По космическому закону каждые два тысячелетия свершается круг земного. И сила свершения потрясает не только космос, она потрясает человеческое «я». Есть время конца и есть время рождения, и в каждом из живущих — этот закон. Но лишь человеку дано решить проблему беспредельности… Ведь если человек лишится своей близости к Богу и низко падет, приблизившись к животному, нет, еще ниже, впадет в доживотное состояние, что случится тогда? Человеку нужно отважиться шагнуть в беспредельность…

Я видела человека, который шагнул туда…

У меня в Индии была ферма…

«У меня в Индии была ферма», — записала я в тихую рождественскую ночь и опрокинула неосторожным движением чернильницу. Цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той далекой рождественской ночи, когда я впервые была по-настоящему счастлива. Это было в Индии. В далекой Индии…

Сейчас за окном падает снег, но сквозь густую завесу белых хлопьев я все еще вижу знакомые краски, удивительные краски Индии. И в шепоте горящих свечей угадываю голос того, кто был мне так близок… Хотя и никогда не был моим…

Сквозь заледеневшее стекло своей памяти я снова узнаю лицо Джона. Он научит меня смотреть на мир глазами Господа. Да, теперь вижу, все так и было… Он шагнул в беспредельность…

Я читала все его книги… И пишу теперь не потому, что я любила его, а потому, что он был чист… Он ждал меня.

Но я забегаю вперед в своей истории, полной скорби. Я хочу написать о любви Джона…

У меня была ферма в Индии. У подножья горы. Но все началось до того. На самом деле все началось в Англии… В канун праздника Рождества.

Был зимний вечер, или ночь. В доме, где в последние годы жили мы с мистером Рочестером, после удачной охоты собрались гости. Хозяин был, как всегда, несколько насмешлив, проворен и оживлен. От его недавней болезни не осталось и следа. Среди цветов и гирлянд мелькали нежные лица дам. Горел яркий свет. Ужин подходил к концу, когда в столовую вошел слуга и доложил, что явились какие-то важные гости…

— Вот кстати, — сказал мистер Рочестер, бросая салфетку и выходя из-за стола. — Я давно их ждал.

Вскоре внесли прекрасный новый граммофон. Положив на него пластинку, мистер Рочестер оглядел присутствующих быстрым взглядом и, обратившись ко мне, сказал:

— Послушай внимательно, Джен!

Если до этого моя тяга к новой жизни и любви была как бы накрепко угнетена, то теперь все чувства заиграли вместе со звуками незнакомой мелодии, странно будоражащей душу.

Мой престарелый супруг, сам того не ведая, возродил во мне уснувшую на много лет жажду жизни и сильных чувств.

Я слушала, мучаясь. Одна музыкальная фраза, какой-то отрывистый перелив — манила и манила меня. Она была — сама грусть.

Я волновалась, как будто это была моя собственная музыка, музыка моей души.

И словно все лучшее, обещанное этими странными звуками, предназначалось только мне, я бросилась из комнаты, наполненной чужими людьми…

Я приходила все в большее возбуждение, совершая бездумное путешествие по дому. От нетерпения у меня судорожно билось сердце. Слезы выступили на глазах.

На миг я увидела себя среди синих и алых цветов в незнакомой далекой стране под раскаленным солнцем. Чье-то лицо склонилось надо мной. Я закрыла глаза…

— Тебе понравилось, Джен? — услышала я голос мистера Рочестера.

Он крепко держал меня за руку.

— Да, да, — произнесла я шепотом.

— Я приготовил для тебя сюрприз…

Я вопросительно посмотрела на него.

Ты помнишь нашу с тобой давнюю мечту, купить ферму в Индии?

— О, да! Как же мне не помнить?! — воскликнула я, с надеждой и волнением заглядывая ему в глаза.

— Я решил, пусть будет так! Вот письмо от барона Тави, знакомого твоего покойного дядюшки. У барона чудесный домик в Индии… у подножья горы… Джен, я так долго раздумывал над этим предложением. Я наконец решился! И мы можем завтра же отправиться… в Индию… Как ты и мечтала.

Вне себя от потрясения, я обхватила мистера Рочестера за шею и крепко поцеловала в губы.

— Ты рада, Джен, — сказал он, улыбаясь, — значит, я счастлив.

Мы вернулись к гостям.

Предвкушающие нечто неожиданное в конце праздника, нарядные дамы и кавалеры с серьезными лицами подняли бокалы.

Мистер Рочестер, держа меня под руку, произнес рождественскую речь. Несмотря на свой довольно преклонный возраст, он все еще был душой общества.

— Дорогие мои друзья! — начал он, хитро улыбаясь и окидывая взглядом присутствующих.

Все тепло улыбались в ответ, поскольку считали его чертовски достойным человеком.

Мистер Рочестер несколько секунд созерцал бокал, который держал обеими руками.

Стояла полная тишина, только за окном, в темноте, слабо завывала метель.

Когда мистер Рочестер вновь поднял голову, я заметила, что он стал необычайно бледен, а в глазах его стояли слезы.

— На несколько секунд я забыл внешний мир, — сказал мистер Рочестер. — Наш мир полон ясности, любви и заботы. Не знаю почему, но сегодня я ужасно взволнован. Чувствую себя до смешного торжественным, не могу даже объяснить этого.

Он крепко сжал мою руку.

— Надеюсь, вы не будете против, если я закончу очень коротко.

Он качнул головой, поднял бокал и посмотрел на собравшихся вокруг него гостей.

— Мы с супругой и мои дети, которые находятся сейчас в другом конце Англии, мы все желаем вам счастливого и радостного Рождества. Завтра мы с Джен уезжаем в далекую Индию. Мы решили устроить там ферму. Я надеюсь, мы еще встретимся с вами после возвращения… укрепившись душой и телом. Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества!

— Счастливого Рождества! — возбужденно откликнулись гости.

Все выпили за здоровье мистера Рочестера и всей нашей семьи. А мы выпили за здоровье друг друга.

Прошло несколько месяцев. В Индии стояло раскаленное лето.

До города оставалось несколько станций. Поезд мчался по выжженной солнцем пустыне.

Мистер Рочестер, вопреки моим мольбам не отправляться в дальнейшее путешествие одному, твердо решил опередить меня во времени. И лишь спустя несколько недель я получила от него письменное разрешение выехать в Индию.

Он уверял, что прекрасно перенес дальнюю дорогу, несмотря на жару, что чувствовал себя словно помолодевшим и, кроме того, просил меня приготовиться к брачной церемонии, которую он был намерен совершить тотчас после того, как я приеду на место. Он приглашал меня совершить все необходимые ритуалы по обычаям одного из племен индусов, работавших на нашей ферме.

Я приняла с удивлением и радостью его странное предложение, хотя о восточных ритуалах слышать и читать мне приходилось очень мало.

Сердце мое замерло. Я прижалась к оконному стеклу, разглядывая бледное марево песков. Показалась какая-то забытая богом станция.

Поезд затормозил и я высунулась из окна. Сверкающее пламя солнечного света опаляло песок.

Вдруг я увидела, как к вагону подъехали несколько всадников. Двое из них говорили по-английски. Остальные переговаривались на незнакомом мне наречии. Среди них были индусы.

Я увидела в руках у людей огромные слоновьи бивни. Белые бивни сливались с песком и потому казалось, что смуглые индусы несут на своих ладонях песчаные гребни.

Через несколько минут слоновая кость была погружена. И я, удовлетворив отчасти свое любопытство, вздохнула.

В это время ко мне подошел один из тех людей, что говорили по-английски. Он посмотрел на меня так прямо и пристально, что я смутилась, хотя в последнее время со мной такое бывало нечасто.

— Как вас зовут? — спросил молодой человек.

Я подняла глаза и увидела его загорелое, с правильными чертами лицо. Что-то такое было в этом лице, отчего хотелось вновь и вновь смотреть на него. Может быть, глаза… ясные, глубокие, синие, как небо, с едва заметной грустинкой. Или то была скорбь…

— Как вас зовут? — еще раз спросил незнакомец.

— Джен… То есть… миссис Рочестер… — ответила я.

Он улыбнулся и кивнул:

— Вы, наверное, впервые в Индии…

— Я еду в дом барона Тави, это знакомый моего покойного дяди… Мы с мужем собираемся устроить там ферму…

— Да, я знаю его, — спокойно сказал молодой человек.

— Кого? — удивилась я, не сводя глаз с его лица.

— Барона Тави, — ответил он. — Не могли бы вы передать ему мои вещи? Я поставлю их в вагон…

— Мне это не сложно, — ответила я. — А вы, что же, не поедете?

— Нет, я останусь здесь. Он махнул рукой куда-то в сторону белесого горизонта.

— Но куда же вы пойдете? — воскликнула я.

Он рассмеялся.

Я удивилась разнообразию выражений его лица. Они мгновенно менялись. Этот человек явно располагал к себе.

— Все хорошо, не беспокойтесь, — сказал он. — Мое имя Джин Стикс. Не случайно я подошел к вам. Вы, по-видимому, одна. Я хотел узнать, куда вы направляетесь, чтобы быть полезным, чем смогу.

Все это он говорил неторопливо и спокойно.

Я ждала, не прибавит ли он естественного в таком случае извинения за доставленное беспокойство. Однако Джон Стикс молчал. А я не могла оторвать взгляда от его глаз.

Он опять засмеялся.

— Почему вы смеетесь? — быстро спросила я.

— О, нет, — медленно проговорил он. — Я только улыбнулся воспоминанию. Однажды мне подарили стайку колибри — в белой алюминиевой клетке, полной зелени. Я выпускал их. Эти птички должны быть вам известны, миссис Рочестер, по рисункам и книгам. Я выпускал их и наблюдал, как они летали ночью, эти крылатые драгоценности, маленькие, будто феи цветов.

— Удивительно! — воскликнула я, забыв о приличиях. — А возвращались они потом к вам?

— Я созывал их особым свистком, короткой трелью. Заслышав сигнал, они возвращались немедленно.

Я воодушевилась.

— Вот то же — восковые лебеди, пустые внутри… Если поводишь палочкой, они плывут и расходятся, как живые. Это было давно. Мне кто-то подарил их. Я очень любила, бывало, водить палочкой.

В это время поезд тронулся.

— Желаю вам успеха, миссис Рочестер! — крикнул Джон Стикс.

На белом песке слились наши тени. И через несколько секунд я видела лишь смутные очертания Джона. Он сел на коня и взмахнул рукой.

Я больше не могла рассмотреть его лицо, я глядела, словно сквозь задымленное стекло. «Лучи солнца прямо в глаза», — подумала я.

Колеса поезда застучали на стыках, Джон Стикс растаял в белой песчаной пустыне. Все исчезло. И за окном ветерок взметнул пыль.

— Это я сплю среди белого дня, — сказала я себе, протирая глаза.

Однако до самого города я так и просидела в сладком оцепенении. И лишь услышав лязг вагонных буферов, шум вокзала, я встрепенулась, вышла на перрон и взяла извозчика, чтобы поехать к дому барона Тави.

Извозчик свернул к зеленеющей перспективе садов среди оград. Эмаль, бронза и серебро сплетали по обеим сторонам дороги затейливые узоры.

Это был город.

Большую часть занимали двухэтажные каменные постройки, как правило, с верандами и балконами. Они стояли тесно, темнея распахнутыми окнами и дверями. Иногда за углом крыши чернели веера пальм. Изобилие бумажных фонарей всех цветов, форм и рисунков мешало различить подлинные черты города, утонувшего в каком-то празднестве.

Фонари висели вверху, поперек улицы, светили на перилах балконов, среди ковров, красовались на пальмах.

Иногда перспектива улицы напоминала сказочный спектакль: огни, цветы, лошади, суетящиеся люди… Голоса людей смешивались со стуком барабанов и пронзительным гудением раковин.

— Скажите, пожалуйста, — спросила я у своего провожатого, сидевшего рядом и добросовестно державшего мои чемоданы, — что это у вас все гремит? Какой-то праздник?

— Сегодня день свадеб, — ответил молодой индус. Это объяснение развеселило меня, и в прекрасном настроении я перешагнула порог дома барона Тави.

Мой провожатый куда-то исчез и я оказалась в помещении, не очень большом, обставленном как гостиная, с мягким ковром на полу.

В креслах, скрестив ноги, сидело множество мужчин в белых костюмах.

— Надеюсь, ваш хваленый мистер Рочестер не говорил этого, — раздался голос одного из молодых мужчин, сидевших спиной ко мне.

— Вот новости! — воскликнул его приятель.

— Надеюсь, мистер Рочестер не нанес вам оскорблений?

— Я не злобен.

Я заметила, что между столиками, за которыми сидели мужчины, помещались крытые синей тканью столы с чернильницами и стопками писчей бумаги. Здесь сидело человек тридцать, расслабленных от жары, с расстегнутыми жилетами и мокрыми волосами.

«Куда же я попала?» — с недоумением подумала я.

Но уже встал из-за стола, гремя колокольчиком, пожилой человек; его почти безбровое лицо с толстыми щеками раскрылось круглым «о» сочного рта; он требовательно закричал:

— К порядку! Внимание! Тише!

Увидев меня, он быстро, насколько позволяла его грузность, пересек зал и, поспешно взяв меня под руку, направился к двери:

— Что вы тут делаете? Женщинам сюда нельзя! Нельзя!

— Простите, — тихо произнесла я. — Но я ищу мистера Рочестера… Если это возможно…

— Вы не должны находиться здесь! Это собрание мужского клуба!

— Но я ищу…

И вдруг я услышала музыку. С зачастившим сердцем обернулась, я узнала ее, но прежде она показалась мне далекой, а теперь я услышала ее где-то возле себя.

Миновав колонны, я прошла к лестнице. Та музыкальная фраза, которая пленила меня в Англии, звучала все громче, и это было чудом, волшебством.

Я пошла по белым сверкающим ступеням, под сталактитами сверкающих люстр, озаряющих растения, благоухающие всюду. Мое настроение выровнялось.

Дверь в соседнюю комнату распахнулась и я вне себя от радости увидела мистера Рочестера, который через мгновение заключил меня в объятия.

— Джен! Где ты была?

— А где был ты?

— Я готовился к твоему приезду. Как ты приехала? Ладно, ты расскажешь потом… Хочешь переодеться?

Мистер Рочестер распахнул передо мной дверь и в то же мгновение молодой индус, подхватив мои чемоданы, быстро взбежал наверх по мраморной лестнице наверх, туда, откуда доносилась волшебная музыка.

— Джен! Я до сих пор не позаботился о кольце, — растерянно сказал мистер Рочестер.

— Ничего, ничего…

— Но я уверен, что здесь тебе понравится тратить деньги! — вдруг рассмеялся он, подхватив меня под руку. — Идем, выпьем. У нас есть еще час до обручения.

Музыка играла все громче.

Я вместе с мистером Рочестером прошла по залу, оглядывая интерьер. Мы вышли с обратной стороны здания.

Я начала робеть и остановилась посредине огромного парка с чудной перспективой.

— Послушай, — я тронула мужа за рукав. — Как я выгляжу?

— По-моему, ты не могла себе выбрать наряда лучше, — шутливо сказал мистер Рочестер, окинув меня быстрым восхищенным взглядом.

Музыка продолжала играть.

По мягкому травяному ковру расхаживало множество мужчин и женщин, одетых во фраки и красивейшие платья.

Здесь было человек сто пятьдесят, может, двести. Часть людей беседовали, рассевшись группами, многие прогуливались по парку. То и дело раздавался смех.

Мы с мистером Рочестером проходили по цветистой поляне, раскланиваясь в разные стороны, едва успевая отвечать на приветствия.

За одним из столиков, стоящих прямо под открытым небом, я увидела своего недавнего знакомого Джона Стикса. Он почтительно кивнул мне издали. Я шепнула мистеру Рочестеру:

— Боже мой! У меня слоновая кость этого человека!

— Ты потом ее передашь.

Смех, приветствия, восклицания образовали непрерывный легкий шум. Муж отошел куда-то.

Возле сидящих женщин, обмахивающихся веерами и тихо беседующих, стояли, склоняясь, будто шмели к цветам, элегантные мужчины.

Мимо меня прошла пара стройных молодых людей с загорелыми милыми лицами; затем порхнула стайка девушек, тоненьких, легких, с цветами в волосах.

Одна из них улыбнулась мне и сказала на ломаном английском:

— Меня зовут Ханна… Я из Германии… У вас милое платье…

— Спасибо, — ответила я.

— Но шляпка не очень хорошая…

— Да?.. Наверно, это выглядит здесь ужасно…

— Вы можете умереть от солнечного удара…

— Да?

— Вы нервничаете? — участливо спросила девушка.

— Я должна нервничать?

— Ну, вам видней… Вы же знаете… Первая брачная ночь… и все прочее…

Она со смехом исчезла в толпе.

Справа я увидела толстую пожилую даму с высокой прической.

В круге расхохотавшихся мужчин стоял мой муж. Пожилая дама рассказывала ему о чем-то. Он густо краснел…

Я подошла и прислушалась к их разговору.

— И они оба были совершенно наги! — захохотала дама, наклонившись к плечу мистера Рочестера.

Слуги, смуглокожие индусы, опустив руки по швам, лавировали среди гостей; ловкости слуг можно было позавидовать.

А музыка, овладевая моей душой, несла меня в волшебную страну.

Тут муж заметил мое приближение.

— Джен!

— Добрый день, миссис Рочестер! — улыбнулась мне пожилая дама.

— Добрый день!

— Я, кажется, сегодня слишком много выпила, — она поспешила в другой конец парка.

Я подошла к мужу и взяла его под руку:

— Я могу воспользоваться твоим вниманием?

— Конечно, Джен.

Неожиданно музыка умолкла.

Толпа притихла. И смуглолицый индус с Библией в руках провозгласил нас мужем и женой.

Мистер Рочестер был по-юношески кроток и даже бледнел. Но лицо его вдруг страшно осунулось, рот стал ртом старого человека. Он посмотрел на меня рассеянным взглядом, однако тотчас протянул мне руку и погладил мои волосы.

Я посмотрела туда, где блуждал его взгляд. Пожилая дама стояла среди группы молодых индусов и говорила что-то так быстро, что ее величественная грудь колыхалась. Ее лицо выглядело властным, значительным.

— Это миссис Корниэль, — сказал мне муж.

— Очень приятно, — ответила я и попыталась улыбнуться.

— Джен!

— Да. Я слушаю тебя…

Если ты хочешь найти себе здесь друзей, относись, пожалуйста, ко всем дружелюбно…

— Я так и делаю, — сказала я, не глядя ему в глаза. — Я хочу посмотреть свой дом…

Ты хочешь что-нибудь изменить в нем? Что ж, пожалуйста…

Я рассмеялась и раскланялась с окружавшими нас дамами с невозможной грацией.

Что же произошло? Ничего не произошло… Так говорила я себе. Может быть, я вдруг испугалась того, что страшит любую женщину? Может быть, мистер Рочестер изменил мне? Если бы я могла это знать наверное… Но, может быть, произошло что-нибудь, о чем я не могла догадаться?

Решительно, мне нужно было остаться одной, чтобы привести в порядок свои мысли. За меня мой душевный мир выражала музыка скрытого оркестра, зовущая в Волшебную страну.

Я прошла по поляне, залитой ослепительными лучами солнца, миновала лестницу и несколько коридоров. Дверь в одну из комнат оказалась незапертой.

Это была странная комната, всем своим видом скорей напоминающая библиотеку. На книгах, разложенных на столе и разбросанных по креслам и дивану, лежал толстый слой пыли.

— Боже мой! Какая пыль! — невольно произнесла я. Любопытство заставило меня продолжить осмотр этого, не похожего на остальные комнаты, помещения.

Я сняла с книжной полки первую попавшуюся книгу. Это оказался древнейший трактат об устройстве Вселенной. Книга была переведена на английский язык, но ни названия ее, ни места, где она была издана, я так и не смогла найти. Я перелистала несколько страниц, читая вслух:

— О, лотосоокий, ты подробно объяснил мне, как появляются и исчезают все живые существа, и я осознал твое неисчерпаемое великолепие…

О, величайший из всех, о, высочайший образ, хотя передо мной ты в твоем истинном состоянии, как Ты Сам Себя описал, я желаю увидеть, как ты вступил в это космическое проявление, я хочу видеть эту твою форму… Если ты полагаешь, что я могу созерцать твою космическую форму, о мой Господь, повелитель всех мистических сил, будь же милостив, яви свою безграничную вселенскую сущность…

И он сказал: созерцайте же теперь мое великолепие, сотни тысяч разнообразных и многоцветных форм…

Смотрите на все эти чудеса, которых никто не видел и которых никто не слышал… Ты же можешь видеть меня своими нынешними глазами, поэтому я наделю тебя божественным зрением. Узри мое мистическое могущество.

Арджтуна увидел в той вселенской форме бесчисленные рты, бесчисленные глаза, бесчисленные удивительные видения. Господь в этой форме был украшен неземными драгоценностями и потрясал божественным оружием. Он был облачен в божественные одеяния и украшен гирляндами. Он благоухал многочисленными ароматическими маслами, покрывающим его тело. Все это было дивно, сияюще, безгранично, всепокрывающе…

Если бы сотни тысяч солнц взошли на небе одновременно, то их сияние могло бы напомнить сияние Высшей личности в этой вселенской форме.

Потрясенный и изумленный, со вздыбленными волосами, Арджтуна склонил голову, выражая свое почтение, и, сложив руки, начал молить Всевышнего Господа.

Арджтуна сказал: Возлюбленный Господь, я вижу в Твоем теле всех богов и множество других живых существ. Я вижу Брахму, восседающего на цветке лотоса, а также Господа Шиву, и всех мудрецов и божественных змеев…

О, Властитель Вселенной, о вселенская форма, я вижу в Твоем теле много-много рук, чрев, ртов, глаз, простирающихся повсюду, без предела. Тебе нет конца, нет середины и нет начала.

Твою форму трудно видеть из-за ослепительного сияния, исходящего от нее во все стороны, подобно пылающему костру или безмерному блеску солнца. Тем не менее, я вижу эту сияющую форму повсюду, увенчанную коронами и булавами и дисками в руках…

Ты — высшая изначальная цель, конечное место успокоения всей этой Вселенной. Ты — неисчерпаем, и ты — старейший. Ты — Божественная личность, и ты поддерживаешь вечную религию… Так я думаю…

Ты один, но заполняешь собой все небо и все планеты, и все пространство между ними.

О, Великий, видя эту дивную и ужасную форму, все планетные системы приходят в смятение.

Все сонмы полубогов вручают себя Тебе и входят в Тебя. Некоторые из них, очень испуганные, сложив руки, возносят молитвы. Сонмы великих мудрецов и совершенных существ, восклицая: Мира, мира! — молятся Тебе.

О, сильнорукий, все планеты и их полубоги ввергнуты в смятение видом Твоей великой формы с ее многими ликами, глазами, руками, бедрами, ногами, чревами и многими устрашающими зубами.

Подобно им, я тоже прихожу в смятение…

О всепроникающий, видя Тебя, многоцветного и ослепительного, достигающего неба, твои зияющие рты, твои огромные сияющие глаза, я впадаю в страх и смятение. Я неспособен дальше сохранять спокойствие и равновесие ума…

— Миссис Рочестер, — внезапно раздался чей-то голос за моей спиной.

От неожиданности я вздрогнула и выронила книгу.

— Боже мой! Барон Тави… Простите, что я без разрешения вторглась в вашу комнату, — растерянно проговорила я.

— Ничего, ничего… — с улыбкой ответил барон. — Это не моя комната.

— Да?!

— Это комната Джона Стикса, путешественника из Англии…

— Простите…

— Нет, нет, мне все равно, — засмеялся барон. — Я просто увидел вас здесь и зашел поздороваться.

Он быстро раскланялся, оставив меня одну среди моих рассеянных чувств и мыслей.

Я подняла с пола книгу и вернула ее на место.

В эту минуту в комнату вошел сам Джон Стикс. Я хотела было уйти, но поведение Джона оказалось настолько неожиданным, прямо противоположным моему ожиданию, что я тут же переменила решение. Казалось, Джон совершенно не удивился моему присутствию в его комнате, мало того, он будто бы даже не замечал меня…

Усевшись в кресле, он взял со стола лист бумаги и стал что-то быстро записывать.

Я попробовала заговорить с ним.

— Добрый день, мистер Стикс… Простите, пожалуйста…

Он быстро повернул голову в мою сторону и спросил:

— Вы приехали из Лондона?

— Да. А что?

— Нет, ничего… Просто я думал, может быть, у вас найдется газета.

— Нет, извините.

Что же теперь мешало мне уйти? Женское любопытство? Неловкость? Смущение? Или что-то еще, неведомо приковавшее мои ноги к полу. Совершенно не понимая своих чувств, я стояла и смотрела на Джона Стикса.

— Сядьте, — сказал он, поймав мой взгляд.

— Спасибо… Я собиралась уходить…

Джон Стикс посмотрел вдруг на меня так печально, с такой пронзительной чистотой и грустью, что я засомневалась, не сказала ли чего-либо обидного.

— Я чем-то вас обидела?

— Да нет… ничего… — задумчиво произнес он. — У меня, знаете ли, был один друг… который ходил сюда, на реку, и всегда носил шелковое белье…

— Но я…

— По-моему, у вас духи… какие-то странные… — он вдруг громко рассмеялся.

— Да, да, очень милые духи… — я тоже не знала, что сказать ему.

В эту минуту на пороге появился слуга, молодой индус. Увидев мое растерянное лицо, он вежливо спросил:

— Миссис Рочестер? Какие-нибудь неприятности?

Я, наконец, вышла из оцепенения:

— Нет, нет, можете идти…

Я хотела выйти из комнаты Джона, но он остановил меня вопросом:

— Как вам нравится здесь?

— Я все еще не могу опомниться, — с живостью отозвалась я.

— Вот как?.. — задумчиво произнес он и замолчал. Потом, рассеянно поглядев на меня, прибавил с улыбкой: — Что вы скажете о моих книгах?

— Простите, — ответила я, — но я многое не понимаю…

— Ну, говорите, что же вы любите?..

— Мне можно уйти? — сухо и вежливо спросила я.

— Ну нет! — засмеялся Джон. — Я хочу показать вам кое-что. И если у вас есть время, садитесь и слушайте.

Он раскрыл одну из книг, подошел к окну и стал читать удивительно мягким, берущим за душу голосом, полным печали и нежности:

— Как человеку не устоять на ногах перед ослепительным солнечным ликом, так и влюбленному — перед ликом своей Возлюбленной.

У меня подкосились ноги, о свет моих очей, но разве я виноват? Меня ослепила твоя красота…

Увы, увы. Луне ли говорить Лотосу о своей любви, когда Небесные Врата закрыты и собираются тучи, несущие дожди?

Они похитили у меня мою Возлюбленную и увезли ее с караваном на Север.

Ноги, попиравшие мое сердце, скованы железной цепью.

Скажите лучникам, чтоб были наготове…

Голос Джона Стикса внезапно смолк.

— Что это было? — спросила я.

— Любовная песнь Хар Диала, — сказал он. — Вам понравилось?

— Очень. Прошу вас, прочтите что-нибудь еще, вы так чудно читаете!

Джон благодарно посмотрел на меня.

— Когда читаешь это по-английски, несколько теряются интонации причитания, характерные для индусов, — сказал он. — Но в оригинале песня звучит прелестно.

Он снова подошел к окну и, глядя в опрокинутое навзничь полуденное небо, пропел несколько строк на непонятном мне языке. Я была ошеломлена. Никогда в жизни мне не приходилось слышать ничего подобного. Это были не стихи. И не песня. Это была нагретая любовью музыка, божественная музыка, сотканная из слов, смысл которых не был мне понятен, но я не чувствовала необходимости в постижении этой музыки умом, ибо это была музыка сердца.

Когда Джон Стикс закончил, я не могла сдержать слез.

Он подошел и поцеловал мою руку.

— Хотите, я скажу, какой в этом смысл?

— Нет, — прошептала я. — То есть, да…

прочел он на английском.

Песнь смолкла. Джон Стикс шагнул ко мне и сказал:

— Я здесь.

Я подняла глаза. И улыбнулась.

— Вы любите стихи? — спросил он.

— Я сама только что узнала об этом, — ответила я. — Вы не будете возражать, если я попрошу вас прочесть это в присутствии моих знакомых?

Джон Стикс быстро отвернулся и сказал почти дерзко:

— Я не принадлежу к светскому обществу. Я один из случайных людей, которым идиотически повезло и которые торопятся обратить деньги в жизнь, потому что лишены страсти накопления. Я признаю личный этикет и отвергаю кастовый, — добавил он более добродушно.

— Простите, — сказала я.

Мы вышли вместе из комнаты и прошли галерею. На повороте к парку он удержал меня за руку:

— В следующий раз будете читать вы.

И быстрыми шагами пошел в противоположную сторону.

Целый палаточный городок располагался рядом с нашей новой фермой. Здесь жило племя индусов, исповедующих индуизм. Лишь через некоторое время я стала понемногу разбираться в религиозных течениях Индии и теперь, по прошествии нескольких лет, пришла к заключению: да, индуизм — самая благородная и самая святая из древних религий Востока.

Нашу брачную церемонию с мистером Рочестером мы совершили по древним индуистским канонам.

Глубокой ночью, в повозке, запряженной буйволами, с цветочными гирляндами на груди, я ехала рядом со своим супругом к храму.

На мне было белое платье, голову украшала вуаль.

На мистере Рочестере была белая рубаха, подпоясанная полотняной дхоти. Сзади нас в пестрых повозках, разукрашенных цветами и лентами, ехало множество гостей: бароны, князья, тхакуры, владельцы замков-крепостей и бесплодных земель на севере и юге, усеянных неприступными скалами, гости из плодородных, изобилующих маком долин — все ехали в сопровождении огромной свиты индусов: конной и пешей. В стране, где всякая почтенная родословная должна прослеживаться, по меньшей мере, на протяжении лет восьмисот, очень трудно не обидеть кого-нибудь невзначай, и мистер Рочестер дал распоряжение жителям палаточного городка собрать всех, кого они знали.

Среди светских гостей были совершенно незнакомые мне люди, но все они были очень похожи и мало чем отличались от тех наших друзей и знакомых, которыми мы с мистером Рочестером были окружены в Англии.

Зажглись праздничные факелы в руках у индусов, жителей палаточного городка, раздались удары бесчисленных барабанов, звуки раковин…

Толпа гостей все увеличивалась. Палаточный лагерь не затихал до самого рассвета.

Бродячие музыканты, певцы, сказители, танцовщицы, мускулистые борцы и всякий прочий люд бродили от одного шатра к другому, веселясь и пируя. Гора даров росла.

Многие спешили присоединиться к свадебному шествию из любопытства. Всюду царило небывалое оживление.

Вождь племени индусов Шибу под аккомпанемент барабана пропел: «О, ядовитая змея! Душа моя горит в огне!»

Не прекращая пения, Шибу открывал одну за другой плетеные корзинки, вынимал из каждой змею, обходил нас с мистером Рочестером несколько раз, после чего снова сажал змею в корзину и быстро ее закрывал.

Удары барабана учащались, на свет появлялись змеи все крупнее и страшнее, от одного прикосновения они угрожающе шипели, раздувая шею; музыка и пение не раз заставляли меня цепенеть от ужаса, я сжимала сильнее и сильнее ладонь мужа. Затем начались ритуальные танцы адиваси. Это были отсталые племена Индии, но они тоже поклонялись Шиве. Поэтому имели право принимать участие в брачном праздничном богослужении.

Показав нам с мистером Рочестером последнюю змею, вождь Шибу посадил ее в корзину, и вдруг разом открыл все до единой корзины, и змеи в мгновение ока расползлись по его телу, обвились вокруг ног, рук, шеи, талии, заползали в карманы и даже в рот. Вождь стоял с невозмутимым видом, на нем кишмя кишели змеи, их было, кажется, не менее полусотни.

Наконец он вынул змею изо рта, сплюнул набежавшую слюну и произнес:

— Пора!

Мы подъезжали к храму Шивы.

Индусы разбрасывали впереди нас цветы и конфеты. Мерцали огни факелов, дорога была устелена пальмовыми ветвями.

Снова загремели барабаны, нежно запели флейты. Нас поздравляли вновь и вновь. Когда же богослужение подошло к концу, вождь племени Шибу запел у зажженного костра древнюю песню, посвященную огню:

Я в это время бросала в огонь веточки баньяна, рис, плоды и цветы.

Закончив свой гимн, Шибу соединил наши с мистером Рочестером руки и трижды обвел вокруг костра.

Начался свадебный пир.

Но среди множества людей, веселящихся и поздравляющих меня, не было одного — человека по имени Джон Стикс.

Мистер Рочестер закрыл окно. Молодой индус по имени Джуми внес свет и поспешно удалился. Тени заплясали на стене. Было душно и тихо.

Я опустила голову на плечо мужа и сказала тихо:

— Знаешь, когда ты уйдешь от меня… Я выйду замуж за Марка…

— Да, очень интересный парень, — улыбнулся мой супруг.

— Интересно, какими делами он здесь занимается? — продолжая кокетливо заглядывать ему в глаза, сказала я. — Он выглядит как принц. Среди гостей ему не было равных, согласись.

Зачем я пыталась разжечь огонек ревности в сердце мистера Рочестера, Бог знает. Но это казалось мне единственно возможным и наиболее правдивым стилем наших сложившихся взаимоотношений. Но мистер Рочестер не хотел понимать и принимать моей игры.

Он вяло опустился на постель.

— Я думаю, Марк и его друг Джон Стикс занимаются здесь слоновой костью.

— Да, — попробовала улыбнуться я, обнимая мужа, — я не подходящая для него дама…

— Не беспокойся, мы здесь тоже займемся делами… Ты, конечно знаешь, что мы попробуем с чаеводства.

Я была ошеломлена. Ничего подобного мне не могло прийти в голову. Кроме того, ни я, ни мистер Рочестер не имели даже представления о том, как растет чай.

— Но я думаю… ты еще не вложил в это деньги? — спросила я у мужа. — Мы ведь договаривались совсем о другом…

— Ничего, ничего, — мистер Рочестер встал и возбужденно зашагал по комнате, тень его казалась огромной, — все будет в порядке, — он как-то неестественно улыбнулся. — Да и какая тебе, Джен, разница?

— Но я приехала сюда совсем не для того, чтобы выращивать чай! — воскликнула я с досадой.

Мистер Рочестер, увидев слезы на моем лице, недовольно поморщился и задул свечи.

— По-моему, Джен, ты устала, — услышала я в темноте его голос: — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — сквозь слезы прошептала я.

За окном брезжил рассвет.

Гладь реки, раскинувшейся широкой лентой, ослепительно сверкала, наполняясь солнцем.

Я распахнула окно.

Свет, подобно фантастическому ливню, обрушивался сверху. Потом стекал с гор на берег реки, как золотистый шелк на тело женщины.

Розоватые, белые, пурпурные и голубые лепестки опадали с цветов, кружились на хрустальной поверхности реки.

Воздух, хмельной, жаркий и чистый, начинал струиться вдали. Мохнатые, бархатные шмели гудели певучим баском, суетливые пчелы мелькали пыльными брюшками, роясь в цветах. Они вдруг срывались и быстрой черной точкой таяли над полями.

Надсаживаясь, звонко и хрипло кричали павлины, скрытые пышной зеленью.

Незнакомый мне, удивительный мир кипел, как горный ключ. Откуда-то доносились веселые голоса, звонкое пение, переливистая речь.

Одевшись, я вышла из дома на веранду.

— Доброе утро, миссис Рочестер! — сказал слуга, молодой индус по имени Радж.

— Доброе утро! — охотно откликнулась я на его приветствие. — А где мистер Рочестер?

— Он уехал на охоту, — с улыбкой сказал Радж. Мне едва удалось скрыть недоумение.

— Он сказал, когда вернется?

— Он сказал, что вернется до начала дождя.

— А что, сегодня будет дождь? — спросила я, с опаской глядя на безоблачное небо.

Радж улыбнулся.

— Может пройти много дней, мисс, до того как начнется дождь…

Он поклонился и поспешил в дом.

Оставшись наедине со своей растерянностью, я решила заняться изучением тех дел, которыми мне теперь надлежало заниматься здесь, на ферме.

Мало-помалу меня это увлекло.

Сначала я издали смотрела на палаточный лагерь индусов, расположившийся рядом с фермой. Толпа загорелых юношей с корзинами, мотыгами и лопатами двигалась к месту работы, им предстояло закладывать чайные плантации.

За ними следовали нагруженные землей ослы и буйволы, где-то рядом блеяли овцы и мычали коровы.

Повсюду царили суета и оживление.

К середине дня, терпеливо осматривая свои новые владения, жарясь у реки под убийственными лучами индийского солнца, я вдруг увидела собравшихся на берегу индусов: они образовали тесное кольцо, в центре которого сидел, скрестив под собой ноги, вождь Шибу. Отчаянно жестикулируя, они о чем-то спорили. Когда я подошла ближе, толпа притихла и вождь почтительно поклонился мне, пробормотав какие-то непонятные слова.

— Послушай, — я тронула за руку одного из молодых индусов, прислуживавших у нас в доме. — Переведи, пожалуйста, вождю то, что я сейчас скажу…

— Пожалуйста, миссис, — охотно отозвался юноша.

— Вождь, — неуверенно начала я, оглядывая поочередно всех присутствующих, — я знаю, что вы — мудрый… Я надеюсь, что вы… отнесетесь разумно к тому соглашению, к которому мы с вашими племенами… Я обещаю обращаться с вами… честно…

— Он не понимает, — улыбнулся молодой индус.

Я тщетно пыталась связать свои мысли и чувства. Мои разум и сердце существовали врозь, а язык не слушался меня.

— Тогда скажите ему, что меня зовут Джен! — отчаянно воскликнула я.

— Но он это знает, миссис, — тихо ответил индус.

— Скажите ему то, что я сказала!

Юноша быстро заговорил, ударяя себя в грудь.

Вождь Шибу, выслушав его, гневно сверкнул очами и разразился громкими, надрывными звуками, похожими на рыдания или смех.

— Что он сказал? — спросила я.

Помолчав, юноша ответил:

— Он сказал, что племя сделает эту работу.

— Но что он сказал еще?

Неожиданно мой взгляд остановился на одном из молодых индусов. Это был совсем еще мальчик. В его широко распахнутых темных глазах блестели едва заметные слезы. Внезапно мне открылась причина его боли. Огромная рана зияла на его правой голени, он неловко пытался прикрыть ее ладонью.

— Подойди ко мне! — воскликнула я. Мальчик сделал несколько шагов и остановился.

— Ты понимаешь по-английски?

— Да, миссис.

— У тебя больная нога. Ты должен прийти ко мне в дом за лекарствами. Ты понимаешь меня?

Мальчик печально кивнул.

— Если ты не придешь, — громко сказала я, чтобы остальные могли слышать, — все мальчики скажут, что ты боишься, а я просто подумаю, что ты глупый мальчик. Как тебя зовут?

— Рао.

— Мы договорились с тобой?

— Да, миссис, — ответил он.

Вождь сделал знак и группа индусов покинула берег реки. Со мной остался лишь Радж.

— Послушай, Радж, что же еще сказал вождь? — спросила я, когда мы остались одни.

Радж, с минуту поколебавшись, ответил:

— Он сказал, что на этом месте ничего не вырастет.

На следующий день я узнала, что неподалеку от нашей фермы находится больница. О ее существовании мне рассказал Радж. По его словам, это учреждение было чуть ли не «геенной огненной», или «чертовым логовом», куда ни один из здравомыслящих и уважающих себя индусов никогда не осмелится зайти. Иного объяснения я так и не смогла добиться и решила собственными глазами увидеть, что же это такое. Кроме того, я надеялась, что смогу оказаться там кому-нибудь полезной.

Итак, я отправилась в больницу. На ступенях больницы сидела женщина. Ее лицо было закрыто покрывалом, а руки сложены на коленях. Позади нее стоял хозяин нашего дома — барон Тави.

Я сразу разглядела, что в больничном дворе толпился народ.

— Что все это значит? — спросила я у барона, слезая с лошади.

— Народ пришел в волнение, миссис Рочестер, сказал он. — А виной всему — фанатизм. Но это ерунда. Такое бывало и раньше. Только прошу вас, не ходите туда.

Не сказав ни слова, я хотела уже войти, но увидела одного из индусов, больного лихорадкой. С полдюжины громко кричащих друзей выносили его из больницы. Сидящая на ступенях женщина очутилась подле него и подняла смуглую руку, в которой блеснуло широкое лезвие ножа.

— Что вы делаете? — закричала я. Но барон схватил меня за руку.

— Лучше вам все-таки не ходить туда, — прошептал он.

— Однако что все это значит?

Мой вопрос был как нельзя более оправдан.

Больница находилась во власти волнующейся толпы. Народ тащил постели, кастрюли, лампы и белье; бегая взад и вперед по лестницам, люди негромко переговаривались между собой и спускали больных с верхних этажей на носилках; они были точно муравьи, выносящие яйца из разоренного муравейника — человек по шесть-восемь на каждого пациента. Кое-кто из них держал в руках букеты цветов. Спуская носилки по лестнице, одни то и дело останавливались и бормотали молитвы, другие доставали воду из колодца и поливали ею пол вокруг кроватей.

Посередине двора сидел совершенно голый, вымазанный пеплом старый индус, длинноволосый, с когтями, длинными, как у орла. Он размахивал над головой посохом с оленьим рогом на конце, острым, как копье, и громко распевал какую-то однообразную мелодию, побуждающую всех действовать проворнее.

Когда я подошла к нему, его песня превратилась в исполненный лютой ненависти вопль.

— Я хочу поговорить с вами, — сказала я, заставив толпу притихнуть.

Я высоко подняла руки над головой, но старый индус продолжал свою песню.

Дрожа всем телом, я подошла к нему решительным шагом и закричала:

— Переведите ему кто-нибудь, чтобы он замолчал! К моему удивлению, он умолк. И я обратилась к толпе:

— Что случилось? Почему вы хотите уйти из больницы и уносите отсюда умирающих? Вы свободны и можете, конечно, уйти в любую минуту… Но сейчас жарко… Я прошу вас, ради вас самих и ради ваших детей — не уходите больными… Пока не вылечитесь… Ваш путь к дому будет тяжелым и долгим.

— Верно! Она права! — сказал чей-то голос.

— Но что же делать нам? — неуверенно спросил кто-то. — Что до меня, я бы охотно остался и спокойно умер здесь, но говорят…

Шум возобновился.

— Там на пластырях написаны колдовские заклинания. Может быть, нас насильно хотят сделать христианами? Что означают красные метки на пластырях? Мы не хотим, чтобы на нас наклеивали дьявольские знаки!

— Они жгутся, как адский огонь!

— Священник пришел сюда вчера — тот святой человек, что стоит вон там, во дворе, — и сказал, что ему было откровение, когда он сидел в горах: все это дело рук дьявола, который хочет отвратить нас от нашей веры.

— Да, да! Он хочет, чтобы мы вышли из больницы с метками на теле!

— А дети, которых мы родим в больнице, будут с хвостами, как у верблюдов, и с ушами, как у мулов.

Тише! Тише! — воскликнула я, услышав эти выкрики. — Какие пластыри? Что за детские глупости вы говорите о пластырях и дьяволе!

— Но так говорит наш священник.

— Какое мне дело до того, что говорит священник? Разве он здесь ухаживает за вами? Просиживает с вами ночи? Дежурит у ваших постелей, взбивает вам подушки, держит вашу руку в своей, когда вам больно?

— Он святой человек. Он не раз творил чудеса.

— Мы навлечем на себя гнев богов! — раздавались голоса.

— Что знает о лекарствах ваш священник?! — воскликнула я. — Прошу вас, не слушайте его! Возвращайтесь в свои палаты до тех пор, пока не вылечитесь.

В это время старый индус поднялся на ноги, и мой призыв утонул в потоке его брани, проклятий и угроз. Люди стали по двое, по трое отходить от меня, унося или силой уводя своих родственников.

Я уговаривала их остаться, но все было тщетно.

С каждой минутой палаты больницы пустели, и старик снова затянул свою песню, а потом начал как-то дико приплясывать.

Я смотрела и смотрела, как под безжалостным солнцем несли тех, кому оставалось жить, быть может, всего несколько часов.

— Печальный случай, — проговорил барон Тави. — Всему виной религиозный фанатизм и нетерпимость. Это своего рода мания в здешних краях. Я уже был один-два раза свидетелем подобных инцидентов. Один раз из-за каких-то порошков, а в другой раз они говорили, что мензурки — это священные сосуды, а цинковая мазь — это коровий жир.

Я с изумлением смотрела на барона.

— Вы думаете, они уже никогда не вернутся? — спросила я, запинаясь.

— О, миссис Рочестер, через время, один-два человека… Если поранит тигр или воспалятся глаза…

Я посмотрела на женщину у крыльца, которая, нагнувшись, взяла с земли горсть песка, пропустила его сквозь пальцы, отряхнула ладони и покачала головой.

— Я ухожу! — решительно сказала я, садясь в седло.

— Но куда же? — изумился барон Тави моей внезапной решимости.

— К вождю! — воскликнула я и припустила по пыльной, залитой солнцем горной дороге.

Индусы, окружавшие вождя, увидев меня в седле, вежливо заулыбались.

Но не успела я соскочить с лошади, как смуглый юноша с резкими чертами лица, вцепившись в меня взглядом, сказал, что я хочу отобрать у них законную веру.

Присутствующие с возмущением отреагировали на это подозрение.

Не мешкая, я подошла к вождю и попросила его рассказать о тех божествах, которым он молится, и о религии, которую исповедует его племя.

— Каким образом ваш бог может изменить вашу жизнь? — спросила я.

— Бог изменяет все, — ответил Шибу на чистом английском языке, глядя будто бы сквозь меня.

От его взгляда, исполненного покоя и глубины, недавнее волнение мое улеглось и я глубоко и блаженно вздохнула.

— Заключенный в Боге дух изменяет людей, — сказал вождь, — иногда даже вопреки их желанию. Его можно увидеть, можно к нему прикоснуться.

— Но как он может изменить нас? — еще раз спросила я.

— Он учит, как правильно жить. Он помогает и защищает тех, кто его знает. А жизнь, которую ведут люди, вообще трудно назвать жизнью, — сказал Шибу.

— Но почему?

Помолчав, он сказал:

— Вы, например, не знаете, какое это счастье делать что-либо с пониманием. У вас нет покровителя.

Последние слова он произнес как приговор. Я невольно вздрогнула.

— Как это нет? А Господь наш Иисус Христос? А пресвятая Дева Мария? А двенадцать апостолов?

— Целая охапка, — усмехнулся Шибу. — Ну и как, научили они вас правильно жить?

— Но многие люди просто не слушают их, — возразила я.

— Были бы настоящими покровителями, вы бы их услышали, — сказал вождь. — Когда покровителем становится Всевышний, его приходится слушать, хочешь этого или нет, потому что видишь его и поневоле ему внимаешь.

— Не понимаю вас, — произнесла я, опустив глаза.

Ожившее сердце мое жаждало открытий и потрясений. Затаив дыхание, я внимала словам вождя, находя их созвучными тем строкам, которые недавно прочла в странной книге, лежащей на запыленной полке в комнате Джона Стикса. Воспоминание это ярким лучом озарило мою душу.

— Как ваш Бог может все изменить? — снова спросила я.

— Прежде всего, — сказал вождь, пристально разглядывая меня, — вы должны захотеть этого. А затем вы сможете познать его. Все зависит от вас.

— Но я очень хочу! — воскликнула я с готовностью.

Вождь в сопровождении нескольких индусов провел меня к стоящему неподалеку финиковому дереву и попросил сесть прямо на землю. Затем, как бы невзначай, он достал из-за пазухи пучок сухой травы и велел одному из индусов ее проглотить. Юноша стал медленно жевать.

Я видела, как его дыхание участилось.

Он вытер лоб, потом закрыл лицо руками.

Мне показалось, что он плакал. Прошло несколько тяжелых минут, прежде чем молодой индус овладел собой. Он выпрямился, все еще прикрывая рукой лицо.

Я тоже испытывала какое-то смутное беспокойство и вдруг, к своему изумлению, поняла, что мне страшно. Мое дыхание участилось.

Вождь дал юноше еще травы.

Наблюдая эту церемонию, я так разнервничалась, что мне едва не стало дурно.

Вдруг юноша повалился вперед и ударился лбом о землю. Он перекатился на левый бок и забился в конвульсиях.

Вождь сидел в прежней позе и чуть слышно пел:

Молодой индус съежился в неестественной позе. Он лежал на правом боку, лицом ко мне, зажав ладони между коленей. Затем он дернулся всем телом и перевернулся на спину.

Я увидела, что его левая рука стала совершать легкие грациозные движения, а правая вторила ей. Руки юноши словно перебирали струны арфы, движения становились все более порывистыми, двигались не только предплечья, но кисти рук.

Затем он стал медленно подниматься, будто борясь с кем-то. Тело его дрожало. Он сел на корточки, потом одним рывком выпрямился.

Я совершенно ясно видела, как что-то или кто-то заставляет его то замирать в причудливых позах, то опять двигаться.

Вождь запел громче. Остальные индусы в такт песне похлопывали себя по груди и бедрам.

Юноша в это время, казалось, поднимался вверх, куда-то взбирался. Он хватался за что-то невидимое, подтягивался и, замирая, переводил дыхание.

Мне захотелось увидеть его глаза, и я подвинулась ближе, но, встретив сердитый взгляд вождя, села на прежнее место.

Вдруг юноша прыгнул. Он весь напрягся, тяжело дышал и как бы цеплялся за уступ скалы. Затем тело его обмякло. Пролежав некоторое время, юноша выбросил вперед руки, словно прикрывая лицо. Он изогнулся и лежал на груди, приподняв над землей ноги, отчего мне казалось, будто он быстро скользит или летит. Я услышала даже, как по его телу прошелестел ветер… От изумления у меня перехватило дыхание и я вскрикнула.

Тут юноша встал и пошел. Сделав несколько шагов в мою сторону, он остановился, потом улыбнулся и запел.

Вдруг его будто ударили в спину. Тело его выгнулось, и он засеменил на цыпочках, касаясь земли руками. Затем повалился на спину и, вытянувшись во весь рост, застыл в оцепенении.

Вождь прикрыл его чем-то алым.

Не попрощавшись со мной, не сказав ни единого слова, вождь и несколько индусов удалились в горы.

Я, едва справившись с волнением, вскочила в седло и помчалась к ферме.

Мои ощущения после увиденного были настолько противоречивы и сумбурны, что как ни хотелось мне каким-либо образом запечатлеть их на бумаге, из этого ничего не выходило. Я пыталась провести аналогию между христианством и открывшимся мне безграничным простором индуизма. Но знаний моих не хватало. Что же мне было делать, читатель? Темная духовная даль, словно космическое пространство, необъяснимо звала меня, пробуждая все существо. Я трепетала душой, пребывая в состоянии, близком к блаженству.

Осознав беспредельность своей натуры, я в собственном ощущении стала чем-то размытым, я по-другому стала видеть людей.

Я сейчас говорю, но не знаю, сама ли я говорю, иногда мне кажется, что во мне говорят другие, люди далекой Индии, этой волшебной страны, хотя теперь-то я понимаю, что нет разницы между ними и мною и что никто не знает, от чьего имени говорит и сам ли он говорит. Разрушив границы своей личности, вступив в новое обиталище своего «я», блуждая в нем, я чувствовала себя потерянной в необозримости… Где же я? Где же моя заблудшая душа?

Едва дождавшись рассвета, я выпорхнула из дома. Навстречу мне вышел Радж. Он, как обычно, приветствовал меня почтительной улыбкой, ни словом не обмолвившись о том, что произошло накануне.

— Послушай, Радж! — обратилась я к нему.

— Чем могу вам услужить, миссис Рочестер?

— Мне очень хотелось бы посмотреть, как живут индуистские монахи — санньяси, кажется, так их называют?

— Да, миссис. Но ближайший монастырь находится не так близко. Нужно идти через лес.

Сердце мое затрепетало. Я взяла юношу за рукав и горячо прошептала:

— Радж, если ты проводишь меня к индуистскому ашраму, я буду навеки счастлива!

Молодой индус призадумался. Но скоро согласился:

— На все воля Бога.

Через несколько минут у нашего дома появилась повозка, запряженная двумя лошадьми. Не сказав никому ни слова, мы с Раджем поехали через лес. Мне казалось, что сумрачный коридор из деревьев никогда не кончится. Но вот перед нами открылась поляна. Сквозь кроны деревьев пробивались солнечные лучи.

Вскоре мы достигли ашрама, высеченного в базальтовых скалах. Это была высокая каменная стена, а внизу — ворота с навесным портиком. Когда мы приблизились, к нам навстречу вышел монах в оранжевом одеянии. Его голова была обрита, только на макушке оставлен пучок волос. На ногах — деревянные сандалии. Стоя в проходе, он поклонился нам.

Мы оставили лошадей, подошли к нему и поздоровались. Он ответил на наше приветствие, приложил ко лбу сложенные лодочкой руки, низко поклонился и спросил что-то у Раджа.

Радж ответил ему сначала на своем языке, затем добавил для меня по-английски:

— Миссис Рочестер хотела бы познакомиться с санньяси.

Монах ответил тоже по-английски. Произношение его было довольно сносное:

— Миссис — христианка, поэтому — прошу!

Во дворе монастыря я увидела висящих на деревьях вниз головой обнаженных мужчин. От неожиданности я даже вздрогнула. Сделав еще несколько шагов, я чуть было не наступила на чью-то голову: несколько монахов были зарыты в землю по шею, другие лежали на острых колючках. Мне стало как-то не по себе. Я посмотрела на Раджа. Но его, казалось, зрелище ничуть не удивляло.

Монах ввел нас в ашрам. Везде были узенькие коридоры, площадки с колоннами, ниши, в которых стояли фигурки индуистских богов. Многие из них были размалеваны краской, синей или желтой, осыпаны пеплом сандалового дерева или обмазаны коровьим навозом.

Затем нас ввели в зал, где монахи сидели на полу, раскрыв толстые книги, и читали с застывшими лицами. Они не проявили к нам никакого интереса, когда мы входили и уходили. Казалось, для них существует только то, что написано в книгах.

Как пояснил сопровождающий, они изучали небесные светила, космическую энергию, силы природы и их влияние на духовную жизнь человека.

Гораздо интересней было в большом зале, где множество санньяси сидели в позе лотоса. Все они смотрели на кончик своего носа и непрерывно шептали священное слово: «Рам, рам, рам…»

— Что они говорят? — спросила я тихо.

— Наша цель — научиться управлять своими чувствами, — пояснил сопровождающий. — Иначе никогда не достигнешь слияния с богом.

— А что для этого нужно?

— Необходимо овладеть восемью ступенями йочанги. Первая — яма, запрещает лгать, воровать, владеть имуществом; вторая — нияма — требует стать аскетом, исполнять все обряды индуизма, изучать веды; третья ступень — асана — умение принимать различные позы; четвертая — пранаяма — умение управлять своим дыханием; пятая — пратьядхара — контроль над своими ощущениями; шестая — дхарана — управление своим вниманием; седьмая — дхьяна — постоянные размышления об истинах, содержащихся в благородных ведах, и наконец восьмая ступень, или самадхи, требует везде и всегда пребывать в покое, полностью погрузившись в себя.

— И все санньяси достигают этой цели? — спросила я.

— Нет. Многие не выдерживают испытаний и возвращаются к мирской жизни. Иногда умирают.

Я вздрогнула. И перекрестилась.

— Скажите, а что влечет индусов в ашрам?

— Мокша — спасение.

— А могла бы я увидеть садху?

— Они живут отшельниками в скальных пещерах, — ответил монах.

Мне не терпелось увидеть садху. Усевшись с Раджем на коней, мы двинулись в сторону предгорий. Местность была холмистой. Между редкими деревьями мелькали большие потрескавшиеся скалы с множеством пещер.

Мы остановились. Лошадей оставили пастись, а сами направились искать садху.

Одного из них мы застали в нижней пещере. Я поразилась: каким изможденным и высушенным был этот отшельник — кожа да кости. И только глаза его были полны света.

Я попыталась заговорить с садху. Но он даже не взглянул на меня, не дрогнула ни одна его мышца, будто это был не человек, а видение.

Мне так и не удалось с ним поговорить. И мы с Ра-джем вернулись на ферму.

Наступило новое утро. Солнечные лучи раскаляли воздух. Я открыла глаза.

Гортанное пение, раздававшееся из-за окна, стук барабанов, звуки рожков сразу же дали знать о приближении какого-то праздника.

Щурясь от яркого света, я, глубоко вздохнув, вышла на веранду.

Радж принес мне завтрак.

— Доброе утро, миссис, — улыбнулся он.

— Доброе утро, Радж.

— Чем могу быть полезным?

Я рассматривала его смуглое, безупречное лицо индуса и наконец решилась спросить:

— Расскажи о своей жизни, Радж. Я так мало знаю о вашей стране и ее людях, а мне хотелось бы познакомиться с ними поближе.

Радж едва заметно улыбнулся:

— Вот моя жизнь, миссис, если вам это интересно. Я знал Рамана, спавшего под открытым небом, Белого Бизона, орудовавшего в схватках дубиной, потому что, как он говорил, «грешно проливать кровь», знал Ахтара, научившего меня подражать крику птиц. Он когда-то лежал умирающий в моем шалаше и выздоровел. Когда он выздоровел, он сказал, что отыскал тайник. Господь указал ему путь…

Радж умолк. Глаза его были полны восторга и благоговения.

— И это все? — с удивлением спросила я.

Радж наклонил голову:

— Это главное, миссис.

Затем, помолчав, он добавил:

— Я бы проводил вас, миссис Рочестер, на праздник упанаяны сына маханта храма Шивы, но у меня много обязанностей на ферме. Вам придется идти туда одной.

— Спасибо за приглашение, Радж. Я обязательно приду.

Радж низко поклонился, показывая этим, что он разговор закончил.

Не долго раздумывая, я отправилась к храму Шивы. У его дверей, украшенных гирляндами цветов, меня встретил сам махант храма вождь племени Шибу. Он приветствовал меня, прижав ладони ко лбу и низко поклонившись. Затем он провел меня на середину храма, где стояла большая бронзовая статуя коровы. У ее ног лежали круглые циновки, на которые Шибу пригласил меня присесть, а сам ушел.

Я стала разглядывать храм. Меня привлекла стоящая у дальней стены громадная бронзовая скульптура Шивы. Шива грациозно развел свои четыре руки, и словно оцепенел в танце. На его лбу, на месте третьего глаза, сверкал драгоценный камень. Талию обвивали три змеи, из раскрытых пастей которых высовывались раздвоенные языки.

Я долго всматривалась в Шиву. Он олицетворял вечную схватку между жизнью и смертью. Поэтому в нем как бы воплощались несколько богов. Он был и свирепым, грозным Рудром, и не знающим пощады Кали, но вместе с тем и милосердным Шанкаром, и защитником всех людей Пашупой.

Обо всем этом я узнала гораздо позже…

Я долго стояла и всматривалась в Шиву.

У подножья скульптуры был сооружен пандал, оплетенный цветами. Это было место для совершения обрядов. Держа в руках сосуды со священным маслом, у пандала собрались брахманы, пуррочиты, гуру. Зазвонили колокольчики и появился вождь Шибу со своим пятилетним сыном. Мальчика усадили на циновку у пандала. Он, словно кого-то благославляя, протянул руки. К нему подошел брахман и подрезал ножницами ногти на руках и на ногах, а волосы на голове остриг, оставив лишь небольшой пучок на макушке.

Брахманы умастили свои лбы священным маслом, пропели в честь Шивы гимн:

Затем мальчика вывели во двор храма. Я вышла следом.

Сверкала на солнце вода в реке. Вокруг росли высокие веерные пальмы. В их кронах резвились маленькие обезьяны. Одна из обезьянок прыгнула мальчику на плечо и дружески погладила пучок волос на его макушке.

Раздался звон колоколов, и брахманы стали читать очистительные мантры. Затем вождь Шибу разделся сам и, раздев мальчика, вошел с ним в пруд, чтобы совершить обряд очищения.

После этого все вернулись в храм. Другие священнослужители-индусы уселись на циновках напротив статуи Шивы и зажгли сандаловые палочки. Аромат распространился по всему храму.

Вождь, взяв с золотого подноса веревочку, сплетенную из трех ниток и обозначающую тримурти, запел гимн. Его пение сопровождалось приглушенным гулом барабанов и звоном колокольчиков. Затем он опоясал веревочкой талию мальчика. С этого момента он стал брахмагарием — учеником. Двенадцать лет ему предстояло изучать веды — священные книги индуизма. Затем вождь Шибу окурил мальчика ароматной амброй и увел.

Через минуту мальчик вернулся. Индусы стали складывать у его ног подарки.

После окончания обряда вождь Шибу пригласил меня на трапезу в другой храм.

Мы двигались медленно, в глубоком молчании, по пальмовой аллее. У дверей храма нас встретили индианки, одетые в белые сари. Они посвятили себя тримурти. Это были либо вдовы, либо те женщины, которые не могли рожать. Женщины надели на меня гирлянду цветов и проводили внутрь храма.

В одной из ниш на ковре были приготовлены угощения. На громадных серебряных подносах возвышались горы жевательной массы из ароматного сандалового крема и растертых листьев бетеля с сушеными орехами. В вазах красовались оранжевые апельсины, огромные плоды манго, ароматные финики и гроздья бананов.

Прямо напротив меня была статуя Шивы, сидящего в позе лотоса. Угрюмое, задумчивое лицо, губы сжаты, на шее ожерелье из черепов.

— Отчего у него такой суровый вид? — спросила я тихо у одной из индианок.

— Могучий Бог размышляет о быстро текущем времени и о смерти, миссис, — ответила она, сложив ладони.

Молча и сосредоточенно сидела я вместе со всеми. Тем временем женщины разложили на банановых листьях нейведию, любимое блюдо индусов, дали каждому по большому хрустальному бокалу хмельной соты и пригласили угощаться.

Я присмотрелась к окружавшим меня женщинам. В носу у них поблескивали золотые кольца, кольца сверкали также на пальцах рук. Волосы — гладко причесаны на пробор. Все женщины храма были на редкость красивы.

Когда я поела, одна из женщин предложила мне глиняную трубочку. Трубочка была набита какой-то травой, которую индусы очень любили. Я сделала несколько затяжек и впала в какое-то блаженное состояние.

Я услышала музыку, необыкновенную, божественную музыку. Нежная мелодия возводила на небо дневное светило, ее звучание как бы вовлекало в себя звездные хоры… Перед моими глазами сверкали во всем великолепии миллионы звезд…

Передо мной всходило и заходило солнце. Словно бестелесное облако, я парила в вышине, мои волосы развевались, как звездная пыль, как чуткое нежное пламя…

Я летела к звезде, озарявшей утро…

И видела, как внизу деревья окаймляли берег, их тени плавно поднимались по склонам гор, уходили в глубь побережья, а вода омывала прибрежную кромку песка… Мне казалось, что я проникла в самую суть, в сокровенный смысл бытия. «Беззвучная музыка космоса», — кто-то прошептал мне эти слова, улыбнувшись знакомой улыбкой. Бескорыстно-отрешенной, странно-трогательной, зябкой, ясной была эта улыбка, в ней была невыразимая тоска, порыв и призыв унестись навеки в несказанную глубокую даль небес…

Протекающая возле нашей фермы река была так красива, что я полюбила ее с первого взгляда. Совсем мелкая, глубиной по колено или по пояс. Из воды выступали большие камни. Лишь у подножья скал, где паслись отары овец, было по-настоящему глубоко. Там, на каменистых отмелях, гнездились чайки, а еще дальше, на недоступной людям территории, жили стаи белых и розовых лебедей.

День был жарким. Веял легкий ветерок. «Как было бы хорошо, если бы кто-нибудь сейчас разделил со мной мое одиночество!» — подумала я, выходя из воды на берег.

На ум мне пришли строчки стихов, которые я впервые услышала из уст Джона Стикса. Они на всю жизнь останутся у меня в памяти.

прочла я вслух и, усевшись на коня, поскакала в гору, в глубь лесной чащи.

Сверху открывался живописный изгиб реки.

Я видела двоих ребятишек, резвящихся на берегу. Рядом проходила темнокожая пожилая женщина.

Ребятишки, увидев ее, сразу же плюхнулись в реку и стали самозабвенно барахтаться в воде.

Я остановила коня и подумала, что если на этой земле все настолько покойно, то, наверное, и бояться мне нечего. Вряд ли в лесах могли водиться дикие звери. Я набросила ремень ружья на луку седла и, привязав лошадь к дереву, отправилась в чащу по узенькой извилистой тропе.

Я думала об индусах и о нас, приехавших в эту удивительную страну с далекого запада. «Насколько мы равнодушней к чужому страданию, хотя исповедуем христианство, — думала я, — насколько равнодушней к своему «я», к человеческой душе…

…Иногда мы делаем добро, заботясь о материи, о больных и слабых, часто бываем способны сострадать… Но все это — компромисс…»

Да, все наши добрые деяния показались мне теперь компромиссом. Как мне хотелось быть по-настоящему кому-то нужной. Как хотелось предать себя в руки справедливости, и пусть поздно, но по-настоящему пожертвовать собой во имя чего-то или кого-то…

Ветер шелестел в ветвях.

Я снова почти пропела вслух запомнившиеся мне строки:

Незаметно для себя я оказалась в глубокой чаще. Ветви деревьев сомкнулись над головой. Но вот передо мной открылась поляна. Где-то за спиной раздался чуть слышный шорох листвы. Вздрогнув, я повернулась в ту сторону, откуда слышался шорох.

Яркие лучи солнца проникали в лес, освещая пространство между деревьями. И вдруг на освещенной солнцем поляне я увидела тигрицу. Заметив меня, та остановилась как вкопанная. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем тигрица наклонила голову, встряхнула ею, словно пытаясь избавиться от моего взгляда, выгнула спину и, как мне показалось, приготовилась к прыжку.

Вне себя от страха и бессилия, я упала на колени, взывая к Господу. Губы мои сами собой зашептали:

— Пречистая, благословенная дева Мария, спаси и сохрани! Помилуй!

Сердце мое было готово выпрыгнуть из груди. В одно мгновение мне вдруг вспомнилась VI глава от Матфея, которую каждое воскресенье вечером меня заставляли читать наизусть, когда я жила девочкой в Ловудском приюте.

И я прошептала:

И моя мольба к Господу была услышана. Совсем рядом за моей спиной раздался голос Джона Стикса.

— Я бы на вашем месте не шевелился… Иначе зверь подумает, что он вас может съесть…

Затаив дыхание, я медленно повернула голову и прошептала:

— Дайте ружье!

Но Джон Стикс, спокойно наблюдая за тигрицей, не спешил нажать на курок.

Тигрица еще немного потопталась на месте, принюхиваясь, затем сделала несколько шагов в мою сторону.

Душа моя затрепетала, сердце готово было выскочить из груди.

— Стреляйте! — с ужасом пробормотала я, не глядя на Джона. — Ну, стреляйте же! Пожалуйста! Стреляйте!

Я услышала щелчок. Почувствовала горячее прерывистое дыхание Джона за своей спиной.

Тигрица подошла еще ближе. Между мной и зверем оставалось не более пяти шагов. Голова у меня закружилась.

— Боже мой, стреляйте… — взмолилась я. Слезы стояли у меня в глазах.

Но Джон спокойным голосом произнес:

— Она уже позавтракала. Она уйдет.

Будто поняв эти слова, тигрица довольно вильнула хвостом и скрылась в чаще.

Джон подошел ко мне и, взяв под руку, помог добраться до лошади, ибо я от волнения и растерянности едва стояла на ногах.

Мы неспеша поехали по лесной тропе.

— Боже мой, — сказала я ему, — как близко вы ее подпустили!

В голосе моем прозвучало негодование. Джон рассмеялся:

— Что из того! Вам надо было только не бежать.

— Но тигрица могла растерзать меня!

— Нет, — спокойно сказал Джон. — У вас есть ружье?

— Да. Оно было на седле.

— Вам лучше держать ружье с собой.

Мы подъехали к ферме. Я наконец-то овладела собой и, поблагодарив своего спасителя, попросила слуг принести нам по чашке кофе.

На открытой веранде мы сидели втроем: Джон, я и приятель Джона, Марк.

Мужчины пили виски, а я наслаждалась после пережитого волнения покойным размеренным плеском волн, голосами, долетающими с берега реки, шелестом ветра. День близился к концу. Со стороны гор, там, где находился храм Шивы, несколько раз ударил колокол и загудели раковины.

— Мы пойдем дальше? — услышала я голос Джона.

— Нет, нет, — отозвался Марк, — мне еще надо получить немного слоновой кости…

— Надеюсь, вам повезет в этой охоте, — сказала я.

— Да, — засмеялся Марк, — наше занятие гораздо интересней вашей возни здесь, на ферме, миссис Рочестер… На мой взгляд, не с вашим сердцем и способностями заниматься выращиванием чая…

— Надо сказать вам, Марк, — горячо отозвалась я, — какой я была дурочкой… когда согласилась на все это…

— У вас недостаточно денег? — усмехнулся Джон, разглядывая меня.

— У меня недостаточно их, чтобы скупить все, что здесь есть стоящего, — ответила я.

— А где же мистер Рочестер? — спросил Джон.

— Он охотится!..

— И его долго не будет?

— Да…

Марк оживленно воскликнул:

— Прекрасная возможность для развлечений! Может быть, Джон, мы с тобой пока останемся здесь?

— Боюсь, что мне нечего будет здесь сказать, — усмехнулся Джон, глядя на меня.

— Я хотела бы, чтобы вы остались, — сказала я Марку.

— Ну, Джон? Как?

— Не знаю… — он неуверенно вертел в руке бокал с недопитым вином. — А вы поете? — вдруг спросил он у меня.

— Никогда не пела.

— Ну… тогда… может быть, вы что-нибудь расскажете нам?

— Раньше я рассказывала всякие замечательные истории…

— Я верю вам, — вдруг оборвал меня Джон, поднялся со стула и вышел с веранды.

Заметив мое смущение и замешательство, Марк взял меня под руку и предложил войти в дом.

— Ну, и что же, миссис Рочестер, мы с вами не договорили, как идут наши дела по выращиванию чая?

— Пока не знаю… Всякий раз, как я пытаюсь приблизиться к людям, работающим на плантациях, они немедленно убегают.

Марк засмеялся.

— Да, да, адиваси — это дикари, пожалуй, самые дикие из всех индусов, живущих здесь…

— В доме есть один из слуг. Он этого племени, — с живостью сказала я, — он тоже ведет себя довольно странно…

— Вот как? — улыбнулся Марк. И, помолчав с минуту, добавил: — Да, миссис, они, действительно, все очень странные, эти адиваси, не интересуются ничем… И даже не соблазняют чужих жен!

Он снова громко рассмеялся, пожав мою руку.

Как часто, чувствуя себя защищенной мистером Рочестером, доверчиво отдавалась я его успокоительной власти, не думая ни о чем из прошлого, не думая о будущем, лишь настоящее, подобно листьям перед глазами отдыхающего под деревом путника, колыхалось и блестело, скрывало все дали…

Но непродолжительным было это затишье…

Смолкала или нет та музыка, которая отрывала мое беспокойное «я» от глубоких раздумий? Все равно. Теперь она воскресла, усиливаясь и заставляя витать в небесах. Она мощно зазвенела, и демон напоминания, в образе ли забытом, любимом, в надежде ли, протянувшей белую руку свою из черных пустынь грядущего, — сел, смежив крылья, у моих ног и поцеловал в глаза…

С тех пор как я связала свою судьбу с мистером Рочестером, жизнь моя стала как бы неправильной. Не сразу я заметила это.

Поначалу неизменной текла внешняя моя жизнь, но, подтачивая спокойную форму, неправилен стал свежий, холодный тон души. Не было больше в душе ни гнева, ни сожаления, ни разочарования, ни грусти, ни зависти; холодно отвернулась она от грез, холодно взглянула на то, что вставало непокорным перед ее волей. Я стала жить ни грустно, ни весело, по сравнению с моей предыдущей жизнью, — лишь просторнее и общительнее…

И вот однажды, это было перед моей поездкой в Индию, после беспокойного сна… Еще чуть светало… Я проснулась и села, не зная, как вернуть сон; сна не было, ни мыслей не было, ни раздражения — ничего.

Мой взгляд блуждал по полу и мебели, направляясь вверх в поисках опорной точки для мысли. И я увидела, что спальня моя высока и светла, что музы и гении, соединившиеся на фигурном плафоне, одержимые полетом, в чудовищной живости предстали передо мной.

«Они летят, летят», — подумала тогда я. И посмотрела душой выше и дальше, в бескрайнюю пустоту неба.

Тогда я увидела тень, лицо, которое вспоминаю теперь, как самое дорогое лицо на свете. Я увидела Джона… Да, теперь я ничуть не сомневаюсь. Это была его тень, его движения и лицо. Он мчался, свистя, как брошенный нож.

И во мне не осталось ни малейшего уголка сознания, в котором бы не запылал нестерпимый свет нового переживания… Хор ударил по моему лицу звучной мелодией и в утреннем небе всплыл, как поднятая вверх свеча, человек с прекрасным и ужасным лицом.

Да, теперь я знаю, это был Джон.

Но в тот миг, когда мне впервые причудилось его лицо, я испугалась, вскочив с постели. В уверенной тишине спальни царила роскошная пустота. А в этой пустоте всплыло и двинулось из моей трепещущей души все, равное высоте; тени ярких птиц, неосязаемость облаков и существа, лишенные формы, странные фантастические существа.

Я держу руку у сердца, будто боясь потерять его. Словно оглянувшись назад, я тогда вспомнила, что мне всего двадцать девять лет, что отчужденность, какая теперь присутствовала в наших отношениях с мистером Рочестером, гасила постоянно желания, лишая сердце золотого узора и цветных гирлянд бесчисленных наслаждений.

Несмотря на то что я была рядом со своим супругом, королевой общества, счастьем и целью столь многих людей, ничто не тревожило моего сердца. Ни балы, ни приемы, ни охота, ни вечера не привлекали меня.

Я заметила, как в моем присутствии остроумнее становились остроумцы, наряднее — щеголи, особый восхитительный свет сообщался даже некрасивым и старым лицам.

Все обращались ко мне, но ничто не задевало меня. Чем дальше, тем страшней мне становилось жить.

Теперь же, когда при свете огромных звезд мы остались вдвоем с Джоном перед распахнутым настежь окном, я не могла отвести взгляда от его реального, вполне реального лица.

— Вы в самом деле не против? — мягко спросил он.

Я посмотрела на Марка. Тот сидел в кресле и листал какой-то красочно иллюстрированный журнал.

— Не против чего? — тихо переспросила я.

— Чтобы я виделся с вами иногда… Это дает мне возможность заботиться о вас… Наверное, вы и сами сегодня в лесу поняли: нужно, чтобы кто-то заботился о вас.

— Ах, нет.

— Спасибо, — произнес Джон Стикс смиренно.

— Я хотела сказать, что мне не нужно, чтобы обо мне заботились.

— Но вам это, во всяком случае, не противно?

— Это очень мило с вашей стороны, мистер Стикс… — начала я, но в эту минуту к окну подошел Марк и позволил себе перебить меня.

— Миссис Рочестер, как вы думаете, — начал он совершенно серьезным тоном, — почему всегда воспевают в стихах глаза, грудь, губы — и ни слова о ногах?

— Не знаю…

— А по-моему, здесь какая-то проблема, — сказал Джон.

— Мне кажется, это совершенно не важно, — довольно резко прервала я, чтобы перевести разговор на другую тему.

— Может быть, может быть, — задумчиво произнес Джон. — Кто-то ведь приходит босоногим, — добавил он едва слышно.

Я с удивлением посмотрела на него. Глаза его были полны какой-то затаенной грусти.

— А теперь хорошо бы нам послушать какую-нибудь историю, — обратился ко мне Марк.

Я зажгла свечи и присела на ковер, разостланный на полу.

— Когда я была маленькой, мы часто рассказывали всякие страшные истории, — сказала я. — Всегда кто-нибудь говорил первую фразу, а я продолжала…

— Что же мне придумать? — спросил Джон.

— Что угодно.

Не отрывая глаз от его лица, я прислушивалась к стуку своего сердца.

— За далекими живописными холмами находился древний парк, — начал Джон Стикс глубоким, тихим голосом. — Этот парк был покинутым, не обозначенным ни на одной карте.

Я глубоко вздохнула. Вздрогнуло пламя свечи и качнулась моя тень на стене.

— В глубине этого парка находился замок, — проговорила я шепотом. — Это произошло несколько столетий назад…

Я видела, что Джон Стикс и Марк слушали мой рассказ, затаив дыхание. Это придало мне силы и пробудило воображение.

— В таинственной тени деревьев стояла каменная урна, — продолжала я, согретая их вниманием. — Густые ветви укрывали ее от непогоды…

В урне отражалось мерцание звезд, а тень от исполинского дуба, величественно торчащая из земли, была похожа на вход в подземелье.

Парк будто ждал чего-то или кого-то, кто должен был прийти. И действительно, послышались шаги… Это были шаги молодой матери, пришедшей из замка, чтобы броситься к стволу священного дерева…

Но в тени дерева стоял человек, не замеченный ею. Присутствия его здесь она даже не подозревала…

Он, выкравший в сумерках ее дитя из колыбельки и ожидавший здесь ее прихода час за часом, был ее мужем, привлеченный домой издалека мучительными снами.

Он, прижав лицо к стволу дерева, слушал, затаив дыхание, ее молитвы.

Этот человек очень хорошо знал душу своей жены. Он знал, что она непременно придет сегодня к этому дубу. Он видел это во сне. «Она должна прийти сюда, чтобы здесь искать свое дитя!» — думал он.

Шумели листья и ветки, предостерегая молящуюся, ночная роса падала ей на руки. Но женщина опустила взор, чувства ее были глухи, глаза — слепы. Мучила тоска о пропавшем младенце.

Женщина молилась, а тот, кто слушал ее слова, обращенные к Господу, хотел быть безжалостным палачом.

И мольба несчастной все яснее превращалась в признание…

«Не обвиняй меня, Господи! Прости женщине прелюбодеяние…» — плакала она…

И тогда громко застонали замшелые ветви дуба. Порыв ветра промчался по парку.

И снова наступила тишина…

Я смотрела на Джона и будто бы читала в его сердце свой рассказ, как позднее прочла свою судьбу…

Пламя свечи трепетало между нами.

— Молящаяся у старого дерева женщина упала, — прошептала я, — и лежала, словно скованная сном.

Тогда тихо-тихо повернулась каменная крышка, руки человека белели во тьме…

Они медленно, беззвучно ползли по краю урны.

Ни звука не было слышно во всем парке.

Но вот неверный луч месяца осветил орнамент на урне, где возник горящий ужасный глаз, который уставился в лицо мужчине.

Тот, подгоняемый ужасом, помчался через парк. Треск деревьев испугал молодую мать…

Затем шум стал слабее… Замер…

Но женщина, уже не обращая на это внимания, прислушивалась в темноте к какому-то другому, едва слышному звуку. Как будто бы это был тихий плач… Где-то совсем рядом.

Она, затаив дыхание, вслушивалась. Кровь в ее жилах бурлила… Женщина слышала каждый шорох. Слышала, как скребутся жучки в коре деревьев, как колеблются на ветру чахлые ростки и травинки…

Между тем плач, звучащий высоко вверху и расстилающийся внизу, становился громче.

Руки женщины похолодели от ужаса.

«Господи! — взмолилась она. — Помоги найти его!»

В отчаянии она бросилась на поиски ребенка. Но шум ее первых же шагов заглушил тихий плач, и она остановилась, как вкопанная.

Снова услышала она свое дитя. Лунный свет прорвался сквозь кроны деревьев и фосфорическим потоком низвергся на урну, как белый мрамор.

Тени деревьев указывали: здесь, здесь твое дитя, разбей камень. Скорей, скорей, пока оно не задохнулось!

Но мать не видела и не слышала.

Отблеск света обманул ее. В беспамятстве бросилась она в чащу, до крови царапая руки, оставляя на кустах клочки одежды. Ее душераздирающие вопли летели по парку.

Она обезумела и умерла в ту же ночь, и дитя задохнулось, и никто не нашел маленького трупа. Урна хранила его, пока тот не превратился в пыль…

С той поры деревья в парке засохли, также и старый священный дуб.

Никогда больше они не сказали ни единого слова любви…

Я окончила рассказ, вытирая с лица слезы.

Джон Стикс и Марк наградили меня громкими аплодисментами.

— Великолепно, миссис Рочестер! — воскликнул Марк. Джон Стикс с грустью и нежностью смотрел мне в глаза.

— Спасибо, — прошептала я, — спасибо… Я хотела бы, чтобы вы с Марком приезжали сюда почаще…

— Нам это тоже понравилось, — улыбнулся Марк. — Однако пора расходиться… Спокойной ночи, миссис Рочестер!

— Спокойной ночи!

Не обмолвившись ни единым словом с Джоном Стиксом, мы расстались.

Мысли и чувства в тот день переполняли меня и столь утомили, что я мгновенно уснула.

На следующее утро я встретила Джона Стикса возле дома. Он запрягал свою лошадь.

— Вы спасли мне жизнь, мистер Стикс, — неуверенно произнесла я.

— Нет, просто тигрица не хотела есть, — улыбнулся он.

— Так… вы думаете, я не была… в опасности? Обиженная его холодностью и равнодушием, я сразу же разволновалась.

— Нет, конечно, — ответил Джон Стикс. — Возьмите это в подарок.

Он протянул мне книгу.

— Что это?

— Это стихи.

— Да… я вижу…

— Стихи моего любимого поэта Джона Китса… Мы здесь платим тем, кто рассказывает нам истории, — добавил он с небрежностью.

— Очень красивая книга, — сказала я. — Но я рассказываю свои истории бесплатно. А ваш подарок слишком хорош.

Я хотела вернуть ему книгу. Но он отвел мою руку:

— Возьмите, миссис Рочестер!

Не глядя на меня, он ловко вскочил в седло.

— Будьте осторожны! — сказала я. Он повернул ко мне лицо и спросил:

— Может быть, вам называть меня Джон? Я смутилась и опустила глаза.

— До свидания, миссис Рочестер! — донеслось издали. Я смотрела ему вслед, до боли сжимая в руках книгу.

Смотрела до тех пор, пока он не скрылся за высокой скалой.

Наступил недолгий сезон дождей.

Воспользовавшись непогодой и одиночеством, я тщательно занялась изучением книг, которые одну за другой брала из комнаты, где раньше жил Джон Стикс.

Постепенно перед моим внутренним взором стал раскрываться мир этого человека, сложный, полный печали и в то же время кристально чистый, как глаза ребенка.

После долгой отлучки вернулся мой муж.

Он вернулся так же незаметно, как и уехал. Не поздоровавшись со мной, он тотчас стал заниматься какими-то неотложными делами, бумагами, кредитами и счетами…

Наше общение сводилось к очень простым вещам: разговорам о погоде, о росте чая, иногда я пыталась увлечь его воспоминаниями об Англии, о наших общих знакомых, и тогда в его глазах проскакивала та искра теплоты, которая когда-то сблизила нас.

Однажды утром в дом вошла женщина-индианка. Лицо ее было скрыто покрывалом.

Подойдя ко мне, она бросилась к моим ногам:

— Помогите мне! Помогите, пожалуйста! — закричала женщина. — Я родила троих сыновей, и боги забрали их всех, а напоследок и моего мужа…

— Но что я могу сделать? — воскликнула я, помогая ей подняться.

— Мой сын болен! Вы когда-то лечили в доме, здесь, его ногу…

— Подождите, как имя вашего сына?

— Рао…

— Конечно, я его помню! Где же он теперь?

Женщина заплакала:

— Возле дома.

Я выбежала на крыльцо. У порога стоял Рао. Я взглянула на его распухшую ногу и ужаснулась:

— Тебе немедленно нужно в больницу!

Но мальчик будто не слышал моих слов. Я обняла его за плечи и заглянула в глаза.

— Ты слышишь меня, Рао?

— Да, миссис… Но я не пойду в больницу…

Женщина снова заплакала.

— Помогите, помогите мне, я знаю, вы можете помочь… О, мой сынок, дитя моего сердца… Помогите мне… Я не знаю, как говорить с сильными мира сего…

— Но вашему сыну нужно идти в больницу! — попыталась объяснить я.

— Больницы больше нет, — сказал Рао.

— Кто тебе это сказал?

— Наши люди были там и ушли… Туда ходить нельзя. Это значит, что пути туда нет и больницы — тоже…

— Эти ваши люди — просто глупцы! — не выдержала я. — А тот сумасшедший жрец, что заставил их сделать это, ничего не смыслит…

— Понимаете, — снова запричитала женщина, обнимая мои ноги, — понимаете, они все говорят, что лекарства заколдованы, что все, кто примет их, — умрут и души их отправятся к дьяволу…

— Но как это может быть? — нервно засмеялась я. — Откуда и кто знает, какая сила заключена в лекарстве!

Но женщина не слышала моих слов. Она рыдала и покрывала поцелуями мои ноги.

Тогда я снова обратилась к Рао.

— Послушай, Рао… нога будет вести себя так, как ей захочется… Но если ты пойдешь в больницу, я уверена, это будет мудрый поступок… А мудрого человека я взяла бы к себе в дом…

— А сколько мне будут платить здесь? — неожиданно спросил мальчик.

Мне едва удалось сдержать улыбку.

— Ну… больше во всяком случае, чем ты зарабатываешь сейчас…

С минуту помолчав, Рао сказал:

— Я пойду в больницу.

Женщина, издав вопль подступившей к сердцу радости, поцеловала мне руку:

— Спасибо, спасибо, — забормотала она. — Боги услышали мои молитвы… Я родила троих… и детей моих Боги забрали… Спасибо вам, миссис…

Я попросила Раджа проводить их в больницу и каждый день стала читать молитву за спасение Рао…

Снова наступила жара.

Я проснулась в совершенной темноте ночи и услышала, как мистер Рочестер, не зажигая свечей, стал одеваться с необычной для него сноровкой человека, обладающего глазами кошки и ногами мышонка.

Все это было похоже на приготовление к отъезду или к тайной прогулке…

Я следила за ним, сдерживая дыхание.

Он постоял несколько минут в глубоком раздумье, как будто чему-то улыбаясь, затем подошел к окну и долго, с напряжением, слушал стрекотание цикад. Затем он отворил дверь; я слышала, как он спустился по лестнице. И вышел из дома. Через несколько минут я услышала, как слабо заржала его лошадь. Наверное, он потянул ее за собой.

Я подняла голову, встала и подошла к окну. Вместе со мной смотрела ночь.

Прошло несколько часов. Я, наконец, услышала знакомый стук копыт и легла в постель.

Через минуту в комнату тихо вошел муж. Он зажег свечи и стал укладывать свои вещи в кожаный чемодан. Я лежала, боясь пошевелиться. Странное оцепенение сковало мое тело.

В комнате горели две свечи. Одна у окна, другая у противоположной стены.

Наконец я не выдержала.

— Почему ты не сказал мне, что уезжаешь? — спросила я.

Мистер Рочестер вздрогнул. Мой вопрос застал его врасплох.

— Потому что ты не очень-то интересовалась моими делами, Джен, когда мы встретились… в последний раз…

— Но я не хочу, чтобы ты слова уезжал! — воскликнула я с горечью. — Неужели тебе со мной так плохо?

— Плохо? — повторил он. — Я вовсе и не собирался заниматься с тобой проблемами фермы… Но эта земля… не оправдала моих надежд… В этой стране достаточно, конечно, природных и прочих ресурсов… это, конечно, хорошая страна… Но земля, то место, где сейчас находится наша ферма, не будет давать прибыли. Вождь племени сказал, что вчера по звездам увидел грозящие этой земле стихийные бедствия: наводнения, пожар… Словом, Джен, я должен позаботиться о новом вложении денег. На более благодатной почве…

— Да, да, — повторила я едва слышно. — Именно поэтому ты хочешь оставить меня одну…

— Джен, вчера в мужском клубе было собрание… Все об этом говорят… Барон Тави предложил мне свою помощь…

— Да, да… Барон Тави…

Я глубоко вздохнула.

Мистер Рочестер, сжалившись надо мной, обнял меня за плечи.

— Джен… Как хорошо, что ты со мной, — сказал он.

Я вздрогнула.

— Больше так никогда не говори со мной, Эдвард! — сказала я.

— О Господи! — простонал он. — Почему?

— Понимаешь в чем дело, — начала я как можно более спокойнее. — Я не принадлежу больше тому миру, в котором живешь ты… И о котором ты мечтаешь… И даже отдаленная возможность этого исключена… Ты давно не говорил со мной по-настоящему… Не знал, что творилось в моей душе… Я устала от того общества, в котором мы с тобой жили… И теперь… — слезы душили меня, — словом, прошу тебя, смотри на меня как на монахиню… впрочем, ты и так это делаешь… Смотри на меня, как на человека, который отринул все радости, отказался от счастья, оставив себе лишь работу… на этой ферме…

— Гм, — удивился мистер Рочестер. — Можно я закурю?

Я кивнула, и он зажег сигару.

— Я рад, что смогу принять участие в торжественной церемонии, Джен, — произнес он.

— Какой церемонии?

— Твоего пострижения в монахини. Но я думаю, что этого не случится.

— Почему же?

Он что-то пробормотал, не вынимая сигары изо рта. Потом поднял на меня глаза.

— Готов поручиться, Джен, ты не примешь вновь постриг. Я знаю тебя, Джен, я знаю…

Я сцепила руки на коленях.

— Но ведь ты знаешь, что мне будет плохо без тебя. Как, по-твоему, я буду спать, не зная, где ты и что с тобой… Я ничем не смогу облегчить твои муки… Ну, пожалуйста, не уезжай!

Мистер Рочестер несколько минут вертел в руке сигару, а потом сказал:

— Джен, мне хочется, поверь, чтобы даже тень огорчения миновала тебя. Долго ли я буду отсутствовать? Я и сам не знаю…

— Мне будет очень тяжело без тебя… Может быть, ты возьмешь меня с собой?

Мистер Рочестер долго раздумывал.

— Вот что, — заявил он, поднимая голову, — мы лучше поедем вдвоем… когда… я найду место… у нас будет много денег…

Я улыбнулась, закрыв глаза.

Мистер Рочестер наклонился и поцеловал меня. Это, по-видимому, прибавило ему решительности.

— Если я понадоблюсь тебе, — сказал он, — попроси кого-нибудь из слуг разыскать меня. А теперь усни. Почему ты не спишь сегодня так долго?

— Нет, — сказала я. — Я выйду и похожу немного. Как душно… мне душно… Мне душно и я не знаю, отчего это. Мое сердце торопится и стучит…

Я потянулась, стремительно обняла мужа, спустилась по лестнице в сад.

Торжественный мрак скрывал землю. Ночь дышала безмолвием; полное, совершенно чистое, как ключевая вода, молчание стерегло землю, бесконечно затопив мир, уходило к небу и царствовало. В нем созвездиями толпились невидимые деревья, их цветы кружили голову тонким, но сильным запахом, щедрым и стойким, волнующим и привольным, влажным и нежным, тревожили миллионами воздушных прикосновений.

Я бессознательно остановилась в глубине сада. Руки мои прильнули к горячему лицу и медленно опустились. Неугомонно стучало сердце, немой голос его не то звал куда-то, не то спрашивал. Я снова прижала ладони к груди и, сама не зная чему, рассмеялась.

Наверное, недолго простояла я, но уже показалось, что нет ни дома, ни земли под ногами, что бесконечно добрая пустота вокруг, а я вновь стала маленькой и беззащитной, и от этого мне сделалось весело.

Чуть слышный призрачный звон ночи пришел ко мне из бархатных глубин мрака — звон маленьких индийских колокольчиков, пение земли, взволнованная жизнь крови.

Звон шел волнами ко мне, я стояла недвижная, улыбаясь всем телом, чем-то растроганная, благодарная неизвестному. Я испытывала желание стоять так вечно, и дышать и трогать свое сердце — оно ли это стучит. Оно влажное и теплое, я и сердце — и никого больше…

Вдруг позади себя я услышала чей-то вздох.

— Это ты, Эдвард? — спросила я. — Это пришел ты. Я успокоилась, и мне хорошо. Иди… Я сейчас вернусь.

Но это был не Эдвард Рочестер.

— Кто это? — воскликнула я.

Глухая боль внезапного женского страха кольнула в сердце. Едва слышно я прошептала:

— Неужели вы, мистер Стикс? Нет, мне просто послышалось. Из мрака вышел Радж. Он кивнул мне и протянул свою руку.

— Не беспокойтесь, миссис Рочестер. Пока здесь Радж, вам ничто не грозит… И ваших тайн никто не услышит. Это ваша рука, — добавил он, сжимая мою руку смуглыми пальцами. — Ваша белая рука, а это — рука Раджа.

Он улыбнулся и проводил меня в дом.

После отъезда мистера Рочестера я усиленно занялась чтением книг Джона Стикса и рисованием. Тоска по духовной пище, скопившаяся в моем сердце, вырвалась наружу, с потрясающей силой всколыхнув воображение. Складывались стихи, образы.

Запасясь карандашами, красками и бумагой, я обычно уходила в глубь леса. Иной раз с высоты гор запечатлевала пейзажи удивительной волшебной страны.

Отсюда, с высоких базальтовых утесов, виднелась далекая полоска моря. И самым сокровенным моим желанием стало увидеть этот волнующий простор. Я рисовала море так, как себе его представляла, таким, каким оно было описано в книгах, которые я читала.

Долгое время я была полностью предоставлена самой себе. И это было мне очень по душе. Лишь иногда с короткими визитами ко мне приходили слуги, но, получив указания, касающиеся работы на ферме, они быстро исчезали, несколько раз верхом приезжала ко мне Ханна. Пожалуй, кроме нее, других подруг у меня не было. Впрочем, это никогда не являлось чертой моего характера — иметь много друзей…

Душа моя, как бы заново переродившаяся здесь, под южным палящим солнцем, искала новый, указанный ей звездами, путь. И я повиновалась ей, прислушиваясь к ее тревожному трепету.

Наступил день, когда от мистера Рочестера пришло письмо, в котором он высказывал пожелание увидеть меня и просил Раджа и других индусов способствовать моему скорейшему прибытию.

Выслушав это известие, Радж глубоко задумался.

— Там, где сейчас находится ваш муж, миссис Рочестер, — сказал наконец он после долгого молчания, — не место женщине… такой, как вы… Я не понимаю, как мистеру Рочестеру могла прийти в голову такая мысль…

Однако другого выхода у нас не было. В письме не излагались причины, из которых вытекало решение. И через неделю мы отправились в путь.

В течение десяти дней пятеро замкнутых, молчаливых индусов сопровождали меня. Этими людьми руководил Радж. Путешествие наше укладывалось на своеобразной карте индусов в несколько линий, в которых я не понимала ничего. Какими-то сложными знаками помечались стоянки, опасные места, ущелья. От периферии карты они стягивались, кружась, к некоему центру.

День и ночь двигались мы в знойных песках, переходили горные кручи, и моя душа, искавшая опору для себя в этом путешествии, затосковала, подойдя к мрачной черте.

День за днем мы глубже и глубже проникали в горы, у нескольких моих спутников началась лихорадка. У Раджа, волокущего на своей спине поочередно то одного, то другого из изможденных спутников, оказалась светлая и чистая душа, готовая на жертвы ради спасения ближних.

В тени больших лесов, по дубравам, пушистым и перистым от папоротников, вверх по голым склонам гор, скользким от сожженной солнцем травы, а затем вновь в прохладе лесов, неутомимо шагал Радж.

В сумерках, оглядываясь на гигантские хребты, оставленные позади, Радж намечал новые переходы, а иногда, задержавшись на вершине какого-нибудь перевала, со страстью протягивал руку к ослепительно белому солнцу.

На рассвете застывшая голубизна неба вспыхивала буйным пламенем, и мне иногда удавалось запечатлеть это чудо на бумаге.

Через несколько дней мне показалось, что мы сбились с дороги.

— Радж, — обратилась я к своему провожатому, — нельзя же все время идти только прямо… Мы могли бы, наверное, держаться какой-нибудь тропы или дороги…

Но Радж, как истинный индус, не мог не шагать напрямик по косогорам или крутым осыпям. Он объяснял мне, что человек, выросший в горах, как он, способен угадывать направление.

Таким образом, задыхаясь, мы должны были карабкаться в гору еще и еще, обходить по краю обрывы, спускаться лесом на дорогу.

Под холодным лунным светом мы поднялись на перевал, вышли на травянистые склоны и, пройдя через лес, снова попали на луга.

Я совершенно отчетливо почувствовала, что мы заблудились.

Радж, взойдя на новый холм, вдруг заметил, что какой-то рог у дальней горы чуть-чуть изменил очертания… И нам нужно было идти прямо…

В конце концов мы вступили в совершенно обособленный мир — обширную долину, где высокие холмы, казалось, были сложены просто из щебня, или отбросов с горных отрогов…

Дневной переход по этим местам совершенно измотал меня.

— Радж! — воскликнула я. — Мы с трудом огибали эту гору… И что же?.. Она оказалась лишь горкой… — голос мой сорвался.

Радж молчал.

Округлый луг, когда мы взбирались на него, оказывался просто складкой земли, за которой следовала другая такая же складка, третья…

— Наверное здесь обитают боги, — сказала я, подавленная тишиной и причудливыми тенями облаков, плывущих во все стороны и тающих после дождя. — Это не место для людей, Радж!

Радж присел на землю и пробормотал:

— Очень давно это было… Всевышнего спросили, вечен ли мир. На это он не дал ответа… Но я знаю, что это настоящие горы… И мы идем по верному пути…

Мы разбили палаточный лагерь, решив остановиться здесь на ночлег. Изнуренные долгой ходьбой и лихорадкой, некоторые из индусов не могли продолжать путь, и Радж решил просить помощи у Всевышнего. Ночью он зажег несколько костров. Окутав голову, сидел Радж у дымящегося костра. Из его глаз текли слезы, он ужасно потел, но с усердием подбрасывал в огонь ветки, чтобы тот не погас. Дым был единственным спасением от несметного количества насекомых. Время тянулось медленно. Где-то вверху раздавалось громкое: «ки-и-и!» Это был крик павлина. Издали слышалось глухое рычание…

Я слушала таинственные голоса.

От костра доносились стоны, вздохи индусов, бормотание.

Радж, глубоко вздохнув, сложил руки у лба и тихо запел:

Его простертая рука в крайнем утомлении не могла шевельнуться. И все же он приближался, приближался, несмотря ни на что, к божественной бездне неба.

Это была песня благостная и хрупкая, сильная и нежная, как слоновая кость. Мне казалось, что вместе с этим высоким смуглым индусом пели сами воздушные сферы…

Лиц остальных индусов я не видела, я слышала только один голос. Он стал звонким и властным, путеводной была его песня, открытой вечности, открытой покою, ибо лишь покой указывает путь. Лишь покой. Лишь единственный миг покоя открывается бесконечности, один-единственный миг жизни, простертый до целого, простертый до круга, я это понимаю только сейчас…

А тогда… тишина наступающей ночи затягивала светлым шелком купол неба.

Не в силах противостоять нахлынувшему чувству, я села ближе к огню и, вместе с поющим Раджем, стала читать едва слышно слова, которые знала наизусть… Слова, звучащие здесь, под бескрайним звездным небом, как песня, божественная песня любви и скорби. Это была седьмая глава от Матфея.

— И пошел дождь. И родились реки, и подули ветры и устремились на дом тот, и он не упал, потому что основан был на камне.

А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке.

И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот, и он упал, и было падение его великое.

И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению его.

Ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи.

Когда же сошел Он с горы, за Ним последовало множество народа…

В палаточном лагере все спали уже несколько часов, как вдруг раздался страшный концерт, доносившийся, по всей видимости, из долины.

Мягкое рычание сопровождалось мяуканьем, похожим на кошачье, но более звонким и громким. В ответ снова раздался рык, еще более приглушенный.

Наши буйволы протяжно замычали, сбиваясь в кучу.

— Ты слышишь эту дикую музыку, Радж? Что случилось? — закричала я.

— Это рычание, миссис Рочестер, в точности похоже на рычание тигра, — ответил Радж.

— Кажется, что крики несутся из долины?

— Да, это так.

— Как странно, — прошептала я.

— Благоразумнее будет посмотреть, что там происходит, — ответил Радж. — Хотя по голосу я слышу, что это тигрица. Она хочет скорей порезвиться, чем утолить голод.

— Я полагаюсь на тебя, Радж! — сказала я. — Будь осторожен. Возьми на всякий случай ружье, надо быть наготове.

Радж пересек долину и скрылся в зарослях. Боясь оставить его одного без помощи, я осторожно последовала за ним. Буйволы протяжно мычали, чувствуя хищного зверя.

Раздвигая ветки, я вдруг увидела огромную кошачью морду. Тигрица, не заметив меня, прошмыгнула через заросли, и в два прыжка оказалась возле буйволов.

Где-то рядом раздалось рычание еще нескольких тигров.

«Они зарежут наших буйволов, и нам ни за что не выбраться отсюда!» — пронеслось у меня в голове.

Раздался резкий кошачий крик и я увидела, как огромная тигрица напала на самого сильного буйвола, который тянул нашу повозку.

Буйвол дико взвыл, другие сбились в кучу.

Забыв об осторожности, я бросилась спасать буйволов.

— Радж! Где ты! Радж! — кричала я.

Тигрица, услышав мой голос, резко повернула голову.

Я в тот же миг схватилась за висевшую передо мной ветку, сломала ее с силой, которую сама не могла предположить в своем тщедушном теле, и, бросившись на тигрицу, принялась стегать ее, гневно восклицая что-то, не имеющее смысла.

И что поразительно, вместо того чтобы разозлиться на подобное обращение, тигрица тут же успокоилась и ее рычание стало не таким грозным.

— Убирайся! Убирайся! — закричала я.

В это мгновение рядом раздался выстрел.

Радж и двое индусов оттащили мертвую тигрицу от буйволов.

Затем Радж подхватил меня на руки и отнес в палатку. Все тело мое было в кровоточащих ранах. Остатками воды индусы промыли их.

— У вас идет кровь, миссис Рочестер, — тихо сказал Радж. — Надо быть осторожней с этими щепками… У нас теперь нет вола…

— Что же мы будем делать, Радж? — спросила я. Радж, помолчав, сказал:

— Вы очень смелая женщина, миссис Рочестер. Я никогда не видел такой женщины. Но — будьте осторожней. Господь еще играет с нами.

Больше я ничего от него не услышала. На следующее утро, босые и изможденные, мы пересекали знойную пустыню.

Запас воды был исчерпан, индусы падали от лихорадки.

— Куда мы идем, Радж? — спросила я. — Когда кончится этот путь?

— Не знаю, — глухо ответил индус.

Собрав последние силы, я стала молиться Господу. И чудо свершилось.

У самого горизонта показались всадники.

— Что это? — спросила я у Раджа. — Ты видишь?

— Да…

— Радж! Ты действительно видишь?!

Почти так же, как и в тот раз, когда я выглянула из вагона, мчащего меня по Индии, и впервые среди знойной пустыни увидела Джона Стикса, он предстал передо мной снова. Я увидела смутные очертания коней; не рассмотрев лиц всадников, я сердцем угадала, что это был Джон.

— Неужели я сплю среди белого дня, — пробормотала я, протирая глаза.

На белом песке слились тени.

— Миссис Рочестер, — услышала я знакомый печальный голос. — Как вы себя чувствуете?

Превозмогая слабость, я улыбнулась:

— Спасибо, мистер Стикс…

Он поднес флягу к моим потрескавшимся губам и вытер влажной ладонью мне лицо.

— Я еду к мужу, — произнесла я, едва ворочая языком. — Но мы заблудились, и теперь Господь внял моим молитвам…

Я закрыла глаза.

Перелив всю воду в мою флягу, Джон Стикс положил мне в ладонь небольшой предмет, напоминающий карманные часы. Это был компас.

Подозвав Раджа, он объяснил, как пользоваться компасом, и точно так же, как и в первый раз, сев на коня, растворился в мгновение ока среди песков.

— Через три дня вы будете у мужа, — донесся до меня голос Джона.

У меня был компас, который мне подарил Джон. Он сказал сверяться с ним. Лишь потом я поняла, что мы шли разными путями… Может быть, он знал это тогда, а я — нет… Но земля создана круглой… И мы не могли смотреть далеко вперед.

Все чаще в своих снах я стала видеть уходящее вдаль пространство пустыни, насыщенное воспоминанием, призрачное от воспоминания, оно то просветлялось, то затуманивалось, наполненное всеми образами земного бытия.

Белый песок, наполненный сумятицей земных голосов, дурманом, мукой, томлением, тишиной берегов и трепетных полей, исчезающих горных вершин…

О вершины! Обители одиночества Индии! О равнины, обители многолюдных городов! Сон и явь, покоящиеся друг в друге, готовые к пробуждению.

И он тоже ждал… Да, он ждал и внимал немоте пылающих под раскаленным солнцем песков. Но ни одна птица не пересекала просторов, в которых парило его одинокое сердце…

Когда мы добрались до горного озера, рядом с которым располагался палаточный лагерь моего мужа, солнце клонилось к горизонту.

Мистер Рочестер взял меня за руку, осторожно, как ребенка, снял с лошади и сказал:

— Все будет так, как тебе хочется, Джен.

Утром он показывал мне источники, окутанные паром.

— Это места, где можно купаться, Джен. Да, да… Уже сегодня… А затем я хотел бы построить здесь гигантский курорт… Можешь себе представить, какие это деньги, Джен?

— Тебе действительно хочется в это вкладывать себя? — спросила я.

— Хочется? Конечно, хочется! — воскликнул мистер Рочестер. — И ты мне будешь в этом помогать!

Я побледнела. Странное впечатление произвела на меня его решимость.

— Ты хочешь сказать… — начала я.

— Да, — кивнул он, перебив меня. — Именно так. Отныне мы будем здесь вместе. Ты и я. Ничем другим заниматься я тебе не позволю, Джен, ты должна посвятить себя этому делу и ничему другому!

— Но как же ферма? — тихо спросила я, пытаясь скрыть свое волнение.

— Никакой фермы! — вскричал мистер Рочестер. — С фермой и с чаем покончено. Там все равно ничего не вырастет.

— Значит, ты не будешь помогать мне в ведении дел на ферме, да?

— Нет! Нет! Да и тебе не позволю этим заниматься. Мы больше не вернемся туда. Вещи твои привезет Радж, а пока…

Слезы душили меня. Не в силах больше сдерживаться, я разрыдалась.

— Я не должна думать о себе, — сказала я. — Но ты не понимаешь, Эдвард, что забираешь у меня последнюю возможность быть кому-то нужной… Эти индусы, больница, племя, — мне кажется, я им нужней, чем здесь… Кроме того, я хочу открыть там школу.

— Но ты должна думать не о них, а обо мне! — вскинулся мистер Рочестер.

Теряя почву под ногами, я затрепетала всем телом:

— Со всех сторон этих несчастных людей окружают страдания… Они ждут от меня помощи, а я учусь от них вере… Неужели я должна растоптать и это в себе, чтобы всю жизнь, где бы мы с тобой ни жили, у меня в ушах стояли стоны этих несчастных, зовущих меня на помощь? Ведь, Эдвард, никому от этого не уйти. И никогда не избавиться. Это цена, которую мы платили за то, что хотим быть счастливыми хоть на мгновение.

— Ну, ладно, — мистер Рочестер обнял меня за плечи. — Дорогая Джен, я понимаю тебя, хотя это жестоко с твоей стороны говорить о них, вместо того чтобы заботиться обо мне…

Он замолчал. Я разглядывала скалы.

— Скажи, Эдвард, — тихо спросила я. — Мы не говорили с тобой об этом давно… Как ты думаешь, я смогу родить ребенка?

— Джен?!

— Скажи, как ты думаешь, все будет нормально?

— Но я не знал, Джен… Прости… Он взял меня за руку.

Я призвала на помощь всю свою женскую хитрость, если такая мне была дарована Господом (да простит Он меня за это, ибо двигала мною любовь):

— Мне кажется, что я должна показаться врачу, — сказала я. — И если это подтвердится, позволь мне провести несколько месяцев в доме барона Тави, а не в этом палаточном особняке.

Мистер Рочестер растерянно улыбнулся.

— Конечно, Джен, о чем ты говоришь… Все будет, как ты хочешь…

Поблагодарив Господа всем сердцем, я предстала перед новым испытанием.

Обман перед мистером Рочестером был отчасти оправдан моей раскрывшейся для любви душой и отчасти дурным самочувствием.

Долгая дорога через горы стоила мне немалого.

Вернувшись в дом барона Тави, я переболела, как и все мои спутники, лихорадкой, но к этому еще присоединились страшные ноющие боли в пояснице. Не в силах дольше терпеть, я поехала к врачу. Его звали доктор Гент. Я рассказала ему о трудностях пройденного мною пути.

Он, внимательно выслушав, осмотрел меня и сказал:

— К сожалению, миссис Рочестер, вы очень простужены… И если вы хотите когда-либо родить ребенка, вам нужно немедленно ехать в Англию и лечиться.

— Неужели это так опасно? — воскликнула я.

— Вы очень больны, — повторил доктор Гент. — Вам нужно срочное лечение. Вы в нем нуждаетесь. Такой путь, который вы проделали, мог бы подорвать здоровье любого мужчины… А о вас нечего и говорить, — он посмотрел на меня поверх очков внимательным взглядом.

— А если я не вылечусь? — произнесла я неуверенно.

— Вы должны ехать скорее… Я дам вам лекарство. Оно снимет ваши боли, пока вы не доберетесь до Англии.

Итак, участь моя была решена.

По возвращении в дом я известила мистера Рочестера краткой запиской о своем отъезде. И однажды он вернулся, чтобы высказать мне свои соболезнования.

Прощание наше было недолгим. Мистер Рочестер, поцеловав меня, поспешил к своим вдохновенно бьющим из-под земли горным источникам.

Радж помог мне упаковать вещи.

— Не беспокойтесь, миссис Рочестер, — сказал он. — Ваш муж вернется на ферму через пару недель, а пока я без него управлюсь с делами… Мы все будем ждать вашего возвращения.

— Спасибо, Радж, — улыбнулась я, пожав его смуглую руку.

— Вы, может быть, хотели бы у меня еще о чем-то спросить?

— О чем, Радж?

— Я не знаю, мисс Рочестер.

Он опустил голову и, помолчав с минуту, сказал:

— Мистер Стикс приехал.

— Вот как? — я подавила глубокий вздох. Радж улыбнулся и сказал:

— Пойду принесу вам кофе.

Я вышла на веранду. Ступила на дорожку сада.

Ворота были открыты настежь. Я увидела запряженную лошадь Джона Стикса. И поняла, что он сам где-то здесь.

Всюду еще царила тишина утра. Птицы щебетали в кронах деревьев, цветущие ветви свисали, подобно гирляндам, украшающим индийских богов.

— Миссис Рочестер!

Джон Стикс уже стоял возле скамейки, ожидая меня.

— Простите, я слышал, что вы приехали… Мне очень хотелось увидеть еще раз ваше лицо.

Он сорвал покрытый росой цветок розы и протянул мне.

— Благодарю вас! — сказала я. — Вы уже вернулись домой?

— Да… Я привез с собой Марка. Он ранен. Я вздрогнула.

— Нет, нет, ничего страшного.

Мы присели на скамью.

— А вы? Как у вас обстоят дела? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Нормально…

— У меня где-то ваш компас…

— Оставьте его себе, — он улыбнулся с затаенной грустью. — Кроме того, я не знаю, куда идти…

Он вдруг замолчал. Птицы над нами продолжали распевать, деревья шептались.

С замирающим сердцем я поднялась со скамейки:

— Не смею вас задерживать, — сказала я.

Он осторожно коснулся моей руки:

— У вас все в порядке?

— Да. Позаботьтесь о себе, Джон, — тихо произнесла я.

— Но… мы когда-нибудь еще будем встречаться? Когда-нибудь вы будете рассказывать истории?

Он тревожно и печально смотрел на меня.

В моих глазах заблестели слезы:

— Когда я вернусь…

— Откуда? — воскликнул Джон.

Я, быстро освободив свою руку, подошла к калитке.

— Я имею в виду, когда вы вернетесь, — сказала я.

Он молчал, ожидая от меня объяснений. Но что я могла сказать? Ветер шелестел в листве, но я не ощущала его свежести, птицы пели в кронах деревьев, но я не слушала их.

— Прощайте же, — прошептала я и, сдерживая рыдания, вышла из сада.

В тот же день я села на поезд и уехала в Англию.

Я выехала в Англию.

Это было трудно и долго. Я ехала туда, чтобы вести войну со своей болезнью и… со своим сердцем, рвущимся в далекую Индию.

Я вернулась в дом, где когда-то жила со своими сестрами, Дианой и Мери. И там пыталась вспомнить краски Индии. Чистый лист бумаги был единственным пристанищем моей души. Я часто ходила вдоль берега реки… Но плеск холодных волн напоминал об Индии…

Англия стала мне чужой.

Проходили месяцы.

«Забудь! Забудь!» — слышала я иногда во взрыве ликующих голосов или стуке колес, но и само «забудь» предательски напоминало о том, что я хотела стереть.

Не любовь, не сожаление, не страсть чувствовала я, но боль… И нельзя было объяснить эту боль, ни даже понять ее.

Тоска губила меня. Куда бы ни приходила, ни приезжала я, в какое бы ни становилась положение у себя дома или в гостях, не было мне защиты от впечатлений, подтачивающих недра моей души. Они сверкали как молнии, иногда тихо и исподволь накладывали тяжесть на тяжесть, выщупывали пределы страданию.

Однажды, глядя на купол театра, я медленно подняла руку к глазам, чтобы закрыть видение, начинающее возникать в высоте… Высота закружилась, закружился, трепеща, и свод; внизу засветилась бездна. И в этой распахнутой настежь бездне я увидела лицо Джона Стикса.

Бледнея и улыбаясь, почти в обмороке, я уехала домой, и всю ночь не могла уснуть. Всю ночь в спальне моей горели свечи. Прислушиваясь к себе, как к двери, за которой, тихо дыша, стоит враг, я сидела или ходила, то смеясь презрительно, но таким смехом, от которого становилось еще глуше в сердце, то плача и трепеща. Я боролась со своей душой, готовой обратиться в крик.

— Довольно, — говорила я, когда вдруг несколько дней покоя и хорошего настроения давали уверенность, что бред рассеялся.

Но тут же, глядясь в зеркало, с внезапной тоской видела я, что в глубине за моим отражением шел задумчивый Джон Стикс.

Я гладила лошадь, но та, отвернув голову и задрожав, не шла, а топталась на месте. Животное, казалось, жило в этот момент моими нервами. И сердце мое билось, как копыта другой лошади били когда-то знойный песок Индии. И, опустив голову, стоял, спокойной рукой держа узду, Джон Стикс.

Проходили месяцы. За моими окнами с узорчатыми ширмами и тяжелыми занавесями сиял ослепительный морозный день.

Приближался праздник Рождества.

Я смотрела за окна на огромные снежные хлопья и вспоминала другой зимний день… Мерцающую зеленью залу моего детства…

Зеленые стены, ковры, мебель и пальмы в зеленых вазах. Тогда я впервые разглядела на картине, висящей на стене, обнаженную белую даму с отрубленными руками. Шел снег. Я спряталась в комнате за буфетом. За моей спиной поблескивали стеклянные графины и хрустальные бокалы. На картине были изображены белые, красные и желтые дома, выраставшие из синей воды. По воде плыли корабли. Но в тот вечер я впервые разглядела на картине обнаженную женщину в белом… Я много раз видела ее раньше, но никак не могла решить, считать ли ее чуточку живой и в таком случае немного опасной, хотя в то же время необъяснимо привлекательной…

Тогда обнаженная дама с отрубленными руками была определенно живой. Я это чувствовала нутром.

Под стеклянным колпаком тикали часы. К циферблату прислонился мужчина, играющий на флейте, а на маленьком камешке сидела золотая женщина. Когда часы били двенадцать, мужчина начинал играть на флейте, а женщина — танцевать.

Миссис Рид часто показывала своим детям, как работает механизм. Элизе, Джону и Джорджу Рид это очень нравилось, а мне было почему-то жалко флейтиста и даму, запертых под стеклянным колпаком.

На стене напротив висел, освещенный светом зимнего дня, портрет миссис Рид, молодой, почти девочки, в костюме Ифигении. От картины исходило удивительное сияние. Гостям миссис Рид всегда показывала эту картину, гордясь своим бывшим артистическим дарованием. Мне тоже нравилось смотреть на Ифигению. Нравились ее изящные руки, губы, глаза, широкий чистый лоб… Совсем не такой, какой был у миссис Рид. Так казалось мне.

Каждый Рождественский сочельник миссис Рид, вспоминая молодые годы, собирала в гостиной много народу и устраивала «Представление о Радостном Рождестве Христовом».

Бывал там и мистер Брокльхерст, директор Ловудского приюта. И множество других гостей со своими семействами.

Рождественское представление шло к концу.

Мария, Иосиф и дитя спали в своей хижине.

Играла небесная музыка.

Импровизированную сцену заливали потоки света, и медленно опускался Ангел в окружении Ангелов поменьше, одетых в белое… Эти роли исполняли обычно дети миссис Рид.

Мне же дозволялось читать две заключительные строки праздничного представления:

После этого занавес опускался под аплодисменты гостей. Затем все усаживались к праздничному столу.

Гости разбирали бокалы и счастливая миссис Рид, одаривая их кокетливой улыбкой, желала всем счастливого Рождества.

Когда Рождественский обед заканчивался, гости, притоптывая, потея, подпевая, водили хоровод. По традиции его возглавляла миссис Рид.

С растрепанной прической, она одной рукой держала за руку Элизу, в другой крепко прижимала свои широкие юбки. За Элизой шла поющая и хихикающая Джорджиана, за ней — мистер Брокльхерст, с лоснящимся от пота лицом… Следом за ними в общем потоке с шумом проносились остальные гости. Замыкала цепочку всегда наша нянька Бесси.

Хоровод устремлялся во все двери, дом ходил ходуном, позвякивали хрустальные люстры.

Наконец, смеясь и отдуваясь, гости располагались в гостиной миссис Рид, елку осторожно отодвигали к широкому дверному проему.

На подставку, на которой стояла елка, усаживался мистер Брокльхерст. Он открывал Библию и неизменно ровным монотонным голосом начинал читать Рождественское Евангелие.

Когда чтение оканчивалось, в детской начинался самый настоящий праздник. По традиции Джон, старший сын миссис Рид, проводил рождественскую ночь у своих двоюродных сестер и брата.

В детской рядом с каждой кроватью были кучей навалены рождественские подарки. Однажды в такую ночь Джорджиана и Элиза разбрасывали по полу подушки и одеяла. В этой импровизированной войне принимала участие и Бесси. Все кричали вразнобой. Одна из подушек лопнула, обрушив на комнату снегопад из перьев. Джорджиана, воспользовавшись случаем, исполнила танец снежинок, подпевая себе высоким фальцетом. Элиза бегала между гостиной и детской, преследуемая Бесси, и звала на помощь.

Наконец в комнату вошли миссис Рид и мистер Брокльхерст. Они пришли пожелать спокойной ночи детям. Бесси, смущаясь и хихикая, пыталась собрать перья огромным совком. Но у нее почему-то все валилось из рук…

Миссис Рид сама зажигала свечи и в присутствии мистера Брокльхерста читала вечернюю молитву. Элиза «и Джорджиана читали хором. Я повторяла за ними.

После этого все ложились спать.

Миссис Рид целовала всех по очереди. К моей постели она подходила напоследок, перед тем как удалиться вместе с мистером Брокльхерстом в гостиную.

Потом все стихало.

Однажды в Рождество я лежала на своей кровати и следила за пламенем свечей, я угадывала неясные очертания каких-то фантастических фигур.

— Элиза, свернувшись калачиком, сидела на матрасе, накинув на плечи одеяло, и неторопливо листала большую книгу, подаренную ей. На каждой странице этой книги была красивая цветная картинка с изображением балерин и музыкантов. При тусклом свете свечей они казались невыразимо прекрасными.

За окном завывала метель, в печи, за круглой дырой заслонки, тлели раскаленные угли. Шумели деревья в парке. Потом снова становилось тихо.

Я лежала и прислушивалась к голосам, доносящимся из гостиной. Часы уже били несколько раз. А я все лежала и с закрытыми глазами прислушивалась к стуку своего сердца, к дыханию Джорджианы и Элизы.

Наконец, почувствовав, что миг настал, я осторожно встала с кровати, усадила свою единственную тряпичную куклу на подушку. На цыпочках прокралась к стоящему на столе подсвечнику…

По телу моему побежали мурашки, но не потому, что в комнате было холодно… Отодвинув ящик одного из комодов, я вытащила чистую белую прозрачную ткань и набросила на свое дрожащее тело.

Поставив подсвечник возле своей постели, так, чтобы резкий лунный свет не вытеснял теплого освещения, я осторожно улеглась, окутанная прозрачным светящимся локоном. Негромко, но протяжно, я начала причитать:

— Она лежит на постели, прекрасная девушка, бедняжка Арабелла, не ведая, что ее ожидает!.. Она одна в целом доме… о-о!

Мои причитания разбудили Джорджиану. Она тихонько вылезла из кровати и села, босая, рядом со мной, зачарованная и напуганная прелестной сценой и моим загробным голосом.

— Кто это появился там при двенадцатом ударе башенных часов замка? — зашептала я. — Мне страшно-о-о! Что это за ужасная белая фигура спускается к моей кровати по лунным лучам?! О! Это моя покойная мать! Это ее дух! Она пришла, чтобы…

С криком ужаса проснулась Элиза.

Не успела я потушить свечи и сбросить с себя белое одеяние, как дверь открылась и в комнату вошла миссис Рид с распущенными, сбившимися на затылке волосами.

— Чем ты здесь занимаешься, Джен? — спросила она. — Ты что, с ума сошла?

Миссис Рид уже собиралась выйти из детской, но тут, будто влекомая чьей-то невидимой рукой, я встала с постели и, выпрямившись во весь рост, открыла перед ней свою тайну.

— Боже! Джен! — воскликнула миссис Рид. — Что это ты надела?

Но отступать было поздно. Забравшись на кровать, я стала такого же роста, как и миссис Рид. И, пристально глядя в ее испуганное лицо, не моргнув глазом, я прочла:

Миссис Рид была вне себя от ярости и изумления. Такой дерзости она от меня не ожидала.

— Когда ты это выучила, дерзкая девчонка? Где ты берешь, откуда вытаскиваешь книги?!

Но мне было уже все равно. Я победила, И никакое на свете наказание не могло сравниться со сладостью моего самоутверждения.

Это произошло в Рождественскую ночь…

Я снова дотронулась пальцами до оконного стекла и увидела в нем знакомый и грустный взгляд.

— Джон! — прошептала я, сдерживая слезы. — Джон… Я скоро вернусь…

К двенадцатому часу рождественского праздника я вернулась в Индию.

Стоило мне сойти по знакомой белой, сверкающей лестнице вниз, пересечь веранду и оказаться в глубине украшенного разноцветными гирляндами парка, как настроение мое мгновенно изменилось.

Смехом, теплом и любовью встретили меня мои старые друзья.

— Добро пожаловать, миссис Рочестер! — услышала я знакомый голос Раджа. Он широко улыбнулся и крепко пожал мою руку. В ту же минуту рядом со мной оказался смуглый красивый юноша. Он учтиво поклонился и я узнала в нем маленького Рао.

— Боже мой, Рао, неужели это ты?

— Да, миссис. Я теперь работаю в доме — поваром. Вокруг гремели бубны, гудели рожки, парк возле мужского клуба был полон людей. Играл оркестр.

Вскоре я увидела мистера Рочестера с тремя дамами. Он был в отличном расположении духа. Дергая щекой, заложив руки в карманы и покачиваясь на носках, мистер Рочестер смеялся. Одна из дам касалась его руки сложенным веером, две другие переглядывались между собой, время от времени хохотали.

Не испытывая никакого смущения или досады, я поздоровалась с мистером Рочестером. Он совсем по-дружески осведомился о моем самочувствии и улыбнулся так, словно мы расстались несколько часов назад.

— Пойдем выпьем, Джен, за нашу встречу! — сказал он.

Но не успела я принять его предложение, как одна молодая дама, подхватив меня за руку, быстро заговорила со мной по-английски, но с каким-то жестким акцентом. Я была крайне удивлена, узнав в ней свою юную подругу Ханну.

— Ханна! Ты прелестно выглядишь! — воскликнула я.

— Вы тоже! — кокетливо улыбнулась девушка.

— Как твои дела?

— Хорошо. Я собираюсь устроить ферму так же, как вы, миссис Рочестер. Я хочу быть такой, как вы. Можно я зайду к вам как-нибудь?

— Конечно!

Высокий смуглый индус взял Ханну под руку и они исчезли в толпе.

Я желала радости в эту Рождественскую ночь, я ждала счастливой встречи, — во мне поднималась жажда торжества.

Ничего другого, как вы догадываетесь, читатель, кроме встречи с Джоном Стиксом, — я не искала. Я жаждала этой встречи, как веселого плеска майского серебряного ручья, как вселенского чуда…

В парке, под куполом ясного звездного неба, проходя мимо оброненной кем-то розы, я подняла ее на счастье и быстро загадала, если в цветке будет четное число лепестков, я увижу сегодня Джона…

Обрывая их в зажатую горсть, я заметила, что на меня смотрит пара черных глаз.

— Что вам ответил цветок? — с улыбкой спросил Радж.

— Ничего, — сказала я.

И поспешила в залу, наполненную людьми; там играла музыка.

Стены были обиты зеленым муаром, углубления резного мраморного пола — заполнены отполированным серебром. На стенах отсутствовали зеркала и картины. Окон не было, в нишах стояли статуи.

Примерно треть пространства занимали столы, покрытые белейшими скатертями, — столы-сады, так как все они были украшены ворохами свежих цветов. Столы были расставлены в виде четырехугольника, пустого в середине, с проходами внутрь. На них сплошь, подобно сказочному узору, сверкали золотыми и серебряными гранями дивные вазы, кубки. На широких блюдах лежали редкие плоды. Вокруг столов были расставлены легкие кресла, обитые оливковым бархатом. На равном расстоянии от углов четырехугольника высоко вздымались витые бронзовые колонны с гигантскими канделябрами, в них горели свечи.

Свет был так ярок, что из самого отдаленного места я различала с точностью черты людей, можно сказать, что от света было жарко глазам.

Одни рассаживались за столы, двигая кресла и смеясь, другие танцевали. Третьи степенно прогуливались, переходя из парка в залу и обратно.

И вдруг я увидела Джона. Сердце мое забилось. Ноги задрожали и в глазах засверкали слезы.

Он увидел меня и, прервав беседу, подошел.

— Мне сказали, что вы ездили домой в Англию? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Мне приятно снова видеть вас.

— Мне тоже, мистер Стикс… А где ваш приятель Марк?

— Он болен…

— Да?

— Нет, ничего серьезного…

В эту минуту к нам подошел мистер Рочестер с теми тремя дамами.

— Привет, Джон! — сказал он. — Может быть, пойдешь выпьешь с нами?

Мистер Рочестер взял меня под руку и привлек к себе.

— Да нет, мне пора идти, — ответил Джон.

— Может быть, в другой раз? — спросила я.

— Да, возможно…

Он быстрыми шагами направился к выходу в парк.

— Счастливого Рождества! — тихо сказала я ему вслед.

Он обернулся и переспросил, как бы вслушиваясь, вдумываясь в смысл этих слов:

— Рождества?

— Да… ты сядешь рядом со мной, — сказал мистер Рочестер. — Сядешь на то место, которое будет слева.

Он тут же быстро удалился. В скором времени, когда большинство присутствующих уселось, я заняла кресло, оставив по правую руку мистера Рочестера, а по левую руку оказалась высокая, тощая, как жердь, дама лет сорока с мужеподобным веснушчатым лицом и такими длинными ногтями на мизинцах, что, я думаю, она могла бы смело обходиться без вилки. На этой даме бриллианты висели, как ягоды, а острый голый локоть я, кажется, чувствовала даже на расстоянии.

Напротив меня сидел барон Тави, а между ним и смуглым индусом поместилась Ханна.

Радж сидел между кавалером Ханны и молодым испанцем, имени которого я не знала. Вокруг меня не прерывался разговор. Но я ничего не понимала. Мысли мои были далеко и сердце тоже.

Худая дама, сидящая рядом с моим мужем, внимательно рассмотрев меня, что-то сказала, но я, ничего не поняв, ответила:

— Да, это так.

Она больше не заговаривала со мной, не смотрела на меня, и я была отчасти рада этому. Вообще я была словно в тумане.

Тем временем, начиная разбираться в происходящем, то есть принуждая себя замечать отдельные моменты действия, я увидела, что вокруг столов ходят изящные молодые индианки, разнося какие-то блюда.

Моя тарелка исчезла и через мгновение вернулась. С чем? Запахло травами, жареным мясом. Мне показалось, стоит съесть немного, и испытаешь блаженство от одной только мысли, что ешь это ароматическое произведение.

Вместе с другими я выпила вина. Со всех сторон поднимались бокалы. Все желали друг другу счастливого Рождества.

Под потолком, на широком балконе, грянул хор. Музыка напомнила мне о Джоне Стиксе.

В это время невидимые часы ясно пробили одиннадцать. Гости заговорили оживленней, голоса их сливались в ровный гул.

— Где же Марк? — услышала я голос барона Тави. — После обеда он вдруг исчез и не появился. А где Джон Стикс?

— Не далее как полчаса назад мы с Джен его видели, — сказал мистер Рочестер. — У Джона какие-то дела…

— Марк жаловался мне на самочувствие, — сказал Радж, — и, должно быть, пошел прилечь.

— Я слышала, что вождь Шибу не разрешает индусам посещать школу? — спросила худющая дама, обращаясь к Раджу.

— Вождь говорит, что те, кто выше ростом, чем зарубка на священном дереве, не должны посещать школу.

— Но ведь это глупо! — засмеялась дама. Я посмотрела на Раджа и сказала:

— Радж! Скажи вождю Шибу, что все дети должны учиться и ходить в школу.

— Нет, миссис Рочестер, — учтиво ответил он. — Это говорил вождь, а вы — не вождь…

— Но почему?

— Высокие не должны знать больше…

— Тогда я сама поговорю с вождем! — горячо воскликнула я.

Барон Тави что-то невнятно произнес…

Все вдруг умолкли. Мистер Рочестер вздохнул и рассмеялся, очень громко и, пожалуй, несколько дольше, чем допускал такт.

— Джен, радость моя! С тех пор, как ты уехала, здесь многое изменилось! И теперь женское население здесь настолько разнообразно… Но никто, поверь мне, не додумался, кроме тебя, идти и говорить с вождем!

Он снова захохотал, обнимая меня за плечи. Я осторожно отвела его руку и спросила:

— Как идут твои дела с источниками?

— Прекрасно, прекрасно, Джен… Лучше, чем здесь… Но здесь — веселей.

Дама, сидевшая рядом с ним, несколько сконфуженно улыбнулась, посмотрев в мою сторону.

Барон Тави подозвал слугу и отдал ему короткое приказание. Не прошло и минуты, как три удара призвали публику к вниманию.

Барон Тави хотел говорить. Я видела это по устремленным на него взглядам. Он выпрямился, положив руки на стол ладонями вниз, и приказал музыкантам и хору молчать.

— Леди и джентльмены! — произнес барон Тави так громко, чтобы было всем слышно. — Вы мои гости, мои приятели и друзья. Вы оказали мне честь, посетив мой дом в день праздника Рождества Христова. Вы знали меня еще тогда, когда я впервые ступил на землю Индии, не имея ни малейшего представления о том, что выйдет из моей затеи…

Барон Тави замолчал. Секунду-другую поразмыслив, продолжал так же спокойно:

— Многие из вас приехали из других земель, чтобы доставить мне удовольствие и провести в моем доме несколько дней.

Я вижу лица, напоминающие мне дни опасностей и веселья, случайностей, похождений, тревог, дел и радостей.

Амелия Кирну! Четыре месяца вы давали мне в кредит комнату, завтрак и обед…

Лорд Уильям Артини! Вы, имея дело с таким неврастеником-миллионером, как я, согласились взять мой капитал в свое ведение, избавив меня от излишних хлопот, и в три года увеличили основной капитал в тридцать семь раз.

Генри Токкиль! Вам я обязан удачным залогом и сохранением секрета! Вы спасли меня однажды на охоте, когда я висел над пропастью, удерживаясь сам не знаю как.

Леон Друкке! Ваш гений воплотил мой капризный замысел в строгую и прекрасную конструкцию того здания, в котором мы сидим.

Я рад приветствовать вас и поднимаю этот бокал за минуту гневного фырканья, с которым вы первоначально выслушали меня, и высмеяли, и багровели четверть часа, наконец сказали: «Честное слово, над этим надо подумать».

Глядя в том направлении, куда смотрел барон Тави, я увидела старого толстого несимпатичного человека с надменным выражением лица и иронической бровью. Выслушав барона Тави, он грузно поднялся, уперся руками в стол и, посмотрев в сторону, сказал:

— Я очень польщен.

Это был губернатор.

— Итак, — сказал барон Тави, — скоро полночь… — он задумался с остывшей улыбкой, но тотчас встрепенулся. — Я хочу, чтобы не было на меня обиды у тех, о ком я не сказал ничего, но вы видите, что я все хорошо помню. Итак, я помню обо всех все — все встречи и разговоры, я снова пережил прошлое в вашем лице, и я так же в нем теперь, как и тогда. Но я должен еще сказать, что деньги дали мне возможность осуществить мою мечту. Мне не открыть вам ее в нескольких словах. Мой дом — ваш дом, как говорят индусы. Вероятно, это можно назвать иначе: могущество жеста. Еще я представлял себе второй мир, тайное в явном, непоколебимость дома, та вечность, которой я могу играть движением пальца…

В это время грянул праздничный фейерверк.

Гости подняли бокалы и, оставив залу, вышли в парк. Забили барабаны, затрубили раковины и рожки. Множество фантастических цветов и красочных гирлянд запестрели в звездном небе. Заиграла музыка. Гости оживленно захлопали в ладоши.

— Может быть, потанцуете со мной? — услышала я рядом голос Джона Стикса.

Опершись на его плечо, я вошла в круг танцующих.

— Чем вы теперь будете заниматься? — спросил он у меня.

— Я хочу… заняться с детьми индусов в школе… Хочу научить их читать и молиться…

— А зачем вам это нужно? — улыбнулся Джон.

— Во всяком случае, это не ваше дело, — с улыбкой ответила я.

— А как вы думаете, может быть, они не захотят учиться? Не захотят читать? — спокойно продолжала я. — По-моему, сначала надо было бы их спросить об этом.

— А вас спросили, когда вы были ребенком? — я была взволнована его прикосновением. — Я считаю… Я не хочу… чтобы их держали во тьме… Разве вы не согласны со мной?

Я смотрела ему в глаза.

Джон сжал мою ладонь и улыбнулся:

— Я просто не уверен, что их нужно учить нашему языку…

Рядом с нами раздался громкий выстрел хлопушки. И разноцветный дождь конфетти осыпал меня и Джона. Я рассмеялась и невольно прижалась к его груди.

— Знаете, я хотела бы стать путешественницей.

— Действительно?

— Мне нравится путешествовать…

— А когда вы путешествовали бы, вы брали бы с собой много вещей, — засмеялся Джон.

— Нет… Тому, кто путешествует, не нужно развлечений, еды и питья…

Его лицо снова стало немного грустным.

— Это верно… Мне кажется, что вы меняетесь, миссис Рочестер.

— Мне тоже кажется, что я меняюсь… к лучшему… Я хочу научить детей читать… Это мой долг…

Джон улыбнулся и вздохнул. Мы танцевали в пестрой толпе, но мне казалось, что эта ночь и это небо отделили нас от всех присутствующих, от их взглядов и разговоров. Джон по-прежнему крепко держал меня за руку. Но тон его голоса был несколько насмешлив.

— Моя литература, моя ферма, — сказал он. — Почему вы говорите только о себе, о своем? По-моему, каждому нужно просто жить…

— Неужели действительно жизнь так проста для вас? — перебила я его.

Он быстро посмотрел на меня и снова улыбнулся:

— Это сложный вопрос…

— Но я не верю…

В это время часы начали бить двенадцать.

Грянули выстрелы, осыпая небо новыми звездами. Белый, синий, алый дождь!

Рождественский хорал зазвучал с балкона и мне показалось, что это был голос самого Бога.

Тысячи поцелуев, тысячи улыбок и восклицаний…

Джон наклонился и коснулся моих губ. Этот поцелуй, робкий, нежный, вдруг наполнил мое тело каким-то необъяснимым трепетом, восторгом. Он становился все страстнее и требовательней… Мне показалось, что сердце мое взметнулось в высоту и парило среди звезд. Мелькающие вокруг мужчины и женщины не были больше живыми существами.

Я раскрыла глаза и увидела перед собой огромные, полные нежности глаза Джона. Он смотрел на меня с грустью. По моим щекам текли слезы.

— Джен, ты плачешь, ты чувствуешь то, что скоро должно случиться, — сказал он. — Возьми этот цветок на память…

Он протянул мне, а я машинально сжала в руке розу цвета вишни.

— С Рождеством тебя, Джен! — улыбнулся он.

— И тебя также, — прошептала я.

Начиная со следующего дня и несколько дней кряду к дверям дома барона Тави, где жили мы с мужем, тянулась процессия одетых во все цвета радуги индусов.

Мне представлялось, каждый из них о чем-то предупреждал мистера Рочестера, быть может, чтобы тот не доверял никому, кроме его покорного слуги, и все это говорилось на высокопарном исковерканном английском. Каждая беседа заканчивалась словами:

— Только я ваш настоящий друг, сэр.

Я долго не спрашивала мистера Рочестера, что означает это внезапное паломничество, но через несколько дней, чудным утром, окрашенным в желтые и фиолетовые тона, меня разбудил тоненький настойчивый голос, доносившийся с веранды и требовавший сию минуту встречи с мистером Рочестером.

Выйдя на веранду, я увидела юношу-индуса. Он протянул руку моему мужу. Сам юноша был с головы до ног облачен в одеяния из золотистого цвета парчи, крупная гроздь изумрудов свисала почти до бровей. Из-под роскошной чалмы смотрели черные глаза, гордые и исполненные недетской грусти.

Несколько минут мальчик с мистером Рочестером о чем-то тихо говорил. До моего слуха долетали лишь отдельные фразы их разговора:

— Но все же, кто эта женщина? — спрашивал мистер Рочестер.

— Я не знаю ее имени, — отвечал юноша.

— Но ты уверен, что это именно та женщина?

— Ее сюда прислали, — был ответ.

— Будем надеяться, — тихо сказал мистер Рочестер, коснулся с нежностью плеча юноши и проводил его к стоящей возле дома коляске.

— Что же мне теперь делать? — подумала я вслух и решила, не откладывая, дождаться мистера Рочестера и объясниться с ним.

Когда он появился на веранде, я тотчас подошла к нему.

— Эдвард, скажи, пожалуйста, о какой женщине шла речь? Что все это значит?

Муж посмотрел на меня с удивлением и даже с любопытством.

— Мы ждем приезда одной дамы из Англии… Она — миссионерка.

— Я ее знаю?

— Нет.

— И когда же она должна приехать?

— Теперь уже со дня на день.

— Мне очень жаль эту даму, — сказала я, — если она едет сюда одна, без друзей.

Мистер Рочестер едва заметно усмехнулся.

— Мы постараемся сделать все, чтобы она не скучала по дому, — сказал он.

— Что ж, вы окажете ей громадную услугу! — воскликнула я. — Но могу ли я узнать, что означают эти толпы нарядных людей?

— Собственно говоря, — начал мистер Рочестер совершенно спокойно, — я провожу изыскания… И дело касается не только неизвестных горячих горных источников.

— Но что же еще? — с нетерпением спросила я, глядя ему прямо в глаза.

Мы присели за столик и он закурил.

— Джен, сегодня я должен уехать…

— Снова к источникам?

— Н-ну, пожалуй… Хотя и не только… Дело в том, что я ищу золото.

Я была ошеломлена.

— Но ведь никто даже из коренных жителей не знает, существует ли оно здесь… Никто не видел его собственными глазами.

— Нет, Джен… Этот мальчик видел…

— Да… — пробормотала я.

В моей голове никак не могла уместиться мысль о том, что мой муж занимался поиском золота. Я думала о нем совсем иначе, по-своему, по-женски. И теперь мое представление было полностью разрушено, мне показалось, что, я говорю с каким-то другим, совершенно чужим мне человеком.

— Эдвард, — тихо произнесла я, — мне бы хотелось, чтобы ты поскорее вернулся в город…

Он снисходительно улыбнулся, докуривая сигару:

— Я так и собирался сделать, Джен.

На следующий день мистер Рочестер уехал, как обычно, не попрощавшись со мной.

Когда на следующий день я встретилась с вождем Шибу, решившись приступить к исполнению своего долга и начать занятия с детьми индусов английским языком, вождь посмотрел на меня изучающим взглядом.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил он.

— В Индию? — я попыталась встретить его вопрос с улыбкой.

— Да, в Индию, — проворчал Шибу.

— Я приехала, чтобы построить ферму и заниматься выращиванием чая.

Шибу пронзительно посмотрел на меня и спросил:

— Что привело вас ко мне?

В это время к нам подбежал сын вождя Шибу, десятилетний Ракхаль. Мальчик дружески кивнул мне и бросился к отцу, который прижал его к груди и приласкал.

— Миссис Рочестер, — снова заговорил со мной вождь Шибу, — это правда, что вы намерены учить английскому языку детей индусов, в том числе и моего сына?

— Я хотела бы это делать, — тихо сказала я.

Шибу нахмурился и несколько секунд смотрел на меня испепеляющим взглядом.

— Но вы ничем не отличаетесь от остальных, думая, что все дети могут учиться и должны учиться, — сказал он.

— Отец! — вмешался маленький Ракхаль. Он просительно сложил свои ручонки, потом быстро заговорил с Шибу на своем родном языке.

— Миссис Рочестер знает удивительные сказки, — добавил он по-английски с небольшим акцентом.

Но лицо Шибу оставалось темным и бесстрастным.

— Я не могу допустить этого, — сказал он.

— Чего? — переспросила я осторожно.

— Не все дети должны учиться, — сказал вождь. — Больше мне нечего вам сказать.

— Я не знала, что вы окажетесь настолько недальновидным, — горячо воскликнула я.

Маленький Ракхаль, не все понимая из нашего разговора, сидел возле Шибу и, улыбаясь, смотрел на меня.

Несколько минут стояла полная тишина.

Я слышала свое дыхание, сливающееся с шелестом ветра и травы. Вождь Шибу сидел отрешенно, покачиваясь из стороны в сторону, что-то напевая вполголоса, глаза его были полузакрыты.

Наконец заговорил Ракхаль. Со свойственной детям непосредственностью он сказал по-английски:

— Можно я прочту новые стихи, которые выучил лишь вчера.

Я улыбнулась и посмотрела на Шибу.

— А там ничего не говорится об английских богах? — спросил он, подозрительно глядя на меня. — Помни, что ты индус!

— О, нет, нет! — ответил Ракхаль. — Это просто английские стихи, и я их выучил очень быстро.

— Тогда я их послушаю, — сказал, наконец, вождь, глубоко вздохнув.

Шибу наклонился вперед, подперев голову рукой, а маленький Ракхаль, соскользнув с его колен, заложив руки за спину, начал читать, безо всякого выражения и без остановок:

— Там есть еще что-то, но я забыл, — сказал Ракхаль. — Я выучил это очень быстро! — и он захлопал в ладоши в знак похвалы самому себе. А я последовала его примеру.

— Кто сочинил эти стихи? — спросил Шибу.

— Английский поэт, Джон Ките, — сказала я.

— Я не все понял, но стихи мне понравились, — улыбнулся вождь. — Ты молодец, Ракхаль, — и, посмотрев на меня, он добавил: — В один прекрасный день ты научишься читать и писать по-английски, но ты никогда не должен забывать о том, что ты — индус. Мне больше нечего сказать.

Вождь Шибу встал и, не попрощавшись ни с кем, медленно пошел по раскаленной солнцем дороге в сторону гор.

— Спасибо, — проговорила я, глядя ему вслед.

— Как хорошо, что у вас чистое сердце, миссис Рочестер! — засмеялся стоящий рядом со мной Ракхаль. — Я сам не знаю, почему смеюсь, когда вижу вас.

Он быстро уселся на лошадь, привязанную возле дерева, подобрал поводья и поскакал следом за отцом.

Сердце мое падало и поднималось к вершинам гор. Душа пела. Я прислушивалась к ее мелодиям, осторожно ступая по берегу реки. «Неужели пробил мой час и Господь внял моим молитвам?» — думала я.

Кругом была тишина, я ступала по воде, прислушиваясь к покою, наполнившему мое сердце. В зеркале реки отражалось небо, две бездны сливались друг с другом, и миражом, сказочным миражом казалась мне Индия, волшебная страна под вечным солнечным сводом. Эта страна была для меня символом, иносказанием, а не реальностью, была звучащей из поднебесья долгожданной музыкой.

Я закрыла глаза и услышала, к своему изумлению, звучащую совершенно реально, даже довольно резко и бесцеремонно вторгшуюся в мой слух, — музыку. Я остановилась и огляделась. Возле сверкающего золотом солнца дерева стоял Джон. В руках у него был маленький граммофон. На нем вращалась пластинка, звуки музыки катились навстречу дыханию реки и обращались в легкие облака.

Я подошла к Джону и протянула ему руку.

— Послушай, как хорошо! — сказал он. — Наконец-то я нашел способ, как использовать это… Это для тебя…

— Спасибо, но я не могу принять этого подарка.

Джон с удивлением посмотрел на меня.

Музыка смолкла. Только журчание легких волн тревожило тишину.

— Почему?

— Потому что мой муж почти переехал в город, — сказала я.

Джон покачал головой:

— Но это личное дело…

Я опустила глаза и попыталась сосредоточить все свое внимание на сердце. Но сердце меня не слушалось. Какие я делала усилия, чтобы вырвать из своей души рвущиеся к солнцу всходы любви, но вопреки моей воле они вновь и вновь поднимались.

— Я думаю, ты проведешь сегодня здесь ночь? — спросила я дрожащим голосом.

— Нет, — сухо ответил он, — спасибо, мне надо еще многое успеть… Я занялся работой по Гималаям и Тибету… Мне нужно найти место для лагеря.

Ноги мои подкосились, я сделала над собой усилие, чтобы удержаться и не упасть. Над нами прошумел порыв ветра, река тихо затрепетала.

— Но, может быть, тебе не стоит так спешить? — спросила я, не поднимая глаз.

— Нет. Это страна, которую нужно увидеть. Путь туда я не должен откладывать. Мне не хотелось бы попусту тратить время.

Ветер умчался дальше в бесконечное пространство и стих. Я отчетливо слышала плеск волн и стук своего сердца. Не в силах сдержаться, я заплакала.

Джон Стикс молча, ласково и серьезно посмотрел на меня.

— Может быть, тебе собрать свои вещи? — спросил он, заключая меня в объятья. Он прижался губами к моим губам, сердце мое кричало звонкое «да», но я, сделав еще одно усилие, отстранилась от его груди и прошептала:

— Если ты чуть-чуть симпатизируешь мне, не проси, чтобы я сделала это.

Он поднял меня на руки, как будто слова мои ничего не значили. Мои чувства были настолько обострены, что лишь глубоким вздохом я могла выразить, как тяжело и легко мне теперь. По моему лицу скользил легкий ветер.

— Помоги мне, — сказала я едва слышно, — объясни мне все, рассудок покидает меня.

— Терпи и верь, — сказал Джон, наклоняясь ко мне. — Еще не время для объяснения, пока лучше молчи…

И как только зашло солнце, никому не сказав ни слова, я уехала в путешествие с Джоном Стиксом. Мы плыли на лодке по извилистой глади реки.

Воздух, полный душистой лесной сырости, входил в легкие. Казалось, что с неба падают звезды, задевая лицо. Я чувствовала себя как в отчетливом сне. Звезды, озаряя небеса, плыли вместе с нами. Странное чувство коснулось меня, первый раз в жизни я ощутила глубину далей и громаду неба. Но было в моем чувстве нечто напоминающее измену, — и скорбь, и боль, и отчаяние…

Разгораясь, вновь и вновь вспыхивали на небосклоне звезды.

Джон сидел впереди меня и наблюдал за небом.

— Здесь, около гор, прекрасно, — сказал он. — Я знаю, среди этих великих гор есть люди, которые живут другой жизнью, не такой, как остальные. Я очень хочу увидеть такого человека… Он грандиозен. Он должен производить сильное впечатление… Эти люди наполовину пророки… Мы думаем, что мы на равных с ними, но это не так… Они больше похожи на животных… похожи в том, что свободны… Мы хотим приручить их, а ничего не получается…

— Почему? — спросила я.

— Потому что все животные живут сегодняшним днем… И не думают…

— О чем?

Джон, помолчав, сказал:

— О том, что эта жизнь как-то изменится… Их мысли чисты… Поэтому они умирают в неволе… Единственные, кто остается в живых, — те, кому мы безразличны… — тихо добавил он.

Подул легкий ветер. Джон медленно поднял руки, чтобы провести ими по своему бледному лицу, он смотрел прямо перед собой взглядом, полным сосредоточенности.

— Я расскажу про себя, — сказал он. — Слушай. Сегодня мне хочется это рассказать. Я обманут. Я перенес великий обман. Это было давно. Я шел через Альпы. Десять дней мы пробирались через горные хребты: а затем поплыли по морю. Нас разнесло в щепки. Я долго лежал ничком поперек лодки…

Встать, размяться, предпринять что-нибудь у меня не было ни сил, ни желания… У меня начался бред… Я грезил горами и озерами… Трясся в лихорадке и для разнообразия негромко стонал…

Долгое время я голодал, задыхался и жаждал смерти.

Но однажды ночью я проснулся от грохота. Голубые молнии полосовали пространство. Меня вместе с остатками лодки швыряло то вверх к лучам, то вниз — в жуткие черные ямы…

Я разбил подбородок о край лодки, по шее текла кровь…

Настало утро. На краю неба, в беспрерывно мигающем свете небесных трещин неудержимо тянулись к далеким облакам птицы… Среди них метались тучи. Все смешалось… Я бредил. Бред изменил все.

Он вздрогнул и на мгновение закрыл лицо руками.

— Бесконечные толпы женщин со смуглой и темной кожей с поднятыми к небу руками стремились вверх; кипящая их масса касалась небес; с неба, из красных просветов меж туч, падали вниз нагие розовые и белые женщины… Озаренные клубки тел, сплетаясь и разрываясь, кружась вихрем или падая вниз, соединили в беспрерывном своем движении небо и воду…

Их рассеяла женщина с золотой кожей. Она легла причудливым облаком над далеким туманом.

Меня спасли рыбаки… Я был чуть жив, трясся и говорил глупости.

Я выздоровел, а потом сильно скучал… Те дни умирания в воде, в бреду, полном нежных огненных призраков, отравили меня.

То был прекрасный и страшный сон — великий обман…

Он замолчал, а я задумалась над его рассказом.

— Скажи… о чем ты говорил с Марком? — спросила я.

— Ни о чем, — ответил Джон, разглядывая темное небо.

— Эта женщина… с золотой кожей… она… есть у тебя?

Он молчал.

— Ты знал, что я пойду с тобой?

Но Джон будто бы не услышал моего голоса.

— Завтра будет сложный день, — наконец сказал он. — Может быть, тебе стоит поспать?

— А что произойдет завтра?

Он улыбнулся и пожал плечами:

— Понятия не имею.

Я положила голову ему на грудь и уснула.

Ночь торжествовала и ширилась, полная таинственных, замирающих звуков.

Проспав не больше двух часов, я открыла глаза. Звезды пронизывали черное пространство. Очертания земли терялись во мраке.

Джон нес меня на руках. Ноги его ступали в шуршащей, невидимой траве. Дул ровный спокойный ветер, изредка замирая. Все дышало теплом. Горы медленно выступали из темноты совсем близко от нас.

Еще несколько мгновений я не шевелилась.

Осторожно продвигаясь, шаг за шагом, стараясь не упасть, Джон обходил кочки и бугры.

Заросли поднимались навстречу неровными черными рядами. И, когда Джон приближался к ним, — медленно открывали узкие извилистые проходы, полные влажного воздуха.

Трава подымалась все выше, и ноги Джона ступали по ней с трудом.

— Джон, я могу идти сама, — сказала я.

Он улыбнулся и опустил меня на землю.

Я пошла за ним, и мне казалось, что я все еще сплю и во сне двигаюсь вперед — в полное тайн безмолвие. Бывшее раньше — вставало теперь длинным, бесконечным сном, и все вокруг — ночь, мрак, деревья и горы — казалось продолжением этого, одного и того же, вечного, то яркого, то смутного моего сна.

Ночь бесшумно двигалась в вышине.

Джон шел напряженный, он вслушивался. Мне казалось тогда, что смерти вообще нет и что я и Джон всегда будем жить и чувствовать себя, свое тело и свои мысли. Будет всходить и заходить солнце, леса обратятся в прах, исчезнут звери, птицы, рассыплются от времени горы, воды уйдут в землю, а я и Джон никогда не умрем и вечно будем видеть голубое небо, золото палящего солнца и слушать ночной мрак.

Где-то в стороне от нас затрещало, тонкий писк невидимой птицы раздался в гуще деревьев.

Джон шел через сгустившийся лес, под темными нависшими сводами ветвей… Впереди темной толпой выходили и расступались деревья. Раздавался то протяжный вой, то рев, то тревожный птичий крик.

Мы выбрались на поляну и остановились.

Теплое звездное небо подернулось светом зари. Трудно было сказать, где кончались горы и начиналось небо. Через несколько мгновений ярким алым факелом взошло огромное индийское солнце.

Сколько мы шли, я не помню. Усталость делала нас безмолвными. Но с течением времени мы становились ближе и чутче к дыханию друг друга…

Странные, великолепно разодетые птицы пролетали мимо; живое кольцо змеи, путаясь в траве, ускользало, заслышав шум наших шагов; звуки, напоминающие свист, отдаленный топот раздавались по сторонам, в таинственных горных пещерах, а мы внимали душой и сердцем этим звукам. И нашей молитвой была вся Вселенная.

Это был праздник жизни всех существ, праздник, полный очарования. Золотые локоны солнца, падая в лесную глушь, все расцвечивали красным, растягивались — это был признак близкого вечера.

— Дай-ка мне граммофон, — сказал Джон.

Он поставил коробку с пластинкой посредине лесной поляны и через несколько минут воздух наполнился божественной музыкой.

Мы с Джоном спрятались в густых зарослях. Осторожно раздвинув ветви, я увидела, как с деревьев, с разных концов поляны, сбежались и собрались вокруг странного предмета обезьяны. Их было около пятнадцати или даже больше.

Несколько минут обезьяны, будто зачарованные, слушали музыку, не двигаясь и не издавая никаких звуков. Затем одна из них подошла совсем близко… Маленькая коробка, по-видимому, притягивала ее сильнее, чем остальных.

— Посмотри на ее глаза, Джен, — шепнул Джон.

Я отвела в сторону ветку пальмы и увидела, что глаза обезьяны, слушавшей музыку, были полны блаженства. Когда внезапно тема сменилась и звуки, вылетающие из раструба, стали напряженней и громче, обезьяна, испытав острый прилив чувств, ударила лапой по таинственному предмету…

— Эге-гей! — закричал Джон, мигом выскочив из-за скрывавших нас ветвей. Он сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул.

Громко визжа, обезьяны убежали на деревья. Я вышла ему навстречу.

— Подумать только, — улыбнулся Джон. — Обезьяны… и Моцарт…

— Скажи, когда мы здесь все осмотрим, куда ты отправишься? — спросила я.

Джон неопределенно развел руками, словно пытаясь обхватить окружавший нас простор.

Я рассмеялась, настолько по-детски ответил он мне.

— Через неделю примерно нас будет трое… — сказал Джон. — Здесь есть один человек из Германии… Я думаю, это будет интересная прогулка… Я с Марком поеду на месяц, ну, может быть, на полтора…

Легкая грусть коснулась моего сердца.

— Зачем ты занимаешься этим, Джон? — спросила я.

— Я не знаю… Не знаю и не умею ничего другого, — сказал он.

Через несколько дней путешествия мы услышали доносившийся из глубины чащи странный рев. Спустя полчаса, мы оказались на каменистом берегу горной реки. Невдалеке был огромный водопад. Река перекатывалась через острый утес. Возле водопада мы с Джоном разглядели нескольких индусов.

— Подойдем ближе, — радостно сказал Джон.

Мы взобрались наверх и спустились по огромным валунам, затем перебрались через лужи между полосками песка. Подойдя ближе, я почувствовала, как водяная пыльца охлаждает мне лицо и руки.

Наконец мы оказались около индусов. Джон быстро объяснился с ними на их языке. Оказалось, что один из индусов (его звали Асгар) говорил по-английски. Я слабо улыбнулась, услышав английскую речь.

— Вы устали, — сказал индус. — Теперь вы должны здесь искупаться. Идите за мной.

Остальные индусы остались сидеть на берегу, а мы с Джоном, ведомые нашим новым знакомым, пошли через скалы вдоль озера, в которое низвергался водопад. Вскоре мы остановились возле сырой стены. Здесь брызги от водопада долетали до нас.

Джон взял меня за руку и мы пошли вдоль основания утеса. Вода лилась на нас все сильнее. Несколько раз мне казалось, что нас унесет прочь. Одной рукой я цеплялась за камни, другой держалась за руку Джона. С каждым шагом идти становилось труднее.

Вдруг мы оказались под водопадом в теплой пещере, похожей на волшебный грот. Свет проникал только через воду, падающую сверху, отрезавшую нас от всего мира. Несмолкающий рев водопада наполнил мое существо целиком.

— Нас отрезали от мира изначальные стихии — Земля и Вода, — сказал Джон.

— Это Дом предков, — крикнул индус.

Он неожиданно стал ходить то в одну, то в другую сторону по этой необыкновенной комнате, при каждом шаге выкрикивая слова: «Тан, тан, тан…»

— Что он говорит? — спросила я у Джона.

— Он хочет привлечь внимание предков.

Я подставила свое лицо под струю воды. Джон положил свои руки поверх моей головы. Оказавшись под двойным куполом, я успокоилась.

Я не чувствовала больше ни жары, ни холода, ни усталости. Шум водопада становился все дальше и дальше и казался таким успокаивающим, таким мирным… Я почувствовала, что здесь мое настоящее место, что я наконец-то вернулась домой!

Стена падающей воды стала светящимся потоком, словно состоящим из миллионов маленьких звезд. Когда звезды проносились мимо меня, мне казалось, что они неподвижны, а я стремительно поднимаюсь, всплываю на поверхность и, наконец, взлетаю над ними. Это был полет внутри горы. Я слышала над собой, словно из глубины мироздания, голос Джона, читавшего стихи, исполненные щемящей грусти и любви:

Голос Джона смолк. Остался только гулкий рев беспредельной воды.

Джон снова взял меня за руку. Он вывел меня из волшебной горы, и вместе с Асгаром, повел назад, вдоль утеса, туда, где были остальные индусы…

Мне почему-то было жаль покидать это священное место.

В дальнейшее путешествие мы отправились вместе с индусами.

Пожалуй, до» самой смерти, читатель, я буду помнить это недолгое путешествие вдоль горних хребтов…

Многое увидела я собственными глазами, многое узнала. Однажды при переходе горной реки вода унесла одну из лошадей, которых привели с собой индусы. Асгар бросился спасать ее (конечно, самую ценную) и чуть не потопил Джона между пляшущими камнями…

На следующее утро слон, которого довелось мне увидеть впервые в жизни, обратил наших коней в бегство… И нам понадобилось два дня, чтобы всех их собрать.

Воспользовавшись предоставившейся возможностью, я вместе с Джоном сделала несколько набросков тех картин, которые всплывали одна за другой в моем истосковавшемся сердце.

Джон оказался прекрасным художником, он открывал мне миры, и вселенные, наполненные красками, звуками, переливами тишины. Он совершил нечто потрясающее — он научил меня смотреть на мир глазами Господа…

Однажды, наблюдая, как купалось в реке стадо слонов, мы заметили среди них одного, совсем еще молодого; рядом с ним резвилась такая же молодая слониха, недавно отбитая отцом… Притаившись в прибрежных зарослях, мы, почти не дыша, наблюдали за их любовной игрой…

Кожа у молодой слонихи была нежная и упругая, гладкая, и когда она поднимала хобот, чтобы окатить себя водой, мы видели ее рот, нежно-красный, как молодые побеги мангового дерева.

— Смотри, Джен, она пританцовывает, — шепнул мне Джон.

Слониха, по-видимому, очень понравилась молодому слону. Вожак тем временем, в обществе двух-трех старых жен, купался неподалеку…

Молодой слон приблизился к своей избраннице и изверг на нее целый поток воды. Она ответила ему тем же самым. Он попытался схватить ее за хобот, но она ловко увернулась и побежала. Он тотчас настиг ее. Их хоботы сплелись. Началась любовная игра.

Отпустив хобот слонихи, молодой слон засунул кончик своего хобота ей в рот, она слегка прикусила его, а он подпрыгнул, будто ему было очень больно…

Так повторилось несколько раз. Слониха придвинулась ближе. Он принялся ощупывать её туловище хоботом, но она вдруг пустилась бежать, и призывно затрубила.

— Это означает: следуй за мной! — тихо сказал Джон.

Молодой слон повернулся, чтобы броситься за нею, но в ту же минуту услышал сзади грозный рев. Земля содрогнулась под тяжелой поступью его отца. Тут же отец нанес своему сыну тяжелый удар головой. Молодой слон еле устоял на ногах.

Из прибрежных зарослей снова послышался трубный призыв. Бросив быстрый взгляд в ту сторону, молодой слон, оглушительно трубя, двинулся на вожака.

Они то сцеплялись хоботами, то сталкивались лбами, то, встав на задние ноги, старались опрокинуть друг друга.

Схватка длилась довольно долго.

Мы с Джоном смотрели, затаив дыхание, тесно прижавшись друг к другу.

Громовым эхом отдавались в горах трубные крики противников. Наконец молодой слон поранил глаз отцу. Тот взревел от боли и ярости и вонзил свой уцелевший бивень в переднюю ногу сыну. Фонтаном брызнула кровь. И в тот же миг молодой слон — он оказался на небольшом пригорке — обрушился всей своей тяжестью на вожака. Оба повалились на землю. Первым, однако, удалось подняться сыну. Он прыгнул на отца и, обвив хоботом его бивень, сломал.

С победным кличем молодой слон помчался к своей избраннице. Отец протрубил ему вслед что-то очень гневное, но преследовать не стал.

Осторожно, держась за руки, мы с Джоном выбрались из зарослей.

Узкая дорога, которая кружила и стремилась все выше и выше по горным отрогам, румянец зари, ряды ветвистых кактусов на каменистых склонах, тысячи горных ручьев, трескотня обезьян, вздымающиеся один над другим величественные деревья с опущенными ветвями; вид на равнины, расстилающиеся далеко внизу, непрестанное гудение рожков, в которые трубили наши спутники-индусы, остановки для молитв, вечерние беседы на стоянках — все это побуждало сердце мое петь и трепетать в груди.

— Прекраснейшая страна, — часто говорил Джон во время ночных стоянок индусам. — Мне бы хотелось умереть здесь, в горах…

— Ты не понимаешь, какая это честь — умереть в горах, — отвечал Асгар. — Сначала поднимись и пройди по дороге до самой вершины, а там на некоторое время забудь, что ты когда-то жил среди людей, тогда ты встретишь Божественного учителя. Запомни мои слова.

Джон кивнул головой.

— А кто такой Божественный учитель? — спросила я. Но тут же заметила строгий взгляд Асгара. — Я в самом деле не знаю ничего о нем, — поспешила объяснить я.

— Он Друг Всего мира, он — тот человек, каждому взмаху ресниц которого надо повиноваться, — сказал Асгар. — Ступай на гору и спроси.

Позднее от Джона я узнала, что Асгар говорил о Великом Будде.

Наступила ночь.

Джон сидел у огня, поджав ноги, прислушиваясь и размышляя.

В палаточном лагере спали индусы. Джон не спал. Я наблюдала из темноты за его лицом. Оно было очень выразительно. Настроения Джона сменялись так же быстро, как языки взметнувшегося вверх, к далеким звездам, пламени…

Огонь потрескивал, шипел, змеился и бледным жаром падал в глаза Джона.

Кругом, в тишине ночи, дремали горы и лес.

Иногда прямо перед глазами причудливый узор листвы вспыхивал обманчивым силуэтом зверя, и рука бессознательно вздрагивала и тянулась к стволу ружья.

В певучем томительном забытье нас окружали горы и лес, наполненные дикой, сказочной красотой…

— Джен, — тихо сказал Джон. — Выпьешь вина?

Он протянул мне бокал и включил стоящий рядом граммофон.

Звезды закружились над нами и я подумала: вот что такое счастье… Мой дух был полон нежности и покоя.

— Джен, — сказал Джон. — Я очень рад, что ты приехала. — Он взял меня за руку. — Расскажи мне свою историю…

Я посмотрела на него и мне вспомнилась одна из странных историй моего детства, история, наполненная безотчетным страхом, предчувствием своей будущей судьбы, история, полная страдания и мучительного желания, преследующего меня всю жизнь — желания быть любимой…

— Это случилось давно, когда я была девочкой и еще жила со своими родственниками, ненавидящими меня всей душой…

Это произошло в доме миссис Рид…

Однажды после очередной провинности с моей стороны, смысл которой мне, как обычно, не был ясен, меня заперли в красной комнате, полной духов и привидений… Я тебе когда-то рассказывала об этом таинственном помещении…

Обессилев от слез, я спала час или два…

Когда я проснулась, то вдруг ощутила где-то рядом легкий трепет крыльев… Порыв ветра ударял в окна, скрипели половицы…

— Это ты, папа? — еле слышно прошептала я. — Ты меня слышишь? Если ты опять пришел меня навестить, не забудь, пожалуйста, что я очень боюсь привидений и что ты вообще-то умер… Папа, пожалуйста, не подходи ко мне сзади, не клади без предупреждения руку мне на плечо… Я могу сойти с ума от страха… Ты ведь этого не хочешь, правда?

Сердце мое трепетало…

Вдруг в темноте раздались явственные шаги…

«Дьявол», — подумала я и меня начало колотить от холода и страха. Я задержала дыхание и закрыла глаза. Где-то совсем близко снова раздались шаги.

Я уже ожидала увидеть мохнатое существо, выходящее из темного угла таинственной комнаты, но вдруг шаги смолкли; они остановились так близко от входной двери, и так долго я ничего не слышала, что от напряжения едва сдерживала подступающие к горлу крики.

Внезапно дверь отворилась и я увидела стоящую передо мной девочку лет десяти, очень похожую на меня…

В одной руке она держала свечу.

— Меня зовут Эсмеральда, — сказала девочка. — Я хочу пригласить тебя на праздник.

И, оставив передо мной на полу горящую свечу, она тотчас исчезла…

В тот же миг мне показалось, что кто-то, согнувшись, крадется неслышно через дверь с целью украсть мою свечу. Я схватила подаренный мне светоч обеими руками и закрыла глаза…

Вдруг засиял свет. В комнате, мрачной и пыльной, стало светло. Я сделала несколько шагов к двери. Она оказалась запертой.

Чей-то нежный женский голос тихо сказал:

— Иди сюда.

Затем прозвучал веселый смех.

— Кто зовет меня? — тихо спросила я.

— Иди, иди сюда…

Я огляделась, но так никого и не увидела. Вдруг сильный удар чуть не выбил из моих рук свечу и, перепуганная, я оказалась — совершенно отчетливо это помню — в каком-то незнакомом мне просторном доме…

Множество свечей блистало под потолками, белые стены отражали свет.

Я осмотрела пять или шесть комнат, заметила в одной из них в зеркале себя с дрожащей свечой в руке… Тогда показалось мне, что Зазеркалье полно согнутых, крадущихся одна за другой женщин в покрывалах, которые они прижимали к лицу, скрывая свои черты, и только их черные глаза смотрели лукаво…

— Покажитесь, или я не сделаю ни шагу дальше! — крикнула я со всей решимостью. — Кто вы и зачем позвали меня?

Прежде чем мне ответили, эхо скомкало мою фразу и растащило ее по углам. Заботливая тревога послышалась в словах таинственной женщины, когда она беспокойно окликнула меня:

— Спеши, Джен! Иди, иди, не возражая!

Мне показалось, что рядом со мной были произнесены эти слова, быстрые и звонкие, они будто бы прозвучали над моим ухом, и я снова помчалась из одной комнаты в другую, распахивая двери, торопясь, чтобы застать врасплох ускользающую от меня женщину…

Но везде я встречала лишь пустоту и свет.

Так довольно долго продолжалась эта беготня, напоминающая игру в прятки, и несколько раз я с досадой всхлипывала, не зная, идти ли мне дальше, или остановиться…

Если я умолкала, чей-то голос находил меня, все задушевнее и тревожнее звучал он, указывая направление и тихо восклицая впереди, за новой стеной:

— Сюда, Джен! Скорее, ко мне!

— Я здесь, — сказала я.

Это было на перекрестке коридора и лестницы, ведущей в другой коридор, этажом выше.

— Хорошо, но это в последний раз, — предупредила я.

Она ждала меня в начале коридора. Я уже слышала ее дыхание, но, пройдя лестницу, я остановилась. Конечно, она снова обманула меня…

— Где же вы? — закричала я. — Остановитесь, вы так спешите. Идите сюда.

— Я не могу, — тихо ответил голос. — Но разве ты, Джен, меня не видишь? Я здесь. Я устала и села. Подойди ко мне…

Действительно, я слышала ее совсем близко. Следовало миновать поворот. За ним была тьма, в которой я едва угадывала светлое пятно двери. Спотыкаясь и шатаясь, я сделала еще несколько шагов — и упала… Упала в какую-то отвесную пустоту. Надо мной раздался жестокий смех.

С осторожностью, стараясь не потушить подаренного мне огня, я держала перед собой свечу. И вдруг я увидела четырехугольный люк в полу…

Никакой звук, Джон, никакое доступное моим чувствам явление не ускользнули бы от меня в эти минуты, так была я внутренне напряжена и собранна. Мне показалось, что умерла вся жизнь на земле, такая тишина стояла вокруг…

Я, мысленно укрепившись, прочла шепотом «Отче наш» и вдруг различила какие-то голоса. К ним присоединился звук настраиваемых инструментов; резко взвизгнула скрипка, простонала виолончель, флейта и контрабас протянули вразнобой несколько тактов, заглушаемых стуком кресел и стульев.

Прислушавшись, я прикинула расстояние между собой и звуками. Оно было довольно велико.

Я стояла так долго, держа перед собой тоненький огарок свечи, подаренной мне Эсмеральдой.

Я слышала смех, возгласы, неразборчивые обрывки бесед, покашливание, тяжелые шаги и мелодические интонации…

Да, Джон, я поняла, что это был праздник, было какое-то собрание, — что угодно, но не прежняя холодная и недобрая пустота…

Постепенно шум становился отчетливей, музыканты начали исполнять какую-то песенку, но до странности тихо. Оркестр играл будто бы по чьему-то приказанию… Однако заглушаемые им голоса стали звучать громче. Насколько я тогда могла понять своим детским умом, разговор гостей вертелся около подозрительных сделок; некоторые возгласы напоминали ржание, иные — жестокий визг, хохот перемешивался с шипением. Голоса женщин отличались напряженным и мрачным тембром, но становились время от времени игривыми.

Иногда чье-нибудь торжественное замечание переходило в спор о цене золота и драгоценных камней, иные речи заставляли вздрогнуть, они намекали на убийство или другое тяжкое преступление.

Настала пауза, и я услышала, как открылось сразу несколько дверей. Это, кажется, вошли новые гости. Мое предположение подтвердилось: раздались приветствия. После смутных, непонятных мне переговоров загремели предупреждения и приглашения слушать. В то время чья-то речь уже тихо текла там, пробиваясь периодами…

— Она выживет, — сказал кто-то неизвестный, но я сразу же поняла, что слова относились ко мне. — Даже если умер ее отец, мы ничего не сможем с ней сделать. Но мы должны избавиться от ее присутствия в этом доме!

— Иначе она умрет, — добавил кто-то еще. Услышав последние слова, я, почти теряя сознание, уронила огарок свечи в открытый люк в полу.

Я увидела, как взметнулось внизу яркое пламя и знакомая мне девочка по имени Эсмеральда, порхая белыми крыльями, улетела куда-то в беззвездное пространство.

Очнулась я снова в той же красной комнате, в которой умер когда-то мой отец и в которой обычно меня запирали… Я услышала возмущенные голоса и громкие, отнюдь не призрачные шаги. Раздался звук вставляемого в замок ключа, и в комнату вбежала наша нянька Бесси. Увидев меня, лежащую на полу в комнате, охваченной пламенем и заполненной дымом, она издала глухой вопль:

— Миссис Рид! Мистер Брокльхерст! Скорей на помощь! Эта мерзкая девчонка подожгла дом!

И вот после этого случившегося по моей вине пожара меня решили отправить в Ловудский приют для сирот…

Я закончила свой рассказ и снова выпила вина.

— Знаешь, я рад, что ты приехала, Джен, — повторил Джон, наклоняясь к моему лицу. Он перевернул пластинку на граммофоне и сказал:

— Давай потанцуем?

Нежно касаясь лучами наших глаз, сияли звезды…

— Почему я здесь? — прошептала я, глядя на Джона.

— Потому что я хотел, чтобы ты увидела все это… Потому, что я хотел показать тебе все это… Я думал, что ты поймешь…

— Скажи, ты много думаешь о своем будущем путешествии?

Джон улыбнулся и погладил мои волосы:

— Нет, Джен… Я думаю о том, что старею…

— Ты?!

— Я думаю, неужели тебе будет приятно жить со старым и глупым…

Я вздрогнула от его прикосновения и сказанных слов.

— Но… ты уже старый и глупый, — помолчав, сказала я.

— Почему?

— У меня была женская болезнь, в общем, воспаление… Я поэтому и уезжала в Англию.

Джон осторожно наклонился к моему лицу и поцеловал меня:

— Я знаю… Я всегда узнаю…

— Говорят, что теперь я могу жить нормальной жизнью… Но у меня никогда не будет детей, — сказала я, пытаясь угадать его реакцию.

Он с печалью посмотрел на меня и я спрятала лицо у него на груди.

— Да… — тихо сказал Джон. — Итак… Поэтому ты решила, что тебе остается только школа?..

— Да. Школа и ферма…

— Нет, — твердо сказал Джон и крепко поцеловал меня в губы. — Я бы хотел прийти к тебе сейчас, Джен, — со страстью и нежностью прошептал он.

Задыхаясь от счастья и волнения, я произнесла:

— О, Джон… Если ты что-нибудь сейчас мне скажешь, я поверю тебе…

Он склонился надо мной:

— Теперь слушай только свое сердце, Джен… Что ты видишь?

Я, затаив дыхание, прислушивалась к каждому его прикосновению, к каждому поцелую.

— Не шевелись, Джен, — шепнул он.

— Но я не могу, я хочу пошевелиться…

— Не шевелись…

Он снова крепко и страстно прижался к моим губам, снимая с них вздох за вздохом. Надо мной плыли огромные звезды.

— Что видишь ты, Джен? — тихо спрашивал Джон.

— Я вижу сон…

— Ты уверена, что это сон? — спросил он так значительно, как звучат вопросы только во сне.

— Нет, это не сон, — сказала я, поднимая голову. То, что открылось в тот миг перед моим внутренним взором, было не просто сном, это было непостижимой в своем ослепительном великолепии, чудесной сказкой, объединяющей множество образов.

— Что это, Джон?

— Слушай свое сердце, Джен. Это песня звезд…

Я увидела сад… Недоступный воображению сад; в него вступили мы, одаренные совершенством наготы, освобожденные от вины и греха… Нескончаемо тянулся сад, цветы поднимались выше крон, каждая былинка вздымалась под облака, рядом разрастались заросли, питаемые множеством ключей. Все мироздание было проникнуто покоем… И покоем стал наш путь, наше скольжение, а затем парение по благоуханному саду…

Покоились рядом с нами звери. Бездонны были их глаза, многие из них спали… А если не спали, то взглядами провожали нас. Удивленно глядели на меня глаза быка, лежащего рядом со львом; исполинские амфибии, вытянув свои длинные шеи, таращили желтые драконьи глаза из-под буковых сводов; другие звери тянулись за нами. Только змея заскользила прочь, блистая переливами изумрудных колец, и неспешно уползла в зелень трав и листвы. На деревьях висели спелые плоды, но мы не прикасались к ним, не испытывая ни голода, ни жажды. Мы скользили будто по воздуху, одаривая все живое благодарной улыбкой любви.

Благоухание цветов растеклось над реками, над горами. Мы шли по незримым мостам, перекинутым солнцем от вершины к вершине. Утренняя звезда сверкала в небе, и где-то высоко в горах отливали золотом луга, а над ними кружили орел, коршун и сокол. Птицы плавно парили, не обрушиваясь вниз, на пасущихся ягнят, на пятнистую косулю, пьющую из ручья. В зеркальных водах плавали рыбы, на прозрачном дне играли тени их тел.

А мы, ступающие здесь, были вместе: и звездой, и тенью рука об руку шествовали наши души, свободные от пут плоти. Мы испытывали покой, окруженные зверьем, и глядели ввысь, на поворачивающийся к западу синий купол. Мы были нескончаемой цепью предков и нескончаемой цепью потомков, и бесконечно длилась эта музыка сфер. Мы слушали музыку зверей и птиц, угадывая в себе их души. Корень всего сотворенного был един, и мы душой ощущали это. Я чувствовала себя одновременно и слитой с Джоном, слитой со множеством, с бесчисленным сонмом зверей, я распадалась на единицы, как дождь на капли, и затем снова соединялась в одно целое, как в облако…

Прозрачен был свет моей души. И, превращенные в свет, мы парили в пространстве между туманами. Прекрасна была мягкость тумана, мягкость потока водяных частиц, и мне казалось, что чья-то безмерно огромная ладонь несет меня сквозь мглу, — ладонь по-матерински мягкая, по-отцовски спокойная, охраняла и уносила меня в бесконечность…

Я то смеялась, то плакала благодатными слезами, прижимаясь к Джону.

— Так ты уверена, что это твой сон, Джен? — услышала я его легкий шепот, похожий на звук моего собственного голоса.

— Сон, — отозвалась я. — Но чей это был сон? Ты видел это? Разве я сплю?! Что со мной было, Джон?!

Я посмотрела на свои руки, провела пальцами по глазам.

— Что со мной? Очни меня, Джон!

Он положил руку на мою голову, потом погладил, как разволновавшегося ребенка, и прочел:

— Сегодня ты видела сон Будды, — тихо добавил Джон. Резкий, шарахнувшийся крик птицы вывел меня из глубокого оцепенения. Джон быстро поднял глаза и взвел курок. Сначала было трудно определить, что это: маленькая застывшая тень или пятно шерсти; чье-то осторожное присутствие ощущалось рядом с нами.

Джон тихо шагнул вперед и хотел крикнуть, чтобы животное выскочило из кустов, но вдруг в самой глубине зарослей поймал черный блеск глаза, выпрямился и вздрогнул от неожиданности.

Глаз продолжал рассматривать нас, зашевелился, придвинулся, к нему присоединился другой. За ним — третий.

— Джен, — сказал Джон, — кажется, что-то новое. Надо разбудить Асгара.

Я бросилась к палатке, где спали индусы, и кое-как сумела объясниться с ними.

Зрелище, открывшееся нам, превзошло все мои ожидания. Через несколько минут вся долина кишела дикарями. Это было какое-то никому не известное темнокожее племя, прятавшееся высоко в горах. Они теснились вокруг наших костров, среди них были мужчины, дети и женщины. Некоторые расселись кучками, поджав ноги, оружие их лежало тут же — незатейливые пики, луки со стрелами и ножи.

Сидящие грызли куски поджаренного мяса, которые переходили из рук в руки. К мужчинам приближались женщины, маленькие, быстрые в движениях существа, с кроткими глазами котят и темными волосами. Женщины держали в руках тыквенные бутыли с горлышками из болотного тростника. Утолившие жажду мгновенно возвращались к еде.

Слышался визг детей, носившихся из одного уголка долины в другой. Взрослые хранили молчание, чье-нибудь редкое восклицание звучало подобно крику ночной птицы.

Все люди этого племени были абсолютно голыми.

Барабан ударил несколько раз, зазвенели бесчисленные раковины. И долина, в которой мы расположились, пришла в движение. Толпа теснилась вокруг костра. То было сплошное мятущееся кольцо черных голов на красном фоне огня.

— Если бы у меня были сейчас краски, я бы нарисовал это! — шепнул мне Джон.

Новый звук поразил мой слух. Жужжание, как полет шмеля, постепенно усиливающееся, оно поднималось все выше и выше, и вот уже трубил медный рог — это был голос дикого человека.

Голос этот достиг высшего напряжения, эхом заполнил горы, и тотчас пение стало общим. Огонь взлетел выше, поток искр рассыпался в небе.

Я слушала с напряжением, пытаясь найти причины необъяснимого волнения, охватившего меня.

Несложная, повторяющаяся мелодия, казалось, была обращением к божеству.

Я взволнованно переступала с ноги на ногу, эта музыка действовала на меня со странной силой. Древней, очень древней ощутила я землю под своими ногами.

Пение, усилившись, оборвалось криком — протяжным, пущенным к небу всей силой голоса. Ему вторили раковины.

И разом все смолкло.

— Это племя дикарей, поклоняющихся богине Кали, — сказал Асгар. — Они могут принести нас в жертву…

— Но это безумие, — с ужасом прошептала я, прижимаясь к Джону. — Может быть, выстрелить?

Джон отрицательно покачал головой.

— Надо стрелять, Джон! — сказал Асгар.

Но Джон спокойно снял с плеча ружье и положил его на землю.

— Я не дикарь, — ответил он. — Я не буду убивать людей.

Дикари окружили нас. Их вид был смесью свирепого и комического. Теперь я могла рассмотреть их губы, отвислые уши, мохнатые, над жесткими глазами, брови. Как мне показалось, нас не покушались съесть, не били и не царапали.

Но, тем не менее, мы оказались у них в плену.

Пока мы тревожились о своей судьбе, одна за другой исчезли звезды. И утренняя синеватая мгла очертила вершины гор. Вдруг со стороны леса раздались неистовые крики.

— Рад-Гу! Рад-Гу!

Один из стариков, что было сил, бежал к поляне, раздвигая тяжелую листву. В его руках сверкало живописным пятном нечто радужное, трепещущее и великолепное.

— Что это? — спросила я у Асгара. — Что у него в руках?

— Это Рад-Гу, — объяснил индус. — Это дух. Очень сильный дух и ленивый. Мы не любим его, только боимся.

Я, наконец, увидела красивую птицу. Существо это, привыкшее не бояться людей, восседало на одном из растущих рядом с нами деревьев.

Принесший птицу старый дикарь самозабвенно кричал, размахивая во все стороны руками:

— Рад-Гу! Рад-Гу!

Толпа дикарей вторила ему:

— Рад-Гу! Рад-Гу!

Надо заметить, читатель, что в Рад-Гу удачно сочетались грация и энергия. Эта птица величиной с большого павлина непрерывно вытягивала и собирала шею, как бы пробивая маленькой головой невидимую массу пространства. Круглые, с оранжевым отливом глаза, сияли детской беспечностью и кокетливым любопытством. Иногда они покрывались пленкой — веком. Римский клюв — если допустимо это определение в отношении птицы — был голубоватого цвета, что приятно гармонировало с общим золотистым тоном головки, украшенной нарядными гирляндами красного и фиолетового цветов. Огненно-золотые нити тянулись, начиная от головы, по жемчужно-синеватому оперению, огибая бледно-коричневатые крылья и сходясь у пышного хвоста, цветом и формой весьма похожего на алую махровую розу. Из хвоста падали вниз три длинные, тонкие, как тесьма, пера, окрашенные тем непередаваемым смешением цветов и оттенков, какое можно было бы назвать радужным. Перья шевелились от ветра, напоминая шлейф знатной дамы.

Дикари, не подходя к дереву, на котором сидела птица, совсем близко, в двадцати шагах от него подпрыгивали и воздевали руки к ленивому божеству.

Старик ударил по пузатому барабану, неистово корчась, приплясывая и распевая что-то.

Джон в это время, крепко сжав мою руку, сказал:

— Джен, слушай, что я придумал: дикари заняты своей птицей… Попробуем уйти — сперва пятясь, затем быстрее и…

Он указал глазами в сторону гор.

— Поняла, — тихо сказала я.

«Рад-Гу, милая Рад-Гу! — мысленно молилась я, пока мы, бесшумно отделившись от толпы вместе с Асгаром и его друзьями, увеличивали расстояние между собой и лесом, припадая к кустам, ползая по траве или, согнувшись, перебегая расщелины. — Рад-Гу! Ради Бога, не улетай! Удержи их внимание блеском своих перьев! Не дай им, заметив наше намерение, убить нас!»

Птица сидела на месте. Она превратилась в далекую точку света, когда мы, вместе с восходящим солнцем, поднялись в горы.

Наше путешествие с Джоном закончилось.

Мир, полный очарования и первозданной тайны, выпустил меня из своих объятий. Я вернулась в город. И в течение нескольких недель болела лихорадкой.

Мистера Рочестера по-прежнему не было, он так и не вернулся до сих пор со своих горячих источников.

Рядом со мной находился Радж и другие слуги, благодаря терпению, заботе и преданности которых я, с Божьей помощью, вернулась к жизни.

Однажды утром, лежа на постели в своей комнате, я открыла глаза. Рядом со своей постелью я увидела огромные яркие цветы, подобных которым не видела прежде. С удивлением я рассматривала эти цветы, они беспокоили меня и радовали.

Я осторожно встала, оделась, подошла к окну. Там, в утреннем воздухе блестели влажные ветви. Что шевелилось там, смолкало и снова нежно звенело? Я провела ладонью по своему бледному после болезни лицу и взяла раковину, которую мне подарил Джон, подняла ее, огромную, как ваза, великолепной окраски и, приложив к уху, услышала ласковый рокот волн…

Из глубины сокрытой бездны раздался чей-то шепот:

— Джен, это мы… Это все мы! Это я, твоя покойная мать, твои милые сестры, твой отец… Не бойся ничего, Джен… И возвращайся…

Я положила раковину. Наклонилась к цветам.

— Это розы, — в комнату с улыбкой вошел Радж. — Как хорошо, миссис Рочестер, что вы, наконец, выздоровели… Доктор говорил, что вы должны обязательно выздороветь.

— Чьи это розы, Радж? — спросила я, рассматривая цветы, которые были совсем не похожи на все те розы, которые мне доводилось видеть в своей жизни. Передо мной на круглом столе лежал благоухающий букет с темными зелеными листьями и твердыми стеблями. Всепроникающий аромат, казалось, и был тем розовым светом, таящимся среди лепестков… Среди их пурпура блестели также белые бутоны… И желтые… Я разобрала их, погрузив в вазы.

Пока я занималась этим, Радж стоял молча и как-то загадочно улыбался. Рассеянно погружаясь в цветы, в их аромат, равный самой любви, слышала я слова, возникающие в воздухе, в движениях пальцев и роз, в самом их соприкосновении… Вот расцепились стебли, и я услышала знакомый голос:

— Я хочу встретиться с тобой… Возьми эти розы, не бойся ничего рядом со мной.

На мою руку упал один лепесток.

— Я жду тебя, Джен, — прошептал кто-то.

На мгновение оставив цветы, я посмотрела на стоящего рядом Раджа. Индус по-прежнему молчал, загадочно улыбаясь.

— Вы что-то хотели спросить? — сказал он.

— Откуда эти цветы, Радж?

— Мистер Стикс прислал.

Меня как бы хлестнуло по сердцу, я едва удержалась на ногах.

Радж подошел ко мне и протянул сложенное вчетверо письмо. С улыбкой я прочла про забавные происшествия, случившиеся с Джоном в пути. С легкой грустью прочла стихи, написанные его рукой. Но в письме содержалась скорбная весть: «Мой друг Марк скончался во время путешествия от лихорадки… Мир его славной душе…»

— Когда будут хоронить Марка? — быстро спросила я у Раджа.

— Сегодня вечером.

Этот день я провела тихо, меня не беспокоили ни мелочи жизни, ни страх, ни воспоминания… Прошлое сделалось как бы прозрачной стеной, незыблемой и пропускающей душевные бедствия, а я тихо рассматривала его.

Когда пришел час, я вышла из дома и отправилась в храм. Народу собралось не много, среди присутствующих в светской толпе я увидела женщину — темнокожую индианку, она стояла у порога, не решаясь войти в наш храм, и вытирала платком глаза, полные слез. После прочтения молитвы женщина бросила горсть земли в яму, где стоял гроб с телом Марка, и быстрыми шагами ушла по извилистой горной тропе. Я смотрела ей вслед с чувством великого сострадания.

Все разошлись, храм был полутемен и пуст, церковный сторож, подметая за колоннами пол, передвигал свою тень из угла в угол, сам оставаясь невидимым.

Хотя свечи догорали, сообщая лиловеющими огнями лицам святых особенное выражение тайной жизни, алтарь был освещен ярко, там блестели серебряные и золотые грани сосудов, огромные, снежной белизны свечи вздымали спокойное пламя к полутьме вытянутых сводов, отблески играли на лице Марии. Взгляд божественной женщины был кротким и полным любви, взгляд был обращен к сидящему на ее коленях ребенку, который, левой ручонкой держась за правую руку матери, протягивал другую ладошкой вперед. Его глаза — эти всегда задумчивые глаза маленького Христа — смотрели прямо на меня.

Я опустилась на колени, молясь о спасении души усопшего. Молясь о своем спасении. Но ни простоты, ни легкости не чувствовала я. Что-то неуловимое и твердое никак не могло раствориться во мне, мешая выйти слезам. Как страстно хотелось мне заплакать!

— Господи, верую ли я?! — воскликнула я с отчаянием. — Верю! — ответила тут же самой себе, — верю, конечно. Нельзя не знать того, но я отвыкла чувствовать веру свою! Боже! Спаси!

Измученная, подняла я глаза. И будто выше поднялось пламя свечей, алтарь стал ярче. И здесь увидела я все, что горело и светилось во мне.

Увидела я сквозь туман, как Джон Стикс, отделившись от фигуры Марии, сел у ног маленького Христа. В грубой одежде путешественника был он, словно лишь теперь спустился с гор или вышел из леса. Христос ему улыбнулся довольной улыбкой, приветливо посмотрела Мария.

Джон взял раковину и приложил к уху.

— Там заключена бесконечность, — тихо сказал он. «Бесконечность» — шепнуло эхо в углах. И Джон подал раковину Христу, чтобы слышал он, как звенит и гудит бесконечность в сердцах.

Мальчик нетерпеливым жестом схватил ее, больше головы была эта индийская раковина, но, с некоторым трудом удержав ее при помощи матери, он стал так же, как Джон, прикладывать ее к уху, слушать, с глазами, устремленными в невидимый звездный простор…

Заметив меня, неподвижно застывшую в безмолвной молитве, сторож некоторое время ожидал, что я поднимусь, — он собрался закрыть храм. Но я не шевелилась, тогда, окликнув, а затем и тронув меня, он принес холодной воды. Очнувшись, я дала ему все деньги, какие были со мной, и усталая, еще не вполне окрепшая после болезни, вернулась домой, спрашивая: как дальше жить?

Стемнело. Я с беспокойным ожиданием сидела в своей комнате перед распахнутым окном и смотрела на розы…

Мне, только что вернувшейся к жизни после перенесенной болезни, снова, со всей полнотой чувства, захотелось увидеть Джона. Но я даже не знала, где он. В письме он ни словом не обмолвился о своем маршруте. С тоской и восторгом я вспоминала наше путешествие, вспоминала в мельчайших подробностях, ставших для меня самым сокровенным даром Бога. Я знала, знанием необъяснимым, что Джон Стикс приедет, вернется, я чувствовала это сердцем, знала также, что он уведомит меня о новом появлении каким-то свойственным лишь ему образом.

Устав от ожидания, я села на крыльцо, зажгла свечу и раскрыла книгу. Вслушиваясь в свое дыхание и в ночные звуки, я стала тихо читать:

Я прочла созвучные моему сердцу стихи и подумала: как странно лелеять что-либо еще не свое, видя и предвосхищая то в книге, говорящей о постороннем! А в это время свое, то, что заключено в сердце, плавает над строками, напряженно и трепетно. Закрыв глаза, я взывала к близкому будущему, призывая его стоном своего сердца.

Читая, или, вернее, держа на коленях книгу, я провела час или два.

Кто-то подошел и спросил:

— Не хотите ли ужинать, миссис Рочестер? Это был Радж. Я была рада его приходу.

— Посиди со мной, Радж, — сказала я ему.

Мы вместе поужинали, Рао принес нам цыпленка, приготовленного по какому-то специальному, лишь ему известному рецепту.

Я похвалила его за старание.

— Как вы себя чувствуете, миссис Рочестер? — спросил Радж, когда мы остались одни.

— Не знаю… Мне кажется… Джон все время стоит у меня перед глазами.

Радж посмотрел на меня с грустной улыбкой.

— Что вы читали? — спросил он, взяв в руки мою книгу.

— Это стихи, Радж… Хорошие стихи.

— Прочтите еще.

— Хорошо.

Я наугад открыла книгу:

— Очень хорошие стихи, — сказал Радж, — только слишком грустные.

— Как ты считаешь, Радж, он вернется?

— Я думаю, что вернется, — помолчав, сказал индус, почтительно сложив перед сердцем ладони.

— Но он даже не сказал мне, когда придет опять… Если он вообще придет! — с отчаянием воскликнула я. И снова посмотрела на Раджа, словно ожидая опровержения своим словам…

Радж подошел ко мне и пристально посмотрел в мое, едва освещенное луной лицо.

— Вы будете разводиться, миссис Рочестер?

— Нет, Радж… Тогда у меня не останется никого, — тихо сказала я.

— Вы не должны так говорить.

— Почему?

Радж ненадолго задумался, а потом сказал:

— Я вам расскажу одну историю, когда-то я узнал ее от своего отца, а он — от своего, у меня же нет своих детей и я решил рассказать ее вам.

Я молча согласилась.

— Однажды, — заговорил Радж странным голосом, полным великой древней тайны, — однажды явился к царю Кунтибходже необычайно могучий брахман. Он был очень высок, бородат, волосы носил так, как носят отшельники, а в руках у него был посох… Красивый, безупречно сложенный, с золотистой, как мед, кожей, он, казалось, излучал силу. Речь его была плавной, украшали ее мощь подвижничества и знание Вед.

Великий подвижник сказал царю Кунтибходже:

— Я хочу получать подаяние в твоем доме, о, не ведающей гордыни! Ни ты, ни твои близкие не должны делать того, что мне неприятно. Я остановлюсь у тебя в доме, если это тебе по душе. Когда захочу, я уйду, когда захочу — вернусь, но пусть никто не осквернит моего ложа и место, где я сижу!

Кунтибходжа ответил ему с радостью:

— Да будет так. И более того, — добавил он, — славная дочь моя по имени Притха отличается праведностью и благочестием. Она добра, смиренна, почтительна и станет ревностно и благостно ухаживать за тобой. Ты будешь доволен и нравом ее, и поведением.

Сказав это брахману, Кунтибходжа воздал ему почести, как положено, а потом отправился к своей дочери, большеокой Притхе, и сказал ей:

— Дочь моя! Некий достойный брахман желает поселиться в моем доме. Я согласился. На тебя же я возлагаю заботу об этом брахмане. Ты должна сделать так, чтобы все слова мои не оказались ложью. Чего бы ни попросил достойный, могучий подвижник, познавший Веды, ты должна ему предоставить с великой готовностью. Ведь брахманы — это грозная сила, брахманы — высочайшее подвижничество. С благословения брахманов блистает солнце на небесах. Великий асурга Ватапи, а также Галаджанга были убиты жезлом брахмы за то, что отнеслись с пренебрежением к тому, кто достоин почестей. Великое бремя ложится теперь на тебя, дочь моя! Неустанно смиряй свои чувства и ублажай этого брахмана! Я знаю, дочь, что ты с детства почтительна к каждому брахману так же, как к родственникам, наставникам, слугам, всем друзьям, к матери и ко мне, к каждому ты относишься с уважением и воздаешь по заслугам. Ты ведешь себя столь достойно, что ни в городе, ни в самом дворце, даже среди прислуги, нет человека, который был бы тобой недоволен. Желанное дитя, ты родилась в роду Вришни. Давным-давно тебя еще маленькой отдал мне с любовью сам твой отец, ты — моя дочь, он обещал мне отдать своего первенца. Вот из какого славного рода ты происходишь и выросла тоже в достойной семье. Ты пришла к счастью от счастья, как переплывают из озера в озеро. Женщины самого низкого происхождения, хотя их особенно трудно держать в узде, все-таки в большинстве своем меняются, если их еще в детстве оторвать от семьи. Но ты, Притха, рождена в царском роду, и твоя красота удивительна. Ты обладаешь всеми достоинствами. Поэтому, отринув гордыню, заносчивость и самомнение, ублажай премудрого подателя даров, и ты достигнешь блаженства. Но если лучший из подвижников будет тобой недоволен, в пламени его гнева погибнет мой род!

Девушка ответила:

— Преданно и почтительно я буду служить тому брахману, — как ты ему обещал. Правду я говорю тебе. Таков мой характер: я должна почитать брахманов, а сделать тебе приятное для меня — высшее благо. Придет ли владыка на закате дня или же явится на рассвете, пусть это будет поздно вечером или даже среди ночи, я не прогневлю его.

Следуя твоему повелению, я буду делать добро, почитая лучшего из брахманов. Верь мне: он не будет испытывать неудобств. Пусть тревога покинет твою душу. Ведь если почитать великих брахманов, то они даруют спасение, а если нет, способны и погубить. Я знаю об этом и буду стараться снискать милость подвижника.

— Прекрасно! — воскликнул царь. — Так ты и должна поступать без колебаний. Это принесет благо не только тебе, но и всему роду!

Сказав это, Кунтибходжа, любящий отец, привел девушку к брахману.

— Вот моя юная дочь, — сказал он. — Она выросла, не зная забот, поэтому не взыщи, если в чем-нибудь ошибется.

— Хорошо, — сказал брахман.

После этого царь с радостью в сердце показал ему белые, словно крыло лебедя или лунный свет, покои. Там, где постоянно поддерживался семейный очаг, для него было сооружено сверкающее ложе, приготовлена еда и все необходимое. И царская дочь, отринув гордыню и праздность, всецело сосредоточилась на том, чтобы угождать брахману.

Притха, воплощенная чистота, вошла в те покои и приготовилась как должно ублаготворять достойного почестей брахмана, словно бога.

И она верно блюла свой обет. От чистого сердца она старалась порадовать стойкого в обете брахмана. Иногда он говорил:

— Приду на рассвете!

А сам возвращался вечером или ночью, но девушка в любое время почтительно предлагала ему все лучшие яства, питье и постель. День ото дня забота ее о нем росла. Если брахман упрекал ее за какой-нибудь промах, она и тогда не делала ничего такого, что было бы ему неприятно.

Сколько раз подвижник приходил с опозданием, а то и вовсе не возвращался (Радж, произнося эти слова, посмотрел на меня проницательным взглядом).

Иногда он требовал подать ему какое-либо редкостное яство, на что Притха смиренно, как ученица, дочь или сестра, отвечала ему:

— Все готово.

Девушка ловила каждое желание лучшего из брахманов и всячески старалась доставить ему удовольствие.

И он оценил ее добрый нрав и поведение, а она, поощряемая его вниманием, принялась еще больше усердствовать.

Утром и вечером отец спрашивал у нее:

— Доволен ли брахман твоими заботами?

Притха ему отвечала:

— Чрезвычайно доволен.

И тем доставляла царю огромную радость.

Прошел год. И за все это время лучший из тех, что творят молитвы, не смог упрекнуть Притху ни в едином проступке, и проникся расположением к девушке.

Он сказал ей:

— Ты покорила меня своею заботой, прекрасная девушка! Выбирай любые дары, каких не имел никто из людей в этом мире. Благодаря этому ты превзойдешь славою всех женщин!

Девушка сказала:

— Все у меня есть, и если ты и отец мною довольны, тем самым я как бы уже получила дары.

— Если ты, девушка, не желаешь принять от меня какой-нибудь дар, то запомни тогда заклинание, которым можно призвать любого из небожителей. К какому бы богу ни обратила ты это заклинание, он покорно предстанет пред тобой. По доброй воле или против желания премудрый смиренно придет к тебе как слуга, покорный велению. Такова власть заклинания.

Во второй раз девушка не смогла отказать ему, испугавшись его проклятия.

И тогда он научил Притху нескольким заклинаниям. Сделав это, он сказал царю Кунтибходже:

— Я жил очень счастливо в твоем доме, окруженный заботами твоей дочери. Она во всем угождала мне и преданно почитала меня. Теперь я должен уйти.

С этими словами брахман скрылся, а царь, увидев, что тот исчез на глазах, пришел в изумление…

— Прошло какое-то время после ухода лучшего из подвижников, — сказал Радж, глубоко вздохнув. — И девушка задумалась о силе тех заклинаний.

«Какие заклинания поведал мне брахман? — думала она. — Проверю-ка я их власть, не откладывая…»

Как только она об этом подумала, вдруг заметила приход своих женских дней. Невинная девушка устыдилась своей нечистоты. В тот миг она увидела поднимающегося в сиянии Владыку тысячи лучей и не могла отвести глаз, любуясь красотою рассветного солнца.

Случилось чудо с ее глазами (эти слова Радж произнес, глядя на меня так проникновенно и с такой восторженной трепетностью, будто бы вместо меня он обращал свой рассказ к самому господу).

Она увидела дивного обликом, одетого в доспехи бога, украшенного серьгами. Ей страстно захотелось произнести то заклинание, и она решила призвать к себе этого бога.

Совершив омовение, она воззвала к Творцу дня, и Творец дня тотчас поспешил к девушке. Он явился — медово-золотистый, с могучими руками и шеей, подобной раковине, на его предплечьях красовались браслеты, а на голове — диадема.

Улыбаясь, он залил своим сиянием все стороны света. Силой йоги разделившись на две половины, одной он предстал перед Притхой, а другая «тем временем сияла на небесах.

Он обратился к ней с просительной речью:

— Вызванный заклинанием, я явился к твоим услугам. Что мне сделать, царская дочь, прикажи — с готовностью сделаю это для тебя.

Девушка ему сказала:

— Ступай, о владыка, туда, откуда явился. Я позвала тебя просто из любопытства. Прости меня за это.

— Я уйду, если ты мне велишь, но не годится, призвав бога, ни с чем отсылать его назад. Ты желаешь, прекрасная, чтоб у тебя от меня был сын, наделенный панцирем и серьгами, и чтобы на земле не было равных ему по силе? Так будь же моею! Тогда у тебя родится такой сын, о каком ты мечтаешь. Но если я уйду, не познав тебя, в гневе я прокляну и тебя, и твоего отца, и этого брахмана. Из-за тебя я безжалостно превращу их в пепел. Я сурово накажу твоего неразумного отца, который не ведает о твоем грехе, и вместе с ним брахмана, который научил тебя заклинанию, не зная как следует ни твоего нрава, ни поведения.

Все премудрые во главе с Сокрушителем твердынь видят с небес, как я обманут тобою, и потешаются надо мной. Видишь сонмы богов? Ведь это я одарил тебя божественной силой зрения, поэтому ты меня и увидела…

— Царская дочь, действительно увидела на небесах тридцать богов, каждого на своем месте, — проговорил Радж, закрыв глаза. — Она видела их так же ясно, как великого сверкающего Адитью, прекрасного в исходящем от него сиянии. Посмотрев на них, юная царевна стыдливо и робко сказала:

— Ступай, Владыка лучей, обратно в свои чертоги. Твое намерение греховно, ибо я девственна. Только мать, отец, а кроме них — наставник вправе распоряжаться моим телом. Я не нарушу дхармы, которую положено соблюдать женщинам в этом мире: целомудрие достойно почтения.

Я призвала тебя, Лучезарный, чтобы изведать власть заклинания. Девушка из ребячества может сделать такое. Ты должен простить меня!

Тогда Владыка сказал:

— Я знаю: ты еще молода, и я должен быть мягок с тобой. Другая не получила бы снисхождения. Отдайся мне, дочь царя, и ты тогда познаешь покой. Не подобает мне уходить, не достигнув цели. Если я отступлю, люди станут смеяться надо мной, а все небожители будут порицать меня. Поэтому вступи со мной в брачный союз — и ты обретешь сына, похожего на меня. Ты, прекрасная, станешь превыше всех в каждом из миров!

Мудрая дева произнесла в ответ много добрых слов, но не смогла переубедить тысячелучистого. — Не в силах больше сопротивляться Гасителю мрака, она погрузилась в раздумья в страхе перед его проклятием.

«Как бы лучащийся блеском, разгневавшись на меня, не проклял моего ни в чем не повинного отца, и того брахмана! — думала она. — Благочестивый человек, даже если он молод, не должен в ослеплении слишком сильно испытывать пусть скрытые, пламень и мощь, подвижнического духа. Боюсь, теперь я совсем в его руках. Но как я могу сделать то, чего не следует делать: самой отдать себя в жены?»

Долго она размышляла, страшась проклятия. Телом ее овладело смятение, хотя она продолжала улыбаться. Боясь своих родственников и испытывая страх перед проклятием Бога, смущенно и взволнованно она сказала:

— У меня есть отец и мать, и другие родственники, и пока они живы, я не могу нарушить обычай. Если, о Бог, я вступлю с тобой в связь, попирая закон, из-за меня погибнет добрая слава нашего рода. Но если, о лучшее из светил, ты считаешь, что дхарма именно в этом, я исполню твое желание и без ведома родственников. Но пусть я останусь невинной, отдавшись тебе! Ведь ты — это дхарма, слава, доброе имя и сама жизнь людей!

— Ни твой отец, ни мать, ни наставники не властны над тобой! — сказал тысячелучистый Владыка. — Благо тебе, прекрасная Притха! Выслушай мои слова!..

Голос Раджа, теперь, когда я вспоминаю эти ставшие для меня сокровенными строки, звучал в этот миг особенно горячо. Тогда я не знала, а лишь чувствовала душой и сердцем, что его устами со мной говорил Господь, но я еще не была способна принять от него, как дар, свою судьбу…

— Оттого, что девушка ко всем вожделеет, — заговорил Радж твердо, выделяя каждое слово, — она называется канья! Поэтому дева свободна в этом мире! Ты не совершишь никакого греха, красавица! Разве я, движимый любовью к людям, могу сотворить это? Ни женщины, ни мужчины ничем не связаны, прекраснейшая из женщин! Такова природа людей, иное считается порочным. Соединись же со мной, и ты останешься девственной, и родится у тебя многославный и мощнорукий сын.

Притха сказала:

— Если родится у меня сын от тебя, Гонитель мрака, пусть он будет наделен серьгами и панцирем, и пусть будет отважен, велик силой и мощнорук!

— Будет он мощнорук, будет украшен серьгами и облачен в небесные доспехи. И то, и другое я сделаю.

— Я исполню твою волю и отдамся тебе, — сказала Притха, — и пусть мой сын будет, как ты, прекрасен собою, добродетелен и смел!

— Да будет так! — изрек Шествующий по небу.

С душой, погруженной в йогу, он приник к девушке и коснулся ее пупка. Его мощь ошеломила девушку, разум ее помутился, царская дочь упала на ложе.

— Я все исполню, прекрасная из женщин! — сказал Владыка. — Ты родишь сына, первого среди воинов, а сама останешься девой.

— Пусть это сбудется, — смущенно сказала она ему вслед.

С этими словами она, стыдясь своей просьбы, словно подрубленная лоза, упала в забытье на девственное ложе.

Бог Солнца, Жарколучистый, смутив ее своей мощью, силой йоги проник в ее чрево и оставался там, не лишив ее девственности.

— Что же случилось после этого с ней?! — невольно воскликнула я, тронутая рассказом Раджа.

Помолчав, он сказал, с грустью глядя на меня:

— Зачала Притха дитя после десятого дня светлой половины месяца. Из страха перед родными девушка скрывала свое положение, перенося его так, что люди ни о чем не догадывались. Она затаилась в покоях, отведенных для женщин, и так искусно хранила свою тайну, что никто, кроме кормилицы, не понял, в чем дело.

В положенный срок, оставшись девою по милости Бога, она родила мальчика, похожего на бессмертного. Он был облачен в доспехи, в ушах его сверкали золотые серьги, глаза у него были львиные, а плечи — как у быка. Словом, сын Великого был вылитый отец…

Едва произведя младенца на свет, прекрасная Притха по совету кормилицы поместила его в просторную и удобную корзину, мягко выстланную покрывалами и политую снаружи воском, и, обливаясь слезами, опустила эту корзину в воды реки Ашванди. И хотя она знала, что деве не подобает иметь ребенка, она жестоко страдала, успев полюбить своего сына. С плачем, опуская корзину в воду, она говорила:

— Пусть будут добры к тебе, мой сынок, все существа, обитающие в воде, на земле, в воздухе и поднебесье! Да будут легки пути твои и пусть ничто не помешает тебе! Пусть встречные не замышляют против тебя зла, мой сынок! Пусть хранит тебя в воде царь Варуна, владыка вод, а в воздухе — всюду витающий ветер, страж поднебесья! Пусть хранит тебя всякий час лучшее из светил — Пылающий твой отец, который даровал мне тебя, мой сынок, удивительным образом!

Долго и горестно плакала Притха, опустив ту корзину в реку Ашванди. Терзаемая печалью, до полуночи проливала она слезы вместе с кормилицей, горько тоскуя о сыне. Корзину унес поток, а девушка, боясь, что отец может хватиться ее, вернулась в покои царя, объятая горем.

Корзина из Ашванди попала в реку Чарманвали, из Чарманвали в Ямунгу, а потом приплыла к Гангу. Волны Ганга принесли корзину с младенцем в город Чампа.

Корзина уберегла того младенца с чудесным панцирем и серьгами, с его провидением назначенной необыкновенной судьбой…

Голос Раджа умолк.

Я тоже не могла произнести ни слова.

Радж, наконец, заговорил первым:

— Миссис Рочестер, как вам понравилась эта история? Я подошла к Раджу и, тихо дотронувшись до его горячей ладони, спросила:

— Скажи, Радж, почему ты сегодня рассказал мне эту историю?

Индус улыбнулся темными глазами и, чуть склонившись ко мне, сказал:

— Ваши глаза стали видеть иначе после путешествия с мистером Стиксом… В них появилось зрение… Вы сами должны знать, что произошло… с вами.

— Я знаю, Радж! Знаю, — быстро согласилась я.

— Это божественный дар, миссис Рочестер. Вы научились видеть и слышать иначе, чем другие люди, я это сразу почувствовал…

— Но у меня никогда не может быть ребенка, как у Притхи, — грустно сказала я, подойдя к раскрытому в ночь окну. Погруженная в свои беспокойные мысли, я простояла перед звездным небом час или больше…

«Да, — думала я, — Джон научил меня видеть мир глазами Господа…»

Неожиданно я услышала какую-то до боли знакомую мелодию… Где-то неведомый музыкант начал играть волшебную музыку. Он на секунду остановился, затем заиграл вновь…

Сердце мое затрепетало. Я узнала музыкальную тему. В мгновение все стало на свои места, и, едва удерживаясь, чтобы не бежать, я вышла на веранду. Из дальней двери вырвался в ночь свет. Свет пересекала тень человека.

Я остановилась, забыв обо всем, сжав руки, однако вскоре овладела собой.

С улыбкой ко мне подошел Джон. Я чувствовала себя на границе ошеломляющего мира.

Джон сказал:

— Не сомневаешься ли ты, Джен? Если меня зовут, я прихожу неизменно. Я пришел, зажег свет и заиграл…

В руках у Джона была маленькая флейта.

— Это подарок одного моего нового знакомого, — сказал он и поцеловал меня.

— Как я ждала тебя! Я, не ждавшая так никого и никогда!

— И мы — вместе… Джен, я много думал о тебе. Оставим не главное. О главном надо говорить сразу, или оно заснет как гора. Я так ждал этого дня!

Он раскрыл мне свои объятия, и я бросилась к нему, забыв о своей недавней болезненной слабости.

— Клянусь, день этот равен для меня воскресению или смерти, — прошептала я.

— Я думал о тебе много и хорошо, — сказал Джон.

Я рассматривала его лицо, будто пытаясь запомнить его черты, заглянула в глаза, где, темнея и плавясь в ночном свете, таилось нечто, недоступное моему пониманию.

— Марка сегодня похоронили, — вдруг сказал Джон.

— Да… я была в храме… Почему это случилось?

— У него была лихорадка… Но кроме того, он жил с темнокожей женщиной, из племени адиваси.

— Боже мой! — воскликнула я.

— Да… Он жил с ней уже… довольно долго…

— Но он никогда не говорил мне этого…

— Мне тоже…

Мы молча сели за столик на веранде. Постепенно свет звезд отогнал мрачные мысли и скорбь.

— А что собираешься делать ты? — спросила я. — Ты хочешь остаться здесь?

— Нет… Я не смогу долго сидеть на месте…

— Ты не хочешь остаться? — с трепетом в сердце воскликнула я, отыскивая среди звезд его глаза.

— На день… Может, немного больше, — сказал Джон, взяв меня за руку. — Джен, я многое узнал в этом путешествии… Я хочу рассказать тебе обо всем этом… Мы были высоко в горах… Я встречался с ламой, и теперь я хотел бы серьезно заняться работой по Гималаям и Тибету.

Он осмотрел изучающим взглядом мое лицо, словно отыскивая в нем отражение своих переживаний.

— Очень интересно, — прошептала я с горькой болью в сердце.

— Я подумал, что теперь в связи с этой работой в горах… мне будет не нужна комната здесь, в доме у барона Тави…

Я вздрогнула. На мои глаза навернулись слезы.

Джон с печалью и беспокойством взглянул на меня и сказал:

— Не знаю… По-моему, будет лучше, если я оставлю кое-какие вещи у тебя?

Услышав это предложение, я немного воспрянула духом и через силу улыбнулась:

— Конечно.

— Если ты позволишь, — тихо добавил Джон.

— Если боги хотят наказать нас, — сказала я, — они отвечают нашим молитвам…

В те дни, когда Джон был дома, мы обычно не говорили ни о чем повседневном: ни о моих сложностях на ферме, ни о моем муже… Все это время мы говорили лишь о том, что знал Джон.

Мы говорили об Индии. Об отшельниках и ламах, живущих на вершинах Гималаев и на Тибете, куда собирался Джон. О чем угодно, что было для него реальным. Мы жили вне этого мира.

Я сочиняла истории в те дни, когда его не было, а вечерами он устраивался поудобней, вытягивал ноги, и мы сидели, слушая сердца друг друга. Его взгляд был ясен и чист. Он слушал мои длинные истории от начала и до конца.

Лишь однажды я предложила ему поразмыслить над возвращением в Англию.

— Ты бесконечно талантливый человек, Джон, — сказала я, — но ты же не можешь всю жизнь прожить здесь, среди этих племен, где никто, кроме Господа, гор и меня, не слышит твоих стихов, не видит твоих картин… Вернувшись в Англию, ты мог бы овладеть всем миром. Если у тебя этой цели еще нет, она же все равно появится. Я исхожу из твоего характера, Джон.

Он, как обычно, молча и внимательно меня слушал.

— Мне кажется, Джон, тебе стоит подумать об этом… Ты бы мог заявить о себе, поразить, увлечь многих людей… Если ты хочешь, я помогу тебе, я дам тебе денег…

К тебе потянутся, чтобы говорить с тобой, люди всех стран и национальностей. Твое имя станет для многих дыханием… У тебя появятся сторонники, друзья; газеты в погоне за прибылью будут печатать все, что ты им сообщишь. А книги, которые ты написал и еще напишешь, будут отпечатаны в тысячах экземпляров… Потому что в этих книгах ты говоришь, что тайна и условия счастья находятся в руках каждого человека. А многие под счастьем разумеют несбыточное, Джон.

После этого к тебе станет приходить еще больше людей. И ты будешь говорить с ними. Самые простые твои слова произведут не меньшее впечатление, как если бы говорил Шива или Будда. Поверь мне, Джон… — Я смолкла, вся ликуя и светясь сердцем. Но, спустя мгновение, я почувствовала, что Джон внутренне отвернулся и закрылся и что слова мои уже давно отброшены назад, с равной им силой.

Тревожным трепетом было охвачено пламя свечи. Мои нервы напряглись… Еще не успела я почувствовать всю силу удара, как раздалось резкое и холодное:

— Нет.

Джон, глубоко вздохнув, поднес ладони к пляшущему огоньку и сказал:

— Мне надо было остановить тебя, Джен… Послушай… Без сомнения, сделав несколько верных ходов, я мог бы изменить всю свою жизнь и даже обладать властью. Но эта цель мне отвратительна. Она помешает жить. У меня нет честолюбия. Ты спросишь, что же мне заменяет его? Улыбка. Я страстно привязан к горам, пустыням, морям, цветам, к животным, птицам, путешествиям… Еще больше я привязан к своим причудам… Я не могу долго сидеть на одном месте. Я двигаюсь с быстротой ветра, но люблю также бродить по живописным тропинкам. О, Джен, я люблю все!

Мне ли играть в игру с человечеством? Мне не нравится такая игра… Но укажи мне узор моего мира, и я изъясню тебе весь его сложный орнамент. Скажу: смотри, Джен, вот там тень, ее отбрасывают угол стола, кресло и складки портьеры, абрис условного существа, но с особым выражением. Уже завтра, когда тень будет забыта, одна мысль, равная ей и ею рожденная, начнет жить бессмертно, отразив для несосчитанно малой части будущего некую свою силу… явленную теперь.

Он отвел ладонь от свечи, встал и подошел к окну.

— Джен, смотри, розы, что разделяют нас сейчас, те розы, что я прислал тебе, начинают распускать лепестки… Знаешь почему?.. Скоро наступит рассвет. Им это известно. Перед тем как я поеду в горы, скажу тебе, каких я ожидал от тебя слов… Джен…

Он распахнул шире окно, смотря, как блекнет темная предрассветная синева, а звезды, дрожа, готовятся скатиться за горизонт.

— Клянусь, — сказал Джон, — я чувствую только печаль… Я мог бы полюбить тебя… Джен…

— О! — произнесла я с выражением столь необъяснимым, но точным, что он побледнел и быстро повернулся ко мне. Он взял меня за руки и принудил встать.

— Смотри же, — сказал Джон, схватив меня за талию. Мое сердце упало, стены двинулись, все повернулось куда-то… Быстро, скользнув мимо меня, отрезал комнату массивный контур окна. — Смотри! — повторил Джон, крепко прижимая меня к себе, оцепеневшую и испуганную. — От этого ты уходишь!

В этот миг я увидела и почувствовала (так показалось мне), что мы были среди пышных деревьев, среди вершин сада, которые вдруг понеслись вниз.

Светало, удивление и холод заставили меня упереться руками в грудь Джона. Я едва не упала, со странным удовольствием ожидая своей близкой и быстрой смерти.

Но Джон удержал меня.

— Глупая! — сурово сказал он. — Ты могла бы рассматривать землю, как божье чудо, но вместо того хочешь быть просто женщиной…

Он снова горячо и трепетно поцеловал меня.

Настал рассвет… Зажег цветы на окне, позолотил щели занавесей из бамбука, рассек сумрачную тишину первым лучом утреннего огня.

Плача от бессилия и восторга, я открыла лежащую передо мной книгу стихов и прочла:

Утренний ветер, полный необыкновенного запаха леса, обволакивал мое тело. Мы вышли к реке.

Джон сидел на огромном камне, я стояла у воды. Некоторое время мы молчали.

Джон посмотрел вокруг, лег, положил руки под голову и принялся глядеть вверх. Ясное доброе небо дразнило своей недоступностью…

— Джен, я люблю тебя, — вдруг прошептал он. — Мне хочется поцеловать тебя… Слышишь ли ты меня?

Я подошла к нему и, растроганно улыбнувшись, коснулась губами его лица.

Вдруг слабый шум послышался в стороне. Джон привстал, обернулся, прислушиваясь.

Птицы смолкли, тишина как бы колебалась в раздумье, это было мое собственное смятение. Посмотрев на реку, я увидела лодку, на мгновение мне показалось, что я вижу в лодке мистера Рочестера. «Почему он здесь? — пронеслось у меня в голове, — может быть, следит все это время за мной?»

Я хотела подойти ближе, но лодка тотчас скрылась из виду.

— Джон! Смотри! — воскликнула я, снова увидев выскользнувший из-за горного склона силуэт человека в лодке. — Это мистер Рочестер!

— Эдвард! — закричала я.

— Эдвард! — крикнул Джон. — Куда вы?! Разве вы не слышите нас?!

Мистер Рочестер не поднял головы и продолжал плыть. Он двигался, казалось, теперь быстрее, чем минуту назад. «Сейчас камень опять скроет его», — подумала я.

— Эдвард! Что ты собираешься делать?! — закричала я.

Плывущий мистер Рочестер поднял голову, посмотрел в лицо Джону, как будто, кроме него, на берегу никого не было.

— Джон, ты здесь и останешься! — крикнул он. — Вспомнишь мои слова!

Мое сердце вздрогнуло. Воспоминания, против воли, бросили меня назад, в те годы, когда я только познакомилась с мистером Рочестером. Множество мелочей, ничтожных, бессмысленных или отрывочных, блеснуло у меня в памяти.

Я вдруг отчетливо вспомнила вечер, когда мистер Рочестер пригласил меня к себе. Тогда я работала гувернанткой в его доме.

— Нравится вам мой голос? — спросил он.

— Очень…

— Вы должны мне аккомпанировать…

Тогда я впервые услышала его песню. Песню, которую пело его сердце. До сих пор я помню слова этого чувствительного романса. Мистер Рочестер пел своим бархатным голосом:

Я вдруг вспомнила его взволнованное лицо. Таким оно было тогда… и таким я видела его теперь. Соколиный взгляд, нежность и страсть в каждой черте!

Эдвард! — крикнула я. — Что сказал ты сейчас?

Джон стоял у самой воды, будто тоже хотел лучше рассмотреть мистера Рочестера, только что произнесшего странные слова, похожие на проклятие.

Джон медленно двигался по воде к плывущей на середине реки лодке. Вода опоясала его грудь, мне показалось, что он двигался бессознательно. Наконец он остановился.

— Это подлость, — услышала я его глубокий вздох. Он смотрел на мистера Рочестера широко раскрытыми глазами и не шевелился. — Слышите? Рочестер, вы сделали подлость, выслеживая нас… Но еще большую подлость вы задумали сделать…

Вода медленно колыхалась вокруг Джона, словно легонько подталкивая.

В это время, будто во сне, я увидела, как мистер Рочестер, сидящий в лодке, вдруг поднял спрятанное за спиной ружье и прицелился.

Выстрел прозвучал как гром среди ясного дня. Джон не вздрогнул. Вторая пуля пронеслась тоже мимо него… Он по-прежнему стоял, не шелохнувшись, будто бы ожидая новых пуль. В его глазах я прочла снисходительную покорность, будто бы позволяющую бить себя какому-то совершенно безвредному существу.

У меня закружилась голова. Третий раз грохнул выстрел. Но словно неодолимая апатия охватила Джона, он стоял по грудь в воде, как парализованный, продолжая смотреть на мистера Рочестера.

Последнее, что я увидела, — как лодка с мистером Рочестером уползла за каменистый утес… Некоторое время я слышала плеск весел, потом все исчезло… и я провалилась в недолгое забытье…

— Джен, — услышала я ласковый голос Джона. — Он тоже любит тебя.

Я со слезами облегчения обняла Джона:

— Господи, ты живой…

— Не бойся, Джен, я жив и не сошел с ума… Помнишь, я тебе рассказывал о том, что открылось мне давным-давно во время моей болезни… Я видел женщину с золотой кожей… Теперь я снова видел ее… Как это странно… Джен… Ты — моя женщина с золотой кожей…

Вдруг он упал на песок лицом вниз и разразился слезами, тяжелыми слезами мужчины.

Некоторое время он лежал, не шевелясь. Я молча гладила его жесткие волосы и шептала:

— Джон… Я люблю тебя… Джон…

Солнце, тяготея к западу, коснулось верхней скалы, обошло ее изломанную грань и бросило на берег вечернюю тень.

Джон встал.

— Джен, — сказал он обыкновенным своим негромким печальным голосом, — я уступаю времени и необходимости… Хотя моя жизнь еще не дописана… Это была хорошая жизнь… Когда я умру, Джен, похорони меня на той скале… Обещаешь?

Я улыбнулась ему, ощущая подступивший к горлу комок:

— Ты должен жить, Джон, — сказала я. — Рано тебе умирать…

Но он, будто не слыша моих слов, повторил:

— Джен, обещай мне это…

В эту ночь я не могла уснуть, мое сердце тревожно билось, кошмары мучили мою душу. Мне снилось, будто я снова нахожусь в доме мистера Рочестера, снова слышу за дверью чей-то сдавленный шепот, затем сатанинский смех — тихий, сдавленный, глухой. Я бегу по коридору, пытаясь найти комнату, в которой спит мистер Рочестер, как это было тогда, когда я спасла его, сонного, от пожара… Но теперь все было иначе…

Я снова видела себя в той же комнате, рядом с мистером Рочестером… Я подносила к его губам бокал с вином, а потом спокойно сидела, наблюдая за ним. Вскоре мистер Рочестер догадался, что в бокал я бросила снотворное.

— Ты хочешь меня отравить! — закричал он.

— Я положила сначала три таблетки, а потом еще три, — спокойно ответила я.

— Дьявол, — мистер Рочестер качнулся, сидя на своей постели.

— Ты будешь спать крепко-крепко… А когда проснешься, меня не будет. Я спокойно уеду с Джоном, мы уйдем высоко в горы… там будет мой дом и моя семья…

— Но я люблю тебя! — попробовал вскрикнуть мистер Рочестер.

— Нет, — сказала я твердо. — Через несколько минут ты заснешь. А проснувшись, будешь страдать от тоски и одиночества. Но это пройдет, Эдвард.

— Я стану другим, Джен… И ты вернешься ко мне, — проговорил он.

— Я никогда не вернусь.

— Но я буду преследовать тебя везде, куда бы ты ни уехала… Я взойду на любую вершину, я погублю Джона.

Он качнулся еще несколько раз и попытался подняться.

— Бедный Эдвард, ты уже не понимаешь, что говоришь, — сказала я.

— Нет! Я не сплю. Сна ни в одном глазу!

Он все же встал и, охваченный яростью, почти ничего не видя, попытался найти в темноте мою руку. Он искал меня глазами, я чувствовала, как его сотрясали судорожные глухие рыдания, видела слезы в его воспаленных глазах.

— Помоги мне хотя бы лечь, Джен, — сказал он. — Я ничего не вижу. Кружится голова.

Он остановился посередине комнаты с протянутыми руками, сомкнув веки, освещенный тусклым мерцанием свечи.

— Ты здесь, Джен? Я не вижу тебя. Не вижу.

— Я здесь, — прошептала я.

— Помоги мне.

— У меня не хватает смелости помочь тебе, — сказала я.

Я снова и снова слышала глухие душераздирающие рыдания, видела слепые глаза, полуоткрытый слюнявый рот, протянутые руки, сгорбленное шатающееся тело, вытянутую его шею. Все это видела и слышала я, пока не забрезжил рассвет. Но самое удивительное ожидало меня утром.

Вместе с рассветом я увидела стоящего на пороге своей комнаты живого и невредимого мистера Рочестера.

— Добрый день, Джен! — с улыбкой сказал мистер Рочестер, наклонился и поцеловал мне руку.

— Здравствуй, Эдвард, — еле выговорила я.

— Я могу поговорить с тобой?

— Конечно.

Мистер Рочестер прошелся по комнате туда-сюда, потом сел в кресло и закурил сигару.

— У нас не очень хорошие дела, — сказал он.

— У кого — у вас? — тихо переспросила я.

— Я могу быть откровенным?

— Разумеется.

— Я хочу жениться! — весело сказал мистер Рочестер.

Я никак не ожидала подобной развязки.

— Итак… Если не секрет, на ком же? — спросила я.

— Эта дама недавно приехала из Англии.

— У нее есть деньги?

— Конечно… У нее есть деньги… Я подумал, может быть, тебе нужен развод?

Мистер Рочестер задел мое самое больное место. Несколько раз задержав после глубокого вдоха дыхание (так меня учил Джон), я произнесла с неподдельным хладнокровием:

— Но мне тогда придется обвинить тебя… кое в чем? Или ты думаешь… хочешь выглядеть по-другому?

— Да нет, — задумчиво сказал мистер Рочестер, — пиши, что хочешь… Я все равно это сделал… Мы давно живем с ней…

— Что ж, я подумаю, — сказала я.

Мистер Рочестер поднялся с кресла и присел ко мне на постель.

— Джен, — тихо сказал он. — Я ведь мог бы и пристрелить его… Мне так хочется поцеловать тебя…

Я осторожно отвела в сторону его руку.

— Но ведь мы останемся друзьями? — спросил мистер Рочестер.

— Как и начинали, — сказала я.

— Тогда я хотел бы попросить тебя кое о чем… Мне нужны деньги… Пока мой капитал начнет давать прибыль…

— Хорошо. Я дам тебе деньги, — прервала я.

— Спасибо, Джен, надеюсь, у тебя все будет хорошо. Мистер Рочестер быстро встал и вышел в раскрытую дверь.

Через несколько секунд я услышала его голос, доносящийся с веранды.

— Ты бы мог спросить, Джон.

— Я сделал это, и она сказала «да», — ответил Джон.

Сердце мое готово было выпорхнуть из груди. Я распахнула окно. Сделала несколько дыхательных упражнений и открыла Евангелие.

— Господи! Научи, что делать мне! — взмолилась я и прочла написанное на открывшейся мне странице:

«И Он повелел ему никому не сказывать, а пойти показаться священнику и принести жертву за очищение свое, как повелел Моисей, во свидетельство им.

Но тем более распространялась молва о Нем, и великое множество народа стекалось к Нему — слушать и врачеваться у Него от болезней своих.

Но Он уходил в пустынные места и молился.

В один день, когда Он учил, и сидели тут фарисеи и законоучители, пришедшие из всех мест Галилеи и Иудеи и из Иерусалима, и сила Господня являлась в исцелении больных.

Вот, принесли некоторые на постели человека, который был расслаблен, и старались внести его в дом и положить пред Иисусом.

И не нашедши, где пронесть его, за многолюдством, влезли на верх дома и сквозь кровлю спустили его с постелью на средину пред Иисуса.

И он, видя веру их, сказал человеку тому: прощаются тебе грехи твои.

Книжники и фарисеи начали рассуждать, говоря: кто это, который богохульствует? Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?

Иисус, уразумев помышления их, сказал им в ответ: что вы помышляете в сердцах ваших?

Что легче сказать: «прощаются тебе грехи твои», или сказать: «встань и ходи?»

Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи, — сказал Он расслабленному: тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой.

И он тотчас встал пред ними, взял, на чем лежал, и пошел в дом свой, славя Бога».

Над невидимыми вершинами затерявшихся в облаках гор стояло жаркое солнце. Никогда еще не видела я неба над Индией таким ясным и солнца — таким лучезарным… Стая белых и розовых лебедей с негромким криком плавала в прозрачной воде реки.

Джон стоял на огромном валуне, раскинув руки, и мне показалось, что вот-вот он, точно так же, как лебеди, поднимется ввысь и полетит над руслом реки.

— Как хорошо здесь, — со вздохом сказал Джон. — Это мое любимое место. Отсюда виден горизонт. А если закроешь глаза и прислушаешься, то можно услышать море…

Мы уже несколько раз входили в воду, и чудесные птицы, привыкнув к нам, по-видимому, считали нас уже своими друзьями. Мы плавали среди их белых, сверкающих на солнце тел, покрытых гладкими перьями, и учились их языку.

— Джен, плыви сюда и посмотри на это создание, — позвал Джон.

Я почти беззвучно подплыла к нему.

— Посмотри-ка на крылья, — сказал он, указывая на плавающую рядом красивую птицу. — Такие лебеди встречаются только здесь…

Я пригляделась и увидела, что цвет перьев, покрывающих удивительную птицу, — бледно-розовый.

— Словно цвет зари, — сказала я.

Джон повернул ко мне свое просиявшее лицо и сказал:

— Джен, я так счастлив сегодня…

Мы выбрались снова на берег и направились к обращенному к горизонту бугристому камню, на котором любил стоять Джон.

На другом берегу паслись табуны лошадей и отары овец.

— Джен, — заговорил Джон, когда мы взошли на каменистый утес. — Когда я уеду, обещай, что ты не будешь ни с кем другим…

— Я была бы с тобой, если бы ты захотел, — тихо сказала я.

— Я не это хотел сказать, Джен.

Он ненадолго замолчал.

Я осторожно взяла его за руку.

— Джон, скажи, ты скучаешь, когда уезжаешь от меня?

— Иногда…

— А тебе интересно, скучаю ли я?..

— Нет.

— Ты вообще не думаешь обо мне? — с удивлением спросила я.

— Думаю.

— Но недостаточно сильно? Я имею в виду, чтобы приехать…

Джон резко перебил меня:

— Джен! По-моему, я всегда возвращаюсь. В чем дело?

— Ни в чем.

Я не могла больше ничего говорить, слезы подступили к моему горлу.

— Тебе нужно уехать куда-нибудь, Джен, пока меня здесь не будет, — сказал Джон.

— Почему?

— Ты не должна видеться с Рочестером. Это опасно.

Глубокое раздражение мое вырвалось наружу:

— Но тебя ведь не беспокоит, что я жена Эдварда?

— Нет, — задумчиво ответил Джон. — Но тебе не нужно с ним видеться…

— Эдвард просил меня о разводе! — воскликнула я. — Он нашел кого-то, на ком хочет жениться. Я просто подумала, что когда-нибудь тоже смогу сделать это.

Я вопросительно, с мучительным ожиданием посмотрела на Джона.

Он по-прежнему молча смотрел в зеркальные воды, наблюдая за плавным скольжением белых птиц.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь принадлежал мне, Джон, — сказала я.

— Нет. Этого бы не случилось, — грустно произнес он.

— Ты видишь что-то плохое в браке?

— Смысл брака — это поглощение одной жизни другою, — сказал Джон. — Я не мог бы отдать тебе всего себя…

Он снова замолчал, о чем-то размышляя. Слезы катились по моим щекам. Я еле сдерживала рыдания.

— Джон! А я бы так хотела, чтобы кто-нибудь когда-нибудь попросил меня выйти замуж! — воскликнула я с болью и надеждой…

Но Джон молчал.

— Ты просто хочешь побыть вдали от меня? — снова спросила я.

— Пойми, Джен, я это делаю не для того, чтобы причинить тебе боль…

— Но, тем не менее, это так!

Он вдруг резко согнулся, закрыв свое лицо руками:

— Джен! Я с тобой, потому что я решил. Я не хотел бы, чтобы получилось так, что… что я… испортил кому-то жизнь… Я хочу, может быть, даже когда-нибудь умереть один!..

Я видела, как слезы блеснули у него на глазах.

— Но ты вмешал меня в свою жизнь, — проговорила я еле слышно.

— У тебя есть выбор, Джен… Я был близок к тебе… И не стану ближе оттого, что священник провозгласит нас мужем и женой…

— Но почему ты не можешь взять меня туда, куда идешь? — спросила я.

— Я должен идти туда один… Туда ходит каждый один…

Что-то больно шевельнулось в моем сердце, когда я услышала эти слова. Какой-то неясный трепет, чье-то леденящее дыхание.

— О чем ты говоришь, Джон? — воскликнула я, бросившись к нему на грудь. — Мне страшно.

Он тихо коснулся губами моих волос.

— Обещай мне, что ты не будешь встречаться с Эдвардом Рочестером… после того, как я уеду… Обещай, что ты пока, ненадолго, уедешь отсюда, к Ханне, например… Пока меня не будет…

— Но почему? Почему? Ты хочешь ограничить мою свободу?

— Я никогда не вмешивался в твою свободу, Джен, — с грустью сказал он.

— Я нуждаюсь в. тебе… но что же мне делать? Как жить дальше?.. Я вынуждена ничего не ждать от тебя… Значит, я свободна, ведь это так, чего же ты хочешь, Джон? — воскликнула я в отчаянии.

Он прижался к моим губам с такой нежностью и трепетом, что мне сделалось страшно… Снова что-то холодное тронуло мое сердце.

— Ты нужен мне, Джон, — проговорила я.

— Не надо… Не надо… А если я вдруг умру?.. Голос его прозвучал с такой поразительной ясностью, словно он сам выносил себе приговор.

Я сделала над собой усилие, чтобы не закричать от сковавшего душу ужаса.

Джон заметил мое волнение и с улыбкой сказал:

— Только ты не должна видеться ни секунды после моего отъезда с Рочестером! Даже для того, чтобы дать ему развод…

— Джон, неужели ты считаешь, что я могу влюбиться в него?

— Нет.

— Тогда нет никакой причины, чтобы мне с ним не встречаться…

— Почему ты не соглашаешься бросить эту затею? — спросил он.

— Потому что я научилась тем вещам, которым ты еще не научился… И я должна буду встретиться с ним хотя бы для того, чтобы решить наши денежные вопросы… касающиеся фермы.

— Но ты не можешь себе представить, насколько это важно для меня, — с грустью сказал Джон. — Я не просил бы тебя об этом, если бы не чувствовал, что именно так тебе делать не следует. Все, что связано с тобой, Джен, — это самое лучше из того, что я помню. Я отдаю тебе все, что имею, я отдаю тебе часть своей души.

Он несколько раз поцеловал меня, прежде чем закатилось за горизонт ярко-алое солнце.

Вернувшись домой, я долго расхаживала по веранде, тяжелое чувство давило мою грудь.

— Что с вами, миссис Рочестер? — услышала я голос Раджа.

Как никогда, я обрадовалась его появлению. Взволнованная и возбужденная странным отъездом Джона, я порывисто схватила Раджа за руку.

— Ты знаешь, Радж, что сказал он мне, перед тем как уехать? Он сказал, что все время ждал от меня только нескольких слов, сказанных с теплом и любовью. Слов, которых я так и не произнесла… Он говорил: как хорошо, если бы ты когда-нибудь пришла совсем босая, прижалась к моей груди и сказала: «Возьми меня на руки и покажи мне все — сверху! С тобой мне будет не страшно и хорошо!» Вот имя того ребенка, которого я не смогла родить, как царская дочь Притха в твоей сказке, Радж, — сказала я. — Только теперь я понимаю это.

Радж молча налил мне кофе и сказал:

— Сегодня вождь Шибу предсказал наводнение… Значит, так оно и будет… Что уготовано нам Всевышним, то мы не можем изменить.

— Я хочу завтра уехать, Радж, ненадолго. Пока Джон не вернется. Он просил меня об этом. Пожалуйста, присматривай за фермой.

— Хорошо. Все будет в порядке.

— Если я понадоблюсь тебе, Радж, как ты найдешь меня? Я пришлю тебе свой адрес.

— Не надо, миссис Рочестер. Я найду вас по звездам, и по пламени того костра, который вы оставите на своем пути.

— Спасибо тебе, Радж, — сказала я.

На следующее утро я покинула дом барона Тави, строго наказав слугам и Раджу никому не сообщать мой адрес, и всем запретила писать мне…

Без багажа, взяв с собой лишь несколько книг, краски и бумагу, я уехала верхом в горы, туда, где лесные долины были залиты голубым небесным светом…

Я сняла в одной из индийских семей комнату с бедной обстановкой и жила, как жили окружающие меня люди. Я была рада тому, что среди них никто не знал ни моего настоящего имени, ни моей жизни…

Преодолев любопытные и несколько насмешливые взгляды индусов, я работала вместе с ними на полях и в садах, в изнеможении таскала корзины, полные спелых плодов, ухаживала за чайными кустами…

Копая землю, я умывалась в ручье, засыпая и вставая с зарей, питаясь тем же, что ели все индусы. Иногда я уходила в лес, в ослепительной громаде которого с печалью рассматривала свой внутренний мир так, как учил меня Джон, так, как смотрят на драгоценный сосуд, случайно треснувший. Как ни уставала, как ни томилась я среди этого незнакомого мне мира, где одинаково принимали радость и печаль, где порыв заменял желание, где по-другому, чем я, смотрели на горы, цветы, листья, на зверей и птиц, я все же в глубине своей души оставалась прежней Джен Эйр, ничего не утратив; изнывая под тяжестью спелых фруктов, шла по плантациям так же, как входят в храм.

Я узнала лучше людей, которые меня окружали, были среди них достойные уважения и доверия люди, от меня, в свою очередь, они получили часть тех знаний, которые накопила моя душа за все годы.

Я учила грамоте и английскому языку детей индусов, врачевала раны, рассказывала им о Христе и о Святой деве Марии.

В стране, где почитали всех богов, в стране с множеством религий слушали меня с трепетом и пониманием, и я чувствовала себя почти счастливой.

Я загорела, руки мои от непривычной работы на чайных плантациях и в садах огрубели и стали портиться, но я следовала к намеченной своим сердцем цели с упорством страдающего бессонницей человека, который, повернувшись лицом к стене и отсчитывая до ста, готов еще и еще повторять счет, чтобы только заснуть.

Так шла неделя, другая, на третьей я почувствовала, что всем сердцем полюбила эту раскинувшуюся цветущим садом землю; открыла что «я» и «она» можно соединить в «мы» лишь глубоким сосредоточенным вздохом. Вздохом успокоения.

Я стала напевать простые индийские мелодии, научилась немного языку и молитвам. Можно было с уверенностью сказать, что я внутренне окрепла и выросла.

Однажды вечером подул легкий ветер. После того как он стих, небо побледнело и прояснилось, как зеркало, отразившее пустоту. Три облака встали над красной полосой горизонта, одно другого громаднее. Медленно ползли они к тускнеющему зениту… Я взяла краски и попробовала передать поразившее меня зрелище в цвете… Это был обрывок великолепной страны, не знающей сравнений. Едва наделяло мое воображение фантастическую легкость этих облаков земной формой, полной белого света, как с чувством путника, оно уже бродило вверху, в сказочном одиночестве. Это было движение, плавное парение моей души, запечатленное на бумаге, движение легко раскрывшей глаза души над пространствами этой страны… Но нелегко было после вернуться снова к себе…

Скоро я заметила, что к моему созерцанию присоединилось беспокойство. Но различив среди светлых тонов, положенных на бумагу, темную глухую черту вечера, я встала, будто чувствуя опасность…

Снова взметнулся неожиданный порыв ветра, принесенный с высоких Гималаев… Звонкие голоса играющих детей стали вдруг смутны — как бы за стеной… Хотя я все еще слышала их. И различала отдельные слова. Силы неожиданно оставили меня. Я беспомощно посмотрела на плавное движение облаков и вдруг увидела, что прямо к моему лицу мчатся, подобно белой блистательной птице, задумчивые глубокие глаза… Ни черт, ни линий тела не было в этом движении, только лишь получившие невозможную жизнь над алой каймой неба стремительно неслись навстречу мне глаза Джона.

Быстрым движением кисти я передала этот взгляд.

Как при встрече, были близки они, но что-то светлое и холодное сверкнуло, будто бы лебединое крыло в небе — и глаза Джона моментально исчезли…

Лишь на моей картине остался этот печальный, полный щемящей нежности и восторга взгляд.

После этого вечера я несколько дней была больна, а затем с внезапной решимостью покинула горную долину и отправилась в храм…

Я стояла перед освещенным алтарем точно так же, как стояла в тот день, когда хоронили Марка, друга Джона. Церковь была пустой, и ничто не мешало после вечерней службы моей душе предаться молитве и созерцанию…

Я прочла вполголоса «Отче наш», а затем вспомнила шестнадцатую главу из «Откровения», чтение которой приводило меня в сильнейший трепет с раннего детства.

Я произнесла тихо, со слезами на глазах, глядя на святую Марию:

— Шестой Ангел вылил чашу свою в великую реку Евфрат: и высохла в ней вода, чтобы готов был путь царям от восхода солнечного.

И видел я, выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам.

Это — бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя.

Се, иду как тать: блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим и чтобы не увидели срамоты его.

И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон.

Седьмой Ангел вылил чашу свою на воздух: из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось!

И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле… Такое землетрясение! Такое великое!

И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его.

И всякий остров убежал, и гор не стало…

Слезы катились по моему лицу, когда я молила Господа о спасении тех, кто в пути, вдалеке от меня, я молилась о спасении души Джона Стикса, молилась за упокой души усопшего Марка, за всех страдающих и страждущих.

Мне вспомнилось в тот миг, когда я стояла на коленях перед алтарем, что у покойного Марка осталась жена, с которой я виделась несколько раз, но эта женщина произвела на меня очень приятное впечатление. Мне сделалось стыдно оттого, что я совершенно забыла о ее существовании и даже не выразила ей своего участия, когда умер ее муж…

Джон говорил мне, что Марк умер после лихорадки и еще какой-то болезни, которой он заболел, живя с женщиной дикого индийского племени адиваси…

«Боже мой! — подумала я с горечью, — как, наверное, страдала его жена, зная о том, что он полюбил другую женщину, дикарку, по ее представлению, принесшую в конце концов смерть…»

Но тогда я не могла знать, что моя любовь к Джону принесет мне тот же оттенок глубокой печали, страдания и безысходности.

Я вышла из храма и решила немедленно отправиться к жене покойного Марка, чтобы просить у нее прощения за свое невнимание.

Поскольку я была одета совершенно просто, слуги дома, в котором жила вдова, посмотрели на меня с некоторым подозрением. Два-три человека холодно оглядели меня, может быть, из любопытства и сказали, что хозяйка-вдова скоро будет…

Я присела, не придавая значения реакции прислуги, мысли мои кружили вокруг трагического события, которое произошло с другом Джона.

Меня оставили сидеть в одном из проходных залов с высокими узорчатыми дверями. Лучистые окна, открывающие красоту сада, озаряли и томили мою душу. В строгом просторе зала плыли лучи, касаясь стен дрожащими пятнами.

«Смерть», — подумала я и задумалась над ее опустошающей силой, боясь погрузиться в кресло, как будто его удобный провал был близок к страшной потере этого дома. Я сидела на краю, удерживаясь руками за валики и хмурясь своему загорелому отражению в дали зеркального просвета, обнесенного изящной резьбой.

Наконец из дверей, на которые я стала посматривать с нетерпением, вышла темноволосая женщина сорока-сорока пяти лет. Она была пряма, высока и угловато-худа, ее фигура укладывалась в несколько резких пересекающихся линий.

Энергичный разрез тонких губ, сжатых непримиримо и страстно, тяжело трогал сердце. Черное платье, стянутое под подбородком и у кистей узором тесьмы, при солнце, сеющем по коврам безмятежные следы, напоминало обугленный ствол среди цветов и лучей.

— Неужели это вы, миссис Рочестер? — удивленно и громко сказала вдова, оглядев меня с ног до головы. — В таком виде! Боже мой, как вы сюда приехали?

— Простите меня, миссис Олри, — произнесла я. — Простите за то, что с опозданием я пришла выразить вам свою печаль по поводу кончины Марка. Я часто говорила с ним, и мне бесконечно жаль, что так случилось.

Я пожала ее сухую руку и поцеловала в щеку.

— Никто не ожидал, что он умрет, — сказала вдова. — Я тоже была не готова к подобному исходу.

Тягостно улыбаясь, вдова изучала меня. Наконец она хмуро вздохнула, горькая рассеянность отразилась в ее лице.

Она вдруг взяла меня за руку:

— Наверное, вы родились под счастливой звездой, миссис Рочестер, если решились подвергнуть свою душу суровому испытанию… Да, да, можете не рассказывать мне ни о чем, весь ваш вид говорит красноречивей, чем вы можете предположить.

Она снова глубоко и горько вздохнула:

— Я научилась в этой стране кое-какой мудрости. А с тех пор, как Марк связался с этой дикаркой, я стала видеть людей насквозь… Бог знает, почему так произошло. Эта загадочная страна полна всяческих чудес… Теперь я знаю, что скоро наступит час, когда отдохну и я… Говорят, что смерть примиряет… Но, пусть Бог простит меня, — я ненавижу Марка даже теперь.

Говоря так, она смотрела в окно, то притягивая мою руку, то отталкивая, но не выпуская из жестких, горячих пальцев, как бы в борьбе меж гневом и лаской. Мне показалось, что мой приход всколыхнул все чувства ее прошлой жизни с Марком, оживив их кратким огнем.

— Знаете, — сказала она, видя, что я мучаюсь от сознания своей вины, — вы, наверное, впервые слышите о ненависти к усопшему, но я должна говорить вам именно так, может быть, я должна сказать больше. Вы очень тронули меня, миссис Рочестер, поэтому простите мне мою ненависть! Глядя теперь на вас, я вдруг узнала себя, такой я была в вашем возрасте, когда меня сломали… Не живите без любви, миссис Рочестер, это, я вам скажу, — самое главное. Но, глядя на вас, мне думается, вы это сами уже открыли…

Она сжала в руке лист пальмы и произнесла с легкой иронической улыбкой:

— Вот так меня когда-то сломали, как я сломала это растение… Лист завянет, пожелтеет, но не умрет… Не умерла и я… Потом… я видела, как ломают другие листья… Идите за мной.

Взяв меня за руку, как будто наша случайная близость поддерживала ее решение, миссис Олри прошла анфиладой комнат к лестнице и подняла голову.

— Там кабинет Марка, — сказала она.

Мы поднялись к темной резной двери. Не сразу открыла ее вдова. Прежде чем совершить это, она еще раз пристально взглянула в глубину моих глаз, как бы с сомнением и упрямством.

На миг мстительные складки залегли у ее губ, сверкнули глаза и погасли. Не раз уже по пути она заговаривала сама с собой, и я услышала:

— Господи, Боже, помоги мне и научи не сказать лишнего!

Отчего, не знаю, ее молитвенный шепот испугал меня. Я уже хотела было повернуть назад, уйти, но чувство сострадания к несчастной, потерявшей над собой контроль, полуобезумевшей женщине оказалось сильней. «Если бы я оказалась здесь раньше, можно было бы поддержать ее дух!» — с горечью раскаяния подумала я, перешагивая порог роскошной большой комнаты.

— Здесь я оставлю вас, — вдруг сказала вдова, — вы хорошенько осмотритесь. Мне кажется, вам это будет интересней, чем беседовать со старой, глупой, злой женщиной… Вот шкафы, в них книги — любимое и постоянное чтение моего покойного мужа. Вы, миссис Рочестер, в этом, я думаю, многое поймете, а когда захотите уйти, позвоните. Я тотчас приду. Есть вещи, о которых тяжело говорить, — прибавила она.

В ее словах я услышала горькую усмешку. Вдова, взяв со стола часть бумаг, вышла и притворила дверь. Стало тихо. Я осталась одна.

Мой взгляд остановился на драгоценных рамах картин, затем на картинах. Их было более двадцати, кроме панно. И все они казались иллюстрациями одного сочинения — так однородно было их содержание.

Феи, русалки, символические женские фигуры, любовные сцены разных эпох, купающиеся и спящие женщины, наконец картины более сложного содержания, однако и здесь — поцелуй и любовь; я пересмотрела картины так бегло, что едва запомнила их сюжеты. Я торопилась. Моим желанием, читатель, было охватить вниманием все сразу или сколько возможно полнее.

Поэтому, быстро переходя от столов к этажеркам, от этажерок к шкафам и статуям, везде, так или иначе — в форме безделушки, этюды или изваяния — я наталкивалась на изображение обнаженной натуры, из чего я вывела заключение, что покойный Марк имел пристрастие к живописи, может быть, рисовал сам.

«Но что я должна смотреть, что надо мне увидеть, для чего эта женщина оставила меня здесь?» — думала я, рассматривая сквозь стекла шкафов красивые переплеты книг, уже всколыхнувшие мою страсть к чтению.

Я сказала себе:

— Начну с главного. Наверное, эти книги были очень дороги Марку. Посмотрю их.

Открыв шкаф, я взяла в руки миниатюрный томик. И по привычке заглядывать в сердце книги, я прочла несколько страниц. То, что открывалось моему сердцу и глазам по мере прочтения, вызвало на моем лице жаркий румянец стыда.

Но я не уронила и не бросила удивительное издание.

Я аккуратно поставила его на прежнее место, прикрыла дверь шкафа, медленно подошла к висящему над дверью колокольчику и тронула шнур.

В один миг все стало мне ясно; вся загадочная связь Марка с дикой женщиной из племени адиваси, и последовавшая за ней болезнь и смерть — всему я нашла очень простое объяснение.

«Смерть — это наказание за наши грехи», — подумала я.

На мой звонок скоро пришла вдова.

— Что-нибудь вам рассказать еще? — спросила она.

— Нет, нет, довольно, — поспешила сказать я. — Теперь я уйду. Спасибо вам.

— За что? — миссис Олри удивленно пожала плечами.

— За то, что доверили мне тайну… Я кое-что поняла. Поцеловав миссис Олри в щеку, я поспешила вниз по лестнице.

Очутившись снова под жарким солнцем, я поблагодарила Господа от всей души за то, что просто живу на свете. Усталая, но просветленная сердцем и умом, в тот же день я вернулась домой…

Я начала писать именно тогда. Сознание своей виновности и греховности сменилось чистой тоской. Но с каждым днем все сильней и отчетливей осознавала я роковую линию, которую провела Судьба на моей ладони. Линию, граничащую с линией любви.

Прошло несколько дней, после того как я вернулась домой. Однажды ранним утром, лишь только начало светать, меня разбудил взволнованный голос Раджа:

— Миссис Рочестер, вам лучше вставать… Я думаю, лучше вставать… Похоже, землетрясение…

Я выбежала на улицу. Но в тот же миг меня будто ударили по ногам. Я упала и, поднявшись, растерянно посмотрела вокруг. Часть из слуг тоже выбежали на улицу вслед за мной. Я шаталась. Вокруг меня со звоном лопались и осыпались стекла соседних домов.

Сумасшедшее сердцебиение заставило меня жадно и глубоко вздохнуть. Мягкий, решительный толчок снизу повторился, отдавшись во всем моем теле, и я увидела, что земля шевелится… Камни покачивались и разлетались в стороны.

— Боже! Что же это, что же это такое?! — слабо воскликнула я.

Я хотела побежать, но не могла. Новый удар помутил мое сознание. Слезы и тошнота душили меня.

С купола храма Марии, кувыркаясь в воздухе, неслись лепные фигуры, поражая землю градом ударов. Купол осел, разваливаясь, колонны падали одна за другой, я увидела перед собой расколотое лицо Марии с Христом-младенцем на руках.

Взметнувшаяся с земли пыль обожгла мои глаза.

Грохот раздавался отовсюду. Это падали дома. Груды камней подымались со всех сторон. Бежали какие-то люди, рыдая, и крича, и в ужасе озираясь.

Одна из индианок, с растрепанными волосами, хватаясь за камни в обломках стен, но обессилев, падала, выкрикивая бессвязные звуки.

Небо словно потеряло высоту, стало низким. Уцелевшие дома казались среди развалин башнями…

Я бежала в обезумевшей толпе людей, пестрой и разнообразной… Были здесь и христиане, и буддисты и слуги Великого Шивы. Каждый бормотал известные ему молитвы, заклинания, и все они сливались в один глубокий стон.

Глаза мои наполнились слезами, душевное потрясение разразилось истерикой. Я молилась всем богам вместе…

Вдруг мое оцепенение исчезло, и настоящий животный страх хмелем ударил в голову. Я поняла, что уцелела чудом, и что единственная теперь истина на земле — случайность…

Сознание отказывалось запечатлеть все виденное мной. Любая из сцен, происходящих вокруг, взятая отдельно, могла бы вытеснить все впечатления моей прожитой жизни, но я не могла тогда осознать этого.

Я видела и запоминала лишь то, что бросалось в глаза, все остальное напоминало игру теней листвы. Лица людей были обращены к небу, как будто дальнейшее зависело от голубого пространства, жуткого в своей ясной недостижимости.

Мимо меня пробежала старая индианка, она прижимала к груди сверкающие драгоценности, ставшие вдруг никому не нужными.

Молодой индус, обритый наголо, сидел на земле, закрыв лицо руками.

В двух шагах от меня молодой мужчина пытался поставить на ноги мертвую женщину, и хмурился, не обращая ни на кого внимания.

Несколько индусов, по-видимому, семейство, — протягивая руки, ползли к повисшему на выступе разрушенной стены человеку: он висел на камнях, лицом ко мне — по его рукам обильно текла кровь.

— Землетрясение! О, Боже мой! — ревело вокруг меня.

Я, влекомая каким-то инстинктом, бросилась к реке. Та выходила из берегов. Оказавшись по колено в воде, я поплыла к другому берегу, стремясь найти место, которое могло бы служить мне некоторой защитой от смерти.

Теперь, когда я пишу это далеко в Англии, за моим окном бушует снежная вьюга. Одна за одной проносятся звездочки, в белых пушистых плащах, все мимо, целые минуты все в том же направлении, словно в панике…

Кажется, что много лет прошло после этих столь недавних и странных событий, случившихся со мной в далекой Индии. Меня до сих пор удивляет то, что немногие определенные, удержанные сознанием мысли, казавшиеся мне в тот день грандиозными, на самом деле были так просты.

Я думала, например, о таких пустяках, как седые волосы… Я размышляла, поседею ли я. Или торопливо соображала, сколько понадобится денег и времени для того, чтобы снова построить храм девы Марии.

Я видела стоящего по пояс в воде человека без шляпы, немолодого, с воспаленными полузакрытыми глазами. Он стоял, прижимая к груди ярко блестевший крест с разбитого купола, и шептал:

— Пришло время… Время…

Он повторял эти слова как бы в раздумье…

Полураздетая индианка с внимательными красивыми глазами остановила меня, схватив за руку, но, осмотрев, исчезла.

Таинственный трепет земли, напоминающий внезапный порыв ветра в лесу, когда шумит, струясь и затихая, листва, возобновлялся несколько раз.

В красном от напряжения небе медленно ползли тучи, скрывающие горизонт. Они заволокли вершины гор. Это были тучи дыма от вспыхивающих пожаров…

Я присмотрелась и поняла, что горела моя ферма. — Это сон, Господи! — закричала я.

Слезы текли по моим щекам. Я вдруг отчетливо вспомнила снившийся мне недавно кошмарный сон.

Снилось мне в черном небе огненное лицо Бога, окруженное молниями. И это было самое страшное.

Раздался еще один удар из-под земли.

Вода в реке забурлила, разбегаясь крутящимися воронками. Она быстро мчала утопающих, бревна, лодки. Ровный гул потока заглушал все звуки.

Я посмотрела вверх. В багровом небе, почти касаясь крыльями туч, парили лебеди.

Я более не надеялась на свои силы и, ожидая смерти, доверившись течению реки, потеряла сознание… Какая-то неведомая сила повлекла вниз… Противостоять было невозможно. Я оказалась в узком коридоре со множеством дверей… Инстинктивно я искала выход, но не внизу, а вверху, пробегала одним скачком короткие лестницы и пустынные переходы. Иногда я начинала метаться на одном месте, принимая оставленные за спиной двери за новые или забегая в тупик…

Это было ужасно, тем более, что я чувствовала, как за мной гнался кто-то…

Я слышала торопливые шаги сзади и спереди, какой-то неясный шум, от которого никак не могла скрыться… Он иногда раздавался так близко, что я была вынуждена прятаться за какую-либо дверь.

Я ослабевала от страха и беспрерывного грохота, преследовавшего меня.

Но вдруг я увидела перед собой лестницу. Она как будто бы выводила в какой-то квадратный люк, я проскочила по ней вверх с ощущением нацеленного мне в спину удара… Будто ко мне со всех сторон кто-то спешил…

Затем я увидела себя сидящей возле окна… Открытое пространство дышало покоем.

Не имея иной возможности выбраться из темного коридора наружу, я попробовала сделать это через оконный проем.

Но едва я почувствовала себя свободной, как передо мной оказался плачущий мальчик лет семи… Он тер кулачками глаза и всхлипывал. С жалостью я нагнулась к нему, спросив:

— Мальчик, ты откуда? Тебя бросили? Как ты попал сюда?

Он всхлипывал, молчал, глядя исподлобья и ужасая меня своим положением.

Пусто было вокруг. Будто бы, кроме меня и этого ребенка, не было никого на целом свете…

Его худенькое тело дрожало, ноги были в грязи и босы.

При всем стремлении моем скрыться от нависшей надо мной невидимой, но ощущаемой сердцем опасности, я не могла бросить ребенка, тем более, что от испуга или усталости он кротко молчал, вздрагивая и ежась при каждом моем вопросе, как от угрозы…

Гладя его по голове и заглядывая в его полные слез глаза, я ничего не добилась. Он мог только плакать…

— Дружок, — сказала я, решаясь найти какой-нибудь дом и попросить, чтобы подобрали ребенка, — посиди здесь, я скоро приду и мы отыщем твою маму, хорошо?

Но, к удивлению, смуглый малыш крепко уцепился за мою руку и не выпускал ее. Было что-то в этом его усилии ничтожное и дикое. Он крепко зажмурился, когда я хотела освободить свою руку и не разомкнул пальчиков.

Его прекрасное загорелое личико было сведено напряжением.

— Малыш! — закричала я. — Отпусти меня! И я легонько оттолкнула его.

Не плача уже и также молча, обратив на меня прямой взгляд черных огромных глаз, он встал и, поеживаясь, пошел так быстро, что я, вздрогнув душой, проговорила:

— Кто ты? Кто?!

Ребенок хихикнул и, ускоряя шаги, скрылся. Но я еще смотрела некоторое время в том направлении с чувством страха, затем, опомнившись, побежала, что было сил, с единственным желанием — догнать.

Дыхание мое срывалось. Я останавливалась и взывала к Господу, чтобы он поддержал меня. Я бежала так быстро, как могла, бежала, словно спасение этого малыша могло стать моим собственным спасением.

Вдруг меня обогнала чья-то тень.

Это был мужчина, имени которого я никак не могла вспомнить… Я хотела пробежать дальше, но он окликнул меня по имени:

— Но ведь это ты, Джен! — сказал он. — Неужели ты меня не узнала… Какая ты измученная и бледная? Твоя золотистая кожа, что стало с ней?

Величайшая растерянность, но и величайшее спокойствие овладели мной. Я смотрела на это лицо, ставшее для меня таким близким и родным.

— Я спешила к тебе, Джон, — наконец, прошептала я. — Еще не поздно?

— Еще рано, — сказал он. — Светло, но еще ночь… Я много думал о наших отношениях… Знай, Джен, что я тебя люблю…

С остановившимся сердцем я выслушала его слова.

«Неужели это Джон? — думала я. — Нет, он не мог так сказать».

— Нет, ты не обманешь меня, — наконец сказала я. — Уйди прочь! Я найду Джона!

Я побежала еще быстрей, ноги мои торопились, почти не касались земли…

Стали мелькать узкие просветы меж деревьев, там я видела бегущего Джона, или это бежала я сама изо всех сил.

Спустя некоторое время, я увидела Джона у входа в огромную пещеру… Он стоял у подножья горы и к чему-то прислушивался.

Я тихо окликнула его. Но он знаком велел мне молчать. Я остановилась у входа в пещеру в нескольких шагах от него и, затаив дыхание, стала прислушиваться к доносящимся оттуда звукам…

По всей вероятности, это было логово какого-то хищника…

Через несколько минут раздался глухой рев, я с ужасом заметила, что у Джона в руках не было ружья.

— Джон! — закричала я. — Уходи отсюда!

Вдруг все затряслось и как бы бросилось вон. Кровь хлынула к моему лицу, раздался оглушительный треск, подобный выстрелу над ухом, затем крик…

— Джен! — крикнул кто-то из горной пещеры. Через несколько мгновений оттуда вышел человек в длинном халате, протягивая мне небольшой поднос, на котором лежало ружье.

Передо мной был мистер Рочестер.

Тогда, вырванная ударом и криком из воистину страшного состояния, моя память как бы укрепилась на краю обрыва… Чувства мои затрепетали.

Тем временем мистер Рочестер, несший ружье на подносе, очень медленно, шаг за шагом, приближался ко мне.

Внешность его была сильно изменена. Волосы, выстриженные ровным кругом, напоминали шапочку желудя. Острый нос, тонкие, упрямо сжатые губы, бесцветные глаза и клочки седых баков на розоватом лице, оканчивающемся выдающимся вперед подбородком, — все носило следы явного, только что совершенного преступления.

Приблизившись ко мне, он сказал:

— Возьми, Джен… Теперь я свободен.

Он протянул мне поднос с ружьем и засмеялся старческим смехом.

— Что ты сделал, Эдвард? — с ужасом прошептала я. — Где Джон?

— Я говорил тебе, Джен, что надо остеречься… Кажется, я говорил это… Но, прости меня, я не вполне помню, что еще я говорил… Мне кажется, что теперь я в глубоком обмороке… Но я свободен…

— Ты убил Джона?! — закричала я.

— Он устал, Джен… Он сам хотел этого, — сказал мистер Рочестер. — Я знаю, что такое — устать…

— Это шутка, — пробормотала я. — Скажи, что это шутка…

— Шутка, конечно.

Мистер Рочестер повернулся ко мне спиной и скрылся в глухой горной пещере…

Я была уверена, что умерла.

Но сознание с новой силой извлекало из глубины души смутные образы, потерявшиеся во времени.

— Папа! — вдруг прошептал чей-то голос.

— Кто сказал это? — спросила я.

— Это ты, Джен… Твой голос…

— Я снова стала маленькой?

— Да…

Я снова увидела то, что случилось со мной в раннем детстве, когда впечатления от пережитого связывались для меня простыми словами: «это уже было раньше…»

Так я чувствовала тогда…

Однажды вместе с миссис Рид и ее дочерьми мне пришлось ночевать в каком-то незнакомом доме, куда миссис Рид была приглашена в гости…

Именно в ту ночь произошли события, о которых я никому не рассказывала, но которые снова увидела теперь с поразительной четкостью.

Я снова слышала бой часов на Соборе (правда, не такой родной и близкий, как в детстве, и не такой пугающий и оглушительный, как в Ловудском приюте).

Было четыре часа ночи.

Я тогда поняла, что мне нестерпимо хочется в уборную. Я позвала няньку Бесси, но никто не откликнулся.

— Я хочу в уборную! — снова проговорила я.

И, открыв глаза, поняла, что нахожусь в чужом доме. Я выбралась из-под одеяла, и в одной ночной сорочке, начала лихорадочно искать горшок. Но горшка нигде не было.

— Горшка здесь нет, придется идти в уборную, — сказала я сама себе.

С трудом сдерживаясь, я отправилась в путешествие по незнакомому дому. В окно втекал бледный рассвет.

— Будем надеяться, что здесь нет привидений, — сказала я, чтобы как-то себя ободрить. Все увиденное тогда сбило меня с толку. Коридоры и неожиданно открывающиеся комнаты, забитые хламом, какими-то стульями, картинами, драгоценностями, книгами…

Я слышала чей-то приглушенный храп, одна дверь была приоткрыта. На высоком ложе спал мистер Брокльхерст, он лежал точно король в саркофаге.

Рядом с ним спала миссис Рид. Мне стало как-то не по себе. «Как здесь оказался мистер Брокльхерст, да еще рядом с миссис Рид?» — подумала я.

Я посмотрела на спящего как на грозного врага, с некоторым отвращением и страхом.

Сделав еще несколько шагов, я нашла наконец уборную.

— Теперь надо найти дорогу обратно… Вероятно, это будет не так просто, — произнесла я вслух.

Я открыла одну из дверей и поняла, что попала не туда. Неприятное, леденящее чувство заставило меня присесть на ближайший стул и крепко зажмуриться, чтобы отогнать страх или сдержать слезы…

Когда я опять открыла глаза, я увидела перед собой покойного отца, который смотрел на меня добрым озабоченным взглядом.

Я не испугалась, но и не очень обрадовалась. Я отвела глаза. Мой отец осторожно опустился в невысокое кресло и, благодаря этому, стал ниже меня ростом.

— Я не виноват, Джен, что все пошло вкривь и вкось, — сказал он. — Я бессилен, дочка. Ужасно стоять рядом и видеть, как ты все время страдаешь… Не знаю, за какие грехи я осужден жить в таком аду…

— Можешь держаться подальше, как все другие, — сказала я ему.

— Многие могут, я — нет.

— Но ты всегда говорил, что человек после смерти приходит к Богу. Или это неправда?

— Я не могу тебя бросить, дочка.

— Но если ты все равно не в силах мне помочь, было бы гораздо лучше, если бы ты подумал о себе, отец, и убрался на небо или куда там положено.

Слезы обиды и гнева стояли в моих глазах.

— Всю жизнь я прожил с твоей матерью, Джен… А твоя тетя, миссис Рид, всегда была рядом… Смерть не имеет никакого значения…

— Вообще-то это не мое дело, — ответила я.

— Почему ты сердита, Джен?

Я молчала.

— Я ведь не сделал тебе ничего плохого.

— Наверное, я любила тебя, папа, когда была крошечной… Мне так кажется… Дети миссис Рид, Джорджиана и Элиза, очень любят мистера Брокльхерста, потому что он одаривает их подарками… Но мне кажется, я любила тебя иначе…

— Ты бы тоже получала подарки, Джен, если бы я был жив.

— Наверное, — ответила я. — Но ты всегда был такой глупый, папа. Так говорит миссис Рид. Вечно ты делал какие-нибудь глупости. Моя мама и миссис Рид всегда решали все за тебя… Ты был смешон, говорит миссис Рид, не зная, как поступить, спрашивал у всех совета… И я стыжусь за тебя. Ты ни разу не высказал собственного мнения… Лишь тогда, когда умер… Но это было лишь раз. И сейчас ты тоже, так же как при жизни, не можешь ни на что решиться. Ты говоришь, что тебе меня жалко. Все это одни слова, папа. Почему ты не пойдешь к Богу и не попросишь его убить мистера Брокльхерста? Или Богу на тебя наплевать? И на меня тоже? Ты, папа, видел ли Бога там, по ту сторону? Я могу поклясться, что ты даже не попытался узнать, какие есть возможности приблизиться к Богу… Ты только, как всегда, бестолково суетишься и беспокоишься за меня…

— Мой отец тоже считал меня ничтожеством, — с грустью сказал он.

Он произнес эти слова едва слышно, отвернувшись. Крупные слезы катились по его щекам.

Я хотела ему сказать еще что-то, но сдержала порыв своей ненависти.

— Ты должна любить людей, — сказал отец.

— Они грязные и глупые, почти все! — воскликнула я.

— Со временем ты, Джен, поймешь…

— Не верю я всему этому! Что это за слова «со временем»? Я ведь все вижу, папа! Люди смешны. И я не люблю их.

Я крепко зажмурила глаза. Когда я разомкнула их, моего отца уже не было. Я стояла босая в чужом коридоре и дрожала от холода.

Вдруг я услышала какой-то звук, будто кто-то крался.

В дальнем конце коридора приоткрылась дверь. На ручке двери была пугающе огромная рука… Она переходила в чудовищное предплечье, которое исчезало в широком рукаве.

Из-за двери до меня донеслось мощное, спокойное дыхание. Я вдруг поняла, что там, во мраке коридора, скрывается великан… Я оцепенела от ужаса, волосы мои (так мне казалось) встали дыбом, сердце остановилось, губы заледенели, лицо свело судорогой.

Дверь с тихим скрипом отворилась пошире. Там колыхалось что-то красное, бесформенное, белая рука на ручке двери была похожа на умирающее животное.

Открылась еще одна дверь. Подрагивающее трепетное сияние без усилия перелилось через порог и с журчащим смехом быстро взмыло к потолку. Из глубины мерцающего сияния выглянуло лицо, смеющееся лицо девочки, похожей на меня… Внезапно оно исчезло…

— Господи! Помилуй! — прошептала я. — Кто там стоит за дверью?

— За дверью стоит Бог, — услышала я чей-то голос.

— А ты не мог бы выйти?

— Ни одному живому существу не дозволено узреть лицо Бога.

— Что же тебе от меня нужно? — с дрожью в голосе спросила я.

— Я просто хотел доказать, что я существую.

— Благодарю. Спасибо.

— Ты, Джен, для меня — всего лишь крошечная, ничтожная пылинка. Ты знаешь об этом?

— Нет, — сказала я, подумав.

— Ты очень дурно обращаешься со своими благодетелями, особенно с миссис Рид и ее детьми… Ты забываешься, Джен… И у тебя бывают такие гадкие мысли. Собственно говоря, я сам не понимаю, почему позволяю тебе жить, Джен.

— Да?

— Свет! Джен!

— Что?

— Свет! Кошка на мышку, мышка на веревку, веревка на мясника и так далее… Понимаешь, девочка, что я имею в виду?

— Кажется, нет, — тихо сказала я.

— Бог есть мир, и мир есть Бог. Только и всего…

— Прошу меня простить, но если это так, как ты говоришь, — прошептала я, — значит, я тоже бог.

— Ты, Джен, вовсе не Бог, ты всего лишь тщеславная дерзкая девчонка!

— Но я не более дерзкая, чем Бог! А ты смог бы доказать мне противоположное?

— Любовь! Джен!

— Какая любовь?

— Я говорю о Моей Любви. Любви Бога. Любви Бога к людям. Ну?

Несколько секунд я думала, не зная, что ответить.

— Да, об этой любви я наслышана…

— Может быть, ты хочешь, чтобы я совершил чудо?

— А что ты умеешь?

— Я всемогущ. Ты забыла, Джен? Сейчас ты девочка, ты вновь стала маленькой, но стоит тебе открыть глаза, и ты все увидишь по-другому… Весь мир для тебя окажется иным…

Я неожиданно улыбнулась и с грустью прошептала:

— Да, Господи, я сдаюсь…

Я сидела в большой белой гостиной, ожидая приема губернатора.

Рядом со мной сидел барон Тави и тоже ждал, когда откроется дверь, ведущая в комнату Леона Друкке. Но прошло около получаса, а дверь все не открывалась.

Барон Тави томился, рассматривая других гостей, сидящих здесь же. Тут была сухая дама с густыми рыжими волосами, в углу дремал пожилой индус. Барон Тави повернул лицо в мою сторону и сказал с горькой опустошенностью:

— Теперь все кончено, миссис Рочестер. Мне тоже нужно найти землю для посева культур…

— Но я хочу, чтобы мы остались вместе, — с надеждой произнесла я.

— Нет. Я не могу вам дать никакой земли… То, что вы просите, невозможно…

— Да… это всегда невозможно…

Барон Тави устало опустил взгляд.

— Боюсь, я больше ничем не смогу вам помочь…

— А губернатор?

— Думаю, он ничего не поймет…

— Я тоже мало надеюсь на его поддержку…

Он внимательно посмотрел на меня и спросил, с явным неудовольствием в голосе:

— А где ваш муж?

— Он… скоро приедет.

— Тогда, я считаю, вам лучше просить его, миссис Рочестер.

— Благодарю вас, барон…

В это время дверь, к которой было приковано внимание всех присутствующих, открылась, и оттуда, не глядя ни на кого, вышел толстый идололицый молодой мужчина. Осмотрев беглым взглядом ожидающих, он обратился ко мне:

— Миссис Рочестер? Губернатор к вашим услугам!

Душа моя затрепетала, как бьющийся под ветром осенний лист. Я пересекла гостиную и вошла в просторное помещение.

Губернатор сидел в кресле, его резкие глаза встретили меня холодным уколом. Сложив губы в улыбку, Леон Друкке сухо сказал:

— Прошу садиться, миссис Рочестер.

— Я бы хотела просить вас, — еле слышно начала я, но он сразу же перебил меня.

— Да-да, я слышал о том, что вы хотите уехать… Я знаю, у вас неприятности… У многих теперь неприятности… Я слышал, у вас сгорела ферма.

— Да, — со слезами проговорила я, — значит, вы знаете, о чем я хочу вас попросить?

— Это земля, которую вы хотите получить. Он снова сухо и холодно улыбнулся.

— Вы мне поможете, сэр?! — воскликнула я.

— Простите, миссис Рочестер, — усмехнулся Леон Друкке. — Но это очень сложно, — ни один мускул не дрогнул в его мраморном лице, когда он произнес эти слова. Мне показалось, что они прозвучали в тот миг как приговор моей злосчастной судьбе. Не в силах сдерживать свое отчаяние, я опустилась перед ним на колени, взывая ко всем богам и святыням, и прошептала сквозь душащие меня слезы:

— Ради Бога, спасите, у меня не осталось никого и ничего!

— Вставьте! — крикнул губернатор. — Сейчас же встаньте!

Он подошел ко мне и помог подняться.

— Понимаете, сэр, — с волнением заговорила я. — Здесь сложная страна для женщин, поэтому я прошу вас… вы надежный человек… Мне больше не к кому обратиться…

Леон Друкке молча разглядывал меня. По его неподвижному лицу скользнула тень усмешки.

— Прошу вас, — продолжала я, — давайте обсудим это по-другому… Я потеряла все. Мне очень сложно просить вас… Эта земля принадлежала мне… А теперь мне некуда идти…

Я спрятала свое мокрое от слез лицо в ладонях не в силах более говорить.

Помолчав минуту, Леон Друкке, наконец, сказал:

— Хорошо. Я займусь этим делом… Мы сделаем все, что сможем.

— Неужели?! Вы обещаете мне, сэр? Еще мгновение подумав, перебрав в уме все тайны своего сердца, губернатор ответил:

— Я обещаю вам.

— Спасибо, — сказала я с искренним восторгом. Леон Друкке чуть заметно улыбнулся:

— Надеюсь, вы будете счастливы здесь…

— Я была здесь счастлива, — с горечью отозвалась я.

— Мне очень жаль, что мы не познакомились поближе, миссис Рочестер.

Он кивнул мне, давая понять, что разговор окончен. Со слезами на глазах и с несколько облегченным сердцем я покинула дом губернатора.

Смеркалось, когда наконец я заметила, что уже долго стою перед упакованными вещами, держа в руках раскрытую книгу. Это был любимый томик стихов.

Вполголоса я прочла:

Этот вечер был не таким, как всегда. Он не был ни ярким, ни сверкающим. Небо было мягким и тихим. Одна за одной на нем появлялись звезды.

Чем меньше оставалось времени до моего отъезда в Англию, тем сумрачней становилось на душе, тем больше сжималось мое сердце…

«Куда же я вернусь? — думала я. — Кто ждет меня там? Англия стала мне чужой. Но разве не безрассудна моя любовь к Джону?»

И вновь я вспоминала самые счастливые минуты нашего путешествия, прежде чем расстаться с ними навек…

Я подумала, что к тому времени, когда вернусь в Англию, там, наверное, уже наступит осень… Мне не доставляли никакой радости мысли о сумрачных пейзажах моей родины, все мое существо было полно Индией…

Вдруг я услышала за спиной знакомый голос:

— Джен… Я ничего не знал об этом… Я недавно пересек границу.

Нет, это не было игрой воображения. Не было видением или сном. Сердце мое упало с высоты.

— Джон, — прошептала я, — да… это случилось здесь… И теперь я упаковала все вещи… Я обанкротилась, Джон… И была вынуждена просто просить у них деньги. Я ходила к губернатору…

Джон взял меня за плечи и прижал к себе. Глубокая складка перерезала его высокий лоб.

— Я помогу тебе, Джен, — сказал он.

— И тогда ты оставишь меня рядом с собой? — я горько улыбнулась в ответ на его слова. — Нет, Джон, я хочу стоить хоть чего-то сейчас…

— Что же ты будешь делать?

— После того как я уеду отсюда, я поеду в Лондон, а оттуда — в дом, где когда-то жила со своими сестрами… Меня там никто не ждет, Джон.

Он, поджав ноги, сел рядом со мной, на пол.

Мы долго сидели молча среди упакованных и приготовленных к отправке вещей.

— Это все из-за меня, да? — спросил Джон. — Я хотел бы ехать с тобой тоже… в Англию… Я могу поехать с тобой туда?

Слова его прозвучали словно из какого-то давно забытого сна.

— А ты разве не уезжаешь? — спросила я.

Джон задумался.

— У меня есть кое-какие дела на завтра… но я вернусь… очень быстро, хорошо?

— Конечно, — откликнулась я глубоким вздохом. Слова потеряли силу, они делались мягкими, расплывчатыми, точно горячий воск.

Я зажгла свечи и подошла к окну.

Тянуло речной сыростью и прохладой. Перекликались одинокие птицы.

Джон поставил пластинку на граммофон и, не прикасаясь ко мне, остановился возле окна.

— Знаешь, — сказала я, — когда мне становится плохо и я не могу продолжать своих дел, я пытаюсь улучшить свое настроение… Я вспоминаю тот лагерь на реке, когда мы были с тобой. И Марка… И в первый раз, когда мы танцевали… Как все это было хорошо! А когда мне становится совсем плохо, я думаю еще об одном моменте… И тогда я могу перенести все… Ты понимаешь меня?

— Да.

— Потанцуй со мной, Джон. Мне так жаль, что я не смогла сказать тебе слов, которых ты ждал от меня… Вот эти слова… Вот эти неродившиеся дети… вот их трупики… схорони их: возьми меня на руки и покажи мне все — сверху. С тобой мне будет не страшно и хорошо…

Мы танцевали возле приготовленных чемоданов, среди сложенных книг, картин, набросков, чистых листов, недописанных писем…

Так начинался мой последний рассвет в Индии.

Когда-то у меня там была ферма…

Все приготовления к моему отъезду были закончены.

Чемоданы упакованы, запертые, увязанные, стояли они вдоль стены в моей комнате.

Странное тяжелое предчувствие томило меня. Какая-то неотвязная мысль, значение которой я не могла себе объяснить, стучалась в сердце.

Джон уехал по каким-то неотложным делам. А я ожидала его.

Не в силах бороться со своими тревожными предчувствиями, я вышла на веранду и пошла по дорожке в сад. Внезапный резкий порыв ветра принес с реки первые дождевые капли… Деревья затрепетали и склонились в одну сторону. Облака, неожиданно выскользнув из-за вершины горы, помчались по небу…

Необъяснимая тревога сжимала мое сердце… Мне показалось, что я уже нахожусь в Англии, что вся моя любовь под солнцем удивительной страны — не более чем долгий прекрасный сон, сказка, рассказанная в ночь перед Рождеством. Я посмотрела на небо. В этот час оно показалось мне изумрудно-зловещим. Я присела на скамью между деревьями и мыслями обратилась к Господу.

Чьи-то торопливые шаги прозвучали в другом конце аллеи.

— Джен!

Я не поверила своим глазам.

Прямо передо мной стоял Эдвард Рочестер. Глаза у него были не такие, как обычно. Дикое пламя сверкало в их глубине. Мне стало страшно и холодно.

— Что угодно тебе? — спросила я. Страшная, жуткая мысль вползла в мое сердце.

— Сегодня ветренно, Джен, тебе не стоило сидеть так долго на воздухе, — проговорил мистер Рочестер каким-то чужим бесцветным голосом.

— Что случилось? — почти вскрикнула я, вглядываясь в его перекошенное серое лицо. Это было лицо не просто старого человека. Я видела перед собой лицо грешника, совершившего самое страшное преступление на свете.

Внезапный порыв ветра сбросил на землю несколько алых цветов.

— Джон погиб, — наконец сказал мистер Рочестер, почти не открывая рта.

Эти слова я услышала и договорила за него сердцем.

— Как погиб? — прошептала я, хотя в глубине своей души уже знала — как.

Мистер Рочестер опустил глаза.

— Он умер так же глупо, как жил, Джен… Он был очень весел перед смертью… Он стоял на высоком горном утесе и смотрел сверху на реку… После землетрясения на реке, Джен, образовались огромные водовороты…

Он заметил у берега нескольких ягнят, которые жалобно блеяли, ну, просто, как дети, бурлящим течением их сносило все дальше и дальше… Какое-то мгновение Джон наблюдал эту картину, а в следующую минуту он был уже в воде, сражаясь с разбушевавшейся стихией и делая безнадежные попытки спасти ягнят.

Выбраться на берег ему не удалось… Я тоже не смог помочь ему, Джен… Вот такая глупая безрассудная смерть…

Мистер Рочестер пытался сказать что-то еще, но слова его потеряли для меня смысл.

Я стояла перед ним, ошеломленная, надломленная ветром, как в забытьи. Тело мое горело, раскачивалось из стороны в сторону.

— Ну, что ему были эти ягнята? — говорил мистер Рочестер. — Какой во всем этом смысл? Он всегда был неизвестно кем — не христианином, не индусом, не мусульманином… Так все говорят…

— Почему прислали сюда именно тебя? — проговорила я.

— Я подумал, Джен, что мой долг — сообщить тебе. Помочь тебе.

— Уйди, Эдвард, — прошептала я. — Или я убью тебя так же, как ты убил Джона.

По лицу мистера Рочестера скользнула ухмылка.

— Я уйду, Джен… Ты сейчас не в себе…

Он быстрыми шагами скрылся среди шумящей листвы.

Больше я его никогда не видела.

Джона похоронили на том высоком холме, из-за которого поднималось солнце. Внизу несла свои быстрые воды река, на берегу гнездились стаи белых и розовых лебедей.

Здесь же, на холме, прочел священник над его гробом молитву, никто не плакал по умершему… Никакой печали не чувствовалось вокруг.

Я смотрела на лежащего Джона. Лицо его было так же прекрасно, как и раньше. Лишь легкий кровяной развод темнел у него на груди.

— Пропустите меня, — спокойно произнесла я. Все смолкли и отступили.

— Вы говорите, — тихо сказала я, уловив обрывок чьего-то разговора, — что этот человек — самоубийца? Что он бросился со скалы? О нет, он не самоубийца, и пусть тот, кто его убил, не думает, что его дикая месть удалась… Нет, Джон будет жить, жить, как и жил, потому что душа его бессмертна… Я это знаю.

Улыбаясь, я осмотрела всех присутствующих и, встав на колени, прижалась губами к холодной, тяжелой руке Джона.

— Прости, — сказала я, — все прости. В том мире, где ты теперь, нет ненависти и страстей, нет ревности, есть только любовь…

Ты видишь, Джон, небо над твоей головой чистое, глубокое, синее, ярко светит ласковое солнце, по небу плывут редкие облака, точно белые лебеди, а рядом шумит, поет река, несущая к морю свои неспокойные воды. На растущих по склонам гранатовых деревьях полыхают красные цветы. Покойна Вселенная, Джон, покойны боги, покоен и ты сам.

Я бросила горсть земли в могилу и тихо прочла стихи любимого поэта Джона — стихи Джона Китса:

Господи! Прими душу Джона Стикса, с которым мы жили. Он нес нам радость. И мы любили его. Он не принадлежит нам. Он не принадлежал мне.

Если бы я могла сложить песню об Индии, о слонах, о луне над Индией, о полях и облаках, о людях, которые собирают чай…

Эта Индия знает песню обо мне. Будет ли когда-нибудь небо такое, какое я видела в Индии?

И будут ли вспоминать дети мое имя?

Или полная луна будет ли освещать землю? И будут ли тени похожи на меня? Или лебеди, будут ли они искать меня?

В тот же день, после похорон Джона, сев на поезд, я уехала в Англию. Радж и Рао проводили меня.

— Я пойду с вами, миссис Рочестер, — сказал Рао.

— Ты не можешь пойти со мной туда, куда я еду, — с улыбкой ответила я ему.

— Там ничего не готовят? — удивился мальчик.

— Тебе не понравится там, Рао. Ты должен поверить мне.

Нежно поцеловав мальчика, я помолилась Господу о спасении его и его семьи.

— Храни тебя Бог!

— И вас, миссис Рочестер!

Перед тем как мы с Раджем поехали на вокзал, ко мне подошел барон Тави.

— Миссис Рочестер, я послан к вам, чтобы спросить, не хотите ли вы выпить с нами?

Его предложение прозвучало несколько неожиданно.

— С кем, с вами? — переспросила я.

— С членами мужского клуба.

Мы поднялись по лестнице в просторную залу мужского клуба. Собравшиеся там мужчины, увидев меня, встали и зааплодировали, выражая свое сочувствие и восхищение.

— Виски! — сказала я.

— Два виски, — добавил барон Тави…

Зазвенели бокалы. Оглядев всех присутствующих, я заметила, что среди мужской публики нет мистера Рочестера. Место, на котором он обычно сидел, было обтянуто черной тканью, и на нем был нарисован разъяренный Шива.

— За красавиц и жизнь! — сказала я и, крепко пожав руку барону, вышла из залы.

Последним из тех, с кем мне довелось проститься в тот день, был Радж. Мы долго стояли молча и смотрели на тот поезд, который через несколько минут должен был увезти меня навсегда из этой удивительной страны, оставившей мне самые дорогие воспоминания.

На прощанье я подарила Раджу компас, который когда-то получила из рук Джона Стикса.

— Эта вещь очень дорога мне, Радж… Она помогала мне найти свой путь в жизни… Возьми…

— Спасибо, миссис Рочестер.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты сказал мое имя.

— Вас зовут Джен, миссис…

…Сколько времени прошло с тех пор? Год? Два? Может быть, столетие?..

Ранний морозный вечер за моим окном незаметно просиял желтой звездой… Приближается праздник Рождества Христова…

Сегодня я получила письмо… Это написал мне Радж, мой друг… Земля принадлежит моему племени… И еще он пишет, что во время восхода и захода солнца он видел тигров на могиле Джона Стикса. Опять и опять они приходят туда и стоят или ложатся рядом с могилой. После того как они уходят, земля вся исцарапана их когтями…

Я думаю, им полюбилось это место… Потому что оттуда открывается потрясающий вид на долину и на скот, который резвится на ней…

Джону бы это понравилось.