Она меня не спрашивала, а я начала объяснять причину…

— А что, привычка — это так важно? — спросила мама и закурила сигарету.

— Для меня лично — да! — Наверное, для моей мамы привычка — вещь ненужная, — подумала я и вслух продолжила: — Я хочу жить спокойно.

Я попыталась ей всё объяснить.

Я говорила, что мне не нравится не сам переезд. Меня раздражает то, что я не знаю, когда нам снова предстоит переезжать, до каких пор мы будем переезжать… Я не ненавижу то, что мы никогда не заживём спокойной, нормальной жизнью. Меня раздражает мой постоянный страх. Как будто я — это последнее не успевшее выбежать фиолетовое существо.

— Может быть, мама, тебе трудно понять… Но я хочу жить там, где я уже всё знаю, где мне всё привычно… В родном доме, среди знакомых людей.

Мама ничего не говорила. Некоторое время мы молча пили кофе.

— Ладно, я пошла спать! — Почему-то мне вдруг стало очень грустно. Я встала и поставила кофейную чашку в мойку.

— Соко!

— Что? — Я вертела чашку под струёй воды.

— Прости меня, — сказала мама тихим голосом. — Жить в родном доме, среди знакомых людей — это очень здорово. Я правда так думаю…

— Так почему же мы… — перебила я её.

— Но такая жизнь — не для нас, — сказала мама, — я не могу так жить! Я смогла привыкнуть только к твоему отцу! Ничто другое не станет для меня родным!

— Мама, ты просто не хочешь привыкать!

— Ты не права! — возразила мама. Она посмотрела мне в глаза и тихим упавшим голосом сказала: — Это не так…

«Может быть, на самом деле это правда. Может быть, мама не может ничего впустить в свою жизнь, кроме моего отца…» — подумала я.

— В любом случае, — сказала я, хотя на душе стало очень грустно, — в любом случае я не хочу пока отсюда никуда переезжать.

Я не могла даже смотреть в её сторону.

Я не думала, что мне так тяжело будет услышать её ответ: «Поняла…»

Когда мои мама и папа жили на берегу моря, с ними жила большая собака. Мама рассказывала мне, что прямо из окна спальни открывался вид на море. Они с папой рано вставали и шли гулять с этой собакой на берег. Они шли босиком по песчаному пляжу. Папа подворачивал брюки, чтобы не замочить края, и мама всегда украдкой любовалась красивыми щиколотками его ног.

Придя домой с прогулки, они завтракали и до обеда читали.

Летом они часто купались в море. Мама одна боится купаться, но, ухватившись за папины плечи, она могла плавать сколько угодно. Она сама мне рассказывала. Правда, не знаю, можно ли это назвать плаванием…

Мама говорит, что рядом с папой её не пугали никакие волны, никакая глубина.

Так было, когда мои мама и папа жили возле моря… С детства я слушала мамины рассказы. На этих историях я и выросла.

Итак, это уже наше второе лето в городе Дзуси.

Сегодня утром мы с мамой ходили гулять. Это была наша обычная традиционная прогулка в воскресное утро. Мы прошлись вдоль берега моря, подышали морским воздухом, прошлись мимо жилых домов и вернулись к себе. Во время прогулки мама везде норовит присесть, поэтому её длинная плиссированная юбка на подоле и сзади испачкана.

Возле почты нам встретилась женщина — хозяйка овощной лавки. Это у неё мама всегда покупает овощи и фрукты. Но, как обычно, мама не узнала продавщицу.

— Доброе утро! Как жарко сегодня! — Мама приветливо поздоровалась в ответ, но потом, пройдя немного, спросила меня: «Кто это?» Моя мама никого не может запомнить в лицо. Она не может сходиться с людьми и жить на одном месте.

— Мам, ну ты же хорошо запоминаешь посетителей бара… — сказала я.

Она качнула головой:

— Работа — это совсем другое.

Вот и весь её ответ.

Позавчера на обратном пути из школы мы с Ёрико прогулялись к железнодорожному вокзалу. Было очень солнечно и жарко. Мы зашли перекусить чего-нибудь вкусненького в «Макдональдс» (это надо держать в секрете от мамы, она не разрешает мне есть фаст-фуд), а потом отправились в книжный магазин полистать журналы.

— Соко, ты видишься иногда с отцом? — неожиданно спросила меня Ёрико. Избегая долгих объяснений, я говорю всем в школе, что мои родители развелись.

Я отложила глянцевый журнал «An An» и ответила:

— Нет, мы не встречаемся.

Потом взяла в руки журнал-каталог модных товаров, стала листать страницу за страницей.

— Что, совсем не видишься с ним?

— Совсем. — Это была абсолютная правда, и, отвечая, я не чувствовала никакого дискомфорта.

— А алименты он присылает?

— Я точно не знаю, — ответила я.

Привокзальная площадь в Дзуси — очень светлое и оживлённое место. На асфальте в бетонных плитах выложена чёрная мозаика. Я заметила, как она блестит, отражая солнечные лучи.

Сегодня воскресенье. После обеда я занимаюсь рисунком. Мамы нет, и я одна в нашем белом домике, напоминающем сказки про маленьких девочек. На кухне стоит мой обед, который приготовила мне мама, но я ещё не ела. По радио передают какую-то скучную болтовню и популярные песни. Мама не любит кондиционер, поэтому никогда его не включает, но в этой квартире на потолке он установлен, и днём, если мамы нет, у меня он всегда работает.

•

Лето — особенное время года для меня. Это пора воспоминаний.

Воспоминания занимают каждую клетку моего организма. Они словно травинки, колышущиеся на ветру, тревожной волной всплывают по одному откуда-то из памяти.

Сегодня — воскресенье. Схлынул поток посетителей, которые заходили на обед, и я, вытирая барную стойку, могу спокойно отдаться своим мыслям. За окном на улице видно, как струится раскалённый от жары воздух.

— Мне тут подарили два билета на бейсбол… Ёко-сан, не хотите сходить? — обратился ко мне хозяин. Я повернула голову:

— Наверное, лучше пойти с Сатико-сан.

— Ой, да что интересного в этом бейсболе? — ответила за мужа Сатико, поливавшая цветы. — У меня летом много работы! — ехидно добавила она.

В следующем месяце Соко собирается в лагерь. Говорит, что там они будут жить вместе с другими детьми в одной комнате, что там будет интересная учебная программа с занятиями по буддийской медитации и волонтёрская работа. У каждого своё лето…

Я познакомилась с Ним тоже летом. Точно так же летом Он исчез… Мы с Ним встречались два года. Даже не верится. Всё, что между нами было, произошло всего за каких-то два года! Все события, которые полностью перевернули мою жизнь, все события, которые привели к появлению на свет Соко, всё-всё!

Воспоминания, заполняющие мои клетки, — все они из тех двух лет… — Ёко-сан, давайте выпьем кофе! — предложила Сатико.

Я ответила: «Хорошо» — и открыла откидную крышку стойки.

— Я тоже буду, — сказал хозяин.

Я поставила на стол три чашки.

•

Сегодня был последний день четверти и последний классный час. Все тестовые работы за четверть я написала очень хорошо. После обеда я заглянула к маме в «Хару», а потом прогулялась вдоль шоссе. На этом шоссе относительно мало машин, и мы с мамой часто вдоль него гуляем. По обеим его сторонам высоко поднялась придорожная трава, и я шла, обрывая её верхушки руками. Шоссе проходит сквозь тоннель с пешеходной дорожкой. Мы с мамой в шутку называем его «тёмный лес». Трусиха-мама боится заходить в этот тоннель, а мне абсолютно не страшно. Тоннель короткий, поэтому если встать у одного выхода, то виден другой — светлый куполообразный проход, открывающийся в конце тёмного коридора. Дорога довольно пыльная.

С завтрашнего дня у меня каникулы!

Вечером мы с мамой выпили кофе и немного поболтали. О чём мы болтали? О нашем учителе живописи.

— Соко, смотри, будь осторожна! — сказала мама, пришивая оторвавшуюся пуговицу к моей школьной блузке. — Мужчины-учителя обычно умеют очень красиво говорить.

Мама считает, что слово очень опасная вещь. Она говорит, что если слово заденет душу — тот уголок души, который ничто и никто ещё ни задевал, — это может обернуться для человека настоящей катастрофой. Мне трудно разобраться в её мыслях. Но мне кажется, что учитель говорит всё очень понятно, и его слова доходят до моей души. И голос у него очень приятный! В этой четверти у меня «отлично» по живописи. Другой оценки просто не могло и быть.

— Всё, дочка, блузка готова — забирай!

Я положила блузку, которую отдала мне мама, в мешок для стирки.

— Момои тоже умел красиво говорить? — спросила я маму.

— Глупый вопрос, — ответила она. — Его слова проникали в мою душу, как дождь сквозь одежду.

Как дождь…

— Он был очень одинок, — добавила мама. Она слегка улыбнулась. Когда она вспоминает Момои, выражение лица у неё становится очень добрым. Кажется, она немного скучает по тем временам.

— А папа как разговаривал? — поинтересовалась я. Мама приподняла брови, как будто её спросили о чём-то неожиданном. Потом, немного подумав, сказала:

— Нам с Ним не нужно было никаких слов… — Она медленно взяла сигарету и закурила. — Слова нам были совершенно не нужны.

Её взгляд застыл на стене. Она была здесь, со мной, но казалось, что она сейчас находится совсем в другом месте. Если речь заходит о папе, мама часто становится такой.

Моя мама, которую часто принимают за мою старшую сестру. Я вздохнула.

Потом мы с ней по очереди приняли ванну, обе намазались маминым лосьоном для тела из круглого светло-розового флакона, пожелали друг другу спокойной ночи и уснули.

•

В суете незаметно промелькнул август. Работа в «Хару», уроки музыки, поездка в лагерь, летняя школа по плаванию… Москитная сетчатая дверь соскочила с петель, и мы вызывали мастера, чтобы он её починил.

— Вот в какие моменты в доме нужен мужчина! — сказала Соко довольно нахальным голосом. Меня это даже рассмешило. Потом я рассказала, как бывает на самом деле:

— Учти, не каждый мужчина может починить слетевшую с петель дверь!

Например, Момои в таких ситуациях ничего не мог сделать. Ни достать тугую пробку из бутылки, ни донести тяжёлую сумку, ни разрезать и сложить коробку из картона.

Я продолжала:

— Так что перестань думать, что в жизни на мужчин можно положиться!

— Странно слышать это от тебя, — возразила Соко. По её лицу было видно, что у неё испортилось настроение.

Надо же! На самом деле всё так, как она сказала… Я даже улыбнулась. Она была права.

Дни плавно текут, сменяя друг друга, а я всё ещё продолжаю Его ждать!

— Я вернусь, верь мне, — сказал тогда Он и, ни секунды не сомневаясь, добавил: — Я обязательно тебя разыщу! Где бы ты ни была. Сейчас нам нужно ненадолго расстаться, но, где бы мы ни были, мы всегда будем вместе! Я обязательно вернусь. Очень скоро!

Очень скоро…

Это было в сентябре. Мы стояли в парке рядом с его магазином. В парке пахло листвой, был очень душный вечер…

Как много лет прошло с тех пор!

В начале осени на городском конкурсе натюрмортов Соко получила серебряную медаль.

— Вырастешь — будешь художником! — сказала я, но Соко наотрез отказалась. Говорит, что в будущем хочет стать или переводчиком-синхронистом, или ветеринаром.

•

— Ты опять это смотришь? — спросил учитель. На пятнадцатиминутной перемене, между вторым и третьим уроком, я сидела в кабинете живописи.

— Тебе нравится этот альбом с репродукциями? — спросил учитель.

— Да, он такой красивый, — ответила я.

— Этот художник жил примерно сто лет назад. У него много хороших картин с натурщицами и натюрмортами. А вот пейзажи, пожалуй, не впечатляют, хотя их у него тоже много, — сказал он.

Сегодня на учителе свободный коричневый свитер и джинсы.

— Посмотрите, на этой картине за окном и за дверью немного виден пейзаж… — сказала я.

Учитель засмеялся. В этот момент прозвенел звонок, предупреждающий о скором начале урока, и мне ничего не оставалось делать, как закрыть книгу.

— А вот ещё одна… — начал учитель.

— Какая?

Он взял альбом в руки и открыл ту страницу, на которой была репродукция картины THE TABLE.

— Девочка на этой картине немного похожа на тебя, Нодзима.

На картине был нарисован большой белый стол. В глубине за столом сидела девочка. Мне вдруг стало так приятно!

После уроков я посидела с Ёрико в «Макдональдсе» и вернулась домой.

— Савада-сэнсэй?[36] Учитель живописи? — переспросила Ёрико, оторвавшись от соломинки, через которую пила колу. Она явно не понимала, что тут может быть интересного. — Тебе он не кажется каким-то хиленьким?

Она сегодня без настроения. Причина кроется, видимо, в результатах теста на проверку интеллектуальных способностей. У Ёрико оказались далеко не лучшие результаты. Это тестирование обычно проводят осенью перед переводом в выпускной класс, и оно существенно сказывается на дальнейшей учёбе.

Я посмотрела в окно и увидела, как мимо проехал автобус. Этот странный автобус я иногда вижу на дорогах нашего городка. Он идёт до Камакуры[37]. Автобус весь ярко разрисован. Когда я смотрю на этот автобус, мне в голову приходит мысль о побеге. Всё из-за этого дурацкого автобуса. Мама говорит, что в средней школе она несколько раз убегала из дома. Одна. Говорит, что большей ей ничего не оставалось делать…

— Ты мне лучше скажи, — Ёрико взяла тонкую длинную картошку фри и, откусив, сменила тему разговора, — твоя мама не собирается замуж во второй раз?

— Нет, — ответила я и допила колу. В стакане, сразу ставшем мягким, перекатывались кусочки льда.

— A-а, странно, она такая симпатичная. Наверное, не притягивает мужчин…

«Не притягивает мужчин!»

Вечером, придя домой, я рассказала всё маме. Мама сделала нарочито удивлённое лицо:

— Да нет женщины, которая бы притягивала мужчин больше, чем я. Твоя подружка просто ничего не понимает, правда?

На последних словах мама наклонила голову, как бы ожидая моего подтверждения. Я это оставила «без комментариев».

— Сегодня снова конфеты! — Мама выложила на стол очередную коробку. Конфеты фирмы «Нойхаус».

•

Самая в моей жизни большая опасность подкралась в октябре. Соко объявила, что уходит жить в общежитие.

Неужели я теряю дочь?! Не могу поверить!

Я бреду наобум по берегу моря и думаю о случившемся. Сегодня пасмурно, дует сильный ветер. Соко так рано уходит из дома?! Как нелепо! Она же ещё только оканчивает среднюю школу. Моя маленькая девочка… Моё третье по счёту, самое главное сокровище в жизни. Моя дочка, так похожая на Него!

На берегу безлюдно. Песок, промытый морской волной, высох и стал безмолвно-серого цвета. Кое-где валяются ветки и какие-то пакеты. Безрадостное зрелище…

— Я выбрала, в какую старшую школу буду поступать[38], — вчера, как ни в чём ни бывало, сказала мне дочь. — В школе пообещали дать мне характеристику-рекомендацию. Не знаю, правда, насколько она поможет в поступлении…

— Не знаешь? Как? Ты же очень хорошо учишься?

— Мам, это очень престижная школа, знаешь, как туда трудно поступить! — Соко усмехнулась.

— Ни о каком общежитии не может быть и речи! Я не разрешаю, — сказала я.

Соко сделала вид, что не слышит:

— На выходные буду приезжать домой. Я же не в другую страну уезжаю! Ты сможешь приезжать на свидания и школу посмотреть, это разрешено. Будет всё почти так же, как сейчас…

Я была просто в шоке:

— Что ты говоришь! Какие свидания?! Свидания в тюрьме бывают! Ты шутишь?

Какой кошмар! Нужно срочно что-то сделать… Должен же быть какой-то выход…

Школа, которую она выбрала, находилась в той же префектуре, что и Дзуси, в Канагаве. В соседнем городке — Курихира. Как сказала Соко, «прямо под носом», «рукой подать».

— Посмотри! — Соко протянула мне буклеты этой школы.

В буклете были графики конкурса при поступлении, таблицы с названиями вузов, куда поступали выпускники, прошлогодняя информация о поступлении, условия оплаты и так далее. Были фотографии учеников в школьной форме, фотографии классов, описание материально-технической базы.

— Представляешь, в учебное путешествие они отправляют учеников в Китай! — восторженно рассказывала Соко.

— В Китай? Ты что, хочешь в Китай? — спросила я. Она шумно вздохнула с озадаченным видом. Я продолжала:

— Почему ты собралась в общежитие? Можно же и ездить в школу, раз это рядом. Обещаю, что мы три года не будем никуда переезжать! Кстати, может нам лучше переехать в этот город? В Курихира?

Чем больше я говорила, тем выражение её лица становилось всё печальнее и печальнее.

— Мама, я уже решила! — Маленькое личико с пухлыми щёчками своевольно напряглось.

— Почему ты так решила? — Я никак не могла успокоиться… — Ведь мы же вдвоём! Все три года, пока ты училась в средней школе, мы не переезжали, как ты хотела…

— Что зря говорить? Уже всё решено, — упрямилась Соко. — Всё дело в реальном отношении к жизни. — Она говорила, не глядя на меня. — Я хочу жить реальной жизнью, а ты — нет. Ты живёшь в каком-то нереальном мире.

Я не понимала, что всё это значит. Я словно окаменела и, не шевелясь, смотрела, как лицо дочки сморщилось. А потом Соко зарыдала.

— Прости, мамочка! — прошептала она с трудом.

— За что ты извиняешься?

Соко, всхлипывая, продолжала плакать. Она шмыгнула носом, собираясь перестать реветь, но потом снова заплакала. В конце концов она произнесла плачущим голосом:

— Я не могу вечно жить в том мире, который ты придумала…

Какой сильный ветер! Хмурое море утихло, и лишь по его поверхности разыгравшийся ветер гоняет волны.

«Ни в коем случае нельзя плакать, — говорила мысленно я себе. — Только не плакать!»

Если я заплачу, это будет означать, что я приняла её доводы. Её «надо жить реально». На самом деле всё не так. Всё по-другому. Но я совершенно не знаю, что делать.

Сейчас я в панике быстро шагаю по берегу моря. Как обезумевшая женщина. Сумасшедшая, от которой отвернулась «реальность».

Мои чёрные полусапожки все в песочной жиже. Заляпано и пальто, и ноги, и руки, и волосы, и юбка…

Если бы Он сейчас был с нами! Если бы Он был рядом, Он непременно смог бы удержать Соко.

Вчера вечером я сказала:

— Я не разрешаю! Нельзя и всё! Я не разрешаю никакое общежитие. Денег на эту школу я не дам. Никакие документы даже смотреть не буду и на собеседование не пойду!

Соко не смела возразить. Она смотрела на меня уставшими глазами. Как на выброшенную собачонку…

На улицах тем временем стали зажигаться неоновые огни. Я поднялась на насыпь и пошла вдоль шоссе. Мимо меня с грохотом проехал грузовик. Продолжая идти, я достала сигарету, у меня никак не получалось зажечь зажигалку, потом наконец-то прикурила. Глубоко вдохнула дым и медленно выдохнула. Потом, прислонившись ко входу в тоннель, медленно докурила сигарету. Этот тоннель мы с Соко называем «Тёмный лес».

Стемнело. Я повернула назад. Надо идти в бар. Я напрягла глаза, но на горизонте ничего не было видно.

Здесь, в Дзуси, тоже зимой холодно. Вчера вечером, какое-то мгновение даже шёл снег. За окном февраль. За исключением того, что Соко теперь мало со мной разговаривает, в нашей жизни ничего не изменилось, и тема общежития после того выяснения отношений больше не поднимается.

Но я теперь точно знаю: Соко уйдёт. Как когда-то я убегала из дома… Она уйдёт гораздо более хладнокровно, гораздо более осторожно.

В детстве я садилась отцу на колени, он ласково смотрел на меня и часто говорил: «Какая хорошая у нас дочка! Она лучше всех на свете!» Хотя я только и делала, что создавала вокруг себя проблемы.

Зимнее море… Вода тускнеет. В волнах чувствуется тяжесть. Безлюдно. Теперь мои прогулки стали просто ежедневной привычкой. Они не приносят мне былой радости. Кажется, у меня в душе угасла надежда. Хотя ощущение, что мне навстречу идёт Он, осталось неизменным.

Я иду по берегу моря, слушая Рода Стюарта, глядя в серое небо.

Что такое надежда? Это — не то, что ждёт нас в будущем, а то, что есть сейчас, в данный момент. Мне так кажется.

Начался проигрыш песни HAVE I TOLD YOU LATELY, и неожиданно у меня на глаза навернулись слёзы. Диск Рода Стюарта когда-то давно подарил мне Он. Боже, как давно это было!

На прошлой неделе Соко сказала мне ужасно жестокие слова. Мне не хочется вспоминать их, но и забыть я пока не силах, Я не виню её в том, что она была так категорична. Ведь она ни разу не видела Его, поэтому она не знает…

Я без какой-либо цели подобрала несколько щепок и пошла дальше. Такая у меня привычка. Всегда, когда я иду по берегу моря, что-нибудь подбираю. Точно такая же глупая привычка у Соко. Когда мы с ней вдвоём гуляем, не успеваем заметить, как у нас у обеих в руках полно всякой ерунды.

Подняв лицо вверх, я глубоко вдохнула морской воздух. Сегодня у меня три урока. С этого года я подняла цену ученикам за занятия музыкой. Раньше я брала оплату 10 тысяч иен в месяц, а теперь — 12 тысяч. Люди, которым я здесь даю уроки, довольно обеспеченные, поэтому для них не будет слишком обременительным это повышение.

•

Когда я пришла домой, мамы не было: она поехала на свои занятия. В те дни, когда я знаю, что мамы нет, она на уроках, мне проще возвращаться домой: я чувствую себя легче. Хозяева бара, как всегда, закрыли на зиму «Хару» и отправились в путешествие. Недавно от них пришли открытки. Одна — мне, одна — маме. Когда речь зашла о старшей школе, куда я хочу поступать, хозяева бара оказались на моей стороне.

На столе лежала записка от мамы и какая-то еда. Я переоделась, сложила высохшие постиранные вещи, перекусила и села заниматься. В школе, куда я планирую поступать, высокий конкурс. Хотелось бы надеяться на папины гены, у него ведь «прекрасно работала голова».

Но, я, в отличие от мамы, реалистично определяю разницу между тем, на что можно положиться, и тем, на что нельзя. Именно поэтому я сейчас все силы отдаю учёбе. К тому же я считаю, что учиться — очень интересно! Даже если просто, как я, готовиться к сдаче экзаменов.

С другой стороны, я готовлю себя и к тому, что буду делать, если вдруг не смогу поступать в этом году. По правилам старшей школы, которую я выбрала, в неё можно поступать и пропустив один год после окончания средней. Если мама так и не согласится со мной и не разрешит, то мне придётся самой копить деньги на учёбу. Я решила, что в таком случае год пропущу, не буду поступать сейчас, а пойду работать. Хозяева «Хару» сказали, что, если понадобится, возьмут меня на работу.

— Но терять один год перед старшей школой — очень неразумно. Целый год! Времени жалко, — уговаривал маму хозяин бара. — Если дело в деньгах, мы готовы помочь. Если ты, Соко, скажешь, что со временем отдашь, то мы можем заплатить за учёбу, а потом, как сможешь, потихоньку вернёшь нам эту сумму.

Мама так рассердилась, что и слушать ничего не хотела.

— Это всё излишне! — сказала она, как отрезала.

Если бы в тот момент Сатико-сан не нашлась, как смягчить ситуацию, мама точно уволилась бы из «Хару». Мама должна сердиться на меня, а она почему-то рассердилась на этих людей… Странно, мне всегда казалось, что моя мама будет менее эмоционально реагировать в подобной ситуации…

Итак, на что я могу рассчитывать и на что — не могу?

Когда я начинаю задумываться об этом, на душе становится ужасно тяжело. Мы с мамой на самом деле абсолютно ни в чём не похожи друг на друга…

В коридоре послышался шум, и я услышала мамин голос: «Привет!» Затем донеслось шуршание пакетов с продуктами из супермаркета.

— Привет, мама! — сказала я и неуклюже дала себя обнять. — Замёрзла?

Мама ехала на скутере, и её щёки были холодны, как ледышки.

— Ты опять учишься? — спросила мама, посмотрев на распечатки и тетради, разложенные на столе.

— Да так просто… — ответила я и почувствовала, что опять больно задела её. Мне стало ещё тяжелее. Маме доставило бы большую радость, если бы я рисовала, пила чай с чем-нибудь, читала бы какую-нибудь дурацкую книжку, бренчала бы на пианино, толком не умея играть… Как я это делала, когда была маленькой.

— Будешь столько сидеть за своими уроками — глаза испортишь! — сказала мама, убирая купленные продукты в холодильник.

«Не можешь придумать причину получше?!» — мысленно огрызнулась я.

После ужина мама несколько часов играла на пианино. В последнее время она часто это делает. По большей части те пьесы, которые я не знаю, но одно произведение, которое она играла много раз, я запомнила. Тихая, спокойная и нежная музыка.

Когда она играет, я смотрю на её профиль. Лицо прозрачное, сильное… Очень красивое!

На прошлой неделе у мамы был день рождения. Ей исполнился 41 год. Я подарила ей фоторамку и коробку конфет. Конечно, я выбрала её любимый шоколад фирмы «Ринц».

— Знаешь, мне многие дарят конфеты, — говорила она, и было видно, что ей очень приятно, — но эти конфеты даришь мне только ты!

Потом она обняла меня и сказала:

— Какая красивая у тебя спина!

Я поняла, что именно меня раздражает, и, не удержавшись, несмотря на её день рождения, сказала:

— Мам, не хвали больше мою спину!

— Почему нельзя хвалить? — удивлённо спросила мама.

Я запнулась и в конце концов промямлила:

— Да так просто…

Мама не продолжила расспросы.

Когда мама говорит, что у меня красивая спина, мне сразу начинает казаться, что она хвалит не меня, а папу; что, обнимая меня, она хочет обнять его.

— Ты тоже перестань отвечать своим «да так просто»! — сказала она. — Я думала и раньше сказать тебе об этом… Я не люблю, когда ты так мне отвечаешь!

Мне стало ужасно противно. Ведь то, о чём говорила я, и то, на что обратила внимание она, — совершенно разные вещи! Поэтому я не стала отвечать на её слова.

— Ты поняла?

Под напором её вопросов мне ещё больше хотелось молчать.

— Соко!

— Понимаешь, я не папа… Моя спина, может, и похожа на его спину, но она не его!

Она — моя!

Кажется, она ничего не поняла и ещё больше удивилась:

— Ты говоришь само собой разумеющиеся вещи!

— Ты говоришь, наш папа… Да его уже не существует! Его нет нигде! — Как только я сказала это, тут же пожалела о том, что начала говорить, но уже не могла остановиться. — Мама, ты пойми, всё, что с ним связано, это уже «в шкатулке». Ты же сама так мне всегда говорила… «Всё наше прошлое, всё, что мы пережили, всё это хранится в «шкатулке»!

Её лицо как будто окаменело… Как будто кто-то нажал кнопку паузы на видеомагнитофоне. Она как будто забыла, что есть голос, чувства, что нужно дышать…

Я проклинала себя.

Звуков фортепиано уже не слышно. Я и не заметила, как мама пришла на кухню. Я почувствовала запах кофе.

— Может, сделаешь перерыв? — сказала мама. В правой руке у неё чашка кофе, в левой — сигарета. — Если будешь заниматься без отдыха, работоспособность упадёт!

•

Когда я жила с Момои, я ради него научилась готовить многие блюда. Я готовила цукудани[39], делала соленья, сушила потрошённую рыбу на балконе… Момои нравилось, когда я хлопотала на кухне.

Я тогда не пользовалась косметикой. Не смотрела телевизор. Не общалась с теми немногими друзьями и родственниками, которые у меня были. Почти не выходила на улицу, за исключением коротких прогулок или походов в близлежащий магазин. Так было, когда я жила с Момои, так было до встречи с Ним.

Море весной кажется умиротворённым, оно тянется вдаль от самого окошка «Хару». Постоянные посетители по-прежнему приходят на обед или заходят вечером выпить пару рюмок и возвращаются домой.

— Будешь кофе? — спросила меня Сатико, я отрицательно качнула головой: не хочу ввязываться в разговоры. В прошлом году, когда возникла вся эта история со школой Соко, хозяева тоже так или иначе в ней участвовали, и теперь для меня «Хару» не такое уж приятное место работы. Сейчас четыре часа, и в баре ни одного посетителя.

— Твоя дочь, Соко — очень волевая девочка, — начала было разговор Сатико, не притронувшись к кофе. Я два-три раза кивнула, но было очевидно, что я не хочу больше разговаривать, и Сатико слегка улыбнулась.

— Не стоит занимать оборонительную позицию. Я не буду… — сказала она, и затем резко сменила тему. — У тебя такой красивый сарафанчик! Как у современной монахини…

Я не поняла, что это значит — «сарафанчик, как у современной монахини», и в ответ вежливо улыбнулась. Этот тёмно-синий сарафан купил мне Момои. На Сатико сегодня, как всегда, рубашка в клетку.

Они — очень добрые люди.

Я вышла на задний двор и закурила. На заднем дворе — морозно, на газоне пятна старой сухой травы, возле двери сложены картонные коробки. Ещё светло, но готовящееся к закату солнце окрасило небо в еле заметный сиреневый цвет. Я сделала глубокий вдох и почувствовала себя такой одинокой!

Я так хочу уйти отсюда! Из этого бара… Из этого города… Это всё — уже не для меня! Скоро будет два года, как я живу здесь.

•

— Я думаю о переезде, — сказала мама. — Конечно, как мы с тобой договорились, это будет после того, как ты окончишь школу.

Вместо завтрака она налила себе ещё чашку кофе. Утром она плохо выглядит.

— Хорошо, — Я сохраняю спокойствие. — Я ведь всё равно уйду в общежитие. А если придётся пропустить вступительные экзамены в этом году, то буду жить в комнате у хозяев «Хару» и работать у них в баре.

Мама делает глубокий вздох.

— Соко!

У неё уставшее лицо. Я подумала: «Вот хитрая… Специально делает вид, что устала».

— Соко, это не тот город, где мы должны жить… — сказала мама.

Теперь я сделала вид, что удивилась:

— Город, где мы должны жить?! А что, разве такой город где-нибудь есть? Мы же с тобой не люди, а «вороны-путешественницы»! Мне уже надоели такие путешествия!

— Такой город есть, — сказала мама. — Я же тебе говорила. Когда-нибудь мы встретим папу! Твой папа — это и есть наш настоящий дом!

Мама опять за песни про папу!!!

— Мам, ты просто с ума сошла, — в сердцах сказала я. И как всегда, в этот момент мне стало больно от тоски и безнадёжности. Мне страшно захотелось пожалеть её, и я сама себя поправила:

— Там, может быть, должна жить ты, мама! Но вовсе не должна жить я! Я хочу жить в реальном мире. Как все нормальные люди! Извини, мне пора идти, я могу в школу опоздать.

Я теперь в третьем классе средней школы[40]. До лета мне надо подать сведения, чем я собираюсь заниматься после окончания.

Сегодня утром была утренняя линейка в спортивном зале. В коридоре, соединяющем старое здание школы со спортивным залом, всегда очень приятно: прямо рядом видны зелёные деревья и трава у подножья ближней сопки. Мне нравится этот свежий зелёный цвет!

— Смотри, вон Савада-сэнсэй! — показала Ёрико. Учитель шёл по дорожке вдоль автостоянки. Я увидела знакомый замшевый пиджак. Он — внештатный преподаватель, поэтому он не присутствует на утренней линейке.

— Это тебе, сувенир! — Не успел начаться учебный год, ещё до занятия в студии я получила от него тоненькую книгу в подарок. — Другим ребятам не говори, это — секрет!

Меня взволновал подарок. Говорят, учитель на весенних каникулах ездил в Нью-Йорк.

— В музее современного искусства как раз в то время, когда я был в Америке, проходила выставка Боннэра. Это альбом с репродукциями Боннэра в мягком переплёте.

— Ой, мне правда можно взять эту книгу себе?

Учитель улыбнулся и утвердительно кивнул. Про этот альбом я, естественно, никому не скажу. Ни маме, ни Ёрико. Он станет моим сокровищем.

Узкий переход, как муравейник — полон учеников, которые постоянно снуют в разных направлениях.

•

Всё утро я играла на фортепиано. Сидя за инструментом, я хотя бы могу оставаться хладнокровной и сохранять спокойствие. У меня так было с детства. Если мне что-нибудь не нравилось, я садилась за пианино. Играла и играла, по нескольку часов.

В тот день, когда Он ушёл, я целый день просидела за фортепиано. Если я переставала играть, я начинала плакать. Я играла и не могла остановиться, а Момои пристально наблюдал за моей игрой. Молча. По его лицу невозможно было понять, что он чувствует.

Я не могу удержать Соко. Я поняла это. Так же, как и Момои не мог удержать меня.

— Какие у тебя большие ладони! — однажды сказал мне Он. — Я так люблю твои руки!

Мне всегда хотелось спрятать от мужских глаз мои неуклюжие руки, я стеснялась их. Но Он нежно приложил их к своим губам и сказал:

— Как эти руки быстро бегают по клавиатуре, с какой силой умеют нажимать клавиши, какие красивые звуки могут извлекать из инструмента, сколько чудесных красок придать мелодии… Я всё про них знаю…

Мы с Ним всегда ходили, взявшись за руки. Мои руки любили Его руки.

Наша с Ним маленькая Соко…

«Ну и что, что общежитие? Почему ты против?»

Наверное, Он бы так отреагировал на её решение. Потом бы добавил: «Я считаю, что можно разрешить»… Наверное, Он обнял бы меня сзади и шепнул бы эти слова на ухо. Чтобы я смогла успокоиться и вернуть себе самообладание.

•

С самого начала я знала: что бы в результате ни получилось, у меня на душе всё равно будет плохо.

Я поужинала в «Хару» и уже собиралась идти домой, как мама сказала:

— Если ты во что бы то ни стало хочешь жить в общежитии, то я разрешаю. Может, так будет лучше…

При этом у неё было совершенно обычное выражение лица. Я немного удивилась… Хотя, сказать по правде, её слова меня ничуть не удивили, но я всё же переспросила:

— Правда, можно?

Мама на это ничего не ответила, но добавила:

— Хорошо, если ты сдашь экзамены и поступишь.

Сразу я даже не нашлась, что ответить, и стояла в растерянности. Ведь в последнее время я привыкла всё время спорить с ней и отвечать что-нибудь в пику её словам…

Я только и смогла сказать: «Спасибо!» Мама слабо улыбнулась, но вместо радости моё сердце сдавила грусть. С самого начала я знала: что бы в результате ни получилось, мне всё равно будет тяжело на душе. Я впервые не приняла мамину точку зрения. Она впервые изменила своё мнение и согласилась с моим. Кроме того, я пришла к выводу, что мама понимает, что ей будет трудно… Я наверняка ещё буду жалеть об этом… Нет-нет… Неужели я уже начала жалеть?! Итак, я ухожу в общежитие… Я буду жить без мамы. Зачем? После того, как мама мне разрешила, пришла моя очередь упрекать себя? Общежитие… Одна… Без мамы… Зачем я это всё затеяла?!

•

Дзуси — очень зелёный город. На дворе май. В это время года даже за окном нашего скромного дома, построенного из дешёвых материалов, такая роскошная влажная зелень деревьев и трав!

Сегодня утром, когда я проснулась, как всегда в последнее время для меня на столе уже был собран завтрак. У Соко часто бывают нулевые уроки, и она очень рано уходит в школу. Я ей говорю, что у меня нет аппетита и ничего не надо готовить, но она хочет, чтобы я ела что-нибудь «кроме чашки кофе», поэтому оставляет для меня еду. Например, яйцо или овощной салат… Сегодня на столе было почищенное яблоко. Вернее, из яблока был сделан яблочный заяц.

Интересно, где Он сейчас?

Закурив сигарету, я медленно втягиваю дым. Мои мысли о Нём.

Где Он? Что Он сейчас делает?

Я подумала, может, мои ожидания уже напрасны… Без Него, без Соко… Как же я смогу прожить совсем одна?!

Какое ясное апрельское утро! Сегодня — ровно месяц, как Соко уехала из дому.

В жизни так неожиданно происходит смена декораций, и нам не дано знать, когда именно она произойдёт.

— Вот ты говоришь, смена декораций… А ведь не обязательно, что эта смена сулит несчастья… Она, наоборот, приносит новые радости, — улыбаясь, пытается приободрить меня Сатико. Конечно, для неё перемены, наверное, всегда приятны. — Ёко-сан, вот вы теперь остались одна, Соко выросла, и теперь пора пожить для себя, подумать о собственном счастье. — От этих слов хозяина бара мне уже делается тошно…

— О собственном счастье? Я уже нашла его. И с тех пор я счастлива…

— Не переживайте! Соко — такая дисциплинированная девочка…

Наши постоянные посетители, Вакацуки-сан и Коно-сан, в один голос уверяют меня в том, в чём я и так уверена… Я и без них знаю, что у неё всё в порядке. Она, как и её отец, так же умна и к тому же обладает невероятной силой воли.

Но… Я не могу надеть на лицо приветливую «официантскую» улыбку и в глубине души продолжаю думать о ней.

Соко ведь не привыкла жить одна. Как она там? Наша с Ним дочка. Наша маленькая Соко. Мой ребёнок, появившийся на свет поздно ночью. Моя Соко, доставившая мне столько радости… Я вспоминаю, как, когда мы жили в Такасаки, я отводила её в детский сад. По дороге лицо её всё больше и больше становилось беспомощным, и когда мы заходили в садик, она всегда начинала реветь. Она цеплялась за мои ноги, не желая, чтобы я уходила. Моя любимая доченька… С тех пор как она уехала, в нашей квартире стоит такая тишина, будто все умерли… В доме нет ни красок, ни звуков — воздух и тот застыл на месте.

Я не знаю, для чего я каждый день встаю, для чего я ем завтрак, для чего я иду на работу. Мне кажется, что я наполовину умерла, а наполовину продолжаю зачем-то жить…

— Слушай, давай сегодня, как закроем бар, посидим чуть-чуть… У нас есть отличный бренди! — предложила Сатико.

Я вежливо отказалась. Я не собиралась напиться и переливать из пустого в порожнее все эти темы…

Две недели назад Соко приезжала домой на одну ночь, переночевать. И хотя прошло всего две недели, как она уехала назад в общежитие, мне показалось, что она приехала уже какая-то другая. Я отпросилась с работы, мы с ней вдвоём пообедали, потом пошли погулять. Но, сама не знаю почему, мы почти не разговаривали.

— Как ты там? Без проблем? — спросила я.

Соко, не задумываясь, ответила:

— Совершенно нормально!

«Совершенно нормально»… В глубине души меня возмутили её слова. Но что же я тогда надеялась услышать в ответ?!

Я знала, что у неё не может быть проблем. Она заранее всё узнала о школе, она заранее съездила посмотреть общежитие. На линейке, посвящённой началу учебного года, она стояла в одном ряду со своими новыми одноклассниками, как будто уже давно училась в этом классе, а я смотрела на неё издалека и удивлялась. Боже, какое расстояние нас с ней разделяло! Для матери не оставалось ничего иного… Я познакомилась с классным руководителем, с куратором, с комендантом общежития… все они уверили меня, что беспокоиться не нужно, что всё будет хорошо. Это всё было так глупо! Ну что они знают о нашей жизни?!

Незаметно наступил май. В саду синтоистского храма Хисаги на кустах гортензии, густо поросших листвой, появились маленькие круглые зелёные цветы…

•

Мама была гораздо спокойнее, чем я думала. За те два дня, что я была дома, она раз десять сказала: «Хорошо, если так…»

— У тебя появились друзья?

— Ну, можно сказать, что это друзья… Я вполне нормально общаюсь с одноклассниками.

— Но ведь тебе с ними интересно?

— Да.

— Хорошо, если так…

— …

— Как ты там? Без проблем?

— Совершенно нормально.

— Да… хорошо, если так.

И всё в таком духе…

Она задала мне несколько вопросов, а потом, как всегда, молчала и только и делала, что курила. Когда я собралась уезжать, она напоследок сказала: «Ну всё, желаю удачи!» Как в тот раз, когда я впервые уезжала из дома в общежитие.

Я снова вспоминаю день моего переезда…

Это был самый грустный день в моей жизни. Несмотря на то, что всё шло своим чередом, без задержек и проблем. Несмотря на то, что я, казалось бы, привыкла к переездам. Несмотря на то, что ни я, ни мама, не говорили всего того, что могло бы ранить наши чувства. Это был ясный солнечный, но ужасно печальный день, и в этом абсолютно некого было винить. Я сама затеяла эту историю, мне и пришлось её расхлёбывать. «Ну всё. Желаю удачи!» Я запомнила тихий-тихий мамин голос…

В конце учебного года[41] я проходила собеседование в старшую школу по рекомендации из средней; была занята оформлением документов, связанных с поступлением в старшую школу. Потом был выпускной. В «Хару» мне устроили праздничный ужин, потом мы собирали мои вещи, и в день моего отъезда мне казалось, что и я, и мама уже давно где-то в душе перестали на что-то надеяться, что мы смирились с ходом событий.

Это время, с февраля по апрель, я прожила в какой-то суете, мало похожей на реальность, как будто я схватила грипп и провалялась с температурой, не помня себя во время болезни.

Вот так я уехала из родного дома.

Может быть, точно так же моя мама когда-то ушла из дома, где она жила с Момои. В тот день, когда я переезжала в общежитие, моя голова была полна разных мыслей. Мне было очень грустно, но в душе я не жалела о произошедшем, мне просто ещё не верилось, что это всё-таки случилось… И где-то глубоко в подсознании я оставалась настолько спокойной, что мне даже самой было странно. Я уже ничего не могла изменить. Надо идти только вперёд! Вперёд… Мне казалось, что если я буду двигаться вперёд, то смогу пробудиться от этого сна и наконец-то стать самой собой.

•

Идёт дождь.

Море тёмно-серого цвета, и по всей его обозримой поверхности стучат капли дождя. Сейчас два часа дня. В «Хару» сегодня пусто, работы нет. Хозяин с утра слушает «Битлз».

— Когда мы с мужем встретились, он как раз запутался в своих отношениях с женщинами, представляешь? — начала рассказывать Сатико. — Он искал у меня совета, как ему быть, а в результате — мы с ним сошлись.

Я для виду поддакнула ей, но мне так и осталось непонятно, зачем она мне всё это рассказывает.

— Тушёная курица с помидорами… Что-то не пользуется популярностью… — Хозяин бара в раздумье склонил голову, переписывая меню бизнес-ланча на неделю. Потом он мельком взглянул за окно и сказал:

— Дождь-то надолго зарядил… И не думает прекращаться!

Боже, как мне тяжело здесь находиться! Чем более внимательны и добры ко мне Сатико и её муж, тем больше мне хочется поскорее уйти отсюда.

На самом деле я собиралась сразу же, как только Соко уйдёт в общежитие, переехать в другой город. В новый город… В какой угодно! Но только в тот, где у меня не будет знакомых.

Но, неожиданно для себя самой, я буквально не могу пошевелиться, с того самого момента, как уехала дочь. Скоро будет ровно три года и три месяца, как я живу в Дзуси. Я просто засиделась на одном месте, слишком долго живу в одном и том же городе. В том городе, где не должна жить…

«Да разве где-то есть такой город, где мы могли бы жить постоянно?» Я вспомнила слова Соко, и в груди у меня всё сжалось. «Это что — и есть реальная жизнь?!»

Я достала тарелки для ланча из сушилки и поставила их на полку.

«Я хочу жить реальной жизнью, как все нормальные люди!»

Итак, Соко ушла от меня. Туда, куда мне путь закрыт.

— Мне так нравится эта песня! — пытается завязать разговор Сатико.

Как сегодня холодно!

Почему всё-таки я верю в то, что мы опять с Ним встретимся? Сейчас, когда Соко теперь со мной нет, мне отчётливо кажется, что Его существование — не более чем плод моего воображения. И Его глаза, и Его голос, и Его руки… Сейчас, когда я лишилась Соко, у меня не осталось ни одного доказательства того, что Он был на самом деле, что Он любил меня…

•

Уже почти два месяца прошло, как я поступила в старшую школу. Как и обещала, я каждую неделю пишу маме письма. Я изо всех сил стараюсь, чтобы получилось длинное подробное письмо, но письма, которые она пишет в ответ, всегда формально-сухие. Тем не менее, когда я вижу строчки, написанные её рукой, я становлюсь спокойной. Она пишет крупным, красивым почерком, ручкой с синими чернилами. Из её писем я узнала, что на берегу моря стали снова ставить летние домики, что мама установила на пианино звукопоглощающее оборудование.

У нас в общежитии общий распорядок дня, поэтому в нём прописано и время, когда нам есть, и время, когда нам следует мыться, всё-всё — по расписанию. Конечно, правил проживания много, но для меня гораздо тяжелее то, что повсюду приходится быть всегда лицом к лицу с другими людьми. Хотя, в целом, мне нравится моя жизнь в новой обстановке. Учёба в старшей школе и подготовка в вуз гораздо более спокойное дело, чем я себе представляла. Все стараются лишний раз не вмешиваться в чужие дела. В учёбе я поставила своей целью английский, поэтому почти все силы отдаю этому предмету. У нас в школе работает учитель — носитель языка, есть много всевозможного оборудования для занятий: лингафонный кабинет, шикарно оборудованный лингвистический класс и т. п., поэтому учиться — интересно!

Моя комната на втором этаже, угловая. Стены окрашены в кремовый цвет, комната маленькая, но зато с кондиционером! В шкафу с одеждой живут Ари и розовый мишка. Украшений никаких нет, но на прикроватной полке стоит альбом с репродукциями. Думаю, что он как раз и украшает мою комнату. Это тот самый альбом Боннэра, который подарил мне Савада-сэнсэй.

•

Я уволилась из «Хару».

Я всё ещё продолжаю давать уроки музыки, но сама понимаю, что учитель из меня никудышный. На пианино я установила звукопоглощающее оборудование, поэтому теперь свободно могу играть и ночью, и рано утром. В последнее время только это и спасает меня.

— Музыка — самый надёжный спутник! — часто повторял Момои. — В отличие от людей, музыке можно верить. Она всегда с тобой рядом. Нужно только прикоснуться к клавишам, и она тут же появляется. Стоит только пожелать, и она немедленно возникает из тишины.

Стоит только пожелать, и она сразу появится…

Каждое утро я лежу в постели и думаю. Почему мне нельзя вот так лежать и больше не вставать? Реальной жизнью пусть живёт Соко, но почему мне нельзя прожить жизнь в полусне, в том мире, где всегда есть Он, как бы далёк от реальности мой мир ни был? Мне кажется, что если не просыпаться, то неведомая сила перенесёт меня туда. Туда, где Он. Туда, где я на самом деле должна быть.

На рассвете я всегда вижу о Нём сны. Но мне неясно: то ли это сны, то ли это моё воображение… Мои прогулки теперь приобрели другой смысл. Если я иду по улице одна, мне почему-то всегда кажется, что я иду по совершенно незнакомому городу. Я думаю, что я и этот город, где я сейчас вынуждена быть, абсолютно не подходим друг другу. Я ищу подтверждения тому, что я в этом городе чужая.

Всё вокруг мне кажется враждебным: и дом, в саду которого цветут лилии, и дом, который так любила Соко, и дом, где живёт собака… У меня проявилась привычка выпивать что-нибудь крепкое на ночь. Каждый вечер я не ложусь спать, не выпив бокал вина. Если я не выпью, то долго не могу уснуть. Но я пью только один бокал. Я взяла это за правило: не больше бокала. Я думаю, что если бы я начала пить так, как несчастные женщины из американских романов, Его бы это расстроило.

Даже мне самой эта причина кажется смешной, но раз я так думаю, значит я ещё в Него верю?!

•

— Если тебе сейчас не очень удобно, то можешь не приезжать домой. Всё равно, ведь скоро летние каникулы, тогда и приедешь.

Так сказала мне мама по телефону, но я решила всё же съездить домой в следующие выходные. Дело в том, что я получила письмо от Сатико-сан. Она писала, что очень беспокоится за маму. О том, что она уволилась из «Хару», я узнала из маминого письма. «Думаю, что пора переезжать, поэтому уволилась из кафе».

Если я спрашиваю маму по телефону: «Как дела?», она всегда отвечает одно и то же: «У меня всё хорошо!» Если она первая спрашивает у меня: «Как дела?», я тоже отвечаю дежурное: «У меня всё хорошо».

Телефонные автоматы в нашем общежитии стоят в дальнем углу в комнате для собраний. Там всё время кто-то из ребят звонит домой.

Четвертные тесты прошли, и результаты у меня были, в общем, средние. Не было так, как в предыдущие годы, когда все оценки были просто прекрасные! Но я думаю, что нынешние результаты отразили мои реальные способности.

Я снова записалась в художественную студию. Кроме мастерской, у художественной студии есть и другие помещения для различных занятий, но там всегда царит беспорядок и как-то неуютно.

Среди ребят, кто занимается в студии, есть одна очень красивая девушка, она на класс старше меня.

В субботу шёл дождь. Я удачно пересела на электричку и приехала в Дзуси. Когда я возвращаюсь домой, меня охватывает какая-то грусть, будто я совершила что-то плохое, и теперь меня мучают угрызения совести. Сама не знаю, почему у меня появляется такое ощущение.

— Привет! — Как всегда, в коридоре поздоровалась мама. Мама никогда не приходит меня встречать на вокзал. Никогда. — Как раз и торт готов!

По комнате разливался аромат шоколадного торта. Мне показалось, что мама похудела и как-то осунулась.

Когда я уехала и теперь приезжаю лишь изредка, наша квартира кажется мне очень маленькой и какой-то ветхой. Белый, будто из сказки про маленьких девочек, дом, в котором мы снимаем квартиру. Раньше он мне таким не казался…

— Когда думаешь переезжать? — спросила я, пробуя торт.

— Пока не знаю, — ответила мама, потягивая крепкий кофе.

— Сатико-сан говорит, что беспокоится за тебя, — начала я. Мама, не меняя выражение лица, закурила сигарету и в ответ безразлично сказала:

— А…

— Куда будешь переезжать на этот раз? — спросила я. Так получилось, что мой голос прозвучал неуместно радостно. Мама ничего не ответила на мой вопрос. Вместо ответа спросила:

— Что бы ты хотела на ужин?

— Да хоть что… — На душе у меня стало тяжело, и я с трудом допила кофе с молоком.

•

В воскресенье после обеда, поставив печать[42] в справку о том, что Соко ночевала дома, я проводила её назад в общежитие. Потом до самых сумерек я играла на фортепиано.

С каждым разом, когда Соко приезжает домой, она становится всё взрослее и взрослее. Для меня это очевидно. Я знала, что невозможно будет всегда держать её возле себя.

«Это что, и есть реальная жизнь?!»

Слова, сказанные Соко… Быть может, я всегда знала это и только делала вид, что не замечаю?!

Я так устала от всего, что легла спать, даже не поужинав. Я налила бокал вина, разложила карту и задумалась о том, куда буду переезжать. По мне, куда угодно… Лишь бы побыстрее отсюда уехать…

Господи… Я так хочу уснуть на Его груди… Пусть только один вечер. Если бы это стало возможно, я готова была бы умереть. Я так этого хочу!

•

— Как дела? — разговаривая с мамой по телефону, я постаралась опередить её с этим вопросом.

— Нормально. — На другом конце провода мне почудился отзвук тихой улыбки.

— Правда, мама?

Через секундную паузу, последовало мамино:

— Я же тебе уже сказала!

Наступил июль. Мама всё больше и больше отдаляется от меня, хотя ушла из дома я, а не она.

— Мам, я приеду домой сразу же, как начнутся летние каникулы.

Мама не отвечает.

— Мама?!

Я слышу, как она достала сигарету и закурила:

— Что сегодня давали на ужин в общежитии?

— Голубцы и минестроне[43].

По телевизору в комнате для собраний идёт какая-то юмористическая передача, но телефон находится довольно далеко, да и звук включён на маленькую громкость, поэтому телевизор мне не мешает.

— Было вкусно, наверное, — продолжала мама.

— Да не особенно…

Есть одна вещь, которая мне не даёт покоя. Я постоянно думаю об этом. И на уроках, и на занятиях в студии, и во время еды. Просто постоянно.

— Мамочка… — Я собралась с мыслями. — Давай я снова вернусь домой?

Мама долго молчала. Потом спросила:

— Ты имеешь в виду на летние каникулы?

Хотя она прекрасно понимает, что я имею в виду совсем другое.

— Да нет, же! — Я начала рассматривать голубой линолеум на полу и свои ноги, обутые в тапки.

Она довольно долго молчала, видимо, думала, потом вздохнула:

— Перестань говорить всякие глупости!

— Но, мама… — хотела продолжить я.

Она, не обращая на это внимания, сказала:

— Что, уже соскучилась по дому? Раскисла и сдаёшься?

Я молчала, а она продолжила:

— Не могу поверить. Даже не верится, что ты Его дочь!

Я не отвечала.

— На каникулы приезжай, а потом осенью — снова вернёшься в школу. Согласна?!

Не знаю почему, но мне захотелось расплакаться.

— Ты согласна? — повторила мама. Я ответила: «Да, я поняла».

— Вот и хорошо!

Мама сказала это нарочито весёлым голосом, но я почувствовала, что в её голосе не было жизненной энергии.

•

Наступила пора, когда повсюду слышится стрёкот цикад. Я долго не заходила в «Хару», и вот, наконец, пошла навестить всех. Я хотела попрощаться с хозяевами бара перед переездом.

— Мы будем скучать! — сказала Сатико, — Но вы же будете иногда к нам заезжать, правда?

На ней, как всегда, была рубашка в клетку.

— Нам бы хотелось покатать вас на нашей яхте… — сказал хозяин.

— Большое спасибо!

В баре включён кондиционер, поэтому прохладно. Стойка, подвешенные стаканы, холодильник — мне всё здесь так знакомо…

После того, как поговорила с Соко по телефону, я сразу решила, куда перееду. Я не собираюсь жить той «реальной жизнью», о которой говорит Соко, но и бежать от этой реальности я больше не собираюсь.

— Говорите, в Токио поедете?

— Да. Сколько лет уж там не была!

Я старалась говорить как можно приветливее.

— И сколько же лет? — спросила Сатико.

— Шестнадцать, — ответила я.

Боже мой, шестнадцать лет!

— Когда устроитесь, сообщите хоть адрес!

Я ещё раз улыбнулась и сказала: «Хорошо!»

•

От мамы пришло письмо. Его тон был очень сух и сдержан. Я прочитала его, и у меня в голове всё даже немного помутилось. Потом я перечитала это письмо ещё раз. Потом прочла ещё раз, как будто хотела выучить его наизусть. Письмо меня очень взволновало. Это волнение никак не проходило, но всё же не могу сказать, что содержание письма меня очень удивило. Вот что было в нём написано:

«Здравствуй, Соко.

Как у тебя дела? Я решила переехать. На этот раз — в Токио. Как только я найду себе квартиру, я сразу сообщу тебе адрес, но на летние каникулы ты должна будешь поехать в дом, где я выросла. В письме ниже написан адрес и номер телефона. Это — мои родители, твои бабушка и дедушка. Им я уже позвонила и всё сказала. Они оба до сих пор живы. Они — очень хорошие люди. Хорошо себя веди. Желаю тебе хорошо сдать четвертные экзамены. Я очень хочу тебя скорее увидеть. Помни, что ты моё сокровище.

Твоя мама».

Я подумала, что письмо в мамином стиле. Она писала только о деле, которое у неё ко мне было, и больше ни о чём. Она писала о том, во что ещё вчера было трудно поверить, а тон письма был абсолютно спокойным.

Письмо пришло вчера, а с сегодняшнего дня начинаются четвертные экзамены. Значит, в Токио… Бабушка и дедушка… Первый раз за всю свою жизнь я подумала — лучше бы экзамены не кончались…

•

Жара летнего Токио как-то неестественно бесчувственна. Я сразу почувствовала это, как только вышла из электрички. Голубое небо над летним Токио также лишено эмоций и пропитано духом рационализма.

Я постояла некоторое время на платформе. Похоже, здесь ничего не изменилось. Море людей, и вокруг сплошь одни здания.

Кажется, голова идёт кругом.

Я здесь родилась, здесь выросла. Однако моё долгое отсутствие для этого города осталось совершенно незамеченным. Я сразу это поняла. Это — пульс мегаполиса.

Я неожиданно почувствовала, как к моей коже вдруг вернулась память, и руки, и ноги и даже волосы стали буквально на глазах приспосабливаться к атмосфере этого города.

Боже, не могу поверить, какое всё было до боли знакомое! Чувство ностальгии пронзило меня. Это чувство было не на уровне эмоций. Мой разум и сердце оставались нетронутыми, но моё тело… Оно само по себе дышало духом этой ностальгии.

Шестнадцать лет! Даже не верилось…

Я закрыла глаза и втянула в себя запах города. Мне показалось, что всё было не больше, чем сон. И Дзуси, и Такахаги, и Кавагоэ, Сока и Имаити… все города и всё, что в них было… Даже то, что у меня есть Соко.

Я не спеша подошла к урне. Закурила сигарету. В зеркале, на котором была написана какая-то реклама, отражалась реальность. Когда я бросила всё и всех и уехала отсюда, я была всего лишь молоденькой девушкой, которой было чуть больше двадцати!

В этот день я никуда не пошла. Я остановилась на одну ночь в отеле, недалеко от токийского вокзала. Вечером я в одиночестве поужинала в дорогом французском ресторане в гостинице.

Я вернулась в номер, приняла душ и позвонила домой родителям.

— Это я, Ёко, — сказала я.

Мама через секундную паузу, видимо, успев только моргнуть, спросила:

— Ты где сейчас?

На прошлой неделе я позвонила им первый раз за шестнадцать лет. Мама только плакала в трубку и даже не могла вымолвить слова. А сегодня она не плакала. У неё был такой голос, как будто она чего-то испугалась, и мне показалось, словно я превратилась в призрак.

— Я в Токио.

— Где в Токио?

— В отеле, — ответила я и присела на кровать. До этого я разговаривала стоя.

— Где этот отель? Почему ты не приехала домой? Где Соко? Она с тобой?

Я достала сигарету и закурила. Я не могла как следует вспомнить мамино лицо. — Ёко? Ты слышишь? Не вешай трубку! Сейчас папа с тобой поговорит.

Мама меня родила довольно рано, но с детства выглядела старше своих лет.

«Это всё потому, что ты приносишь ей сплошные хлопоты!» — говорила мне моя двоюродная сестра Михоко. — Ёко, это ты?

Голос отца мне показался растерянно-напряжённым. Я не могла как следует вспомнить и лицо отца.

— У тебя всё в порядке? — продолжал он.

— Да, — ответила я.

— Скорее возвращайся домой. Хватит уже всего… «Хватит уже всего…» Чего хватит? Не знаю, но папа именно так сказал мне.

— Папа, послушай, я и раньше уже говорила, я не вернусь к вам домой. Поэтому хочу попросить… Когда вам Соко позвонит, вы уж на время… — Я не договорила.

— Да-да, я знаю, — сказал отец, — Конечно, мы всё сделаем, об этом даже не беспокойся! Ты и сама скорее возвращайся домой!

— Папа! — Я заметила, что сама вся дрожу. — Во всяком случае, я прошу вас позаботиться о Соко. Я позже перезвоню.

Я положила трубку, но сама всё ещё продолжала дрожать.

•

На платформе станции Синдзюку[44] железнодорожной линии Одакю я должна была встретиться с этими людьми. Я говорю «эти люди», имея в виду маминых родителей. Накануне по телефону мы договорились, где встретимся, и они должны были ждать меня в самом конце платформы. Я сразу их узнала: у них обоих был такой вид, будто вот-вот расплачутся.

— Соко? — робко спросила тётенька.

Я, конечно, знаю, что она никакая не тётенька, а моя бабушка, но для меня пока тётенька…

— Как ты выросла! — Тётенька расплакалась…

Мне стало казаться, что я совершила что-то плохое, и мне хотелось извиниться за маму, за то, что она долго не общалась с родителями и т. д. Но, естественно, я не могла вымолвить ни слова извинения. Я очень стеснялась и не знала, как лучше себя вести.

Дяденька ничего не говорил. Он протянул руку, собираясь взять мой рюкзак. Я сказала, что не нужно, я и сама справлюсь. Но дяденька всё-таки взял его и сказал:

— Пойдём. Наша машина стоит на подземной парковке в универмаге.

— Твоя школа, говоришь, в Курихира? Кто бы мог подумать, это ведь совсем рядом с нами! — причитала тётенька. Она не могла сдержаться, и из её глаз одна за другой лились слёзы…

Их дом, где выросла мама, находился в Мацубара. Это был небольшой двухэтажный домик. На пианино в гостиной стояли фотографии: мамы и меня, когда я была ещё младенцем. У меня в душе возникло странное ощущение. Специально для меня были куплены книги и чашка для риса[45]. Чашка была нежно-розовой с красивым узором из цветов сливы. Книги — пять томов из детской серии Мэри Нортон[46].

— Если тебе что-нибудь понадобится, сразу скажи, хорошо? Так неожиданно вышло, что тебе придётся провести летние каникулы здесь, с нами. Ты тоже, наверное, растеряна…

Если верить тётеньке, я в детстве была как две капли воды похожа на маму. Она сказала, что завтра или послезавтра покажет мне альбом с фотографиями, и добавила, что мама должна в скором времени перезвонить.

В эту ночь я легла спать в маминой комнате. Мне казалось, что нашу с мамой уединённую жизнь поглощает эта другая, пока незнакомая, но правильная жизнь. Я попробовала представить себе, какой была мама, когда жила здесь, но у меня не получилось. Тогда я вспомнила, какая мама была сейчас, и постаралась уснуть. Я вспоминала мамины руки и её профиль, когда она играла на фортепиано, её прикосновения, когда она нежно обнимала меня сзади, её запах, её походку и тонкие ноги, когда она шагала, разбивая складки плиссированной юбки, её голос, когда она напевала мелодию Рода Стюарта под плеер…

В маминой комнате всё напоминало о маме. Это были, возможно, смутные, но очень нежные напоминания.

•

Трудно поверить, но парк Кита-но Мару был таким же, как много лет назад в тот день. Ничего не изменилось. И ворота, и пологий холм, и прохладный свежий аромат густой зелени. Казалось, даже девушки из офисов, отдыхающие во время обеденного перерыва на скамеечках смотровой площадки парка, ничуть не изменились.

В тот далёкий день, мы с Ним расстались именно здесь.

Он сказал: «Я обязательно вернусь!»

Был душный вечер. Его глаза, голос, движение рук были до боли искренними. Ничто не вызывало даже малейшего сомнения. Правда всегда длится лишь мгновение…

— Я обязательно вернусь. И обязательно разыщу тебя. Где бы ты ни была…

«Где бы я ни была…» Это были Его слова.

Вчера вечером я поговорила с Соко по телефону.

— Я познакомилась с Михоко! И с Кахо… Мне столько рассказали о тебе, какой ты была маленькой, о твоём детстве! — Рядом с ней были мои отец и мать, поэтому Соко старалась говорить весёлым голосом. Но когда я спросила: «Тебе комфортно там?», в ответ я услышала: «Ты всё ещё не можешь приехать?» Скорее всего, она очень стесняется и чувствует себя одиноко.

— Ещё совсем чуть-чуть, — ответила я. — Я уже нашла квартиру. Завтра я хочу сходить к Момои, поговорить с ним, а потом заеду за тобой, и мы вместе вернёмся в Дзуси. Надо собрать вещи, приготовить всё к переезду и сделать окончательный расчёт…

Соко, помолчав, спросила:

— Ты хочешь увидеться с Момои? Ты уверена, что всё будет в порядке?

— Всё будет в порядке, — пообещала я.

Однако, сегодня в полдень в парке Кита-но Мару я потеряла контроль над собой и теперь колеблюсь.

На двери квартиры, где мы жили с Момои, висела табличка с другой фамилией[47]. Я развернулась, прошла немного вперёд и оказалась перед домом, где жила мама Момои. Вот и табличка с его фамилией. Старый маленький дом в японском стиле.

— Кто там?

Голос в домофоне был незнакомый. Это был не Момои и не моя бывшая свекровь. Мне захотелось развернуться и убежать, и я с трудом нашла смелости ответить:

— Меня зовут Нодзима. Скажите, пожалуйста, здесь живёт Момои-сэнсэй?

Ещё немного, и я упаду в обморок… Сколько раз я входила в этот дом? Я помнила, что за оградой, во дворике росло мандариновое дерево и стоял водопроводный гидрант. На веранде было полно коробок. Дорожка от калитки до входной двери вымощена крупными плоскими камнями. Возле входной двери стояла узкая высокая подставка под зонтики.

— Одну минуточку, я открою, — сказал голос.

Совершенно независимо от моего желания память воскресла. Ноги перестали слушаться. Перед глазами пронеслись обрывки нашей с Момои семейной жизни, очень странной, но не несчастной.

Послышался звук шагов — приближался кто-то в шлёпанцах. Двери калитки открылись — передо мной стоял Момои.

— Вот не ожидал!

Он полысел, но выглядел худощавым и подтянутым.

— Извините, что долго не давала о себе знать. — Я вежливо поклонилась.

— Какая неожиданность! — снова повторил он.

Я прошла в гостиную, обставленную по-европейски, и меня угостили кофе, приготовленным по вкусу Момои: крепким и чуть кисловатым. Кофе подала женщина лет 35–40, которую Момои коротко представил: «Это — моя жена». Из его рассказа я узнала, что мама его умерла десять лет назад, и я поставила в её честь поминальное благовоние у домашнего буддийского алтаря.

— А как сложилась твоя жизнь? Как твой ребёнок?

Момои сказал «твой ребёнок»… Я не знаю, то ли потому что здесь присутствовала его новая жена, то ли просто забыл имя Соко.

В комнате было открыто окно, ветра совсем не было, но внутри было удивительно прохладно.

— Однако я совсем не ожидал тебя увидеть!.. Наша гостья ещё со студенческих времён была способна на экстравагантные поступки, — сказал Момои своей жене. — Как ты знаешь, одно время мы были женаты, но однажды она неожиданно исчезла…

Какого труда мне стоило улыбнуться. Целых шестнадцать лет… Это, оказывается, такой долгий срок!

В душе я попросила у Момои прощения. Думала, что встретившись с ним, поняв, что он простил меня, я смогу переехать в Токио.

«Уже, действительно, хватит…» — допивая крепкий кисловатый кофе, я вспомнила эти слова отца.

Мы были уже в прихожей, когда Момои, будто пользуясь удобным случаем, сказал:

— Да, чуть не забыл! Это было довольно давно, но Тот мужчина однажды заходил сюда. Не помню, как он представился…

Я в этот момент надевала туфли и почувствовала, как моё сердце остановилось.

— Когда это было?

Мне ответила его жена:

— Точно более десяти лет назад. Это случилось, когда была ещё жива свекровь.

— Он разыскивал тебя, но я не знал, куда ты уехала… — произнёс Момои.

Более десяти лет назад…

Я закрыла глаза и попыталась остановить нахлынувшие мысли — сейчас нельзя было об этом думать.

— Извините, что пришла так неожиданно, — поклонилась я, уходя.

Значит, он приходил более десяти лет назад… Приходил сюда. Искал меня…

И что теперь? Куда он поехал дальше?

•

Мы с мамой вернулись в Дзуси.

Я так соскучилась по Дзуси! Здесь так просторно дышится, всё рядом, еда такая вкусная… Мы купили сасими[48] в рыбной лавке по соседству со станцией. В знаменитой кондитерской «Нагасима», где продают традиционные японские сладости, купили мармелад «мидзу-ёкан»[49].

Мама не задала ни одного вопроса ни о Токио, ни о своём доме, ни о своих родителях.

— Тебе понравилось? — Это всё, что она спросила.

— Я пока не поняла, — честно ответила я.

Мама засмеялась:

— Да, естественно. Ты ведь только что познакомилась с ними. Не стоит специально стараться привыкнуть к ним, — добавила она.

Почти весь месяц мы не спеша укладывали вещи, готовились к переезду. Иногда ходили в гости в «Хару». Обедали там или пили чай.

По утрам, когда была хорошая погода, мы ходили гулять на берег моря.

Часто днём мама отлынивала от сборов и играла на пианино. Однажды она даже заплакала, пока играла.

— Знаешь, жизнь — очень жестокая штука, — сказала она, когда я спросила, почему она плачет. У неё были грустные глаза, а на губах улыбка.

— Но ведь надо двигаться вперёд… — сказала я.

— Это точно! — ответила мама. Так же грустно, но с улыбкой на губах.

В конце августа я вернулась в общежитие. Как приехала, сразу написала маме письмо. Вот оно:

«Дорогая мамочка! Как дела? Эти летние каникулы были очень хорошие, правда? Я думаю, что ты правильно сделала, решив вернуться в Токио. В Токио все были очень добры к нам. Я хочу, чтобы у тебя началась новая жизнь. Ты у меня очень красивая, и, может быть, ты встретишь человека, которого полюбишь.

Я приеду к тебе на каникулы. Пусть у тебя всё будет хорошо. Твоя Соко.

P. S. Ты тоже — моё сокровище».

•

Вот я и перебралась в Токио.

Для чего я встаю по утрам, для чего я ем, для чего я хожу на работу? Как и раньше, я совершенно не знаю, для чего я всё это делаю. Я живу только ради того, чтобы увидеться с Ним ещё один раз. Может быть, за это меня осудит Соко, может быть, это расстроило бы Его, но больше мне ничего не нужно в этой жизни.

Я устроилась на работу администратором в ресторан классической японской кухни и в недорогое кафе, где готовят стейки (там я играю на фортепиано). Вернувшись в Токио, я была поражена, как дорого стоит снимать здесь квартиру.

Мне уже абсолютно всё равно, когда я умру. Честно.

По выходным я иногда захожу к родителям. Мне кажется, всё, что связано с их домом, всё, что там есть — не моё прошлое, а чьи-то чужие воспоминания. Например, воспоминания отца или мамы… Или воспоминания уже ушедшей из этой жизни, умершей меня самой.

Вечера я провожу за выпивкой. Для меня было просто чудо, что тот бар до сих пор работает. Тот бар, где мы с Ним пили «Сицилийский поцелуй». Всё, что нас связало, началось именно в том баре.

На пианино я теперь играю только на работе, и Рода Стюарта слушать больше не в состоянии. Все те вещи, которые помогали мне и оберегали меня раньше, здесь, в Токио, кажутся фальшивыми. Музыка перестала быть моей отдушиной, да и Соко уехала далеко, в свою жизнь.

Мне всё равно, когда я умру… Или правильнее было бы сказать, что мне даже хочется поскорее умереть…

В ресторане классической японской кухни, где я работаю, нужно надевать кимоно.

•

От маминых родителей часто приходят посылки с гостинцами. Они присылают книги, конфеты, фрукты…

Я продолжаю ходить в художественную студию, но помимо неё ещё записалась на факультатив ораторского искусства на английском языке. Самая красивая девушка из художественной студии учится во втором классе[50], её фамилия Синдо.

Если я звоню маме вечером, то никак не могу её застать. Если позвонить утром в выходной, она подходит к телефону, но голос у неё совершенно мёртвый.

— Мама? — сначала говорю я, потом она спрашивает: «Как дела?», потом я задаю ей тот же вопрос и слышу в ответ: «Всё в порядке», но у меня нет оснований ей верить.

— У нас в школе будет спортивный праздник. Придёшь поболеть? — спросила я на днях по телефону.

— Да… наверное…

Такой ответ был совершенно не похож на неё, и мне стало нестерпимо страшно.

•

Смерть всегда неприметно присутствует рядом с нами. Постоянно.

Каждый вечер, потягивая джин-тоник, я думаю о ней.

— Когда-нибудь, когда мы умрём, мы превратимся в воду…

Он часто говорил так. Это было после того, как мы занимались любовью. Страстно, но нежно. Так, что от любви готовы были растаять кости, даже кожа на наших телах таяла, не мешая нам проникать друг в друга.

— Вот так, обнявшись, мы превратимся в воду и потечем…

— Как одна река?

— Да, как одна река…

— Обнявшись?

— Да. Ничто нас не разъединит… Наши руки и ноги переплетутся… Как одна река…

Мне кажется, что это очень просто. Очень просто и очень правильно. И нет ничего, что дарило бы мне большее спокойствие.

Когда-нибудь, когда мы с Ним умрём…

Джин-тоник в стакане при слабом свете похож на ночную реку. На чистую и холодную реку, что течёт в глубь леса.

Когда-нибудь, когда мы с Ним умрём…

Когда дверь бара открылась, мне даже не нужно было оборачиваться.

Внутри бара полумрак, звучит приглушённая музыка, поэтому все звуки, шорохи — всё это совершенно исчезает.

Исчезают и гораздо более явственные признаки людей — их сила или телесная теплота…

Я поняла: это Он.

«Это пришёл он…» — с поразительным спокойствием подумала я. Так просто, как будто мы виделись вчера и договорились, где встретимся сегодня; будто отработали в разных местах день и, как и договаривались, пришли в условленное место.

Я не могла даже чётко сформулировать свои мысли… Что я чувствовала? Мне было трудно поверить или я всё-таки знала, что это случится?..

Он медленно подошёл ко мне, встал позади меня и тихонько коснулся правой рукой моей щеки.

— Как давно мы не виделись.

Это был тот тихий знакомый голос, по которому я так скучала.

Я слегка повернула голову направо. Я хотела вновь почувствовать кожей прикосновение Его пальцев, удостовериться, что это именно Он. Ощущения не оставляли сомнений. Это был Он! Я не решалась взглянуть на Его лицо.

— Не могу поверить! — шёпотом промолвила я. Я поняла, что чувствую сейчас именно это.

— Я тоже не могу поверить… — сказал Он. Мы оба заметили, что у нас дрожали голоса. Мы одновременно заметили, что голоса дрожали, и одновременно заметили, что заметили… Непонятно почему…

Казалось, чтобы найти слова, нам понадобится целый год… Чтобы успокоиться и заплакать — ещё год. Чтобы скрестить руки на шее и обнять друг друга — ещё целый год…

Но через мгновение, я заметила, что Он сидит рядом, а моя рука лежит на Его колене. Он накрыл своей горячей ладонью мою ладонь… Как раньше…

Название бара «Ромашка».

Тофу — соевый творог, очень распространённый продукт питания в Японии.

Тории — ворота в японском храме.

Нори — тонкие пластинки сушёных водорослей.

Мышонок, герой одноимённого мультфильма.

«Цумики» — кубики.

Канда — район в центральной части Токио, недалеко от центрального вокзала.

Буддистская религиозная праздничная неделя в середине августа, связанная с поминовением усопших.

Пруд находится в г. Сакура, префектуры Тиба. По преданию в этом пруду старуха случайно утопила ребёнка, за которым должна была присмотреть, а потом в горе утопилась сама. Говорят, что иногда по ночам из пруда слышится плач.

Парк в самом центре Токио, перед императорским дворцом.

Сомэн — тонкая, как нить, лапша из пшеничной муки.

Туристическое место в префектуре Тотиги, к северу от Токио.

Ибараки — префектура на северо-восток от Токио.

Школа средней ступени соответствует 7–9 классу российской школы.

В Японии учебный год начинается 1 апреля. Начальная школа с 1 по 6 класс. Средняя школа — 7, 8, 9 класс.

Скутер — маленький лёгкий мотоцикл.

В Японии школьную форму начинают носить со средней школы.

Префектура Канагава находится на западе от Токио, столица префектуры — г. Ёкогама.

2000 иен — примерно 20 долларов.

Эрик Сати — французский композитор (1866–1925).

Тян — суффикс, добавляемый к именам детей.

В японских школах летние каникулы длятся примерно один месяц, с конца июня до начала августа.

В Японии традиционно спят на спальных матрасах-футонах, расстелив их прямо на полу поверх соломенных матов — татами.

Габриэль Форе — французский композитор (1845–1924), Ганон — французский композитор (1819–1900).

Соломенный канат симэнава обычно висит над воротами синтоистского храма и должен отгонять злые божества.

Цветок, который используется для получения красителей жёлтого, красного и шафранового цветов.

Тории — ворота в синтоистском храме.

Инари-ками (инари-син) — Дух Риса, синтоистская богиня изобилия и риса. Почитается в облике лисицы.

Курортный город на Французской Ривьере.

Второй год обучения в средней школе соответствует восьмому классу российской школы.

Пьер Боннар — французский художник (1867–1947).

Игра, смысл которой заключается в том, чтобы поймать летящую пластиковую тарелку.

Курорт на горячих источниках недалеко от Токио.

Оксюморон — сочетание слов с противоположным значением (то есть сочетание несочетаемого).

В Японии в школе средней ступени учатся 3 года.

Сэнсэй — уважительное обращение к учителю.

Камакура — город в префектуре Канагава. Политический и административный центр Японии в 1192–1333 гг. В городе находится множество буддийских храмов и огромная статуя Будды.

Речь идёт о школе старшей ступени (10, 11, 12 классы). Ученики сами выбирают школу и поступают в неё после сдачи вступительных экзаменов.

Блюдо японской кухни: мелкая рыба и морепродукты, сваренные в бульоне с соевым соусом и различными приправами.

В Японии выпускной класс, соответствует девятому классу российской школы.

В Японии учебный год в школах и университетах заканчивается в конце февраля, а начинается с 1 апреля.

В Японии вместо личной подписи используется личная печать.

Итальянский томатный суп.

Район Синдзюку — очень многолюдный, деловой и торговый центр Токио.

В японской семье у каждого специальная чашка для риса, который подаётся во время еды.

Мэри Нортон — английская писательница (1903–1992).

В Японии на входной двери в квартиру или в частный дом часто висит табличка с фамилией хозяев.

Сасими — японский деликатес: кусочки сырой рыбы и морепродуктов, которые едят, обмакивая в соевый соус.

Мидзу-ёкан — традиционный японский десерт из красной фасоли.

Второй класс старшей японской школы соответствует одиннадцатому классу российской школы.