Ночь выдалась подходящая. Серый хмурый день медленно перетек в сумрак, а потом в темноту. Жара не спадала, влажность увеличивалась. Тяжелые тучи нависли над землей. Нью-Йорк затих в ожидании дождя.

Я быстро поел в кафетерии на углу. Вернулся в свою квартиру, поставил пластинку на проигрыватель. Сел в кресле и закурил. Слушал музыку, всматривался в ночь. Тучи черной краской замазали луну и звезды. Где-то между одиннадцатью часами и полуночью зарядил дождь. И тут же подул сильный ветер. Я снял с проигрывателя пластинку Моцарта и поставил квартет Бартока: перемена погоды требовала другой музыки. В такую ночь добропорядочные люди сидят дома, смотрят телевизор и пораньше укладываются спать. Я надеялся, что жители Восточной 51-й улицы именно так и поступят.

Пластинка доиграла до конца, я выключил проигрыватель, достал из стенного шкафа длинный плащ и шляпу с широкими полями, которые каждый частный детектив приобретает в день получения лицензии. Потом скатал восточный ковер, лежавший в прихожей, захватил его с собой, спустился по лестнице и вышел в дождь. Погода была хуже некуда. Капли дождя барабанили по моему плащу, другие скатывались с полей шляпы. Нашлись и такие, что попали в трубку и загасили ее. Я сунул трубку в карман и зашагал по пустынной улице, неся ковер под мышкой.

Автомобиль я держал в подземном гараже на Третьей авеню, между 84-й и 85-й улицами. Лицо паренька, работавшего в ночную смену, пылало угрями. К тому же он сильно гнусавил, наверное, из-за аденоидов.

— Мистер Лондон, — мое появление явно удивило его. — Вам понадобился автомобиль в такую ночь?

Я заверил его, что так оно и есть. Он отложил комикс с Бэтменом и побежал за автомобилем. Я тем временем стряхнул капли дождя с ковра. Он подкатил в моем «шеви», заглушил двигатель, вылез из-за руля, оставив дверцу открытой, и протянул мне ключи.

— Лучше бы поднять верх, иначе вас зальет водой.

Я дал ему четверть доллара, в надежде, что он отложит их на операцию, бросил ковер на заднее сиденье и сел за руль. По Второй авеню покатил к 51-й улице. Адрес, который продиктовал мне Джек Энрайт, Восточная 51-я улица, дом 111, производил впечатление. Если держишь любовницу в таком районе, значит, в жизни ты преуспел. Светловолосую любовницу Джека звали Шейла Кейн, и я ехал на встречу с ней.

51-я улица уже отходила ко сну. Еще час-полтора, и погаснут последние. Когда все спят, любой пешеход вызывает подозрение. А вот проезжающий автомобиль остается незамеченным.

Я медленно проехал мимо 111-го. С облегчением отметил отсутствие швейцара. Удостоил квартал почетного круга, нашел место для парковки в двух десятках ярдов от подъезда и вылез из «шеви», захватив с собой ковер. С минуту постоял в нише у подъезда, изучая список жильцов. Четвертый этаж делили с мисс Ш. Кейн трое: доктор медицины Хубер, некая Анжела Уикс и миссис Ларон Клаймен. Я надеялся, что все они сладко спят. Насчет Шейлы Кейн я не волновался. Конечно, я выбрал не самое лучшее время для визита, но знал, что она возражать не будет. Потому что умерла.

Один из ключей, который дал мне Джек Энрайт, подошел к наружной двери. Я вошел в холл, с ковром под мышкой направился к лифту. Он тащился медленнее черепахи, но доставил меня на четвертый этаж. Аккуратная медная табличка на одной из дверей подсказала мне, что именно за ней и проживает Шейла Кейн, хотя это уже не соответствовало действительности. Я вставил в замочную скважину ключ, полученный от Джека, и повернул. Дверь беззвучно распахнулась. Я переступил порог, закрыл за собой дверь. Поискал рукой выключатель. Где-то, в другой квартире кто-то слушал «Смерть и преображение». Более чем уместную музыку.

Включив свет, я понял, что испытал Джек: шок!

Большая гостиная, пол, от стены до стены застланный толстым серым ковром, у стен со вкусом подобранная французская мебель. А посреди гостиной, в центре пустого пространства — женщина. В чулках и поясе она выглядела даже более обнаженной, чем в наряде Евы. Этакая сюрреалистическая трехмерная композиция в стиле Дали. Эффект усиливал царивший в гостиной абсолютный порядок. Все вещи лежали на своих местах. Ни тебе окурков в пепельницах, ни пустых стаканов на столах. Лишней была лишь эта женщина, лежащая на спине, широко раскинув руки, практически голая, с лицом, превращенным в кровавое месиво. Вытекшая кровь запачкала ковер у ее головы и светлые волосы.

Должно быть, она была очень хорошенькой. Теперь — нет, лицо, в которое стреляли в упор, не может быть красивым. Лицо это являло собой смерть, а смерть и красота несовместимы. Труп редко можно принять за спящего. Ее тело пыталось отрицать смерть. Такое юное, упругое, розовое, оно выглядело живым. Упругая грудь, тонкая талия, длинные, стройные ноги.

Я прошелся по квартире. Спальня, ванная, маленькая кухонька. Везде чистота и порядок. Кровать застелена, раковина блестит, тарелки вымыты и убраны. Оставалось только гадать, зачем убийца раздел ее и что сделал с одеждой. Может, унес с собой. Как сувенир. Логического объяснения случившемуся я не находил. Когда гангстер убивает гангстера, это никого не волнует, поскольку общество от этого только выигрывает. Но какой смысл убивать красивую женщину?

Работа мне предстояла неприятная. Заниматься ею не хотелось. Я бы предпочел отправиться сейчас домой и сделать вид, что знать не знаю никакого Джека Энрайта и никогда не был в квартире на четвертом этаже дома 111 по Восточной 51-й улице. Что не было никакой Шейлы Кейн, и не лежало ее тело на полу в гостиной. Я долго смотрел на убитую. Потом раскатал рядом с ней ковер, который принес с собой, присел и переложил сто с небольшим фунтов углерода и водорода на ковер. Бренная плоть, холодная и тяжелая. Я закатал ее в ковер. А затем прошел в ванную и поднял крышку унитаза. Меня вырвало. Сразу чуть полегчало.

Я еще раз обошел квартиру, хотя и чувствовал, что зря теряю время. Интуиция меня не подвела. Ничего интересного я не обнаружил.

Впрочем, и смотреть-то было не на что. Хорошая квартира, комфортабельная, но у меня сложилось ощущение, что в ней не жили. Квартира словно ждала, когда придет риэлтер и покажет ее новому жильцу. Только какой-то идиот оставил труп посреди гостиной.

Я нашел в чулане маленький коврик и прикрыл им кровяное пятно. Уж не знаю, зачем. Если бы кто-то стал искать кровь, то обязательно бы нашел. Затем закинул на плечо ковер с телом женщины и понес к двери. Тяжелый, очень тяжелый груз придавливал меня к земле. Я выключил свет и открыл дверь. Лифт ждал меня. Я занес ковер с телом в кабину, нажал кнопку. Дверь закрылась и кабина медленно поползла вниз.

Лифт вызывала женщина. Седая, за пятьдесят, в норковой накидке и с лорнетом. В руке она держала сложенный зонт.

— Этот дождь — просто кошмар, — поделилась она со мной своими впечатлениями.

— Все еще льет?

Она мне улыбнулась. Опыт подсказывал, что ее муж, отойдя в мир иной, оставил ей приличную страховку.

— Моросит. Но этот лифт. Его давно пора заменить. Еле ползает.

Я ей, конечно же, тоже улыбнулся в ответ. Она вошла в кабину и поднялась на третий этаж. Сие, скорее всего, означало, что с Шейлой Кейн она не знакома. Я вышел из подъезда абсолютно уверенным, что она меня не узнает. Такие женщины живут в собственном, обособленном от остальных, мире. Их главные заботы — лифт и дождь.

Действительно, дождь уже не лил, но ночь оставалась такой же темной. Уличные фонари пытались разогнать мрак, правда, без особого результата. Ковер с телом Шейлы я положил на заднее сиденье. Сам сел за руль, выехал на Пятую авеню, свернул к Центральному парку. Машин стало еще меньше. Я взглянул в зеркало заднего обзора, чтобы убедиться, что никто не следует за мной. Никто и не следовал.

Центральный парк — это оазис в пустыне или большая поляна посреди джунглей. Я петлял по нему в поисках укромного местечка. Наконец вроде бы нашел. Съехал на траву, заглушил двигатель и полной грудью вдохнул чистый, свежий воздух. Казалось, я совсем и не в Нью-Йорке. Открыл заднюю дверцу, вытащил ковер, положил на траву. Взялся за свободный торец, потянул. Ковер развернулся, тело Шейлы Кейн выкатилось на землю, дважды перевернулось и застыло, уткнувшись лицом в траву. В бардачке «шеви» лежал фонарик. Я достал его и бросил последний взгляд на женщину. Пуля не осталась в ее голове, вылетела наружу, проделав аккуратную дырочку в затылке. Я достаточно хорошо разбирался в криминалистике, чтобы предсказать заключение экспертов: убийца — мужчина, белый, тридцати или тридцати двух лет, в синем пиджаке, правша. Наука — это чудо. Я-то, увидев выходное нулевое отверстие, мог лишь сказать, что убийца унес пулю с собой.

Я выключил фонарик. Скатал этот чертов ковер, швырнул на заднее сиденье. Меня тошнило от ковров и трупов, запахов Центрального парка и смерти. Я подумал о Шейле Кейн, лежащей в темноте на мокрой траве, подумал о ньютоновском законе инерции. Тела, находящиеся в покое, должны оставаться в покое, но убитая женщина нарушила этот закон, потому что уже после смерти перенеслась из одного места в другое. И до окончательного упокоения ей было еще ой как далеко. Сначала ее ждала поездка в морг. Потом вскрытие. И лишь после этого — могила.

Я сел за руль, выехал из Центрального парка, завез ковер домой (незачем трясти его перед этим парнем в гараже) и, отогнав «шеви» в гараж, передал его из рук в руки Аденоидам с Прыщами.

До дома я добрался без проблем. Никто не огрел меня по голове и не нырнул ножом. Надо отметить, я этому особо и не удивился. Ковер я положил на прежнее место. Влажной губкой вытер несколько пятнышек запекшейся крови. Ее следы, конечно, остались, но меня это не тревожило. Никто не стал бы тщательно исследовать мой ковер, потому что никто не мог связать меня с Шейлой Кейн, потому что никакой связи и не было.

Покончив с работой, самое время расслабиться. Я достал трубку, набил табаком и раскурил ее. Налил в бокал коньяка, выпил маленькими глоточками. От коньяка по телу разлилось приятное тепло.

Но расслабиться мне не удалось. Перед глазами стояла картинка, оставшаяся в памяти: мертвая блондинка, убитая выстрелом в лицо, в чулках и поясе, с кровью на волосах, лежащая посреди идеально прибранной комнаты. Отвратительная картинка, которую трудно забыть. Но я сумел переключиться. На свою сестру, Кэй. Милый человек, моя сестра. Женщина, приятная во всех отношениях.

Я думал о ней несколько минут, потом подумал о ее муже. Звали его Джек Энрайт.

Звонок задребезжал около трех пополудни. Я как раз решал кроссворд в «Таймс». Только успел разобраться с точной наукой из десяти букв, положил газету на стол и пошел открывать. Нажал кнопку домофона, впустив его в подъезд, вышел на лестничную площадку, дожидаясь, когда он поднимется на второй этаж. Поднялся он быстро, даже запыхался.

Джек Энрайт. Муж моей сестры. Высокий, крупный мужчина сорока двух или сорока трех лет, пожалуй, с избытком веса. Отлично играл в гандбол, неплохо в сквош, правда, в тот момент он ничем не напоминал бывшего спортсмена. Плечи поникли, лицо осунулось, глаза провалились. Галстук сбился набок, пуговицы пиджака он не застегнул. Короче, выглядел ужасно.

— Мне надо поговорить с тобой, Эд, — начал он.

— О чем?

— Обо всем. Мне надо с тобой поговорить. У меня неприятности.

Я пригласил его в квартиру. В гостиной предложил сесть. Джек тяжело опустился в кресло.

— Выкладывай. — Я сел на диван. — Что случилось?

— Эд… — Он произнес мое имя и замер. Даже не закрыл рот. Я нашел бутылку коньяка, заполнил на четверть высокий стакан и протянул ему. Он уставился на стакан пустым взором, словно не видел его.

— Выпей, Джек.

— Еще нет четырех, — промямлил он. — Джентльмен не берет в рот спиртного до четырех часов. И…

— Четыре уже есть. Если не в Нью-Йорке, то в другом месте, — заверил я его. — Выпей, Джек.

Коньяк он выпил одним глотком, даже не распробовав вкуса. Это я могу гарантировать. Поставил стакан, тем же пустым взглядом уставился на меня.

— Что-нибудь с Кэй?

— С чего ты взял?

— Она — твоя жена и моя сестра. Иначе чего тебе приходить ко мне.

— Кэй в порядке, — ответил он. — У нее все хорошо. В помощи нуждаюсь я, Эд. Она мне просто необходима.

— Расскажешь, в чем дело?

— Куда деваться. Не знаю только, с чего начать.

Коньяк действовал, но очень уж медленно. Впервые я видел всегда уравновешенного Джека Энрайта в таком состоянии. Меня это не могло не тревожить. Он — врач, очень хороший врач, у которого нет отбоя от пациентов. Жена любит его, две дочери — обожают. Я всегда представлял его гибралтарской скалой, о которую могла опереться моя не столь уверенная в себе сестра. И вдруг такая паника.

— Выкладывай, Джек, — повторил я.

— Ты должен мне помочь.

Он вздохнул, кивнул, потянулся за сигаретой. Руки его дрожали, но прикурить он сумел. Набрал полные легкие дыма, выдохнул его длинной струей. Уставился на кончик сигареты.

— 51-я улица. Дом 111 по Восточной Пятьдесят первой улице. Квартира на четвертом этаже. Там женщина, Эд. Мертвая женщина. Кто-то убил ее… выстрелом в лицо. Думаю, с близкого расстояния. Лицо… изуродовано. Ее не узнать. — Он содрогнулся.

— Ты не…

— Нет! — Джек встретился со мной взглядом. — Конечно же, нет. Я ее не убивал. Ты хотел спросить об этом, да?

— Пожалуй. А чего ты так нервничаешь? Ты же врач, так что смерть для тебя — не диковинка.

— Только не эта.

Я взял трубку, начал набивать ее табаком и неторопливо раскурил, чтобы дать ему время собраться с мыслями. И он продолжил, едва я оторвался от трубки и вновь посмотрел на него.

— Я ее не убивал, Эд. Я лишь нашел тело. Такого шока еще не испытывал. Открыл дверь. Вошел. Огляделся. Поначалу ее не увидел. Она лежала на полу, Эд. Когда входишь в комнату, под ноги обычно не смотришь, не так ли? Я едва… едва не споткнулся об нее. Опустил глаза… Она лежала на спине, с кровавой дырой на месте лица.

Я налил ему вторую порцию коньяка. Секунду или две он смотрел на стакан, потом залпом выпил коньяк.

— Ты позвонил в полицию?

— Я не мог.

— Конечно, можешь и дальше толочь воду в ступе, Джек, но пользы от этого не будет. Давай по делу, хватит ходить вокруг да около.

Он начал разглядывать ковер. Его соткали на Востоке, и по качеству он значительно превосходил тот, что лежал в прихожей. Но Джека никогда не интересовали восточные ковры, просто он не мог смотреть мне в глаза.

— Кто она?

— Шейла Кейн. И последние три месяца я оплачивал аренду квартиры. — Джек все смотрел на ковер. Голос уже не дрожал, но в нем слышались виноватые нотки. — Я оплачивал аренду квартиры, покупал ей одежду, давал деньги на карманные расходы. Я содержал ее, Эд. А теперь она мертва.

Он замолчал. Мы оба сидели и вслушивались в тишину.

Неожиданно Джек рассмеялся, только очень уж невесело.

— С мужчинами такое случается. У тебя идеальная семья, ты любишь жену, она — тебя. А потом ты вдруг слышишь песню сирен. Встречаешь ослепительную блондинку. Почему они всегда блондинки, Эд?

— Шейла Кейн была блондинкой?

— Темной блондинкой. Но она осветлила волосы и стала золотой. Они ниспадали на ее обнаженные плечи и… — У него перехватило дыхание, но после паузы он продолжил. — Я ее не убивал, Эд. Господи, я никого не могу убить. Я же не убийца. У меня нет даже револьвера. Но в полицию я позвонить не могу. Ты же знаешь, к чему это приведет. Многочасовые допросы, яркий свет в глаза. Раз за разом они будут спрашивать у меня об одном и том же, в надежде, что я проколюсь, пройдутся по мне паровым катком, поджарят на углях.

— Но потом отпустят.

— Так же, как и Кэй. — Его глаза переполняла мольба. — Твоя сестра — удивительная женщина, Эд. Я люблю ее и не хочу терять.

— Если ты так ее любишь…

— …то почему пошел на сторону? Не знаю, Эд. Клянусь Богом, такое случилось со мной впервые.

— Так ты влюбился в эту Шейлу?

— Нет. Да. Возможно… Я не знаю.

— Как это началось?

Джек понурился.

— Тоже не знаю. Уж точно не по моей инициативе. Однажды она пришла ко мне на прием. Случайно. Нашла мою фамилию в справочнике. Она опасалась, что беременна, и хотела, чтобы я ее осмотрел.

— Беременность была?

— Нет. Обычная задержка, такое случается сплошь и рядом. Я осмотрел ее и сказал, что беспокоиться не о чем. Но она хотела знать наверняка и попросила меня сделать анализ. Я сказал, что отошлю ее мочу в лабораторию, а потом позвоню. Она ответила, что телефона у нее нет, но она зайдет еще раз через пару дней.

— Зашла?

— Да. В лаборатории подтвердили, что беременности нет. Это я ей и сказал.

Теперь он держался более уверенно. И я видел, что измена жене тревожит его куда больше, чем гибель этой Шейлы Кейн. Он мне уже все рассказал, вот на душе и полегчало.

— У нее не было ни цента, Эд. Она не могла мне заплатить. Я ответил, что это ерунда, расплатится, когда сможет. А если не расплатится, тоже не беда. Я практикую в Ист-Сайде. Клиентура там богатая. Так что пятнадцать долларов меня не разорят. Но она из-за этого так нервничала, что я пригласил ее в приличный ресторан и угостил ленчем. Эд, она вела себя, как ребенок в кондитерской. Вот так все и началось. Глупо, не правда ли? Любовные романы не должны начинаться с гинекологического обследования.

— Они могут им заканчиваться, — вставил я. Он даже не улыбнулся.

— Наверное, я просто созрел для этого, если ты понимаешь, о чем я. Засосала меня эта рутина. Девочки выросли, Кэй увлеклась благотворительностью, жалобы пациентов осточертели. Хорошее приедается. Вот я и решил, что мне недостает чего-то остренького. Почему люди лезут в горы? Потому что они есть. Так я, во всяком случае, слышал.

— Потому-то ты и залез на Шейлу Кейн?

— Пожалуй. — Он поднес зажигалку ко второй сигарете, а я тем временем выбил трубку. — С ней я становился другим, Эд, обретал вторую молодость. Она увлеклась мною, видела во мне романтическую фигуру. Пару раз я водил ее на дневные спектакли на Бродвей. Давал ей книги, пластинки. И вырастал в собственных глазах, чуть ли не превращаясь в Бога. — Он глубоко затянулся. — Приятно, знаешь ли, ощущать себя Богом. Твоя сестра видит меня таким, какой я есть. Так уж устроена семейная жизнь. Понимает меня, знает мои сильные стороны, не корит за слабости. Но… да ладно! Я круглый дурак, Эд.

— Ты встречался с ней три месяца. Что произошло потом?

Он вскинул на меня глаза.

— Она не заводила разговор о женитьбе?

— Нет. Абсолютно. В этом вопросе у меня не было никаких сомнений. Решение я принял однозначное: одно ее слово о женитьбе, и мы расстаемся. Ты должен меня понять, я не переставал любить Кэй, не думал о разводе. Но Шейла ничего не требовала, ей нравилось сидеть и ждать, когда я к ней приду. Это фантастическое чувство — безграничная власть над человеком. Теперь она мертва. — От его голоса веяло арктическим холодом.

— И ты не можешь позвонить в полицию.

— Эд…

— А как насчет анонимного звонка? Тогда бы они начали искать убийцу.

Джек так яростно замотал головой, что я даже испугался, не оторвется ли она.

— Я оплачивал аренду квартиры, давал ей чеки, проводил много времени в ее квартире. Соседи могли запомнить меня, а хозяин дома знает мою фамилию. — Теперь его лицо блестело от пота, в глазах смешались злость и страх. — Так что копы будут искать меня. Найдут и попытаются навесить убийство на меня. Будут утверждать, что ее убил именно я. Сначала нашел где-то пистолет, а потом выкинул его. Я буду главным подозреваемым, так?

— Скорее всего.

— И Кэй все узнает, — добавил он. — Можешь себе представить, как она отреагирует.

Я мог. Если Джек называл свою семейную жизнь рутиной, то у Кэй ничего не было, кроме семьи. Она жила в раю, где всегда светило солнце, на деревьях росли деньги, а если чего и боялась, так это проиграть подряд две партии в бридж. Муж любил ее, она — мужа, Бог был на небесах, а вокруг царили тишь да благодать.

— Что же мне делать, Эд?

— Давай сформулируем вопрос иначе. Чего ты от меня ждешь?

— Помощи.

— И как я могу тебе помочь?

Он отвел глаза.

— Допустим, я твой клиент. Допустим, я пришел бы к тебе и…

— Я бы двинул тебе в ухо. Или позвонил бы в полицию. А может, и двинул бы, и позвонил.

— Но я — не клиент. Я — муж твоей сестры.

Он продолжал говорить, но я его уже не слушал. Черт, будь он моим клиентом, я бы умыл руки. Вышвырнул его и не стал бы соучастником убийства. Потому что, если бы я его не знал, если бы он не был моим шурином, я бы поставил на то, что убийца — он. У него нет оружия? За сотню долларов в половине ломбардов Нью-Йорка можно приобрести незарегистрированный револьвер или пистолет. А уж вышвырнуть его в канализационный люк — пара пустяков. Так что шансов на спасение у него было немного. Хороший прокурор завязал бы его узлом.

— Нельзя допустить, чтобы ее нашли в квартире, — услышал я свой голос. — Иначе они сложат два и два, и возьмутся за тебя.

Он поморгал, потом кивнул.

— Следовательно, они не должны ее опознать, — продолжил я. — Если опознают, выйдут на квартиру. А уж от квартиры до тебя рукой подать. Она из Нью-Йорка?

Он покачал головой.

— В городе у нее много знакомых?

— Практически никого. Но… Я лишь хотел сказать, что проводил с ней далеко не все время. Возможно, у нее были и другие интересы. Мы практически не говорили о том времени, что проводили врозь. Даже не знаю, что и сказать, Эд. Вроде бы она хотела пробиться на сцену. Роль не получила, правда, никогда об этом не говорила, но откуда-то я об этом знаю. Может… у нее были знакомые в театральном мире.

Я сказал, что такое возможно.

— Однако у полиции все равно возникнут проблемы с опознанием, если ее найдут не в квартире. Ее отпечатков, возможно, нет в картотеке. Если тело найдут, скажем, в Центральном парке, она пройдет по разряду неопознанных жертв. Возможно, они не выяснят даже ее фамилию, не говоря уже о твоей. В любом случае, ты выиграешь время. Твои чеки уйдут в банковские архивы, а владелец дома забудет тебя.

— Но настоящий убийца…

— … останется на свободе, — закончил я за него. — Не обязательно. Во-первых, настоящий убийца — ты. Не перебивай, я знаю, что ты ее не убивал. Но полиция прекратит поиски, как только выйдет на тебя. У них будет достаточно косвенных улик для того, чтобы предъявить тебе обвинение в убийстве. А тем временем настоящий убийца окончательно заметет следы. — Тут я сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Если они находят тело в Центральном парке, они не смогут сразу свалить все шишки на тебя. Им придется начинать следствие с нуля и, возможно, они-таки выйдут на настоящего убийцу.

Он аж просиял.

— Но это еще не все. Я буду знать то, что не известно им, и смогу провести собственное расследование. Возможно, у кого-то была веская причина прострелить голову Шейле Кейн. Постараюсь это выяснить.

— Ты думаешь…

— Скажу тебе честно, сейчас я ни о чем не думаю. Но постараюсь не допустить крушения вашего семейного корабля. Надо уберечь Кэй от лишних переживаний, и я не хочу, чтобы тебя судили по обвинению в убийстве. По всему выходит, что мне придется перевезти труп из квартиры в Центральный парк.

Он поднялся, закружил по комнате. Я наблюдал, как он складывает одну руку в кулак и бьет им по ладони другой. Видать, так и не смог совладать с нервами. Я смотрел на него и пытался его возненавидеть. Он женился на моей сестре и изменил ей. Вроде бы достаточное основание для ненависти. Но не получалось. Он увлекся симпатичной блондинкой. Со мной такое тоже случалось. Конечно, он женат, а я — нет, но узы брака не влияют на основной инстинкт. А теперь он попал в беду, и я считал себя обязанным ему помочь.

— Могу я что-нибудь сделать, Эд?

Я покачал головой.

— Справлюсь один. Но займусь этим не сейчас. Попозже, когда стемнеет и опустеют улицы. Это рискованно, но я готов рискнуть. Если у тебя есть ключи, они мне не помешают.

Он сунул руку в карман, вытащил кольцо с двумя ключами. Я взял их у него, положил на кофейный столик.

— Иди домой. Попытайся расслабиться. — Он кивнул, но не думаю, что услышал меня.

— Самое трудное еще впереди, когда я до конца осознаю, что она мертва. Сейчас она неотделима от той передряги, в которую я попал. Но через несколько часов я пойму, что больше не увижу ее. Буду думать о том, как ты поднимаешь ее, словно куль с мукой, везешь в парк, бросаешь… Извини. Я несу чушь. Я понимаю, это глупо, Эд… но будь с ней помягче, хорошо? Она была очень хорошим человеком. Тебе бы она точно понравилась.

— Джек…

Он скинул мою руку с плеча.

— Да ладно. Я в норме. Слушай, если у тебя будет возможность, позвони мне завтра на работу. И будь осторожен.

Я проводил его взглядом. Затем подошел к окну, посмотрел, как он шагает к своему большому черному «бьюику», припаркованному у соседнего дома. Он сел за руль, завел двигатель и уехал. Я взглянул на небо. Тучи становились все темнее.

Заря, серая дама с покрасневшими глазами и сигаретным кашлем, разбудила меня и вытряхнула из постели. Я обозвал ее нехорошими словами, поплелся на кухню и поставил на плиту чайник с водой. Помылся, почистил зубы, побрился. Насыпал в чашку ложку растворимого кофе, залил кипятком. Потом закурил сигарету и попытался убедить себя, что окончательно проснулся. Получалось не очень. В голове толпились блондинки, все, как одна, мертвые. Блондинка с кровавым месивом вместо лица. Еще одна в чулках и поясе. Третья, завернутая в ковер. Четвертая, уткнувшаяся носом в мокрую траву Центрального парка.

Пришла пора разыскивать убийцу, а я понятия не имел, с чего начать. Шейла Кейн умерла, я исполнил роль ее могильщика, но более я ничего о ней не знал. Блондинка, умерла, любовница Джека Энрайта. Исчерпывающая информация.

Вроде бы начинать следовало с Джека. Скорее всего, он мог дать ответы хотя бы на некоторые интересующие меня вопросы. Не хотелось гадать, чего он недоговорил, в чем солгал, что позабыл. А чего просто не знал.

Я вновь поставил чайник на плиту, насыпал в чашку еще ложку кофе. Когда вода закипела, наполнил чашку. И размешивал кофе, когда зазвонил телефон. Джек.

Он выдохнул так шумно, словно на другом конце провода лопнуло автомобильное колесо. И тут же затараторил.

— Даже не знаю, как мне отблагодарить тебя, Эд. Ты вытащил меня из дерьма. Мы должны встретиться и… — Он замялся, и я знал почему. С изобретением подслушивающих устройств телефон превратился в орудие пытки. Кому охота говорить о личных делах в присутствии посторонних? Так что я пришел ему на помощь.

— У меня что-то побаливает спина, и я все равно собирался к тебе заскочить. Сможешь принять меня во второй половине дня?

— Одну минуту.

Я ждал. Вновь в трубке послышался его голос. Надрыв исчез, остались профессиональные нотки.

— Пациентов много, но я нашел маленькое окошко. В половине третьего, Эд. Тебя это устроит?

Я взглянул на часы. Начало одиннадцатого. До встречи с ним оставалось четыре с половиной часа, без нескольких минут.

— Вполне. До встречи. Не волнуйся, Джек.

Он пообещал, что постарается, вновь поблагодарил меня и положил трубку. Я постоял еще секунду-другую, глядя на динамик, словно ожидал, что он заговорит сам по себе. Потом положил трубку на рычаг и пошел допивать кофе.

И пули я не услышал, пока она не пролетела мимо моего уха.

Я вошел в свой дом, поднимался по лестнице, когда за моей спиной что-то грохнуло. Я упал лицом вниз, и пуля вонзилась в стену. Штукатурка, естественно, посыпалась на меня. Внутренний голос подсказывал: замри, не шевелись. Но внутренний голос давал плохой совет. Тот, кто стрелял, находился позади меня, а неподвижное тело — прекрасная мишень. Поэтому к внутреннему голосу я не прислушался. А когда повернулся, нелегкое дело, если стоишь на четвереньках на лестнице, стрелок уже исчез. Дверь за ним захлопнулась, так что я никого не увидел.

— Мистер Лондон?

Я вскинул голову. Через перила перегнулась седоволосая миссис Глендоуэр. На ее лице отражалось недоумение.

— Стреляли, не так ли? Или мне послышалось?

Я уже выпрямился, постарался изобразить недоумение.

— Скорее всего, вы слышали хлопок в глушителе проезжающего автомобиля.

— Меня так напугал этот грохот, мистер Лондон.

Я вымученно улыбнулся.

— Не только вас, миссис Глендоуэр. Я от неожиданности споткнулся и чуть не упал. Последнее время я стал что-то очень уж нервный.

Миссис Глендоуэр такое объяснение вполне устроило. Она довольно улыбнулась, и ее голова исчезла.

Я зашел к себе в квартиру, глотнул коньяк, вернулся в подъезд и посмотрел на дырку в стене. Мысленно прочертил траекторию пули и понял, что стрелявший не собирался меня убивать. Потому промахнулся как минимум на пять футов. И причина крылась не в том, что он был никудышный стрелок. Просто меня предупреждали. Мужчина со скрипучим голосом напоминал о своем существовании.

Я нашел на кухне банку с замазкой, замуровал пулю, подождал, пока замазка засохнет, потом закрасил пятно краской. По цвету она чуть отличалась, но я сомневался, чтобы у кого-либо возникло желание приглядеться к стенам моего подъезда. Покончив с этим, я прошел в квартиру и уселся в любимое кресло.

Уравнение получалось со многими неизвестными. X — убийца, скрипучий голос в телефонной трубке. Он убил женщину, обыскал квартиру и убежал. Потом пришел Джек, увидел труп и тоже убежал. За ним явился кто-то еще, навел порядок, раздел женщину и убежал. Наконец, прибыл я, унес труп… и вот к чему это привело. Но общая картина не складывалась. Точно так же, как не складывается алгебраическое уравнение, пока не найдены все неизвестные. И пока я не мог ничего предпринять, не знал, с чего начать. Да, в стене у моей двери застряла пуля, но вытаскивать ее не имело смысла. Зачем она мне? Какая разница, какого она калибра, 32-го или 38-го? Что это изменит? Калибр мне бы ничего не сказал. Так что, к черту пулю.

Я взял с полки книгу, снова сел. Прочитал три страницы, а потом поднял голову, потому что до меня дошло, что я не помню ни слова. Поставил книгу на полку, снова налил себе коньяк. Никаких идей не возникало. Только увяз я по самое горло. Джек-то вышел из игры: я об этом позаботился, взяв на себя роль героя-спасителя. Негодяй, который пустил пулю в голову Шейлы, знал, кто я и где живу, а я даже представить себе не мог, кто он такой. А еще он вбил себе в голову, что я прихватил из квартиры некую вещь, на которую он положил глаз. И, соответственно, должен продать сей предмет ему. Я бы и продал. Да только не было у меня того, что он хотел заполучить. Я даже не знал, о чем идет речь.

Короче, в передрягу попал я. Джек, аки ангел, остался в незапятнанной белой тоге, мог возвратиться к жене, то есть к моей сестре, мог сделать вид, что все у него в порядке, что он как бы и не грешил.

Я поставил пластинку на проигрыватель, попытался вслушаться в музыку. Достал из бумажника фотографию Шейлы Кейн, которую дал мне Джек. Длинные золотистые волосы собраны в конский хвост. Голова чуть закинута назад, глаза сверкают. Она смеялась. Даже в толстом свитере под горло и широкой юбке смотрелась Шейла как королева красоты. Я смотрел на фотографию и вспоминал, что говорил о ней Джек. Пытался представить себе, что это была за женщина, сопоставлял фотографию с его словами. Действительно, личность получалась интересная. Бедная Шейла, подумал я. Бедная, бедная Шейла.

Она была теплой, мягкой, нежной. Ее губы покусывали мое ухо.

— Не уходи, — прошептала она. — Останься на всю ночь. Утром я приготовлю завтрак. Я варю отличный кофе, Эд.

Я подтянул ее ближе, зарылся лицом в шелковистые волосы. Ее тело прижалось к моему. Сон все сильнее туманил голову. Не хотелось вылезать из этой теплой, очень теплой постели. Шейла Кейн, Джек Энрайт, мужчина по фамилии Клей. Кто они, как не щепки, плавающие на поверхности темной воды. Чтоб им утонуть, подумал я. Вообще хотелось забыть обо всем, кроме теплого тела Мэдди, что прижималось ко мне. Но что-то меня останавливало.

— Я должен идти.

— Не уходи, Эд. Видишь, какая я бесстыжая? Что ни предложение, то просьба. Останься со мной. В этой кровати иной раз так одиноко. Это большая кровать. Для меня одной тут слишком много места. Не уходи. — Она молчала, пока я вылезал из кровати и одевался. Я наклонился, чтобы поцеловать ее в щечку, но она не шевельнулась, не произнесла ни слова. А когда я завязывал шнурки, села и заговорила. Простыня упала, открыв ее маленькие грудки. Растрепанные волосы, сонные глаза… в падающем из гостиной свете она выглядела языческой богиней.

— Будь осторожен, Эд. Я не шучу. Ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом, поэтому, пожалуйста, будь осторожен. Твой рассказ встревожил меня. Эти люди опасны. Господи, один из них пытался убить тебя…

— То было предупреждение. Пожалуйста, не волнуйся.

— Разумеется. Я буду волноваться. Это исключительное право женщины. Волнение пробуждает во мне материнский инстинкт. Если бы я умела вязать, то связала бы тебе очень теплый свитер. Теплый шерстяной свитер с пуленепробиваемой подкладкой. Ты бы не возражал?

Я улыбнулся.

— Отнюдь.

Тон ее вновь стал серьезным.

— Только не забудь позвонить мне завтра, негодяй. Иначе я рассержусь. А в гневе я способна на все. Ты и представить себе не можешь, что я могу сотворить в гневе. Могу даже натравить на тебя мафию. — Она нахмурилась. — Так что лучше тебе позвонить.

— Обещаю.

— Но не раньше полудня. — Тихий вздох. — Я люблю спать допоздна. Жаль, что ты не можешь остаться со мной, Эд. Мы бы оба спали допоздна, а потом я бы приготовила завтрак, такая домашняя, словно пара шлепанцев. Может, я свяжу тебе пару шлепанцев. — Я рассмеялся. — А теперь поцелуй на прощание. Вот так. И немедленно выметайся отсюда, а не то я начну рыдать, потому что сцена очень уж трогательная. Ты знаешь, что я могу плакать по заказу? Это талант. До свидания, Эд. Будь осторожен. Позвони мне. И…

Я снова поцеловал ее. В теплые, мягкие губы. Она уже закрыла глаза. Я оставил ее и вышел в ночь.

Я сидел в большом кресле посреди просторной комнаты. В камине пылал огонь, в языках пламени танцевали Икс, Игрек и Зет. Мужчина по фамилии Клей вошел в комнату под руку с женщиной. В деловом костюме и шляпе. Из угла рта свисала сигара. Зеленоватый дымок поднимался к потолку. Глаз у него не было.

С него я перевел взгляд на женщину. И увидел скелет с длинными светлыми волосами, одетый в нейлоновые чулки и пояс.

Я повернулся и увидел Баннистера. Фигурой он напоминал орангутанга. Руки едва не доставали до пола. В одной он держал кусок свинцовой трубы, в другой — бейсбольную биту. «Брифкейс, — проскрипел он. — Брифкейс брифкейс брифкейс брифкейс».

Я посмотрел вниз. Брифкейс лежал у меня на коленях. Пах хорошей кожей и смертью. Я схватил его и прижал к груди. А когда вскинул голову, Баннистер уже превратился в Питера Армина. Он целился из «беретты» в Клея, который тоже изменился, став Джеком Энрайтом. «Помоги мне, Эд», — попросил меня Джек. «Помоги мне», — хором откликнулись Икс, Игрек и Зет. Они все танцевали над огнем. Армин повернулся, наставил «беретту» на меня.

— Я, мистер Лондон, благоразумный человек. И вы, мистер Лондон, благоразумный человек. Насилие нам не свойственно. — И выстрелил в меня.

Я взглянул на скелет. Волосы черные, лицо Мэдди Ларсон. Она пронзительно закричала. Раз, другой.

На третий я понял, что это вовсе не крики, а телефонные звонки. Они-то и вернули меня в реальность, вырвав из цепких объятий кошмара. С некоторым усилием я сумел сообразить, что лежу в собственной постели, на дворе уже утро, а телефон звонит и звонит.

— Эд? Это Джек.

Я спросил, который час.

— Восемь. Начало девятого. Эд, я звоню тебе из автомата. Можем мы поговорить?

— Да. Что случилось?

— Они ее опознали.

— Они опознали Шейлу Кейн?

— Именно так.

Такого просто не могло быть. Я предполагал, что им это удастся, но далеко не сразу. Разве что через несколько недель, но уж не на следующий день.

— Газета у тебя под рукой, Эд?

— Я прочитаю ее позже. Джек, у тебя серьезные неприятности. Если они опознали ее, до тебя доберутся быстро. Поэтому тебе лучше самому прийти к ним. Свяжись с отделом расследования убийств, скажи, что ты явился с повинной, что не убивал ее, что на тебе лишь сокрытие улик. В этом случае…

— Эд?

Я замолчал.

— Эд, ты выписываешь «Таймс»?

— Конечно, но…

— Там все написано, мне лучше не объяснить. Я подожду у телефона. Возьми газету и прочти эту заметку. На странице тридцать четыре. Вторая страница второй тетрадки. Прочти, и ты все поймешь.

Спорить с ним сил у меня не было. Я сумел выбраться из кровати, нашел в стенном шкафу халат, надел. Босиком прошлепал через гостиную к двери, открыл ее, взял газету. По пути к телефону бросил первую тетрадку на пол. Пробежался взглядом по тридцать четвертой странице, нашел нужную заметку. Заголовок гласил:

Заметка состояла из семи абзацев, но мне хватило начала первого, чтобы понять, что Джеку незачем обращаться в полицию. Совершенно незачем.

Потому что опознали блондинку как Алисию Арден, двадцати пяти лет, проживавшую в доме 87 по Банковской улице в Гринвич-Виллидж. И с опознанием у полиции не возникло никаких проблем. Отпечатки пальцев покойной отправили в Вашингтон, в центральный архив ФБР. Идентичные отпечатки уже имелись в архиве и принадлежали Алисии Арден. Четыре года тому назад ее арестовали в Санта-Монике по обвинению в нарушении общественного порядка. Срок она получила условный и сразу уехала из Калифорнии.

Остальная часть заметки интереса не представляла. Об убийце полиция ничего сказать не могла. У мисс Арден не было ни друзей, ни родственников. Ее квартира в Виллидж состояла из одной комнаты и ванной. Соседи по дому о ней ничего не знали.

По словам репортера «Таймс», на данный момент полиция отрабатывает несколько версий. Но у меня сложилось впечатление, что это убийство так и останется нераскрытым. Потому что репортер процитировал слова сержанта Леона Тоблера: «Мне представляется, что это преступление совершено на почве секса», — хотя экспертиза показала, что женщину не изнасиловали.

Практически все нераскрытые убийства на Манхэттене классифицируются, как преступления на почве секса. Полиции меньше хлопот, желтой прессе — больше читателей. Рука руку моет.

Я вновь взялся за трубку. За то время, что я читал заметку, Джек успел осипнуть.

— Ты прочитал? Теперь понимаешь, о чем я?

На оба вопроса я ответил утвердительно.

— Не могу в это поверить, — продолжил он. — Наверное, они ошиблись.

— С отпечатками пальцев ошибок не бывает. А если они и ошиблись, едва ли обе женщины могли исчезнуть одновременно. Ошибки нет, Джек.

— Это невероятно.

— Наоборот. Шейла… Алисия… вела двойную жизнь. Я это понял уже вчера вечером. Моя знакомая опознала ее, видела на какой-то вечеринке. Там она представлялась Алисией. Так что эта газетная заметка меня не удивила. В отличие от тебя.

— Тогда почему она сказала, что ее зовут Шейла Кейн?

— Она пришла к тебе, чтобы проверить, беременна она или нет, — напомнил я. — И автоматически назвалась чужим именем. А потом решила оставить все, как есть, чтобы не признаваться во лжи.

Последовала долгая пауза.

— Нарушение общественного порядка… Что это означает, Эд?

— Все, что угодно. Маленькая полицейская хитрость. Нью-йоркские копы подразумевают под этим проституцию. Проще доказывать. А что это означает в Санта-Монике, известно только Господу Богу. Может, появление на улице в обтягивающей юбке.

— Ты помнишь, что я тебе рассказывал о том, какой она человек. Если судить по этой заметке, речь идет совсем о другой женщине.

— Пожалуй.

— Это не она, Эд. Я не знал, кто она и откуда приехала, но уж в ее-то характере я разобрался. Не могла она, черт побери, быть шлюхой!

— С тобой — нет.

— Разве может человек так кардинально меняться?

— Может. — Я взял сигарету, закурил. — Если ведет двойную жизнь. На Банковской улице она была Алисией Арден, с тобой становилась Шейлой Кейн. Может, у нее было раздвоение личности, и тебе досталась лучшая половина. Ты открыл ей ту сторону жизни, которой она не знала. Вспомни свои слова. Ты пригласил ее на ленч, и она вела себя, как ребенок, попавший в кондитерскую. Ее поразила не роскошь, а респектабельность.

— Быть содержанкой — это респектабельно?

— Да, если раньше она была обычной проституткой. Ты многое для нее значил, Джек. Уважаемый, уверенный в себе мужчина, поселивший ее в районе 50-х улиц. Она же перебежала дорогу весьма неприятным личностям, которые не церемонятся с такими, как она. Потому, кстати, ее и убили. Но с тобой она могла расслабиться, забыть о своих проблемах, превратиться в спокойную, уравновешенную, образованную женщину. Она переносилась в мир грез, где могла ждать от жизни только хорошее. Естественно, в этом мире она становилась другой. Твоими заботами.

— Но мне казалось, что она такая честная, Эд.

— Все так. Она могла бы наврать тебе с три короба, придумать любое прошлое. Вместо этого прошлое она просто отсекла, словно его и не было. Можно сказать, поступила честно.

— Наверное, ты прав. Только… трудно со всем этим сжиться. Эд, но я по-прежнему не понимаю, что произошло. Знаешь, что я почувствовал, когда утром увидел эту заметку? Глянув на заголовок, решил, что полиция заявится ко мне с минуты на минуту. Потом прочитал первый абзац и подумал: Господи, речь идет о ком-то еще, а Шейла жива. Мне потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки.

Я ничего не сказал. Возникли новые идеи, и мне хотелось поскорее избавиться от Джека, чтобы хорошенько их обдумать. Человеческое уравнение наконец-то начало принимать удобоваримый вид.

— Ты сказал, что она кому-то перебежала дорогу, Эд. Это шутка?

— Нет.

— Тогда о чем речь?

— Еще не знаю. Она ничего не говорила тебе о некоем брифкейсе?

— Нет. Никогда.

— В квартире ты его не видел?

— Нет. А что?

— Спросил на всякий случай. Слушай, ты свободен, как ветер. Если полиция опознала ее под одним именем, второго они искать не будут. Если они знают, что она жила на Банковской улице, на 51-ю не заявятся. Так что перестань волноваться и начинай жить. Как пишут в книгах.

Секунду-другую он молчал.

— Понятно. И что мне теперь делать?

— Вновь становись примерным семьянином. Заботься о жене и детях. Вырезай аппендициты, получай хорошие гонорары и радуйся жизни.

И положил трубку до того, как он смог поблагодарить меня, поделиться оставшимися проблемами или рассказать, что он собирается делать. Во-первых, он уже вышел из игры, во-вторых, изрядно мне надоел. Сходил налево, по уши влез в дерьмо, но я его вытащил, и теперь он благоухал, как роза, хотя и не заслуживал этого. Я же получил последнее предупреждение, в меня стреляли и вообще разозлили. Я решил, что пошлю мерзавцу счет.

Завтракать я отправился в кафетерий: не хотелось начинать день с растворимого кофе. За завтраком я пролистывал «Таймс», но не мог сосредоточиться на чтении, потому что думал о человеческом уравнении с Иксом, Игреком и Зет. Получалось, что Икс убил Шейлу, Игрек прибрался в ее квартире, а Зет унес брифкейс. И я располагал фамилиями, которые мог ввести в уравнение вместо неизвестных.

Питер Армин. Я не мог поставить его на место Икса, убийцы. Не годился он на эту роль. И я знал, что брифкейса у него нет, иначе он не приходил бы ко мне. Получалось, что Армин — Игрек. Тот самый, что прибрался в квартире и раздел Шейлу. Пока я не мог понять, по какой причине, но сделать он это мог. Потому что ему удалось досконально обыскать мою квартиру, вернув все вещи на прежние места. Оставались Икс и Зет. Если…

— Хорошее утро, — ворвался в мои размышления голос официантки.

— Правда? Я и не заметил.

Она начала смеяться. Наверное, я сказал что-то очень забавное, потому что смеялась она до визга, до слез. Я понял, что об Иксе и Зет мне придется подумать в другом месте и в другое время, расплатился, дал ей на чай и отбыл.

Домой я вернулся аккурат к телефонному звонку.

Звонил мужчина со скрипучим голосом.

— У тебя было время подумать. Теперь ты можешь приехать и получить бабки. Сколько ты хочешь, Лондон?

— Сколько за что?

— За брифкейс. Хватит тянуть резину. Твоя цена?

— У меня его нет.

— Это твоя легенда? У тебя его нет?

— Это моя легенда.

— Даю тебе последний шанс. Последний шанс, Лондон. Парень ты умный. Я играю очень грубо. Сколько ты за него хочешь?

— Вы — Баннистер?

— Я — Аль Капоне. Твоя цена, Лондон?

— Пошел ты к черту, Аль, — и я положил трубку.

Сварил кофе, раскурил трубку, сел в кресло, задумался. Судя по всему, по телефону я говорил с Баннистером. Я практически не сомневался, что Баннистер — это Икс. Именно он убил Шейлу-Алисию или заказал ее убийство.

Оставался Зет и оставался Клей, вот я их и объединил. Получилось, что брифкейс у Клея.

На этом я не остановился. Логика подсказывала, что Шейла-Алисия и Клей объединились, чтобы противостоять Баннистеру. А может, Шейла-Алисия, заполучив то, что Баннистер считал своим, отдала добычу Клею. За это Баннистер ее и убил. Наверное, я мог придумать и другие варианты, но не стал тратить на это время, потому что решил, что мне явно не хватает фактов.

К примеру, не помешало бы имя Баннистера. Или имя Клея.

Хотелось бы узнать, что лежит в брифкейсе.

Я отвлекся от раздумий, вновь взялся за телефонную трубку, позвонил Мэдди. Я понимал, что звоню слишком рано, что для приличия надо бы выждать еще несколько часов, но в тот момент мне было не до приличий. Мне вот поспать не дали, наговорили Бог знает чего, так почему я не мог ответить тем же?

Правда, набирая номер Мэдди, я все-таки испытывал угрызения совести, ожидая услышать сонный, недовольный голос. Она меня удивила, весело и радостно прощебетав: «Алле?»

— Выспалась?

— Никак, это Эд? Привет, Эд. Да, выспалась. Проснулась сама, ужасно голодная. Вы упустили отменный завтрак, сэр. Апельсиновый сок, булочки с настоящим кленовым сиропом, хрустящий бекон.

Я рассмеялся, представив себе, как она сидит сейчас на кровати, с сигаретой в одной руке и телефонной трубкой в другой. В брючках и мужской рубашке. В таком наряде выглядела она великолепно.

— Черт бы тебя побрал, — внезапно услышал я.

— А что такое?

— В такой час ты звонишь не для того, чтобы узнать, выспалась ли я. Я никогда не просыпаюсь так рано, и тебе это известно. Хочешь, чтобы я опять что-то разузнавала?

— Боюсь, ты права.

— Вот я и говорю, черт бы тебя побрал. Что теперь?

— Клей.

— Клей, — повторила она. — Что тебя интересует?

— Кто он?

— Это задание не из легких. Вот если бы ты попросил узнать, что он ест на завтрак и какую предпочитает марку сигарет… То есть сигар. А ты хочешь…

— У меня есть только его фамилия. Хотелось бы добавить к ней имя. Если сможешь выяснить, как его зовут.

— Ли Брогхэм должен знать. Но, вроде бы, он в Калифорнии. Я тебе говорила. — Она помолчала. — Узнать будет непросто.

— Боюсь, ты права.

— Ну и разговорчик у нас получается. Ты все боишься, а я все права да права. Дай подумать, Эд. Я могу узнать, кто был режиссером «Долгожданной свадьбы». Никто, конечно, не будет хвалиться этим спектаклем, но кто-то его ставил, и я смогу выяснить, кто именно. А у режиссера должен быть список спонсоров, и он, возможно, позволит мне заглянуть в него. Клей может в нем значиться. Гарантий дать не могу, Эд. Это выстрел наугад.

— Больше все равно стрелять некуда.

— Тогда я приступаю. На розыски у меня может уйти и час, и шесть часов, и даже три недели. Прошлой ночью произошло что-нибудь интересное?

— По большому счету, нет. Какую-то ее часть я провел с женщиной.

— С кем?

— С тобой. Помнишь? Мне есть что тебе рассказать, когда приедешь ко мне.

— Куда?

— Сюда.

— В твою квартиру? Нет, не говори еще раз, что ты боишься, а я права. Ты не хочешь делиться со мной важной информацией по телефону, а хочешь, чтобы я прискакала за ней. Так?

Мэдди вздохнула.

— Мне придется носиться по всему городу на такси. И у меня есть предчувствие, что вечером вам, мистер Лондон, придется расплачиваться приглашением на обед.

— Это все производственные расходы, — ответил я. — Посмотрим, что ты сможешь выяснить.

Здоровяк поднял руки на уровень груди, согнул и разогнул пальцы. С левой стороны из-под пиджака недомерка что-то выпирало, то ли одна грудь, то ли наплечная кобура. Я вспомнил Питера Армина, подумал о благоразумных мужчинах. Эти двое таковыми не выглядели.

— Вы ошиблись адресом. Брифкейса у меня нет.

— Босс говорил, что то же самое ты сказал и ему.

— Это правда.

Мысли на их лицах не читались: они напоминали маски.

— Босс велел попросить тебя по-хорошему, — продолжил недомерок. — Сначала попросить по-хорошему, а если не отдашь брифкейс, отделать тебя.

— Он послал вас двоих?

— Двоих, — подтвердил недомерок. — Одного — чтобы попросить по-хорошему. Второго — чтобы отделать. Я — прошу. Остальным займется Билли.

— Брифкейса у меня нет.

Недомерок обдумал мои слова, потом сощурился и цокнул языком.

— Билли, ударь его.

Билли ударил меня в живот. Кулак у него был, что паровой молот. Ноги превратились в желе, я повалился на пол. Когда открыл глаза, увидел маленькие черные круги. Отогнал их, посмотрел на Билли. Он опять держал руки на уровне груди, сжимая и разжимая пальцы. И улыбался. Так улыбаются опытные мастеровые, гордящиеся тем, что свою работу они всегда делают отлично.

Невероятным усилием воли я заставил себя подняться. Меня качало. Оставалось только гадать, ударит он меня вновь или нет. Не ударил. Я смотрел на него, а он улыбался все шире и шире. И тогда я сказал пару слов о нем, о его матери и об их возможных взаимоотношениях.

Он не мог не понять меня, речь моя состояла, главным образом, из ругательств, — зарычал, двинулся на меня.

— Не выходи из себя, Билли.

— Но, Ральф…

— Не выходи из себя. Ты знаешь, что происходит, когда ты выходишь из себя. Бьешь от души, слишком сильно, человек может и не оклематься. Ты же помнишь, что сказал босс. Еще один такой случай, и он выставит тебя.

— Не должен он меня так называть.

— Его не научили хорошим манерам. Никто же не думает, что он говорит правду. Твоя мать — прекрасная женщина.

— Я ее люблю.

— Разумеется, любишь. Не обращай внимания на слова этого недоноска. Забудь о них.

Тут он повернулся ко мне.

— Не надо так говорить с Билли, Лондон. Он — бывший боксер. Если на ринге кто-то его обзывал, он терял контроль над собой, махал кулаками, как безумный. Если попадал, то выигрывал. Иногда промахивался, но такое случалось редко. Тут он не промахнется, поэтому не надо обзывать его.

Я промолчал.

— Ты вспомнил, где брифкейс?

— Я же сказал.

— У нас приказ, Лондон. Так что не вешай нам лапшу на уши. Отдай брифкейс, и мы уйдем.

— А если не отдам? Вы забьете меня до смерти?

— Мы обыщем квартиру. Босс полагает, что брифкейс ты держишь в другом месте, но квартиру мы обыщем, чтобы знать это наверняка. Потом отделаем тебя. Живым останешься, даже в больницу не попадешь. Но урок получишь. Чтобы в следующий раз брал под козырек, если босс о чем-то тебя попросит.

Я понял, что ко мне пришли два запрограммированных робота. Убеждать их в чем-либо не имело смысла. Выйти за рамки программы они не могли.

— Без побоев можно и обойтись, — доверительно сообщил мне Ральф. — Билли, конечно, тебя не убьет, но достанется тебе крепко. А результат будет тот же. Все равно брифкейс придется отдать. А в следующий раз у тебя в голове появится дырка. Босс не любит прибегать к этому средству, но иногда ему не оставляют выбора.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что нет у меня этого чертова брифкейса, но потом закрыл. Зачем повторять одно и то же, словно заезженная пластинка. Ральф, глядя на меня, пожал плечами.

— Ты сам на это напросился. Если передумаешь, пока Билли будет тебя обрабатывать, скажи. По моему приказу он остановится. А я скажу ему, когда ты выхаркнешь брифкейс. — Недомерок повернулся к здоровяку. — Приступай, Билли. Поначалу не усердствуй. Пусть он прочувствует.

Билли отреагировал мгновенно, словно боксер на ринге — на звук гонга. Шагнул ко мне. Я успел подумать, нет, сукин сын, больше ты меня не ударишь, и ударил правой ему в челюсть. Он перехватил мой удар своей левой, отвел в сторону, как коровий хвост отгоняет мух. Потом ударил меня в живот. Я повалился на колени и обеими руками обхватил живот, чтобы внутренности не разлетелись в разные стороны. На этот раз я и не пытался подняться. Билли мне помог, одной рукой взяв за грудки, ударил второй, и я вновь оказался на коленях.

— Прислони его к стене, — предложил Ральф. — Тогда он не будет падать после каждого удара. И, пожалуйста, сдерживайся. Ты бьешь слишком сильно.

— Я и так не напрягаюсь.

— Говорю тебе, сдерживайся. У него мягкий живот. Долго он не выдержит.

Билли поднял меня, приставил к стене. Ударил еще три раза. Вроде бы ему приказали сдерживаться. Может, он и подчинился. Не знаю.

В животе бушевал огонь. Когда я открыл глаза, комната поплыла перед глазами. Я их закрыл, но к лучшему ничего не изменилось. Он держал меня одной рукой, бил второй, а я стоял, как мешок с песком.

— Прервись, — бросил Ральф.

Билли отпустил меня, и я медленно сполз на пол. Получился прямо-таки эпизод из какого-то чаплинского фильма, только мне было не до смеха. А Билли поднял меня и вновь приставил к стене.

— Достаточно, Лондон? — полюбопытствовал Ральф. — Хочешь поговорить?

Я послал его к черту.

— Герой, — покивал Ральф.

Я не был героем. Я бы отдал ему брифкейс, будь он набит государственными секретами. Но, чтобы что-то отдать, надо это что-то иметь.

— Порадуй героя оплеухой, Билли. Только сначала сними перстень. Следов на нем оставлять не велено.

Билли снял массивный перстень со среднего пальца правой руки. Затем, держа меня левой, начал методично отвешивать оплеухи правой — ладонью, тыльной стороной, ладонью, тыльной стороной. После каждого удара я еще бился затылком о стену. Оплеуха, удар, оплеуха, удар… Вскоре я уже не чувствовал боли. Потом перестал видеть и слышать. Оплеуха сменялась ударом, чтобы опять уступить место оплеухе.

— … не хочет говорить, — откуда-то издалека долетел голос. Следующие несколько слов я не уловил. — … обыщем квартиру. Скорее всего, ничего не найдем, но босс сказал, что поискать надо. Разберись с этим недоноском, и начнем обыск.

Я приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, как со мной будут разбираться, и увидел, что Билли замахнулся кулаком. Огромным, как орудийное ядро. А потом кулак взорвал мою челюсть, и я провалился в темноту.

Человеческое уравнение выпало из рук, ударилось об пол и рассыпалось. Меня так и подмывало опуститься на четвереньки и начать собирать осколки. А до чего красиво все получалось. Баннистер и Армин хотели заполучить брифкейс, который прихватил Клей…

Облажался я по полной программе. Я рассказывал Мэдди о моих расчетах и наблюдал, как ее глаза вылезают из орбит. Двое подозреваемых слились в одного. Клей и Баннистер, две стороны одной чертовой медали.

— Тогда у кого же сейчас брифкейс? — пожелала знать Мэдди.

— Очень хороший вопрос, — ответил я. — Мы должны это выяснить. Приступим.

Он вытряхнул из пачки новую сигарету, начал катать ее большим и указательным пальцами правой руки. Не закуривал. Катал и катал. А потом пожал плечами и сунул сигарету обратно в пачку.

— Я слишком много курю. И вообще, трачу даром массу времени. Но очень трудно определить, с чего же начинать. Я хочу дать вам как можно больше информации, но при этом отнять у вас минимум времени. Время нынче дорого. Как для вас, так и для меня. Действия могут принести больше пользы, чем слова. Однако без слов тоже не обойтись. — По очереди он уделил пристальное внимание полу, потолку, своим ухоженным ногтям. Потом посмотрел на меня. — Позвольте мне начать пусть и не с самого начала, но с достаточно далекого прошлого, мистер Лондон. Вы — детектив, и по долгу службы многое знаете как о преступниках, так и о преступлениях. Возможно, вы слышали о драгоценностях Вольштейна?

В глубинах памяти что-то шевельнулась, но я ответил, что никогда и ничего не слышал об этих драгоценностях.

— Франц Вольштейн был вторым сыном одного прусского промышленника. Родился он в самом начале двадцатого столетия. Конечно, его отец не стоял в одном ряду с Круппом или Тиссеном, но фирма у него была достаточно крупная. Старшего брата Франца, кажется, его звали Рейнхардт, готовили в преемники отцу, поэтому он набирался опыта, работая под началом старшего Вольштейна. Францу особого внимания не уделяли. И в начале тридцатых годов он прибился к печально известному австрийскому фельдфебелю. Или, если хотите, Шикльгруберу. Франц Вольштейн не отличался ни умом, ни хорошими манерами. Среди последователей фашизма и то, и другое редкость. Его единственным достоинством была абсолютная преданность этой сомнительной идее. Франц не стал важной шишкой, но сумел подняться на уровень, который гарантировал ему безбедное существование. Обладая внешностью истинного арийца: высокий рост, светлые волосы, синие глаза, он поступил в СС, элитную гвардию Гиммлера. А во время войны его назначили заместителем коменданта одного из больших концентрационных лагерей. Вроде бы в Бельзене, но точной уверенности у меня нет. И вот тут выяснилось, что, служа идее, Франц старался не забыть и себя. Он крал.

Я раскурил трубку.

— Вы что-то говорили о драгоценностях.

— Совершенно верно, — кивнул Армин, но продолжил рассказ, словно его и не прерывали. — При поступлении в концентрационный лагерь у заключенных конфисковывались все ценности. После их ликвидации в газовых камерах выдирались даже золотые зубы. Теоретически собственность заключенных автоматически становилась собственностью Третьего рейха, но практика зачастую расходилась с теорией. Геринг, к примеру, ограбил всю Европу, собрав прекрасную коллекцию произведений искусства. Охранники брали часы для себя, браслеты для жен и любовниц. Франц Вольштейн следовал установившимся правилам. Особенно его интересовали драгоценные камни. Если заключенному, попадающему в лагерь Вольштейна, удавалось сохранить при себе драгоценности, в итоге они оказывались в сейфе заместителя коменданта. — Армин поднялся, глубоко вдохнул. — Дела у Вольштейна шли прекрасно, чего нельзя было сказать о нацистской Германии. Война подошла к концу. И Вольштейн, верный служака государственной машины, превратился в преследуемого преступника. Конечно, его искали не так активно, как Бормана, Эйхмана или Гиммлера. Но в списках разыскиваемых его фамилия значилась. Жена его как раз забеременела и стала обузой. Он оставил ее в Германии, собрал драгоценности и бежал из страны. Добрался до Мексики. Но политический климат вскоре изменился, и через несколько месяцев ему пришлось вновь сниматься с места. На этот раз он выбрал страну, особенно благоволившую к бывшим нацистам. Он выбрал Аргентину.

Я вытряс трубку, коротко взглянул на Мэдди. Слушала она внимательно, так же, как и я. Но мне бы хотелось, чтобы он поскорее добрался до главного. Баннистер и брифкейс казались мне куда более важными, чем вороватый нацист и его драгоценности.

— Аргентина стала ему вторым домом. Он встретил там много соотечественников. В Буэнос-Айресе половина населения говорила на немецком. Вольштейн обжился, купил себе хороший дом в респектабельном пригороде, женился на местной женщине, позабыв развестись с женой, которая осталась в Германии. Изменил имя и фамилию, став Гансом Линдером, основал импорто-экспортную фирму. Ходили слухи, что фирма эта занимается контрабандой, в том числе и наркотиков, но никто ничего не доказал. Как бы то ни было, коллекция драгоценностей Вольштейна-Линдера росла. Вроде бы они хранились в стенном сейфе на втором этаже его дома.

— И кто-то ограбил сейф?

— Не совсем так, мистер Лондон. Вольштейна не забыли. Группа израильских агентов, вроде той, что поймала Эйхмана, продолжала розыск бывших эсэсовцев, в том числе и Вольштейна. Два агента проследили его путь до Мехико, но там следы Вольштейна затерялись. А несколько лет спустя агенты вновь вышли на него, уже в Буэнос-Айресе.

Память пришла мне на помощь.

— Теперь вспомнил. Случилось это год тому назад. Его нашли мертвым в Аргентине и опознали как Вольштейна. «Таймс» дала об этом маленькую заметку.

Армин, улыбаясь, покивал.

— Совершенно верно. Писать было не о чем. Израильтяне не собирались устраивать над ним суд, как над Эйхманом. Птица не того полета. Они ставили перед собой другую цель — рассчитаться с Францем Вольштейном. Поэтому выследили его, ворвались в дом, убили и бросили. На сенсацию такое не тянуло. Официальные лица Аргентины отрицали, что убитый — Вольштейн, чтобы избежать обвинений в том, что они укрывают военных преступников. Утечку информации допустили израильтяне, но особого резонанса она не вызвала.

— Агенты застрелили Вольштейна и взяли драгоценности.

— Нет, конечно же, нет. Они были киллерами, а не ворами. Выполнили задание и оставили труп в доме. Но известие о его убийстве привлекло внимание профессиональных преступников, которые специализировались на операциях с драгоценностями. Банда из Канады прилетела в Буэнос-Айрес и украла драгоценности. Подробностей я не знаю, но сработали они отлично. Ворвались в дом, связали вдову и служанку, вскрыли сейф, взяли драгоценности и улетели первым же самолетом. Насколько мне известно, они не провели в Аргентине и двадцати четырех часов. Но, возможно, это преувеличение. Во всяком случае, они все сделали быстро и не оставили следов.

— Как насчет страховки?

— Украденных драгоценностей? Это вряд ли. Он же считался мелким коммерсантом и не хотел привлекать к себе внимание, застраховав коллекцию драгоценностей. Зачем так рисковать?

Я кивнул.

— Продолжайте.

Он вытряс из пачки сигарету, опять покатал большим и указательным пальцами, но на этот раз закурил.

— Извините, — сказал я. — Не хотел переводить разговор на другое.

— Но вы и не перевели. Отсутствие страховки — немаловажное обстоятельство, имеющее самое прямое отношение к нашей истории. Что вам известно о ворах, специализирующихся на драгоценностях?

Если я что-то о них и знал, то немного.

— Вроде бы это элита преступного мира. Они крадут драгоценности и продают их скупщику. Пожалуй, все.

— Они — элита, — согласился Армин. — Остальное не соответствует действительности. — И улыбнулся, увидев мои взлетевшие брови. — Для профессиональных грабителей драгоценностей, скупщик — последнее прибежище. А прежде всего они связываются со страховой компанией.

Я его не понял.

— Допустим, что коллекция драгоценностей застрахована на полмиллиона долларов, мистер Лондон. Как только кража признается совершившимся фактом, компания обязана выплатить держателю полиса всю сумму страховки. А теперь предположим, что уполномоченный ворами посредник обращается к агенту страховой компании и предлагает продать драгоценности, скажем, за двести тысяч долларов. Компания платит, потому что экономит триста тысяч долларов. И профессионалы предпочитают иметь дело со страховой компанией. Во-первых, они получают больше денег, чем от скупщика, во-вторых, меньше риск, что их кинут. Компания должна поддерживать хорошую репутацию в криминальном мире. Я не шучу, мистер Лондон. Это звучит нелепо, но полностью укладывается в законы логики. Может, потому, что страховые компании поощряют такую практику. Им без разницы, сколько воров окажется за решеткой. Главное для них — прибыль.

— Это… это несправедливо! — подала голос Мэдди.

— Несправедливо? Для кого, дорогая моя? Для держателя полиса все справедливо: драгоценности возвращаются к нему в целости и сохранности. И для страховой компании тоже: она экономит деньги. Ворам тоже жаловаться не на что. Так кто же будет взывать к справедливости?

— Но для общества…

— Общество тоже остается в выигрыше, — прервал ее Армин. — Любые потери отражаются как на дивидендах, так и на налогах, выплачиваемых государству. Поэтому уменьшение расходов компании обществу только на пользу.

— Но… — Тут она замолчала и оглядела нас. Чувствовалось, что она не может найти нужных слов. Я поспешил ей на помощь.

— Итак, драгоценности застрахованы не были, и у канадцев возникли сложности.

— Совершенно верно, — кивнул Армин. — Возникли. Из Буэнос-Айреса они прилетели в Нью-Йорк, оттуда отправились в Торонто, на свою базу. Добычу спрятали в тайнике, а сами поселились в отелях на Йонг-стрит.

— Сколько их было?

— Четверо.

— И сколько стоили драгоценности?

— Трудно сказать. Стоимость краденого определить практически невозможно, мистер Лондон. Надо учесть слишком много факторов. Бриллиант «Надежда», к примеру, бесценен, а для вора не стоит и цента. Потому что продать его он не сможет.

Меня интересовали факты, а он все ходил вокруг да около.

— В данном случае ситуация иная. Настоящие владельцы драгоценностей неизвестны, опять же, едва ли не все мертвы.

— Правильно. Для продажи драгоценностей Вольштейна не было никаких препятствий. Проблемы возникли с оценкой. Как я где-то слышал, вместе они тянули где-то на четыреста тысяч долларов.

Я присвистнул. Мэдди глубоко вдохнула. А Питер Армин улыбнулся.

— Это большие деньги, — заметил я.

— Конечно. Но прежде чем их получить, ворам предстояло найти скупщика. Двое из них залезли в долги и остро нуждались в наличных. Они не могли продавать добычу частями, и хотели сбыть все сразу. Соглашались на сто тысяч долларов.

Картина начала прорисовываться, хотя еще и оставались неясности. Мне хотелось его поторопить, хотя я и понимал, что толку от этого не будет: Армин настроился на долгий рассказ.

— Воры знали несколько надежных скупщиков, но ни один из них не мог выложить такую кучу денег. Воры могли бы разделить добычу на части и продать ее нескольким скупщикам, но на это ушло бы гораздо больше времени. А они хотели продать все целиком и быстро. В Торонто нужного им скупщика не нашлось. Зато он жил в Нью-Йорке, однако воры ни разу не имели с ним дела и знали о нем только понаслышке.

— Баннистер?

— Разумеется. Мистер Клейтон Баннистер. Что вам о нем известно, мистер Лондон?

— Я знаю, что играет он грубо, а голос у него отвратительный. И я знаю, что он мне совсем не нравится.

— Неординарная личность. Свою деятельность начал во время Второй мировой войны. Работал с двумя партнерами, Фербером и Марти. Разбогатели они на черном рынке. Спекуляции с талонами на бензин и все такое. На войне они заработали очень прилично, мистер Лондон. Из троих в живых остался только мистер Баннистер. Фербер и Марти умерли. Их убили.

— Баннистер?

— Безусловно, но никто это не доказал. И потом он богател и богател на нелегальном бизнесе. У него прекрасные связи с мафией, и при этом работает он, в основном, в одиночку. Среди прочего скупает краденое. Возможно, занимается оптовой торговлей героином, золотом, алмазами. Под его началом небольшая, но эффективная команда, и все ее члены верны ему до гроба. Потому что верных он вознаграждает, а предателей убивает. Правильная политика.

— Как он выглядит?

— Настоящая горилла. Но я могу показать вам его фотографию. Кстати, фотографируется он крайне редко. Смотрите.

Армин достал из бумажника маленькую фотографию и протянул мне. Должно быть, фотографировался Баннистер на паспорт или какой-то другой документ. На меня смотрел мужчина лет сорока, с массивной, практически лысой головой, квадратной челюстью, маленькими, широко посаженными глазками. Тонкие губы, обычный, ничем не примечательный нос. Я передал фотографию Мэдди.

— Этот мужчина был на вечеринке?

Мэдди всмотрелась в фотографию.

— Накиньте пять лет, — уточнил Армин. — И добавьте двадцать или тридцать фунтов. А также вонючую сигару, какие он обычно курит. И вы получите мистера Баннистера.

— Думаю, это был он, — согласилась Мэдди.

— Но ты не уверена?

— Почти уверена, Эд. Он был в шляпе и ни на секунду ее не снимал. А лысина на этой фотографии — доминирующая черта. Я пытаюсь представить его в шляпе. Честно говоря, тогда я к нему не приглядывалась, да и прошло уже несколько месяцев. Но я практически уверена, что это был он.

— Наверняка он, — заверил ее я и повернулся к Армину. — Но как воры связались с ним?

— Они не связывались. Напрямую — нет. — Он закурил очередную сигарету, посмотрел на меня сквозь пелену сизого дыма. — Вроде бы мистер Баннистер подходил им по всем статьям, но они ему не доверяли. Никто из них его не знал. Честный вор — это романтическая выдумка, и у них не было оснований полагать, что мистер Баннистер — человек слова. Они хотели иметь с ним дело, но так, чтобы он не мог до них дотянуться.

— Естественно. Он мог отнять у них драгоценности и послать ко всем чертям.

— Именно так. И они не смогли бы подать на него в суд. Они могли рассчитывать только на ум и хитрость, тогда как на его стороне была грубая сила. Они прибегли к услугам посредника.

— Вот тут на сцену и вышли вы?

Армин рассмеялся.

— Нет, не я. Отнюдь. Один из воров спал тогда с американкой. Они послали ее в Нью-Йорк, чтобы она передала их предложение мистеру Баннистеру.

— Шейла Кейн, — вставила Мэдди.

— Если угодно. Но воры знали ее как Алисию Арден. Молодая женщина, очень неординарная. К ней не липла грязь, в которой она обреталась. Потерянная душа, поэтическая, ранимая. В Сан-Франциско она тусовалась с хиппи. В Лос-Анджелесе — с бандитами. В Торонто жила с вором. Он проинструктировал ее, и она отправилась в Нью-Йорк.

Я попытался представить себе Шейлу-Алисию. «Молодая, к ней не липла грязь, в которой она обреталась». Девушка, которая общалась с ворами, которая боготворила Джека Энрайта. Странный получался образ. Всякий раз, когда я узнавал о ней что-то новое, он исчезал, чтобы появиться вновь уже совсем другим.

— Алисия приехала в Нью-Йорк с образцами драгоценностей и начала поиски мистера Баннистера, — продолжал Армин. — Тот изображал из себя сквайра. У него большое поместье в Авалоне на Лонг-Айленде. Он патронирует искусство, поддерживает одного или двух бедных художников, регулярно жертвует деньги нескольким музеям, иногда выступает в роли спонсора театральной постановки. Так или иначе, Алисии удалось с ним встретиться и передать ему предложение воров.

— Предложение ему понравилось?

— Тут мы вступаем в область предположений. Должно быть, мистер Баннистер предложил Алисии перейти на его сторону и кинуть воров. Пообещал ей двадцать или тридцать тысяч долларов, гораздо больше, чем она получила бы от своего дружка. В любом случае, она пошла на сговор с мистером Баннистером. Сообщила ворам, что они могут привезти драгоценности в Нью-Йорк. Они сказали ей, где остановятся, а она известила об этом Баннистера. Потом принесла ворам сто тысяч долларов. Расплатилась с ними. Она рассчитывала, что они отдадут ей драгоценности, но ее ожидания не оправдались.

— То есть воры кинули ее?

Армин покачал головой.

— Нет. Свою часть сделки они выполнили честно. Но они опасались мистера Баннистера и хотели выбраться из города до того, как он сможет до них добраться. Поэтому вместо драгоценностей они отдали Алисии брифкейс.

— Я ожидал, что в конце концов речь дойдет и до него. Так что же хранится в брифкейсе?

— Инструкции. Инструкции и пара ключей, которые позволят владельцу брифкейса найти драгоценности. Они думали, что этим смогут обезопасить себя. Рассчитывали, что мистер Баннистер не решится убить их до того, как заполучит драгоценности. Они ошиблись.

— В каком смысле?

— Алисия обменяла деньги на брифкейс и ушла. А несколько минут спустя к ворам ворвались громилы Баннистера и отняли деньги. Сами воры исчезли.

— Вернулись в Торонто?

— Я в этом очень сомневаюсь. Скорее всего на них надели цементные галстуки, и теперь их можно найти где-нибудь на речном дне.

По телу Мэдди пробежала дрожь. Я обнял ее и прижал к себе. Армин посмотрел на нас, одобрительно кивнул.

— Итак, Алисия завладела брифкейсом. Он стоил гораздо дороже, чем те двадцать или тридцать тысяч, которые она могла получить от мистера Баннистера. И она превратилась в Шейлу Кейн. Должно быть, она все тщательно продумала и отступила на заранее подготовленные позиции.

— Может, она боялась оказаться на дне реки. Или хотела сначала получить двадцать штук, а уж потом расставаться с брифкейсом.

Армин признал, что возможно и такое.

— Она исчезла. Прошло несколько недель. А потом все одновременно нашли бедняжку. Мистер Баннистер нашел ее и убил, но брифкейса не получил. Вы нашли ее, но брифкейс не достался и вам. Я не сомневался, что он у вас, но, как видите, ошибся. И я нашел ее, но не брифкейс.

Я посмотрел на Армина.

— Пора бы нам поговорить и о вас. Вы не вписываетесь в общую картину. Какова ваша роль в этой истории?

— Никакой роли у меня нет. — Я уставился на Армина, а он улыбнулся в ответ. — Сейчас поясню, мистер Лондон. Я получил информацию. Источник моих доходов — умение узнавать информацию, которая может принести прибыль. Я узнал о сложившейся ситуации, положил немало усилий на то, чтобы найти эту женщину, но опоздал. Однако по-прежнему ищу брифкейс, потому что его содержимое не только компенсирует мои расходы, но и принесет прибыль. — Его улыбка стала шире. — Я ответил на ваш вопрос?

— Полагаю, что да.

Он вскинул руки.

— Я внес свою долю. Теперь очередь за вами. Что вам известно?

Я рассказал ему практически все. Опустил разве что имя и фамилию мужа моей сестры, да некоторые несущественные детали. Он слушал внимательно.

— Что ж, ваш рассказ многое объясняет. К примеру, мне понятно, как вы оказались в той квартире. Я-то думал, что вас интересует исключительно брифкейс, поскольку другого повода не находил. И мне понятно, почему ей удалось с такой легкостью превратиться из Алисии в Шейлу. Благодаря вашему другу она просто отступила на заранее подготовленные позиции. Да, теперь с этим все ясно.

Возникшую паузу нарушила Мэдди.

— Вы сказали, что приходили в квартиру… — обращалась она к Армину, — уже после того, как Шейлу… Алисию… убили?

— Совершенно верно. Я побывал там после приятеля мистера Лондона, но до него самого. Около десяти вечера.

— И квартира? Как она выглядела?

— Как и говорил мистер Лондон. Все прибрано, женщина на ковре, в поясе и чулках.

— То есть вы увидели то же, что и я? — вставил я.

— Совершенно верно. Я, естественно, тщательно обыскал квартиру, но оставил все в неприкосновенности.

— Значит, после моего приятеля и до вас в квартире побывал кто-то еще.

— Возможно. Хотя и не обязательно. Ваш приятель, мистер Лондон, не преступник и не детектив. Он пришел, ужаснулся, убежал. Возможно, он увидел то же самое, что я и вы, но в памяти у него отложилось совсем другое. Увиденное не лишило нас с вами эмоционального хладнокровия. Но ваш приятель мог увидеть только свою мертвую любовницу, и ничего больше. Фон дорисовало его воображение.

— Не перебор ли это?

— Я не утверждаю, что так оно и было, мистер Лондон. Это всего лишь предположение. Но оно не лишено здравого смысла, не так ли?

— Не лишено, — признал я.

— Давайте реконструируем события того дня. В квартире все прибрано. Алисия дома. Приходят Баннистер или его люди, обыскивают квартиру, ничего не находят, убивают ее, возможно, даже насилуют. Обычно он нанимает именно…

Я напомнил ему, что экспертиза не обнаружила признаков изнасилования.

— Их могло и не быть, — пожал плечами Армин. — Девственности Алисия лишилась давным давно. Ну хорошо, они только раздели ее, чтобы обыскать. Потом убили и ушли. Следом появился ваш приятель, увидел труп, в голове у него помутилось, он убежал. После него пришел я, обыскал квартиру, ушел. А последним, глубокой ночью, явились вы, забрали тело и увезли в Центральный парк.

Анализ получился достаточно убедительным. Спорить я не стал. Те вопросы, которые еще оставались, до поры, до времени решил оставить при себе. Встал, повернулся к Мэдди.

— Пошли.

— Уже уходите? — на лице Армина отразилось разочарование.

— Пора. Хочу понять, как мне добраться до Баннистера. А вы пока сосредоточьтесь на брифкейсе. Идя разными путями, мы, возможно, быстрее доберемся до цели.

— Надеюсь на это.

— Мы уже значительно продвинулись вперед, — сказал я ему. — Но прежде, чем мы уйдем… — я достал из кармана его «беретту». Мне кажется, в тот момент он подумал, что сейчас я его застрелю. — Это ваш пистолет. Возьмите его.

Он посмотрел на меня в упор, потом расхохотался. И прошло несколько минут, прежде чем смех стих.

— Забавно, очень забавно. Но у меня есть точно такой пистолет, мистер Лондон. А поскольку мы работаем вместе, я бы хотел, чтобы этот вы оставили себе. Для самозащиты. Он может вам пригодиться. — Он вновь начал смеяться.

— Действительно, забавно. Очень забавно.

Армин еще смеялся, когда мы выходили из номера. Спустились на лифте вниз. Я остановился, чтобы раскурить трубку, и правильно сделал. Иначе не заметил бы этого парня. Мог бы, между прочим, и не заметить. Он сидел в большущем кресле, прикрывшись «Морнинг телеграф», но поглядывал на нас поверх газеты. Мы обзавелись хвостом.

Я раскурил трубку, взял Мэдди под руку и увлек к двери. Услышал за спиной характерный шелест: мужчина начал складывать газету.

— Не оглядывайся, — предупредил я Мэдди. — За нами следят. Невысокий такой мужчина.

— Как нам избавиться от него?

Если точно знаешь, что за тобой тянется хвост, избавиться от него не проблема. Можно попросить таксиста совершить пару-тройку сложных маневров, можно войти в здание через один вход, а выйти через другой, можно выскочить из вагона подземки аккурат перед закрытием дверей. Но мне не хотелось просто оторваться от хвоста. Приставил его ко мне Баннистер, и я решил, что он вернется к хозяину изрядно потрепанным, потому что фокусы Баннистера изрядно мне надоели.

— Сможешь сыграть небольшую миниатюру? Ты — актриса. Вот я и хочу предложить тебе роль. Согласна?

Я объяснил Мэдди, чего от нее хочу, и она согласилась. Выйдя из «Раскина», мы прошагали квартал до Сорок третьей улицы. А свернув на нее, нырнули в нишу у подъезда, дожидаясь, пока нас догонит наш приятель. Вести слежку он не умел. Обогнул угол и, не заметив нас, промчался мимо.

Теперь мы сели к нему на хвост. А он, должно быть, думал, что мы находимся впереди, смешавшись с толпой, и продолжал «преследовать» нас до самого Бродвея. Мы прибавили шагу и нагнали его. Поравнявшись с ним, Мэдди коснулась его бочком и издала такой пронзительный вопль, что его услышали все, кто находился в ближайших трех кварталах. Конечно же, на ней скрестились десятки взглядов. Воззрился на Мэдди и наш «хвост».

Тут вступил в дело и я. С воплем: «Ах ты, сукин сын!» — я схватил его за грудки одной рукой, а второй врезал под дых. Он отлетел к стене. Лицо перекосилось от боли.

— Это ужасно, — объясняла Мэдди всем, кто хотел ее выслушать, а таких уже собралось немало. — Грязный извращенец… Облапал меня… О, это ужасно!

Я ударил «извращенца» второй раз, и его очки с толстыми стеклами полетели на тротуар. Тут же их кто-то и раздавил. Я еще бил его, когда появился коп. Здоровенный ирландец, пожелавший знать, чем это я тут занимаюсь. Мне не пришлось ничего говорить. Толпа, и довольно-таки большая, объяснила ему, что я вступился за честь женщины. Коп со вздохом повернулся к «извращенцу».

— Я мог бы забрать его в участок, да только потом хлопот не оберешься. Вам придется писать жалобу, давать свидетельские показания в суде. И мне надо будет заполнить кучу бумаг. Одна морока. — Я понимающе покивал. — Вот что я вам скажу. Почему бы не отвесить ему еще пару тумаков и не забыть об этом досадном происшествии? Я уверен, больше он себе такого не позволит. Ваш урок обязательно пойдет ему впрок.

Идея показалась мне привлекательной. Я приставил бедолагу к стене и врезал по физиономии. Он лишился нескольких зубов, из носа потекла кровь.

— Скажешь Баннистеру, чтоб катился к чертовой матери, — наказал я ему и ударил вновь. Он медленно сполз на тротуар, а мы с Мэдди сели в такси и уехали.

Прыщавый парнишка почесывался, когда я вошел в гараж. Одарил меня улыбкой, быстренько нашел мой автомобиль и подогнал к воротам.

— Я думал, ты работаешь по ночам.

— Обычно, да, — ответил он. — Но иногда приходится выходить в день. А сегодня прокатиться в автомобиле с откидным верхом — одно удовольствие. Можно еще и загореть.

— Это точно. Дольешь бензина?

Он взглянул на приборный щиток.

— Незачем. Бак почти полный. Чтобы его опорожнить, ездить надо долго. Дольем, когда вернетесь.

— Ехать мне далеко. Залей полный бак.

Он залил, всем своим видом показывая, как ему не хочется этого делать. Я попросил его внести стоимость заправки в счет и выкатился из гаража, взяв курс на Лонг-Айленд.

По Второй авеню добрался до тоннеля Куинс-Мидтаун, по нему из Манхэттена въехал в Куинс. Сворачивая с одной автострады на другую, пересек Куинс, округ Нассау, оказался в округе Саффолк. Если у вас достаточно денег, вам не нравится Нью-Йорк, а в округе Уэстчестер и штате Коннектикут, по вашему разумению, слишком много адвокатов и богемы, то вы, скорее всего, поселитесь в округе Саффолк. Города здесь поменьше, дома пониже и расположены на больших расстояниях. Верх я не поднимал и чуть не задохнулся от свежего воздуха. От такого мои легкие давно уже отвыкли.

Баннистер, если верить Армину, жил в Авалоне. Адрес я записал на обороте фотографии, полученной от Армина. Въехав в Авалон, я остановил машину у тротуара и рылся в бумажнике, пока не выудил фотографию. Посмотрел на нее, дабы запомнить, какой из себя Баннистер, потом перевернул и вновь прочитал адрес. Жил он на Эмори-Хилл-роуд.

Бензина еще хватало, однако четверть бака я израсходовал, а потому завернул на автозаправку. Парень в комбинезоне залил бак до горлышка, протер ветровое стекло, проверил, достаточно ли масла в картере и воды в радиаторе, попытался впарить мне новый бензонасос, а также сказал, как попасть на Эмори-Хилл-роуд. Следуя полученным указаниям, я без труда нашел улицу, а уж на ней и нужный мне дом, в котором проживал Клейтон Баннистер. Не дом — особняк, в котором невероятным образом смешались архитектурные стили XVII и XX веков, лишившись всех достоинств, но оставшись при недостатках. Ничего подобного видеть мне еще не приходилось. Барокко XX века. Летящие контрфорсы никак не вязались с большими окнами, предназначенными для того, чтобы любоваться открывающимся видом. Архитектор, должно быть, застрелился.

К особняку примыкали два маленьких домика. Один, вероятно, предназначался для гостей, второй — для автомобилей. Я увидел «роллс-„Серебряный призрак“» и «Мерседес-300». Действительно, на чем мог ездить Баннистер, как не на «роллсе» или «мерседесе».

«Шеви» я остановил напротив парадного входа. Поставил на ручник, выключил двигатель и вылез из кабины. Оглядел ухоженные лужайки, клумбы, обсаженные кустами дорожки. Набил трубку табаком, раскурил, бросил спичку на траву, в надежде, что из искры разгорится пламя. А затем, с брифкейсом под мышкой, двинулся по дороге, ведущей в ад. Вместо добрых намерений ее вымостили плитами. Когда расстояние между мной и особняком сократилось до тридцати ярдов, дубовая дверь распахнулась, и из дома выскочил человек-гора с револьвером в руке. Билли. Неуклюже подбежал ко мне и застыл, перегородив дорожку.

— Чего надо?

— Отведи меня к своему лидеру боссу. — Я показал ему брифкейс. — Для босса. Подарок. — Он протянул к брифкейсу свою лапищу, но я вновь сунул его под мышку. — Не тебе, Билли. Боссу. Мистеру Баннистеру. Королю.

Он все еще размышлял над моей тирадой, когда в дверях появился его напарник, Ральф. Быстрым шагом подошел к нам, взял у Билли револьвер, выслушал мое пожелание.

— Пойди к боссу и расскажи, кто здесь и что ему надо, — приказал он Билли. — А я подержу его на мушке.

Он стоял и держал, пока Билли нес Баннистеру добрую весть. Говорить нам было не о чем, поэтому мы обозревали окрестности. Но револьвер он не опускал. По его физиономии чувствовалось, что ему хочется, чтобы я дернулся, а он с чистой совестью прострелил бы мне живот. Я же спокойно стоял, не испытывая ни малейшего желания потрафить ему. Ральфа это огорчало. И он первым нарушил молчание.

— Я думаю, босс прикажет Билли забрать у тебя брифкейс и дать пинка.

Я молчал.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы тебе за него заплатили. Если спросишь меня, скажу, что это глупость. Он бы тебе заплатил раньше, когда просил продать ему брифкейс. Ты не продал, и тебя пришлось отделать. А теперь ты пришел, чтобы продать брифкейс? Скорее всего, тебе дадут в ухо. Мог бы сэкономить бензин и послать его по почте или позвать нас, чтобы мы забрали его. Ты опять сглупил.

Я ему не ответил. На соседнем дереве пела какая-то птаха, ветер шелестел листвой. Вновь открылась дубовая дверь, из-за нее высунулась голова Билли.

— Босс велел привести его.

Ральф, конечно, удивился, но виду не показал. Медленно кивнул, отступил в сторону, махнув револьвером в сторону особняка. Я взглянул на револьвер. Размером поболее «беретты», что лежала в моем кармане.

— Иди первым, — распорядился он. — Я пойду следом и буду держать тебя на прицеле. Так что без глупостей.

Без глупостей я обошелся. Поднялся по трем мраморным ступеням и через дверь прошествовал в холл. Билли указал мне другую дверь, в которую и вошел первым. Вела она в гостиную. Ральф последовал за мной.

Гостиная мне не понравилась. Толстый ковер, громадные балки на высоком потолке, массивная, некрасивая мебель, шкафы с книгами в дорогих кожаных переплетах. Я мог поставить последний доллар, что их не только не читали, но и никогда не брали в руки. Но смотрел я не на мебель, не на Билли и Ральфа с его револьвером, а на Клейтона Баннистера. Выглядел он совсем не так, как на фотографии. Лысина не проглядывалась, потому что даже в собственном доме он не снимал шляпы. Серые брюки, красная рубашка с отложным воротником, дорогие туфли и большая сигара, которую он не вынимал изо рта, даже когда разговаривал.

— Ты, однако, непредсказуемый. Я-то думал, что ты постараешься не показываться мне на глаза. Чего тебе надо, Лондон?

— Я принес вам подарок.

— И думаешь, что я за него заплачу? Ты упустил свой шанс. Я бы заплатил за брифкейс. Двадцать «штук». Может, тридцать. Теперь я возьму его за так, дурень.

Я пожал плечами.

— Вы бы заплатили мне двадцать «штук», а потом послали бы своих парней, чтобы они отняли деньги и вышибли у меня мозги. По-вашему, так мне следовало поступить?

Его лицо побагровело.

— Не умничай. Мне это не нравится. Отдай мне эту штуку.

Я бросил ему брифкейс. Поймал его Баннистер на удивление легко. Открыл, не спуская с меня глаз, потом посмотрел, что внутри. Быстро прочитал письмо, изредка кивая. Вновь перевел взгляд на меня.

— Где ключи?

— В кармашке, закрытом на молнию.

— Надеюсь на это, — угрожающе прорычал он, дернул молнию и достал два ключа. Оглядел их со всех сторон, улыбнулся, сунул в кармашек, закрыл его на молнию, положил письмо в брифкейс, захлопнул крышку, бросил брифкейс на большой диван.

— Ты знаешь, о чем идет речь, Лондон?

— О драгоценностях. Драгоценностях Вольштейна.

— Молодец. — Он вытащил сигару изо рта, указал ею на меня, глянув сначала на Ральфа, потом на Билли. Они стояли по бокам Баннистера, Ральф — с револьвером в руке, Билли — со сжатыми кулаками. — Перед вами умный парень. Посмотрите на него. Послушайте, как он говорит. Слова складывает куда лучше, чем вы. Даже лучше меня, а я далеко не дурак. Такие считают себя культурными людьми. — Баннистер вздохнул. — И при этом он дурень. Понимаете? — Оба согласно кивнули. — Скажи, Лондон, ты обратил внимание на мое поместье? Дом, территорию? Деревья, обстановку?

— Впечатляет.

— Впечатляет, — повторил он, решив, что это комплимент. — Ты думаешь, я что-нибудь понимаю в архитектуре? Я знаю, чего хочу, все это знают, но не больше. Видишь картину на стене? Матисс. Это все, что я могу о ней сказать. Готов спорить, об архитектуре ты знаешь больше моего. И об искусстве. И о Матиссе тоже. Я прав?

— В какой-то степени.

— Но я также готов спорить, что такого дома у тебя нет. И на стене у тебя не висит картина Матисса. Я имею в виду не копию, а чертов оригинал. Я прав?

Я ответил, что да, но не стал говорить, что не стал бы жить в его доме и за большие деньги, а Матисс мне совсем не нравится. Не хотел выводить его из себя.

— У меня есть такой дом и такая картина, а у тебя их нет, Лондон. Знаешь, почему?

— Наверное, причина в деньгах.

— Правильно. В деньгах и силе. Если мне нужен дом, я иду к архитектору и говорю ему, чего мне хочется. Если мне нужна хорошая картина, я звоню дилеру и говорю, чтобы он подыскал мне самую лучшую. Вот почему я получил и этот брифкейс.

Он подошел к приземистому столику из красного дерева с уродливыми кривыми ножками, вдавил сигару в пепельницу.

— Ты это испытал на собственной шкуре, Лондон. Брифкейс был у тебя, а я хотел его получить. Я предложил тебе продать брифкейс, но ты отказался. Не захотел взять мои деньги. Тогда пришел черед силы. Я послал к тебе двух парней, чтобы показать, что я не шучу. Они задали тебе хорошую трепку. В итоге брифкейс у меня, а ты не получишь ни цента.

Я молча смотрел на него.

— Без силы никак не обойтись, — назидательно добавил он. — Сколько просидит в своем кресле президент, если у него не будет армии? А возьмем бизнес. Как создавались профсоюзы? Рабочие, эти бездельники, принимали решение бастовать. Не желали работать. Тогда босс нанимал крепких ребят и приказывал им разбить пару-тройку голов. И забастовки как не бывало. Все работали.

Я напомнил ему, что профсоюзы все еще в деле. Он окинул меня презрительным взглядом.

— А знаешь, почему? Они поумнели. Обзавелись своими крепкими парнями и при необходимости сами могут разбить голову тем, кто им мешает. Сечешь?

Я кивнул. Посмотрел на Билли, типичного представителя многократно упомянутых крепких парней. Сильного и глупого. Посмотрел на Ральфа. Он, скорее, тянул на правую руку босса, чем на крепкого парня. Извилин у него было побольше, да и револьвер его выглядел грозно. Не то, что моя «беретта». Уж не из этого ли револьвера убили блондинку, подумал я.

— А тебе, Лондон, ума не хватило. И вместо денег ты получишь пулю в лоб. Одно мое слово, и Ральф тебя прикончит. Только не здесь… незачем пачкать кровью ковер.

— В квартире женщины вы ковер запачкали.

Он как-то странно взглянул на меня.

— Билли велит тебе выйти из дома, и ты выйдешь, потому что не захочешь возобновить знакомство с его кулаками. Потом Ральф прострелит тебе голову, Билли выроет глубокую могилу и похоронит тебя. А садовник разобьет над ней клумбу. — Тут он расхохотался. — Нет, Билли не будет рыть могилу. Он даст тебе лопату и ты выроешь ее сам. Думаешь, что не будешь рыть? Думаешь, мы тебя не заставим? — Я понимал, что такие заставят. — Мы прикажем тебе рыть, и ты будешь рыть. Мы прикажем тебе лечь в могилу, и ты ляжешь. А потом мы пристрелим тебя, забросаем землей и разобьем клумбу. И ты исчезнешь. Словно тебя и не было.

Я медленно кивнул.

— И все потому, что на вашей стороне сила.

— Ты все понял, Лондон.

— Крепкие парни, — я покачал головой. — Хорошо, конечно, когда они работают на тебя, но возникают проблемы.

— Ты о чем?

— Приходится с ними общаться.

— Ты говоришь о Билли?

— Я говорю о Билли. — Я глубоко вдохнул и подумал, действительно ли они заставят меня рыть себе могилу и хватит ли у меня духу не подчиниться им. — Полагаю, вы знаете о нем далеко не все.

На лице Баннистера отразилось недоумение. Я же смотрел на Билли и вспоминал, с какой силой могут бить его кулаки. Думал о том, что сказал при нашей прошлой встрече Ральф, и надеялся, что Билли отреагирует на мои последующие слова именно так, как я того и жду.

— Наверное, вы не знаете, чем он занимается со своей мамашей. Он с ней спит, Баннистер. И не только. Он…

Тут мой монолог прервался.

Билли бросился на меня. Я увидел, как за его спиной Ральф поднял револьвер и прицелился в меня. Но стрелять явно не собирался. Зачем? Он полагал, что кулаков Билли хватит с избытком. Все произошло очень быстро. Билли целил мне в голову. Я отклонился, и огромный кулак просвистел над моим плечом. Я же использовал его руку, как рычаг, подсел под него и развернул его на сто восемьдесят градусов. Далее все сделала инерция. Мне осталось лишь направить его на Ральфа. И паровоз-Билли полетел на него. Может, Ральф хотел выстрелить в меня, может, он случайно нажал на спусковой крючок. Не знаю. Так или иначе, прогремел выстрел, и футболка Билли окрасилась кровью. А потом оба они повалились на пол — грохот от их падения силой не уступал выстрелу — и остались лежать. Я повернулся к Баннистеру. Тот держал в руке револьвер. Направленный на меня.

И такая тишина установилась в гостиной, что я слышал, как за стенами особняка поют птички и стрекочут цикады. Я посмотрел на Баннистера, потом на револьвер, вновь перевел взгляд на Баннистера.

— Видите, как бывает. Сила Билли обернулась против него. А все потому, что мозгами природа его обделила.

Револьвер не дрогнул. Губы Баннистера искривились в улыбке, но взгляд остался ледяным.

— Ловко. Очень ловко. Что это? Дзю-до?

— Что-то вроде этого.

— Использование против него его же силы. Да, я понимаю. У меня когда-то работал японец, худой, как спичка. Он мог без труда швырнуть мужчину моих габаритов через комнату. Знаешь, что ты сейчас сделал?

Я молчал. Почему не послушать умного человека?

— То же, что и Билли. И использовал свои мозги против себя. Через минуту-другую я тебя пристрелю, и ты умрешь. Твои мозги разлетятся по ковру. И какой тогда от них будет прок?

Как бы невзначай я сунул руки в карманы пиджака. «Беретта» лежала на прежнем месте. Я старался не думать о том, что бы могло произойти, если бы Ральф или Билли обыскали меня и забрали пистолет. В критической ситуации о таком лучше не думать.

— Вы бы все равно меня убили. Не вижу разницы.

— Может, и убил, может — нет.

— Убили бы, это точно. Убийств на вашем счету много. Еще одно ничего не изменит.

Он рассмеялся.

— Болван. За четырнадцать лет я никого не убивал сам. Ты будешь первым, если только Ральф не очнется и не избавит меня от лишних трудов.

Я взглянул на Ральфа, погребенного под тушей Билли, и решил, что если тот и очнется, то нескоро.

— Пусть сами вы на спусковой крючок не нажимали, но приказывали другим. А это одно и то же. Вы — убийца, Баннистер. Вы убили воров, укравших драгоценности, чтобы сэкономить сто «штук». Вы убили женщину, которая попыталась вас обмануть. Теперь убьете меня. Поздравляю. — Как мне показалось, мои обвинения его только забавляли. Я же сжал «беретту», указательный палец лег на спусковой крючок. Оставалось только радоваться, что оружейные фирмы изготовляют такие маленькие пистолеты. «Беретта» даже не оттопыривала карман. — Вы — свинья, — продолжил я словесную атаку. — Со всеми вашими деньгами и властью вы не желаете вылезать из канавы. Нравится вам валяться в грязи. Вы убиваете, как животное, и будете жить, как животное, пока кто-нибудь не разнесет вам голову, или вас не посадят на электрический стул.

Но Баннистер разительно отличался от Билли. Он даже не разозлился. Его скрипучий голос остался ровным и спокойным.

— Дурень. Знаешь, что у тебя вместо мозгов? Вместо мозгов у тебя дерьмо. И всякий раз, когда ты пытаешься сказать что-нибудь умное, ты дуреешь и дуреешь.

— Неужели?

— Можешь не сомневаться, болван. Думаешь, я заказываю убийство ради того, чтобы убить? Просто так не убивают. Это глупо. Воришек убили только потому, что они пытались обмануть меня. Если кто-то тебя обманывает, ты обязан ударить в ответ. Они пришли ко мне и попросили за свои драгоценности сто «штук». Я им заплатил, а они попытались удрать и с деньгами, и с драгоценностями. Поэтому их убили, а деньги вернулись законному владельцу.

— А как насчет женщины?

Он пристально смотрел на меня.

— Алисии?

Я кивнул.

— Ты действительно глупеешь на глазах. Мы ее не убивали. Зачем нам ее убивать?

— Потому что она вас обманула.

— Она обманула всех. И не могла уйти от возмездия. Но зачем убивать ее до того, как она отдала бы мне брифкейс? Черт, я даже не знал, где она пряталась. Она слишком быстро исчезла.

— Тогда как вы узнали, что брифкейс у меня? Если вы не знали, где она жила, то не могли видеть, как я выходил из ее квартиры. Как вы меня засекли?

— Никто тебя не засекал.

— Вчера вечером вы организовали за мной слежку. Я как следует отделал вашего парня. Щуплый такой мужчина. Он зацепился за меня в «Раскине», где живет Армин. А потом…

Лицо Баннистера расплылось в широкой улыбке.

— Вот, значит, где он остановился.

Я попытался зайти с другой стороны. В странную я попал историю. Чем больше узнавал, тем больше все запутывалось.

— Итак, вы не видели, как я выносил тело Алисии, но решили, что брифкейс у меня. Так?

— Ну ты и тупица. Мне позвонили. По телефону можно узнать многое. Вот я и узнал, что брифкейс у тебя. И ты действительно мне его принес.

— Кто вам позвонил?

— Какая разница? Ты задаешь слишком много вопросов. Мне уже надоело на них отвечать. Сейчас я в тебя выстрелю, и ты умрешь. Ты умрешь, и все для тебя закончится. Через час тело твое закаменеет. Руки и ноги станут белыми. Белыми, как мел. А через пару дней твое тело начнет разлагаться. И твои мозги тоже будут разлагаться. Вместе с вопросами и ответами. Так чего спрашивать?

— Из любопытства.

— Любопытным на базаре нос отрывают, Лондон.

Не доставая руку из кармана, я навел на Баннистера «беретту» и тщательно прицелился. Я не мог не признать его правоты. Задавать вопросы нужды больше не было. Все интересующие меня ответы я уже получил, а если какие-то вопросы и остались, то задавать их следовало не Баннистеру. Так что я более не нуждался в его услугах.

— …вот и тебя я убивать не собирался, — скрипел и скрипел Баннистер. — Не видел в этом смысла. Черт, да ты же оказал мне услугу, принес брифкейс. Я бы просто вышвырнул тебя за дверь. Что ты мог сделать? Ничего. Ты бы не пошел с этими сказочками в полицию. Знаешь, что они тебе не поверят. Я бы смахнул тебя, как лошадь хвостом смахивает овода.

— Вы по-прежнему можете вышвырнуть меня за дверь.

Он покачал головой.

— Нет. Ты убил одного из моих парней.

— Его убил Ральф.

— Нет, его убил ты. И теперь пришла твоя очередь. Ты действительно не веришь в рай? Может, хочешь перед смертью помолиться?

Он мог бы говорить еще с полчаса, но мне надоел его скрипучий голос, не говоря уже о словах, которые слетали с его языка. Надоело слушать его, надоело видеть нацеленный на меня револьвер. Поэтому я плавно надавил на спусковой крючок «беретты». Я не ожидал, что выстрел будет таким громким. Целился я в лицо, но пуля попала ниже, в горло. Лицо Баннистера перекосило от ужаса. У него подогнулись ноги, а когда колени коснулись пола, раздался выстрел. Пуля вонзилась в ковер. Сам же Баннистер упал лицом вниз. Кровь хлынула струей. Большую часть впитал ковер, но не все. В тот момент я почувствовал себя леди Макбет. «Но кто бы мог подумать, что в старике так много крови». Но мадам замучило чувство вины, я же испытывал лишь глубокое удовлетворение. Если уж кто и заслуживал смерти, так это Баннистер. Для проформы я проверил пульс. Убедился, что Баннистер-таки умер. Подошел к Билли, убедился, что и он ничуть не живее своего хозяина. Посмотрел на Ральфа. Он тоже не дышал. Не прощупывался и пульс. Может, подумал я, у него случился сердечный приступ. Или он испугался до смерти?

Тут я увидел капельки крови, выступившие из ушей Ральфа, и все понял. Билли рухнул на Ральфа с такой силой, что у того треснул череп. И он умер.

На толстом ковре лежали три трупа. Три трупа лежали под мощными балками потолка в особняке на Лонг-Айленде. Три выстрела — три трупа.

И на том же ковре, под тем же потолком стоял один частный детектив, которому очень хотелось выпить. Внезапно перед моим мысленным взором возникла другая картина. Аккуратно прибранная комната, посреди которой — мертвая женщина. Сцена, которую я лицезрел в тот момент, была столь же сюрреалистична. Может, сюрреалистична и сама Смерть, подумал я.

В особняке меня больше ничего не держало. Я протер все поверхности, к которым мог прикоснуться. Ручку двери, стул, стол. Еще раз оглядел три трупа. Несколько минут тому назад они были еще живы, но моими стараниями отправились в мир иной. И я об этом ничуть не сожалел. Я помнил, как они избили меня, во что превратили мою квартиру. Я подумал о всех тех людях, которые натерпелись от них не меньше моего. Нет, я их не жалел. Они получили по заслугам.

Я поднял брифкейс, вынес его из дома, протер латунную ручку дубовой двери, плотно закрыл ее. В особняке я оставил лишь один сувенир — пулю, пробившую шею Баннистера. Но я знал, что баллистическая экспертиза ничем не поможет копам. Питер Армин не стал бы пользоваться «засвеченным» оружием, которое могло бы вывести на него полицию. Сев за руль, я в последний раз окинул взглядом особняк. Ярко светило солнце. Меня это удивило. Я-то ожидал увидеть черные тучи. Но реальный мир никогда не придерживался баланса, свойственного готическому роману.

Я завел двигатель и двинул «шеви» с места. Откидной верх поднимать не стал, и поток чистого воздуха разогнал остатки печали. Проехав несколько миль, я свернул на обочину, чтобы раскурить трубку. В правом кармане пиджака появилась маленькая дырочка, пробитая пулей. С черными, обугленными краями. Пистолет словно прибавил в весе, хотя на самом деле полегчал на один патрон. Но мне казалось, что он стал куда тяжелее. Я вновь вывел «шеви» на дорогу, и мы двинулись дальше.

Совесть меня все-таки мучила: я избил маленького человечка в очках с толстыми стеклами, который, если только Баннистер не врал, не следил за мной по его поручению. Но я решил, что разбираться с этим еще не время, потому что дел было невпроворот. Я уже знал все ответы, неизвестных в человеческом уравнении не осталось. Все они обрели конкретные имена и лица.

Округ Саффолк остался позади, я пересек округ Нассау, с максимально разрешенной скоростью промчался по Куинс, проехал под Ист-Ривер, вынырнул из тоннеля уже на Манхэттене и радостно огляделся. Я — городской житель. Здесь родился, здесь живу, только здесь и чувствую себя, как дома. Бруклин и Куинс — уже пригороды, а Лонг-Айленд и вовсе деревня. Моя же среда обитания — город.

Я припарковал «шеви» в квартале от дома, сунул брифкейс под переднее сиденье, направился к подъезду, прикрывая правой рукой карман пиджака. В квартире снял пиджак, выложил содержимое карманов на стол, открыл люк, бросил пиджак в печь для сжигания мусора. Конечно, пожалел об этом, пиджак-то хороший, почти новый, но ничего другого не оставалось. Надел новый, разложил по карманам бумажник, носовой платок и пистолет, налил себе коньяк, сел в кресло и, изредка пригубливая коньяк, пролистал «Таймс».

Нельзя сказать, что я убивал время. Во-первых, мне хотелось выпить. Во-вторых, я рассчитывал найти в газете дополнительную информацию, связанную с расследованием убийства Алисии. Поэтому я сидел, пил коньяк и переворачивал страницу за страницей. Об Алисии Арден «Таймс» ничего не написала. Но газету я листал не зря.

На заметку, очень маленькую, я обратил внимание только потому, что ее сопровождал фотоснимок. На внутренних страницах фотоснимки помещают редко, а этот еще и удался: мертвый мужчина у кирпичной стены какого-то склада. Заметку я прочитал. Ничего сенсационного. Обычная городская история. Мужчину небольшого росточка, с грустным лицом, нашли ранним утром. Его убили двумя выстрелами в грудь. Полиция обнаружила тело в районе Западных Тридцатых улиц, неподалеку от Восьмой авеню. Убили его где-то еще, а потом бросили тело у стены склада. Судя по синякам на лице, еще и избили. Опознать покойника полиции пока не удалось. Ни бумажника, ни документов при нем не нашли, в полицейском архиве отпечатков его пальцев не было. Однако на правом предплечье обнаружился шестизначный номер. Я узнал покойника с первого взгляда, потому что уже видел его. Именно его я избил днем раньше на Таймс-сквер, в полной уверенности, что он следит за мной и Мэдди по поручению Баннистера.

Я вернулся к машине. Брифкейс лежал там, где я его и оставил. Я достал его, положил рядом с собой и завел двигатель. Вот теперь я мог отдать брифкейс Армину и получить полагающееся мне вознаграждение.

Небо затянуло облаками. Восьмая авеню готовилась к вечеру. Перед табачным магазином стояли два хорошо одетых негра-сутенера. Мужчина в строгом деловом костюме, поставив на асфальт «дипломат», лениво пролистывал глянцевый журнал с полуобнаженной красоткой на обложке. Таксисты жали на клаксоны, пешеходы спешили перебежать улицу. Призывно поблескивали неоновые рекламы секс-шопов и кинотеатров, где крутили порнографические фильмы.

Я припарковал «шеви» на 53-й улице. С брифкейсом под мышкой вошел в «Раскин». Прямиком направился в бар, заказал двойную порцию коньяка, выпил, и приятное тепло быстро разлилось по телу.

В холле я снял трубку местного телефона и позвонил Питеру Армину. Он поднял трубку на первом же гудке.

— Лондон, — представился я. — Заняты? — Неотложных дел у него не было. — У меня есть для вас подарок. Могу подняться к вам?

Он рассмеялся.

— Вы удивительный человек, мистер Лондон. Конечно же, поднимайтесь. Жду вас с нетерпением.

Я положил трубку на рычаг, направился к лифту. На одиннадцатом этаже вышел из кабины, направился к номеру Армина и постучал. Он тут же открыл дверь.

— Мистер Лондон. Пожалуйста, заходите.

Я переступил порог. Он закрыл дверь и повернулся ко мне. Но смотрел он не на меня, а на брифкейс. Улыбка его становилась все шире. Он встретил меня в новом наряде: брюки цвета шоколада, темно-коричневая шелковая рубашка, желтовато-коричневый кашемировый кардиган. Видать, возил с собой не один чемодан.

— Вы удивительный человек, — повторил он. — Мы с вами заключаем договор. И не проходит двадцати четырех часов, как вы приносите брифкейс. Недоверчивый человек мог бы предположить, что он все время был у вас, но я уверен, что это не так. Могу я узнать, как он к вам попал?

Я пожал плечами.

— Мне его подбросили.

— Чудеса, да и только. А мистер Баннистер? Есть у вас новости о мистере Баннистере?

— Он мертв.

— Вы его убили?

— Думаю, он умер от сердечного приступа.

Армин вновь хохотнул.

— Прекрасно, мистер Лондон. Значит, он покойник. О покойниках принято говорить или хорошее, или ничего. Однако не могу не отметить, что этот сердечный приступ случился очень даже кстати. Вы — экономный человек, мистер Лондон. Не тратите попусту ни времени, ни слов. В наши тяжелые времена такое сочетание — большая редкость. — Он замолчал, сунул руку в карман кардигана, достал пачку турецких сигарет. Как обычно, предложил мне. Я, как обычно, отказался. Он достал сигарету, закурил.

— Могу я взять брифкейс?

— После того, как мы уладим оставшуюся формальность.

— Какую?

— Рассчитаемся. Вроде бы речь шла о пяти тысячах.

Он рассыпался в извинениях, поспешил к комоду, выдвинул нижний ящик, достал металлический сейф-коробку, запертый на номерной замок, повернул диски и поднял крышку. Внутри лежал конверт. Армин взял его и торжественно протянул мне.

— Пять тысяч ровно. Если хотите пересчитать…

— Я вам верю. — Конверт исчез во внутреннем кармане пиджака.

— Теперь брифкейс мой?

— Разумеется. — Я протянул ему брифкейс, он взял его чуть дрожащими миниатюрными ручками. Я наблюдал, как он садится в кресло, открывает брифкейс.

Его последующие действия не вызвали у меня ни малейшего удивления. На письмо он не обратил ни малейшего внимания, сразу полез в кармашек за ключами. Достал их, оглядел, и его лицо вытянулось. На несколько мгновений он просто лишился дара речи. Потом все-таки заговорил.

— Произошла какая-то ошибка, мистер Лондон. Это не те ключи. Их подменили.

— Совершенно верно. Я это знаю, мистер Вольштейн.

Мои слова дошли до него не сразу. Потом его взгляд оторвался от ключей и переместился на меня. Глаза Вольштейна широко раскрылись, когда он увидел нацеленный на него пистолет. Какое-то время он молчал. Выражение его лица менялось несколько раз, я видел, что он ищет выход, но всякая попытка заканчивается неудачей. Заговорил он голосом глубокого старика. Голосом человека, который очень долго и очень быстро бежал, чтобы в конце пути обнаружить, что с самого начала выбрал неправильное направление.

— Это потрясающе. И что вы узнали, мистер Лондон?

— Практически все.

Вольштейн вздохнул.

— Расскажите мне. Любопытно узнать, что вам известно и каким путем получены вами эти сведения. С одной стороны, пользы мне это не принесет. С другой, человеку важно знать, где и когда он перерезал себе горло.

— Ваши руки должны быть на виду.

— Разумеется. — Он положил руки на колени, ладонями вниз. — И я буду вам очень признателен, если вы направите пистолет куда-то еще…

В моей квартире он именно так и поступил, поэтому я не смог отказать ему и опустил пистолет.

— Вас зовут Франц Вольштейн, — начал я. — В нацистской Германии вы занимали достаточно важный пост. Собрали неплохую коллекцию драгоценностей и в 1945-м сумели выскочить из-под рушащейся крыши. Убежали в Мексику, потом перебрались в Буэнос-Айрес. Занялись импортными операциями под фамилией Линдер и немало в этом преуспели. Потом израильтяне вновь вышли на ваш след.

— Они безжалостны.

— Но вас предупредили, к сожалению, буквально накануне операции израильтян. Вы не успели продать ни фирму, ни дом, зато позаботились о том, чтобы ваш след оборвался в Буэнос-Айресе. Нашли человека, которого при определенных условиях могли принять за вас. Абсолютный двойник и не требовался: за пятнадцать лет вы могли сильно измениться. Вы привели его домой и застрелили. — Слушал он с непроницаемым лицом. — Возможно, вы купили содействие чиновников. Как я понимаю, в Аргентине это не проблема. В любом случае, вы оставили мертвого двойника в своем доме, а убийство приписали израильтянам. Потом имитировали ограбление, набили чемодан драгоценностями и первым же рейсом улетели в Канаду. В эту страну попасть гораздо проще, чем в Соединенные Штаты. Однако устроиться там с такой же легкостью, как в Аргентине, вам не удалось. Вы привыкли жить на широкую ногу. И деньги быстро закончились. А заработать новые возможности не было.

— Долги росли, как снежный ком, — кивнул он. — Человек в бегах не может позволить себе подвести кредитора. — По губам Вольштейна проскользнула тень улыбки.

— Но у вас оставались драгоценности. Они стоили немалых денег, особенно при продаже по частям. Но вас это не устраивало. Вы хотели получить деньги, сохранив и драгоценности. Вы ценили красоту и не хотели с ней расставаться. — Я выдержал паузу, потом добавил. — Пока я прав?

— Более или менее. Я мог получить лишь малую часть от их фактической стоимости. А камни-то прекрасные, мистер Лондон.

— Должно быть. Пойдем дальше. Вы встретили Алисию Арден. Она знала скупщика краденого — Баннистера. Вы могли продать ему драгоценности, да только вам по-прежнему хотелось оставить их у себя. И вы двое придумали, как провести Баннистера. Нашли трех или четырех профессиональных воров и убедили их стать посредниками по продаже драгоценностей. По вашему плану именно они брали на себя непосредственный обмен драгоценностей на деньги.

— Это обычная практика, — вставил Вольштейн. — Они работали за процент от сделки.

— Естественно. Вы даже позволили им спрятать драгоценности и изготовить единственный набор ключей. Тем самым вы лишались возможности украсть драгоценности и оставить Баннистера с носом. Как вы и упомянули, они были честные воры, да только недостаточно бдительные. Вы и Алисия вели дело к тому, чтобы в итоге и они, и Баннистер не увидели бы ни денег, ни драгоценностей.

— Вам известны подробности, мистер Лондон?

— Это всего лишь догадки, но, думаю, они близки к истине. Алисия поехала в Нью-Йорк вроде бы на переговоры с Баннистером. В действительности — чтобы предложить ему план, позволяющий получить драгоценности и остаться с деньгами. Потому-то Баннистер не стал сбивать цену. В назначенное время Баннистер отдал бы ей деньги, чтобы она отправилась к ворам. Алисия обменяла бы деньги на брифкейс, но, вместо того, чтобы отдать брифкейс Баннистеру, оставила его себе.

Вот тут в игру вступали вы. Отнимали деньги у воров и оставляли их самих Баннистеру, который не мог их не убить. А вас ждало радужное будущее. Воры не могли вам отомстить, потому что Баннистер отправил бы их в мир иной. А о вашем существовании Баннистер даже не подозревал. В итоге вы с Алисией оставались и при деньгах, и при драгоценностях. — Я глубоко вдохнул, чтобы перевести дух. — Но она сыграла не по правилам, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил он.

— Она затеяла свою игру, втайне от вас.

Вольштейн выдавил из себя улыбку.

— Обмен намечался на среду. Она провернула все на день раньше. Я узнал об этом слишком поздно.

— Она отдала ворам деньги и получила брифкейс, — продолжил я. — Потом позвонила Баннистеру и сказала, что они не выполнили условия сделки. Он убил воров и вернул деньги. Алисия осталась без ста тысяч долларов, зато драгоценности теперь принадлежали ей. А они стоили гораздо больше ста «штук». Вы же начали розыски Алисии. Вы очень хорошо ее изучили, а потому знали, где искать и на что смотреть. В отличие от Баннистера, вы действовали в одиночку, но ваши знания оказались эффективнее усилий всех подручных Баннистера. Им найти Алисию не удалось. А вот вы ее нашли. — Я выдержал театральную паузу. — Ворвались в квартиру и убили ее. Не из «беретты». Вы использовали другое оружие и выстрелили ей в лицо. Вы убили ее, не спрашивая, где брифкейс. Она обманула вас, и вы рассвирепели. Баннистер искал ее только потому, что она лишила его прибыли, на которую он рассчитывал. Он мог бы убить ее, но лишь после того, как узнал бы, где брифкейс. Но вы желали ее смерти. Возмездие вы ставили выше брифкейса.

Его лицо потемнело.

— Каждый человек убивает то, что любит, — процитировал он. — Я любил ее, мистер Лондон. Человеческая слабость. Благоразумный мужчина не влюбляется. Потому что там, где начинается любовь, заканчивается благоразумие. Я ее любил. А когда она предала мою любовь, убил ее. Обычное дело.

— По логике вещей, убийцей могли быть только вы, — заметил я. — Если бы ее убил Баннистер, он бы перевернул квартиру вверх дном. Вы же аккуратист. И не путаете обыск с беспорядком. После того, как поиски брифкейса не увенчались успехом, вы вернули все вещи на прежние места.

— Для меня так проще, знаете ли.

— Труп вы оставили в гостиной, а квартиру взяли под наблюдение, на случай, что кто-то знает, где тайник, и захочет вынести брифкейс. Но работали вы в одиночку и не могли постоянно следить за квартирой. Поэтому не видели, как туда заходил мой приятель. А меня вы засекли и решили, что брифкейс я унес с собой.

Он покачал головой.

— Я подумал, что он все время был у вас. Решил, что вы работали с ней в паре.

— Это одно и то же, — я пожал плечами. — Вы также стреляли в меня, когда я поднимался по лестнице к своей квартире. Выстрел был предупредительным, чтобы я стал более сговорчивым, когда вы предложите мне объединить усилия.

— Я не пытался вас убить.

— Разумеется, нет. Если вы хотите кого-то убить, то не промахиваетесь. Как прошлой ночью.

— Прошлой ночью?

— Я знаю и об этом. Мужчина, которого вы убили, сидел в холле «Раскина» и последовал за нами, когда мы с Мэдди покинули отель. Может, он подумал, что я — ваш сослуживец. Может, хотел поговорить со мной. Не знаю. Вас-то он знал с давних пор. Кто он? Не подскажете?

— Фамилии не знаю.

— Невзрачный человечек в очках. Один из тысяч заключенных концентрационных лагерей. Он разыскивал вас. И разыскал. Долго он шел по вашему следу?

— Он не шел. Он жил в Нью-Йорке, мистер Лондон. Случайно увидел меня. И узнал.

— За это его и убили.

— Он убил бы меня, — вновь пожатие плеч. — Он решил рискнуть своей жизнью, потому что думал только о мести.

— Он умер не зря. Если б не он, я бы так и не понял, кто вы. Но шестизначный номер, вытатуированный на предплечье, дал ответ на этот вопрос. Стало ясно, что вы — Вольштейн.

— Вам повезло.

— Знаю. Я рассказал все. Близко к истине?

Вольштейн рассмеялся.

— Очень близко. Невероятно близко. В каких-то мелочах вы, конечно же, ошибались. Но именно в мелочах, мистер Лондон. Никакого существенного значения они не имеют, — он тяжело вздохнул. — Никогда бы не подумал, что вы узнаете так много. Как вам это удалось?

Я наблюдал, как он достает сигареты. Похоже, он совсем не нервничал. Его интересовал не выход из западни, в которой он оказался. Он хотел понять, где же допустил ошибку. Я решил все ему растолковать. Почему нет? Никакой выгоды извлечь из этого нельзя.

— Фокусник сказал бы, что вы перестарались, отвлекая зрителей. Моя подруга-актриса сказала бы, что вы переигрывали. С самого начала мне пришлось искать ответ на вопрос: а какова ваша роль в этой истории. Утверждение о том, что вы зарабатываете на жизнь, появляясь в нужном месте в нужное время, не выдерживало никакой критики. Вы слишком много знали, то есть варились в гуще событий. Поначалу я предположил, что вы — один из воров.

— Именно эту мысль я и старался вам внушить.

— Но перестарались. Вы подробно описали мне Вольштейна, причем, по вашим словам, он не имел с вами ни малейшего сходства. Блондин, высокого роста, истинный ариец. А вы, наоборот, маленький, смуглый, темноволосый. Неприятный тип, этот Франц Вольштейн, совсем не такой человек, как вы.

Легкая улыбка.

— Может, так оно и есть.

— Не знаю. Но у меня возник вопрос: если вы один из воров, то откуда так много знаете о Вольштейне? Вроде бы не должны знать. И вы потратили так много времени, рассказывая о нем. Мне не оставалось ничего другого, как прийти к выводу, что за простого вора принимать вас не стоит.

— Это все?

Я покачал головой.

— Отнюдь. Вы рассказали мне достаточно о профессиональных проблемах воров, но не обмолвились ни словом о самом ограблении дома Вольштейна. Вот я и предположил, что никакого ограбления не было. Вольштейн — это вы, и вы унесли с собой собственные драгоценности.

Он покивал, переваривая мои слова.

— И я с самого начала связал вас с Алисией Арден. Не потому, что вы о ней говорили. Вам удалось обойтись без конкретных деталей. Но вы всегда называли ее Алисией, опуская фамилию. Я же был у вас мистером Лондоном. Баннистер — мистером Баннистером.

— Я этого даже не осознавал. Она всегда была для меня только Алисией. Это естественно. — Вольштейн встретился со мной взглядом. — Я мог бы предложить вам много денег. Но ключи у вас. Вы можете забрать драгоценности без моей помощи. И потом, подозреваю, вы не берете взяток.

Я заверил его, что так оно и есть. Он вздохнул.

— Что теперь, мистер Лондон? Ваши дальнейшие действия?

— Это зависит от вас.

— Позволите закурить, мистер Лондон?

Я позволил. И взял его на прицел, но он обошелся без лишних движений. Вытряс из пачки сигарету, взялся за один кончик губами, поднес ко второму зажигалку. Сигарета не взорвалась и не ослепила меня. Зажигалка оказалась настоящей, не переделанной в пистолет. Вольштейн глубоко затянулся. Я опустил «беретту».

— Если вы сдадите меня в полицию, у вас могут возникнуть осложнения. Полиция заинтересуется вашей ролью в этой истории. Вы нарушили пару-тройку законов. Перенесли тело с места преступления. По существу стали сообщником убийцы. Не сообщили полиции важную информацию — это тоже преступление. Не говоря уже о сердечном приступе мистера Баннистера.

— Сердечный приступ можно списать на самозащиту.

— Вам придется доказывать это полиции. Они могут классифицировать случившееся как убийство. Вас посадят в тюрьму.

Я пожал плечами.

— Не посадят, если я сдам им вас. Думаю, в этом случае они пойдут на уступки.

Он поджал губы.

— Вы — официально зарегистрированный частный детектив, не так ли? Они могут аннулировать вашу лицензию?

— Если захотят.

— Столько проблем. И они, возможно, даже не повесят меня. Могут, конечно, но я в этом сомневаюсь. Доказать, что я — убийца, будет нелегко, еще сложнее — преднамеренность. Я могу получить пожизненное заключение, но смертный приговор — вряд ли.

— Вы только что цитировали «Балладу Редингской тюрьмы», — напомнил я. — Помните и другие строки?

Он кивнул.

— Я очень люблю Оскара Уайльда.

— Тогда вы не забыли его описание тюрьмы. Разумеется, у вас есть и личные впечатления о тюрьмах.

— Наши тюрьмы были хуже, мистер Лондон. Гораздо хуже. Этот австрийский фельдфебель не любил людей. Американские тюрьмы не идут ни в какое сравнение с немецкими.

— Американские тоже не благоухают розами, — ответил я. — А если суд отправит вас на электрический стул, мало не покажется. Ожидание неминуемой смерти — занятие не из приятных.

Минуту или две мы смотрели друг на друга. Словесная перепалка не доставляла мне удовольствия. Хотелось выбраться отсюда и больше его никогда не видеть.

— Получается, что создавшаяся ситуация не устраивает нас обоих. Самое простое — отпустить меня. Но вы на это не пойдете.

— Нет.

— Потому что я — Франц Вольштейн?

— Потому что вы убили эту женщину.

Долгий, тяжелый вздох.

— Должно быть, вы — человек высоких моральных принципов, мистер Лондон. Это печально.

Я покачал головой.

— Дело не в морали. Жить в мире с собственной совестью нелегко. И будет еще труднее, если я отпущу вас. Так что я исхожу из сугубо практичных мотивов.

— То есть для вас проще сдать меня в полицию, чем отпустить?

— Да.

— Несмотря на проблемы, которые могут при этом возникнуть?

Мы опять помолчали. Небо все чернело с твердым намерением разразиться дождем. Я гадал, как прошло прослушивание у Мэдди, где она сейчас и что делает. Очень хотелось быть с ней.

— Мистер Лондон… Я уже это говорил, хотя и в другом контексте. Мы оба — здравомыслящие люди.

— Конкретнее.

— Разумеется. Есть способ, который позволит вам достигнуть цели без лишних хлопот. Мы оба решим все проблемы. Так будет лучше для нас обоих.

Я кивнул.

— Вы знаете, о чем я?

— Думаю, что да.

— Справедливость восторжествует. И с совестью вам удастся договориться. — Он поднялся. — А теперь не спускайте с меня глаз. Держите на прицеле. Потому что я убью вас, если вы предоставите мне такую возможность. Не давайте мне этого шанса.

Я не дал. Держался сзади, наставив на него «беретту». Он прошел в ванную, открыл дверцу аптечки, достал стеклянный пузырек с капсулами, долго разглядывал его содержимое.

— Я вожу их с собой много лет. Мы запаслись ими, когда рухнул Рейх. Некоторые носили их во рту, чтобы всегда иметь возможность раскусить капсулу. Как Гиммлер. Его захватили в плен, но он сумел уйти, пусть и в мир иной. — Я молчал. — Они всегда были при мне. Даже когда я чувствовал себя в относительной безопасности. Одну я чуть не раскусил в Мехико. Я сидел в здании аэропорта в ожидании самолета, и два израильских агента прошли мимо на расстоянии вытянутой руки. Капсулу я держал во рту. И раскусил бы ее, если бы они меня узнали. Но они не узнали. — Он свинтил с пузырька крышку, наклонил его. На ладонь выкатилась большая коричневая капсула. — Ту капсулу я выбросил. Не в Мехико. В Буэнос-Айресе. Я вынул ее изо рта, как только вошел в самолет, и во время полета держал в руке. Я опасался, что агенты встретят меня у трапа, но обошлось. В Буэнос-Айресе я снял квартиру и выбросил капсулу. Правда, сохранил другие. И теперь пришла пора воспользоваться одной из оставшихся.

На полочке над раковиной стоял стакан в целлофановой обертке. Вольштейн положил капсулу на полочку, снял обертку, пустил воду и наполнил стакан до краев.

— Не знаю, что мне делать. Проглотить капсулу или раскусить? Проглотить проще. Но оболочка может не рассосаться. Она же не рассосалась, когда я держал капсулу во рту. — Он говорил и говорил, наверное, рассуждал вслух. — Я мог бы плеснуть водой вам в лицо. У меня появился бы маленький, но шанс. Впрочем, вы успели бы выстрелить. Могли не убить, а ранить меня. Значит, опять полиция, суд. Зачем мне это нужно? — Он вылил воду в раковину, поставил стакан на полочку. Взял капсулу, зажав ее большим и указательным пальцами. — Смерть должна быть безболезненной и мгновенной. Надеюсь, так оно и будет. Я ужасно боюсь боли, мистер Лондон.

— Вы смелый человек.

— Это неправда. Смелость и смирение — не синонимы. Я — трус, который смирился с неизбежным. — Он положил капсулу в рот. Передумал, снова достал.

— Еще одно уточнение. Думаю, вам следует об этом знать. Алисия не была голой, когда я уходил, после того, как убил ее.

— Я знаю.

— Вы знаете, в чем она была?

— Да.

— Вы так много знаете, мистер Лондон. А вот мне открыто далеко не все. Очень хотелось бы знать, что меня ждет после того, как я раскушу эту капсулу. Неужели это конец? Трудно поверить в религиозные мифы, но я готов и на это. Даже ад лучше, чем ничто. В этом ошибка церкви, знаете ли. Ничто куда страшнее любого ада.

— Может, вы просто уснете.

Он покачал головой.

— Сон предполагает пробуждение. Впрочем, чего гадать, если через мгновение я смогу найти ответ на этот вопрос.

Я уже хотел сказать ему, что он может положить капсулу в пузырек и убираться на все четыре стороны, но подумал о мертвой блондинке, мертвых ворах, о мертвом двойнике в Аргентине, подумал об очкарике, убитом у кирпичной стены склада, о шести миллионах его соплеменников, сожженных в нацистских печах. И все-таки мне хотелось его отпустить.

Он улыбнулся. Бросил капсулу в рот и закрыл глаза. Его челюсти сомкнулись, раскусывая капсулу. На мгновение он открыл глаза, посмотрел на меня, а потом повалился на пол, уже мертвый.

Я отогнал машину в гараж. Дежурил все тот же прыщавый парень. Что-то он мне такое сказал. Но я не услышал, потому что не слушал.

В воздухе пахло грозой. Похоже, история эта начиналась и заканчивалась одинаково, под проливным дождем. Я зашагал домой с брифкейсом под мышкой. Поднялся по лестнице. На этот раз никто не выстрелил мне в спину. Я открыл дверь, переступил порог, зажег свет. Никаких сюрпризов: ни незваных гостей, ни брифкейса на кофейном столике, ни вываленных из шкафов вещей и книг. Только моя квартира. В том самом виде, в каком я ее и оставил.

Я наполнил стакан коньяком. Пил его маленькими глотками и думал. О любви и смерти. Об Алисии Арден, о том, какой она была и какой ее видели влюбленные в нее мужчины. Подумал о своей женщине и заулыбался. Снял трубку и набрал номер Мэдди.

— Привет. Как прошло прослушивание?

— Эд, — радостно чирикнула она. — Все отлично, потом я тебе об этом расскажу. Как ты? С тобой все в порядке? Ты не ранен? С тобой ничего не случилось?

— Я цел и невредим. И все расскажу, когда увижу тебя.

— Ты сможешь приехать прямо сейчас? Или приехать мне?

— Ни то и ни другое. Я приеду где-то через час с небольшим. И приглашу тебя на обед.

— Обед я приготовлю сама, Эд. Сегодня мне хочется повозиться на кухне. Почему бы тебе не приехать прямо сейчас? Как я понимаю, с делами ты покончил.

— Почти. Буду у тебя максимум через два часа. Приготовь обед. Только учти, что я буду голоден, как волк.

Я постоял у телефонного аппарата, думая о Мэдди, вспоминая ее голос. Задался вопросом, что нас ждет, сможет ли она ужиться со мной, а я — с ней. Подумал о любви, о том, как она действует на некоторых моих знакомых: или превращалась в главную движущую силу, или человек полностью обходился без нее. И я не мог решить, какой вариант более предпочтительный, потому что оба обладали как немалыми достоинствами, так и существенными недостатками.

Я раскурил трубку, набрал еще один номер. Трубку взяла Кэй. Узнав мой голос, затараторила, как пулемет.

— Ой, Эд. Я так о тебе волнуюсь. Что случилось?

— Вроде бы ничего. Ты, собственно, о чем?

— Ну, не знаю. Ты звонил Джеку, виделся с ним, вот я и волнуюсь.

— Со мной все в порядке. Проблемы у Джека. Ему потребовался детектив, и он решил, что лучше обратиться к родственнику. Некоторые его клиенты не заплатили по счетам, вот он и попросил меня разыскать их. — Я импровизировал на ходу. — Не думаю, что тебе надо из-за этого волноваться.

— Но я волнуюсь. — В голосе Кэй зазвенела радость. — Я волнуюсь, потому что ты один-одинешенек в этом мире.

— У меня есть дорогая сестра…

— Ты знаешь, о чем я. Если б у тебя была жена, которая заботилась бы о тебе, я бы не волновалась.

— Может, я и обзаведусь женой. В самом ближайшем будущем.

— У тебя появилась женщина?

— У меня их десятки. Но к одной я, похоже, отношусь не так, как к остальным. В скором времени я тебе все расскажу. А теперь, пожалуйста, позови мужа.

Кэй сказала мне что-то приятное, я сказал ей что-то приятное, и она передала трубку Джеку. С ним разговор был короткий.

Потом я принял душ. Быстро побрился. Видать, слишком быстро, потому что сильно порезался. Карандаш кровотечение не остановил, пришлось воспользоваться пластырем. Я посмотрел на себя в зеркало и ухмыльнулся. За последние дни меня били, в меня стреляли, а физиономию я попортил себе сам, собственной бритвой. Что ж, от пореза мог даже остаться боевой шрам. Я вернулся в гостиную и уселся в одно из кожаных кресел, дожидаясь Джека.

Она сидела напротив меня, размешивала сахар в чашке черного кофе. Не поднимая глаз. В простом зеленом свитере, надетом поверх белой блузки. Очень красивая. Я думал о том, каково это, два-три раза в день сидеть с ней за одним столом. И решил, что это не самое худшее времяпрепровождение. Независимо от того, вести ли речь о неделе, или о всей жизни.

— Любопытнее и любопытнее, сказала Алиса, — нарушила Мэдди затянувшуюся паузу.

— Ты не понимаешь?

Она покачала головой.

— Не в этом дело. Я понимаю, что́ произошло и как. А вот люди ставят меня в тупик.

— Я знаю.

— Этот Питер Армин. Наверное, я должна называть его Вольштейном? Не получается. Он… не похож на нациста. Я не могу представить себе, как он вскидывает руку и кричит: «Хайль Гитлер»! Такое просто не укладывается в голове.

— Он же не был штурмовиком, Мэдди.

— Разумеется. Скорее, он работал у… ну, у этого, который занимался пропагандой. Ты знаешь, о ком я.

— У Геббельса, который возглавлял министерство пропаганды. Мозговой центр Третьего рейха. Думаю, ты права. Вольштейну там было бы самое место.

Она скорчила гримаску.

— Мне понравился Армин. Глупо, не так ли? Но он мне действительно понравился.

— Мне он тоже понравился.

— А Энрайт оказался таким мерзавцем. Он не понес никакого наказания.

— Ты не права.

— Неужели?

Я кивнул.

— Видишь ли, для Баннистера и его подручных самое ужасное наказание — смерть. Так же, как и для Вольштейна. А вот для Джека Энрайта самое худшее наказание — жизнь.

Она откинулась на спинку стула, обдумывая мои слова.

— Пожалуй, я понимаю, о чем ты. — Она поднялась, взяла с плиты кофейник, наполнила наши чашки. Я пригубил свою. Слишком горячо. Поставил чашку на стол, чтобы дать кофе остыть. Мне нравилось, как она варила кофе. Мне нравилось, как она готовила.

— Должно быть, она незаурядная женщина.

— Алисия?

— Да. Или Шейла. У всех по два имени. Ты заметил? Запутаться — пара пустяков. Но ты знаешь, о ком я. Незаурядная.

— Исходишь из ее поступков?

— Да нет же. Я говорю об эффекте, который она производила на мужчин. Вольштейн и Энрайт влюбились в нее. А ведь у них нет ничего общего.

— Может, каждый из них видел в ней другую женщину.

Я вновь пригубил кофе.

— Они действительно очень разные. Поэтому я так долго не мог разобраться в ситуации. Вольштейн был профессионалом, тогда как Энрайт — стопроцентный дилетант. Они вели себя по-разному и лгали по-разному. Но, как только я сообразил, что к чему, все встало на свои места. Вольштейн пытался увести меня в сторону. Будучи профессионалом, он и лгал профессионально. Энрайт не знал, как лгать. Потому-то ничего и не мог рассказать об Алисии. Чувствовал, что я поймаю его на первой же фразе. А вот Вольштейн придумал ей целую «легенду», чтобы я сбился с пути. Джек же прикидывался, что для него прошлое Алисии — тайна за семью печатями.

— Он сказал, что она имела какое-то отношение к театру…

— Вот-вот. Чистая фантазия. Должно быть, она упоминала про вечеринку, на которой побывала с Баннистером. Джек и бросил мне эту кость, чтобы я грыз ее и не задавал новых вопросов. — Мэдди кивнула. — Он соврал и насчет разгрома в квартире.

— Да. И он, и Вольштейн лгали по-своему. Точно так же, как любили Алисию. И убили ее.

Я взял ее за руку, погладил по тыльной стороне ладони. Посмотрел на макушку. Чистые, ароматные волосы. Я прислушался к каплям дождя, барабанящим по окнам, вдохнул запах кофе.

— Эд? Я вот о чем подумала. Полиция проведет расследование, да?

— Черт, им ничего другого не остается. Три трупа в Авалоне, один — в «Раскине». Если они не займутся расследованием, их забросают камнями.

— Они могут выйти на тебя?

— Ни в коем разе. С Вольштейном они разберутся быстро. Самоубийство. Они даже не будут искать отпечатки пальцев. «Беретту» я оставил в его номере. Если проведут баллистическую экспертизу, то повесят на Вольштейна убийство Баннистера. Тем самым смогут закрыть сразу два уголовных дела.

Мэдди кивнула.

— А как насчет денег? Пять тысяч долларов, которые ты взял у Армина.

— Я оставлю их себе.

— Но…

— А что еще мне с ними делать? Наследников у него нет. Пять «штук» мне не помешают, Мэдди. Я имею на них полное право.

Она вновь задумалась.

— Наверное. А драгоценности?

— Их я оставить не могу. Полмиллиона — не пять тысяч. Я даже представить себе не могу, что делать с такими деньгами. Так или иначе, они превратят меня в своего раба.

— Так что же ты будешь с ними делать?

— Я уже все сделал. Положил ключи и письмо с подробными инструкциями в конверт и отправил в израильское посольство. Настоящие владельцы, конечно же, мертвы. Но они хотели бы, чтобы их драгоценности послужили на пользу Израиля. Полагаю, это наилучший вариант.

— Понимаю.

— По правде говоря, для меня это лучший способ избавиться от них. А что сделают с ними израильтяне — мне без разницы. Пусть обводняют пустыню Негев или покупают оружие, чтобы отстреливать босоногих арабов. Мне все равно, какому делу послужат теперь эти драгоценности. Главное для меня — избавиться от них.

Она не ответила. На смену разговору пришла длинная пауза, прервать которую мы могли только одним способом — сменив тему. Я смотрел на Мэдди и пытался понять, согласится ли она с теми решениями, которые я уже принял. А потом задался вопросом, а почему, собственно, меня должно волновать ее мнение. Я подумал, что, возможно, люблю ее (что бы это ни означало), подумал о двух других мужчинах, которые влюбились, подумал о том, что сделала с ними эта любовь, и что они сделали из-за любви.

Дождь все лил. К Мэдди я приехал на такси, оставив «шеви» в гараже, и я знал, как мы проведем этот вечер. После долгого обсуждения решим, что в такой дождь ловить такси — сущее мучение, а потому мне лучше провести ночь у Мэдди. Посидим, послушаем тихую музыку и в должное время заберемся в постель.

На этот раз молчание нарушил я.

— Прослушивание. Ты обещала рассказать, как оно прошло.

Мэдди хлопнула в ладоши, словно счастливый ребенок.

— Господи! Как я могла об этом забыть! Но твои новости потрясли меня, Эд. Я прочитала роль и понравилась ему.

— Ты получила контракт?

— Он хочет послушать меня еще раз. Во всяком случае, он так сказал. Но, пока я ждала тебя, позвонил Мори и заверил меня, что дело в шляпе. Каспар от меня в восторге и считает, что лучшей исполнительницы ему не найти. Так что второе прослушивание не более, чем формальность.

Я сказал ей, что это прекрасно.

— Не только прекрасно, но и удивительно, бесподобно, потрясающе. — Лицо ее стало серьезным. — Возможно, это тот шанс, о котором я мечтала, Эд. Каспар — превосходный режиссер и роль чудесная. Действительно, чудесная. И критикам наверняка понравится. Новые постановки Лорки вызывают у них щенячий восторг. Последняя была полтора года тому назад и продержалась очень короткое время. Я ее видела. Чистая самодеятельность. Состав ужасный, режиссура ниже всякой критики. Зато ворох хвалебных рецензий. — Она глубоко вдохнула, переводя дыхание. — Второго такого шанса может не быть.

— Когда начинаются репетиции?

— Мори точно не знает. Ничего определенного Каспар еще не сказал. Он никогда ничего не говорит до самого последнего момента. Но Мори знает, что репетировать он собирается вне Нью-Йорка. И премьера будет в каком-нибудь другом городе. Так уж у него заведено. Наверное, мы уедем в середине месяца и проведем лето в какой-нибудь дыре, а откроем сезон в Нью-Хэвене или Бостоне. Но это только догадки. — Она улыбнулась. — Ты будешь скучать по мне, Эд?

— Конечно. Особенно по ночам.

Потом мы поговорили о всяких пустяках, готовясь к неизбежному путешествию в спальню, куда нас обоих тянуло с все большей силой. А в голове у меня мелькали мысли о том, как она выглядела утром, как она будет выглядеть, приходя домой, сочетаются ли имя Мэдди и фамилия Лондон. Такие вот мелькали мысли. Глупые мысли. Юношеские. Через неделю или две она уедет из города на несколько месяцев. Уедет без оглядки. Да и я буду провожать ее без сожаления. Может, что-то и сладится у нас осенью, после ее возвращения. Может, и нет.

Чашки с кофе мы перенесли в гостиную. Она поставила на проигрыватель пластинку, мы устроились на диване, послушали тихую музыку. Она прижималась ко мне, теплая, нежная, домашняя.

— Очень уж здесь уютно, — изрек я.

— Тебе нравится?

— Более чем.

Мэдди сладко улыбнулась.

— Должно нравиться. В конце концов, ты здесь уже бывал.