Когда-нибудь (совсем поздно, в необратимую пустоту) я напишу то, что больше всего хочу написать сейчас. Прямым текстом.

А сейчас о перчатках.

Перчатки нашёл грузноватый Миша тридцати девяти лет, зубной врач. Они лежали в кафе посреди шведского города, где я живу. В другой день Миша решил бы, что место занято, и выбрал бы другое. И жанровую прозу я писал бы не про него, а про пакистанского студента Захида Икбала, который случайно влюбился в прекрасную шведку семнадцати лет, влюблённую (пока) только в лошадей.

Но была суббота, начало второго. Час пик в прилегающем торговом центре. Перчатки лежали на последнем незанятом стуле. У единственного пустого столика. Взмыленный Миша покрутил головой, потоптался для приличия секунды четыре и опустил поднос на край столика. Рядом положил шапку. Хрустящие пакеты с покупками прислонил к стеклянной стене.

За стеклянной стеной, на длинном балконе, лежал ослепительный снег.

Миша размотал шарф. Снял пальто и повесил на спинку стула. Утёр потный лоб. Оглянулся ещё раз. Люди, занявшие все остальные места, говорили о своём на своих языках: шведском, английском и неизвестном. На диванах в центре зала гоготали подростки. Взъерошенный сухопарый старик в красном галстуке, который по выходным пьёт апельсиновый сок у выхода на балкон, пил апельсиновый сок у выхода на балкон. Из нагрудного кармана его шоколадного пиджака свисал розовый платок.

Поверх всего мурлыкала бразильская музыка.

Миша наклонился, чтобы взять перчатки и переложить на краешек стола. Перчатки были женские: тонкие и лёгкие. Вернее, тонкими и лёгкими они казались, пока не попали в радиус действия носа. Там, в радиусе, они мгновенно стали изящны и невесомы.

Миша невольно поднёс перчатки ближе к лицу — для верности. Его нос хлюпал и барахлил с начала ноября. С того же времени на свете мало чем пахло. Вся еда была на один скандинавский вкус. Даже на работе, в четверг, когда явился и разинул рот Буссе Турессон, убеждённый прожигатель пенсии, и Миша привычно выудил из-за его губы два пакетика сосательного табака, — даже тогда нос не почувствовал ничего.

Но от Буссе Турессона предохранял ещё и салатовый намордник из оптимальной ткани, рекомендованной Союзом шведских стоматологов. От перчаток берегли да не уберегли только сопли. Зря Миша посмеивается над японцами из новостей (которые там массово ходят по японским улицам в белых масках). Последуй он в тот день японскому примеру, обмотайся спасительной марлей, заткни ноздри ватой — и к этому абзацу Захид Икбал, не помня себя от радости, уже вылетал бы из кондиционированного генконсульства Швеции обратно в удушливый Исламабад, с упоительной шенгенской визой в зелёном паспорте, засунутом под рубашку от греха подальше.

Миша присел, так и не положив перчатки на стол. Сложные психосоматические процессы сдавили ему горло. Усилилось потоотделение. В ход едва не пошли слёзные железы. Через восемнадцать секунд смятения Миша почувствовал, что перчатки начинают размокать у него в пальцах. Устыдившись и перепугавшись (в равных долях), он разжал руку, отдёрнул её за спинку стула и держал там, пока не устыдился и этого.

Жена от Миши цивилизованно ушла минувшей весной. Переехала к мелкому железнодорожному начальнику Сёрену Вальгрену. Дочка теперь жила на два дома: неделю в Мишиной квартире над пиццерией «Pizza Mio» (sic), со стиральной комнатой в подвале соседнего подъезда; неделю в трёхэтажном коттедже Сёрена Вальгрена на берегу озера, с потешным домиком и японским садом. Но дело было не в жене и не в дочке. Даже не в трёхэтажном коттедже.

Дело было гораздо раньше.

Миша надкусил невегетарианский бутерброд, пригубил кофе и опустошил пластиковый стаканчик с бесплатной водой. Жажда не утолилась. Миша встал. Кран, из которого текла бесплатная вода, находился у противоположной стены, прямо за компанией смуглых метросексуалов, остривших на третьем, неизвестном языке. Расстояние до крана от Мишиного столика составляло около девяти метров. Миша посмотрел на перчатки. Потом снова на кран. На перчатки. На кран. В конце концов он торопливо пересёк зал и наполнил сразу два пластиковых стаканчика. Осушил один из них. Перед тем, как снова наполнить, обернулся. Перчатки лежали на месте. К столику никто не подошёл.

Он вернулся и сел. Выпил ещё воды. Обеими руками взялся за бутерброд. Съев три четверти, положил остаток обратно на блюдце. Тщательно вытер губы салфеткой. Другой салфеткой обтёр донышко кружки и осушил место, на котором она стояла. Подтирая кофейные капли, он наклонился к столу, как будто стараясь не пропустить ни одного бурого пятнышка.

Нет, ему не почудилось.

С тех пор, как жена пошла на курсы шведского для иммигрантов (ШДИ) и завела там подруг, Миша не нюхал ничего подобного. Люди на курсах ШДИ были разные — люди вообще разные, — но многие так или иначе вписывались в одну из четырёх категорий. Одни отбывали ШДИ, как пацифисты отбывают воинскую повинность. Другим было в меру весело, но всё равно. Третьи вкалывали, как первокурсницы, и очень хотели интегрироваться в шведское общество. Но не получалось. Получалось у четвёртых, и жена стихийно заводила дружбу только с ними. Её запах, наверное, менялся пошагово и долго. Миша, во всяком случае, не заметил никаких перемен. Ни до интеграции жены в коттедж Вальгрена, ни после. Если бы не перчатки, он и теперь бы не знал, сколь ощутимо она порвала с Российской Федерацией.

Но дело, повторюсь, было не в жене. Не в её косметике. Не в её подругах. Даже не в том, что сам-то Миша не интегрировался ни во что, кроме стоматологической поликлиники населённого пункта по имени Мура (ударение на первый слог). До переезда в Муру он закончил ШДЗВИВЕ. Шведский для зубных врачей из Восточной Европы.

В любом случае, запах перчаток всего лишь напоминал прежний аромат жены. Имел с ним общие родовые признаки. Он не был точной копией. Вернее, он был точной копией. Ювелирной копией, синтезированной в американской лаборатории немецкими и японскими лауреатами Нобелевской премии по химии. Самой неотличимой от оригинала копией со времён моего выпускного экзамена по алгебре. И разными другими развлекательными гиперболами.

Короче, суть предыдущего абзаца в том, что Миша не сумел унюхать никакой разницы между перчатками в кафе посреди шведского города, где я живу, и перчатками в коммуналке посреди нешведского города, где мы с Мишей, не сговариваясь, жили восемь лет назад. Десять секунд, двадцать секунд, тридцать, сорок — Миша тёр давно стёртые кофейные капли грязным комочком бумаги, зачарованно дышал и не чуял разницы. Иначе Захид Икбал уже подселился бы в двухкомнатную квартиру к пяти другим студентам из Пакистана и там, в длинной кухне с окном на детский сад, укомплектованный белокурыми детьми, начинал бы понимать, что в отсутствие матери и сестёр, то есть женщин, готовить, стирать и мыть приходится мужчинам, то есть ему.

Восемь лет назад. Коммуналка на улице Радищева. Длинный коридор, третья комната налево, двадцать пять квадратных метров. Там было три стола:

1) Журнальный столик у двери, вечно заваленный ключами, копейками, квитанциями, косметикой.

2) Половина обеденного стола, прикрученная к стене у правого окна и обтянутая клеёнкой с китайскими иероглифами.

3) Чёрный письменный стол у левого окна, антикварный, с резными краями и ножками, с латунными ручками на тяжёлых ящиках. На нём находилась замызганная клавиатура и убойный монитор из середины девяностых (процессор был на полу, под столом, и «приятно грел ногу»).

Но перчатки не лежали ни на каком столе. Они валялись на паркете в трёх шагах от двери. Ещё через шаг начиналась цепочка пятен с мохнатыми краями. Сантиметрах в тридцати от дивана цепочка обрывалась.

На диване никого не было. Две подушки, много лет назад обезображенные вышитыми котятами, нетронуто лежали по краям. Только в центре дивана, напротив последнего мохнатого пятна, покрывало казалось примятым.

— Вера?.. — в третий раз позвал Миша.

Он уже догадывался, что никто не отзовётся, но теперь имя вырвалось непроизвольно. Словно в те мгновения, когда он произносил его сам для себя — в ванной, под шум воды, или в машине по дороге на работу.

— Вера, — сказал он в четвёртый раз, совсем тихо.

Он присел на корточки, чтобы разглядеть пятна поближе. Это действие было лишним. Что в упор, что с высоты человеческого роста они не напоминали ничего, кроме подсыхающей крови. Миша видел много крови: брызгающей, струящейся, капающей, свежей, подсохшей, бурой, чёрной. Всё больше во рту, на вате и на ткани, редко на полу, но зато каждый день. Миша знал, с какой скоростью она сохнет.

Капли упали на пол и стали пятнами за двадцать-тридцать минут до его прихода.

Миша встал и посмотрел на торт у себя в левой руке. Затем на связку ключей в правой. Ключей было три: подъезд, квартира, комната. Плюс кругляшка с надписью «Рига» и какой-то рижской церковью. Миша никогда не клал эту связку в бумажник, к остальным ключам. На работе носил её в кармане брюк (в гуще мятых десятирублёвок — чтобы не звенела). После работы прятал под сиденье в машине. Можно было держать её там и в течение рабочего дня, но хотелось чувствовать её в кармане, под рукой. Как только выпадала свободная минута, он совал руку в карман, чтобы сжать ключи в кулаке и обо всём подумать. Пока он думал, к горлу подступала гордость, нежность, страх, азарт, смятение и зудящий дискомфорт, какой бывает, если в ежедневнике записано важное дело без определённого срока.

Так продолжалось пятьдесят четыре дня, минус выходные.

За это время ключи пригодились шесть раз, не считая этого, последнего. Миша записался на вечерние курсы английского в первой попавшейся частной школе у площади Восстания. Он даже ходил на занятия. Прогуливал каждое третье. Пропущенные темы навёрстывал в поликлинике, во время перерывов.

(В голове сложилось: I have visited this place two months. I have been visiting this place for six times. Или наоборот? И куда for? И зачем?)

Лишь однажды он применил ключи на выходных. В субботу. Дома сказал, что едет к Игорюхе — развеяться. Машину оставил. Когда он вышел из метро на «Чернышевской», валил мокрый снег. Пришлось надеть дурацкую шапку, которую он носил и ненавидел уже лет пять, но никак не мог купить другую, потому что ненавидел шапки в принципе. Ботинки промокли моментально. У перехода на Кирочной тормозившая маршрутка окатила его серой жижей. Зато потом, на Радищева, снег мельтешил за окном, и они сидели за обеденной половинкой стола, заставленной печными изделиями, и зачерпывали из кастрюли терпкий глинтвейн. Вечер был декабрьский, бесконечный. В половине первого ночи Миша вызвал такси. Она проводила его до машины и чмокнула в нос на прощанье. Из-за снега такси везло его долго, дорого и чудесно. Он сел сзади. Там можно было прижиматься к стеклу краешком лба и ошалело всхлипывать, не вытирая глаза.

В пятьдесят пятый день был понедельник. По предварительной после обеда оставался один пациент. Миша сбагрил его Ларисе и ушёл на три часа раньше, ссылаясь на муторное самочувствие. Он позвонил в четырнадцать ноль четыре, как только сел в машину. Вера была дома. Сказала, чтобы он немедленно приезжал.

Немедленно. Миша нашёл глазами старые электронные часы на полочке между окнами. Четырнадцать сорок одна. Тридцать семь минут назад у неё был радостный голос. Да, она прямо так и сказала: «Немедленно приезжай!» А потом закапала кровью пол.

Он засунул ключи обратно в карман. Вытащил из другого кармана телефон и набрал её номер. Через пять секунд он вздрогнул от неожиданности — «Пещера горного короля» запищала в трёх метрах от него, на журнальном столике, среди мелочи и парфюмерии.

Она не взяла с собой телефон. Она закапала пол кровью, закрыла дверь на ключ и ушла, не взяв с собой телефон.

— Фууу, — Миша оборвал звонок и облегчённо замотал головой. Конечно же. Тормоз. Конечно же. Она мыться пошла. Кровь? Из носа кровь, откуда ещё. Зима, авитаминоз. И простужена была в прошлый вторник. Разводила что-то в стаканчике. Фруктов надо было принести. Мандаринов. Мультивитамин купить хороший. А не за сладостями бегать.

Он подошёл к половинке стола и виновато поставил торт рядом с чайником. Бросил в рот несколько сушёных яблочных долек из стеклянной вазочки. Рот наполнился сладкой слюной. Яблоки сушила её мама в Тверской области. Ещё она варила варенье из крыжовника, вкусное. В прошлый вторник пили с ним чай. И до, и после.

Он снял куртку и понёс к вешалке.

Дойти до вешалки помешали перчатки. Они никуда не делись со своего места. В трёх шагах от двери. В шаге от кровяной дорожки.

Зажав куртку под мышкой, Миша нагнулся, подобрал перчатки и невольно понюхал их. Ещё более невольно уткнулся в них носом. Пахли они точно так же, как те, другие, которые через восемь лет и две недели будут лежать на столике в Швеции.

Но об этом знаем пока только мы с вами.

Миша не знал. Он беспомощно дрейфовал вдоль вектора времени, от Большого взрыва к тепловой смерти вселенной. Точь в точь как вы перед вашим компьютером. Безнадёжно реальный — опять же, как вы на вашем стуле, — он стоял задом к будущему, не в силах обернуться. Вся жизнь, вся история мироздания представлялась ему плохо освещённым конусом, который начинался в комнате на улице Радищева и, стремительно расширяясь, уходил в доисторическое прошлое — туда, где сливались во мраке мамонты, девочки из пионерлагеря, сокровища Монтесумы, похороны Брежнева, Гондвана и мороженое в металлических вазочках.

Между далёким прошлым и комнатой на Радищева клубились последние пятнадцать-семнадцать лет: трёхмерные, несоразмерно долгие и пролетевшие, как одно мгновение. В этой части конуса (почти прозрачной) хозяйничали исполинские фигуры. Несколько штук. Каждая из них время от времени заслоняла остальные, а одна могла загородить вообще всё. Она могла закупорить весь конус к чёртовой бабушке. Обрезать прошлое. Схлопнуть вселенную до размера комнаты в коммунальной квартире.

Миша швырнул куртку в кресло, стоявшее у журнального столика, и вместе с перчатками выскочил в коридор.

Там по-прежнему было пусто. Ещё заходя в квартиру, он ненадолго застыл на пороге и с облегчением убедился, что в коридоре никого нет. Горела только одна тусклая голая лампочка над туалетом — та, которая горела всегда. Двери всех комнат были закрыты. Из второй направо доносился громкий разговор на неестественных тонах: сотрудник Государственного Эрмитажа Инна Леонидовна смотрела телевизор. Миша бережно закрыл входную дверь, лязгнул огромным замком и совершил перебежку до Вериной комнаты. Постучал. У неё не было внешнего звонка. Он как-то предлагал купить и провести. Она отказалась. Вежливо, с улыбкой, но наотрез.

Не дождался ответа. Нервно пустил в ход ключ. Вошёл и увидел см. выше.

А теперь он побежал к ванной. Дрянные актёры за дверью Инны Леонидовны склоняли какую-то Марину, распаляясь.

Дверь ванной комнаты была приоткрыта. Никого. Сырая тьма внутри пахла дешёвым шампунем. Миша нашарил выключатель и, когда вспыхнул мутный шар под потолком, осмотрел раковину и ванну. Пара тёмных женских волос. Ржавый ручеёк на желтеющей эмали. Никаких следов крови. Сухие мыльные пятна. Последние часа три здесь никто не мылся.

— Да что ж это за хрень, — прошептал он.

Оставалась кухня и туалеты. На кухне он понял, что даже не знает, который из столов и шкафчиков принадлежит ей. Он заходил сюда только один раз — набрать воды в фильтр. В любом случае, кухня была пуста. На одном из четырёх холодильников едва слышно бубнило проводное радио. В окне, между рамами, темнели пакеты с продуктами. За ними угадывался чёрный ствол дерева на фоне глухой стены.

В первом туалете никого не было. Во втором тоже. Несколько секунд он колебался под дверью Инны Леонидовны. Дверь была обтянута чёрной клеёнкой. Из дырок в клеёнке тут и там торчал рыжий поролон. Вера говорила, что они с Инной Леонидовной обмениваются парой вежливых фраз, если сталкиваются на кухне. Говорила, что за три с лишним года ни разу не была у неё в комнате. Только раз видела её кота. Начинала сомневаться: а не почудился ли он ей? Пока Миша колебался, дрянные актёры заткнулись. Грянула конвейерная песня про судьбу и бурные стремнины. Песня спугнула его. Он отшатнулся от двери Инны Леонидовны, пересёк коридор и скрылся в Вериной комнате.

Запер дверь изнутри.

Пока он метался по квартире, полоска февральского солнца сползла с подоконников на столы и обои. Часы на полочке между окнами показывали 14:48. Он сел на краешек кресла, в которое бросил куртку, и почувствовал в левой руке что-то горячее и влажное. Вспотела ладонь, сжимавшая перчатки. Он испугался, что перчатки провоняют его потом. Положил их на ручку кресла, в нескольких сантиметрах друг от друга. Затем изогнулся и вдохнул, чтобы проверить запах. К счастью, запах был всё тот же, что и в Швеции восемь лет спустя.

Там, в центре моего города, постарев на восемь лет, набрав одиннадцать кг лишнего веса, доев бутерброд и допив кофе, Миша косился на расхристанных гимназисток, стоявших в другом конце зала. Ему нестерпимо хотелось стоять вместе с ними. Ему хотелось стоять с кем угодно — лишь бы перед белой дверью туалета, а лучше сразу за ней.

Но время отсутствия за столом требовалось свести к минимуму. Он ждал, когда очередь хотя бы на полминуты рассосётся, он хотел сразу быть следующим, но стоило кому-то зайти в белую дверь, как с первого этажа выныривало пополнение. Миша ненавидел всех, кто хотел в туалет: гимназисток, парней в отвислых джинсах, бесстрашных детей, пожилого инвалида в коляске, его провожатого, подтянутых женщин с тайским загаром. Ненавидел почти так же сильно, как самого себя.

При этом он уже знал, как перестраховаться. Одну перчатку надо оставить на столе, другую взять с собой. Если хозяйка вернётся, пока его нет, и найдёт только одну перчатку, она не уйдёт сразу. Она увидит пальто и пакет с покупками и поймёт, что кто-то здесь сидит. Она подождёт. А он, когда выйдет из туалета, объяснит, что опасался за сохранность перчаток. Я подумал, на одну-то перчатку кто позарится? Или: я подумал, одну-то перчатку кто стащит?

Миша зажмурился и заскрёб пальцами по столу. Опять. Опять застукал себя за тем, что формулирует реплики по-русски. Хуже того: для конкретной женщины. Женщина держала руки в карманах серого пальто в ёлочку, перехваченного широким поясом и застёгнутого на большие лиловые пуговицы. Она смеялась. Её лицо было немного размыто временем. Стыдно. Ёлки зелёные вечные странники, как стыдно. Щас. Щас схожу в сортир, и всё. Пакет в охапку, перчатки парню на кассе, жопу за руль и домой. В Муру. Досматривать третий сезон.

Он разжал веки. Гимназистки как раз упраздняли очередь, вваливаясь в белую дверь втроём. Ну наконец-то. Миша сунул в карман одну из перчаток и сорвался с места, испугав красиво увядающую пару за соседним столиком.

Серое пальто в ёлочку. Двубортное, приталенное. Он видел потом такое же в магазине на Загородном. Жена что-то примеряла в примерочной, а он топтался в случайной точке пространства. Никогда бы не заметил, если бы оно не висело с самого края, прямо под картонкой с жирной надписью «40 %». Он подошёл к нему, боязливо оглядываясь, и провёл ладонью по рукаву.

Откуда-то сбоку взвилась девушка с улыбкой:

— Чистая натуральная шерсть.

— Ага.

— Классическое двубортное пальто, приталенное. Такие никогда не выходят из моды. Прекрасный выбор. Вообще, прошлый сезон не дарят обычно. Но с таким дивным пальто простительно. У вашей спутницы жизни какой размер?

— Примерно как у вас, — машинально сказал он.

Девушка надела пальто и закружилась перед ним, щебеча своим филологическим голосом. У неё не было пепельных волос с темнеющими корнями, вздёрнутых бровей, ассиметричных губ. Никакой вмятинки под кончиком носа. Глаза игрушечные какие-то. Кроме размера пальто, она ничем не напоминала Веру.

— Вам очень идёт, девушка, — сказал он и вышел из магазина.

Из комнаты на Радищева он тоже в конце концов ушёл. Потому что там не было серого пальто в ёлочку. Оно не висело на плечиках у двери. Его не нашлось в шкафу. На кресле вместо него валялась его собственная куртка. Миша подобрал её и напялил на себя. Перед уходом чуть не оставил Вере записку. Уже нарыл на журнальном столике ручку и рекламный листок, пустой на обороте, и даже выстроил в голове два предложения. Только когда вывел первые буквы, внезапно понял абсурдность своих действий. Бросил ручку. Листок машинально сложил вчетверо. Вера, что бы там с ней ни стряслось, прекрасно знала три вещи: что она ушла из дома, что он ехал к ней, и что до него можно дозвониться по телефону и дописаться по интернету. Если кому-нибудь понадобится.

Никому не понадобилось.

Ему остались ключи. Связка с рижской церковью три года кочевала по укромным местам в машине и квартире. Только перед самым отъездом он выбросил её в Обводный канал.

В первые недели, когда он ещё набирал Верин номер по десять раз на дню, и ему ещё отвечали, что абонент временно недоступен, он мчался на Радищева при первой же возможности. Бросал машину на одной из Советских, на конспиративном расстоянии, и шёл пешком до угла Баскова переулка. Оттуда уже были видны оба окна. Он не мог позволить себе топтаться на месте больше пары минут, и поэтому приходилось учить наизусть прилегающие улицы, круг за кругом, теребя ключи в кармане и внушая себе, что, как только в окнах объявится свет, он решительно войдёт в подъезд. Он поднимется на третий этаж. Вытащит себя из этого болота.

Вскоре началась весна. Тёмное время суток неуклонно съёживалось. Чтобы бывать на Радищева после заката, снова пришлось раскошелиться на английский. Свет вспыхнул в середине мая, когда абонент уже временно не обслуживался. Было без двадцати одиннадцать. Тот, кто пришёл в её комнату, плотно задёрнул занавески, но даже сквозь толстое голубое полотно свет хлестнул по глазам с такой силой, что на несколько секунд Миша потерял способность ориентироваться в пространстве. Он шарахнулся на проезжую часть и наискось поковылял через вечерний перекрёсток. Издалека, с большим запасом, загудела машина. Из-за спины ответила другая. Миша развернулся на девяносто градусов и побежал обратно на 8-ую Советскую.

На 8-ой Советской, задыхаясь в три погибели у своей тойоты, он окончательно отверг версию номер один. Он был ни при чём. Вера исчезла не потому, что не хотела его больше видеть.

По отдельности, он не мог найти ни одной детали, которая была бы несовместима с таким объяснением. Более того, поначалу версия номер один казалась до того очевидной, до того оккамовской, что за остальные гипотезы было попросту стыдно. Он краснел, перечисляя их в блокноте. Бульварщинка. Горячий привет от НТВ. Иронический детектив в уродливой обложке. Он долго не замечал, что версия номер один с каждой неделей обрастает новыми допущениями. Из гелиоцентрической системы мира превращается в миша-центрическую. Требует от исчезнувшей Веры всё больше ненависти и дешёвого театра. На 8-ой Советской его осенило. Ну конечно же. По совокупности улик, версия № 1 больше не лезла ни в какие ворота.

От этой уверенности стало жутко и легко. Жутко, ибо лишь версия № 1 гарантировала Вере здоровье и безопасность. Легко, потому что только она начисто отрезала те пятьдесят четыре дня от настоящего. Стоило исключить первую версию, и оставалась — ну нет, не надежда, какая там надежда. Оставался шанс тосковать о прерванной любви, а не ронять слюну по смывшейся любовнице.

Пятьдесят четыре. Если считать с той встречи, когда он сжал её пальцы. В «Идеальной чашке» на Кирочной. Мгновение за мгновением Вера не отдёргивала руку. Смотрела на него из-за приветливой маски. Такие взгляды можно толковать годами.

Но толковать, как известно, пришлось другое. А тогда она поднялась из-за столика:

— Пойдём, — она сдёрнула пальто в ёлочку со спинки незанятого стула. — Пойдём-пойдём, — она застегнула лиловые пуговицы. — Покажу, где я живу.

Он шёл за ней, рядом с ней, чуть впереди неё. По ухабистым тротуарам, размокшим от никчёмной декабрьской оттепели. До подъезда с лязгающей дверью. По щербатым ступенькам на третий этаж. Нет, он шёл не как во сне. Как во сне ходят в книгах, когда сказать больше нечего. Он просто не ждал ничего. Ни поцелуев через край половинки стола, ни секса на скрипящем стуле, ни тем более ключей. Он просто лужи обходил. Беседу поддерживал о чём-то. Из головы не лезло кино про тот угнанный самолёт, который не дотянул до Белого дома стараниями пассажиров. Там один мужик шёпотом кричал в телефон: «Не могу поверить, что это происходит со мной».

Через пятьдесят четыре дня, восемь лет и две недели Миша выскочил из туалета посреди Швеции. Сделал три шага и прирос к полу. У его столика стояли две женщины. Одна — крашеная брюнетка лет сорока, по-шведски курносая, — стояла вполоборота к нему. Лица другой, с пепельными волосами, видно не было. Она держала руки в карманах рыжей спортивной куртки. Ноги в чёрных джинсах были крепкие, безупречно прямые, обутые в кроссовки. Никакой темноты у корней волос. Шведка. Когда Миша подошёл ближе, она повернула к нему красивое немолодое лицо и спросила, не уходит ли он.

— Нэй, — он замотал головой и бухнулся на стул. Не глядя на женщин, промямлил, что ждёт друга. Потом скосил глаза в их сторону и сжался, как ошпаренный, потому что они уже высматривали другой столик и не слушали его. Им, как и всему человечеству, было наплевать, кого он ждёт.

Пока он студил пылающие уши, случилось непоправимое. Мимо пронеслась девушка в переднике. Она смела со столика всё, кроме перчатки. Раздавленный, Миша вытащил из кармана другую перчатку. Опустил рядом, бесстыдно понюхав.

— Ну вот кто. Кто тебя просил.

Девушка в переднике уже опустошала столы на другой стороне зала. Всё с ней было ясно. Здоровые волосы, чистая кожа. Европейский дух в скандинавском теле. Здоровые зубы, естественно. Выправленный прикус и две пломбы за двадцать лет, максимум. В худшем случае — щербатый резец после кувырка с лошади, но там такое поставили, что никогда не пожелтеет.

Хотя нет, лошадницы же вроде из обеспеченных семей. Чего им бегать с подносами. Или это не фактор? В смысле, не зазорно бегать с подносами? Позвонил бы жене, спросил бы, если б не ушла. У Вальгрена, кстати, младшая дочка открывала летом кафе прямо в саду, под окнами виллы. Да, но у той же для гимназии. Практика. «Открой своё дело». Кружок юного капиталиста. Своё кафе — это не чужие подносы таскать. Как, интересно, она с налоговой разбиралась? Хотя у неё же три недели всего было открыто. Наверняка есть порог минимальный, по времени или по обороту. Чтобы школьники конфеты с чистой совестью продавали по подъездам, когда деньги на экскурсию нужны. Нет, это ж надо ж: ребёнку нельзя на экскурсию денег дать. Ну, что шлёпать нельзя — это разумно. Гореликова Вовку лупили в детстве, через две стены было слышно. И где он теперь? Мать говорила, опять посадили. Но денег-то почему нельзя ребёнку дать? Они что думают, дети тупые? Слепые? Думают, дети и так не видят в упор, что Элин живёт с мамой в двушке над шоссе, а у Малин персональный ипподром в три гектара? Это ж надо ж. Молодец. Молодец, Мишка. Про другое думаешь. Не про –

Не про верхнюю тройку слева, нижнюю пятёрку справа. (Шестёрку стоило нижнюю сделать тогда же, но после Веры ещё были по записи.) Кариес на семи зубах, понятное дело. Сами зубы, впрочем, были ровные. Не редкие, не скученные. Эмаль неплохая. Пока застывали пломбы, Миша опустил забрало и прочитал типовую лекцию. Вот вы зубной нитью не пользуетесь, а надо пользоваться. Рот вы не полощете, а надо полоскать, название вам на бумажке напишу. Если днём, на работе, жуйте после еды жвачку без сахара, только не слишком долго. Меняйте руки, когда зубы чистите, чтоб запущенных мест не оставалось.

Он бубнил в сторону, заполняя платёжку. Березина, заведующая, сказала пациентов в глаза не отчитывать. Чтобы «чувство вины не персонализировалось в сотруднике клиники». Укорять должен бесплотный «голос совести», иначе клиент («существо, по сути, иррациональное») потащит деньги в другое место. «Элементарная психология». Миша считал «элементарную психологию» вздором, но подчинялся. Березина каждый месяц беседовала с персоналом. Врачи стучали ей на техников, техники на врачей. Эффективная система.

Но Лидочка в тот раз вышла, как только подала пломбы. По делам каким-то. Миша развернулся к пациентке, ещё не договорив.

У той в глазах дрожали слёзы.

— Больно? — он взлетел с табурета и завис над ней.

Она мотнула головой, краснея. Вспомнила о руках и замахала ими перед Мишиным лицом.

— Ммм! Мм-мм!

— Не больно?.. Ну… — он шлёпнулся обратно. — Ну… Смотрите…

Он не мог сразу вынуть вату и фиксаторы. Ещё минуту хотя бы. Две минуты, в идеале.

Мише тогда не очень верилось, что подобные минуты входят в его обязанности. Березина, конечно, объяснила бы, как он неправ, но Березина — это после или вообще сослагательно, а женщина плакала прямо сейчас, прямо здесь, и не оттого, что больно. Он не знал, куда себя деть, кроме двери, в которую тут же удрал, решительным шагом. Чтобы лично отнести платёжку девушкам в регистратуре.

Девушки посмотрели на него, как на припадочного.

— А что с пациентом?

— Пациентка вспомнила, что бумажник забыла дома, — соврал Миша с разбега. — … Что вы глаза закатываете? Неловко человеку, понимаете? Не пробовали себя ставить? на место другого? никогда? Вот и я про то же. А туда же — с людьми они хотят работать… Лицо клиники… Похихикаете ещё, может? А?

Мир, где пациентки плакали, а на язык вечно лезло враньё, бесил его. Девушки, представлявшие мир, хлопали ресницами. У младшей мокро блестели глаза.

— Михал Викторович, мы… — оправилась от шока старшая. — Извините…

— Мы же ничего не сказали даже… — шепнула младшая.

Миша отвернулся, чувствуя жар в ушах.

— Я внесу за неё деньги, когда уходить буду, — бросил он напоследок.

Обратно в кабинет вошёл на ватных ногах. Лидочка так и не вернулась. Сколько её уже не было? Пять минут? Шесть? Где её носит? Стараясь не видеть глаз пациентки, Миша вынул всё из её рта. Потянулся за полоской.

— …Сожмите зубы аккуратно. Не мешает? ничего? Щас попрошу вас бумажку покусать легонечко. Посмотрим, как…

— Извините меня, — перебила женщина в кресле. — Я не слишком вас перепугала, надеюсь. Больно совсем не было. Правда. У меня полоса дурацкая в жизни просто. А тут сижу — и сообразила ещё, что кошелёк дома забыла. Только мелочь в карманах, больше ничего с собой. И — как последняя капля, знаете. Так отвратно стало…

Полсекунды спустя он начал её любить. Сначала — с 8-го по 10-е октября — он любил её за свою эйфорию (облегчения) и азарт (первооткрывателя: если не считать диагностику пульпита, Миша прежде не замечал за собой никакой интуиции). Вероятно, уже тогда он отчасти любил её и за голос — прозрачный, чёткий голос, которым она, среди прочего, поклялась занести деньги в четверг, а он сказал, что в этот четверг не работает, и она предложила подъехать с деньгами — «куда вам удобно», и удобно вдруг оказалось у «Спортивной», в полгороде от дома.

Он заметил её издалека, как только проехал переулок у собора. Она сутулилась под вялым дождём на самом краю тротуара. На ней был декоративный плащ. Зачем-то женщины в России покупали эти куцые плащики. Миша притормозил вплотную к поребрику. Изогнулся, чтобы открыть дверь:

— Запрыгивайте скорей. Промокнете.

Она села рядом и, наверное, полезла за деньгами куда-нибудь в сумочку, или что там у неё было, но этого он не запомнил. В памяти осело только, какой красивой она казалась в профиль. Острый нос с шелушащейся кожей на кончике. Отвесный лоб. Вена поперёк бледного виска. Подмоченные волосы, заправленные за ухо с гранёной стекляшкой на мочке. Какая-то лиловая помада на губах. Губы шевелились — она проговаривала благодарности — своим голосом — ёлки, ёлки вечнозелёные, от её голоса бежали мурашки по коже — не тогда, естественно, не в прямом эфире, прямой эфир всегда захламлен раздражителями, но вот через пару недель, когда картинка обросла дендритами и стала долгосрочной памятью, которую можно было исступлённо прокручивать, каждый раз ретушируя, каждый раз подмешивая в исходный образ то, что случилось позже.

С 10-го октября по 13-е ноября Миша любил её за мокрое одиночество на краешке тротуара. За очень красивое лицо. За то, что она сходу согласилась с ним пообедать. («Я перекусить как раз собираюсь. Не хотите компанию составить? Или вы торопитесь?» «Нет. Не тороплюсь. Спасибо. Давайте.») Согласилась равнодушно, без хиханек и хаханек. Без поднятых бровей. Как будто они десять лет сверлили зубы в соседних кабинетах и шли давиться бизнес-ланчем в унылое бистро напротив поликлиники, с нарезанными салфетками и жухлым хлебом.

Миша любил её за то, что блинчики она тогда ела жадно и говорила с набитым ртом. За то, что говорила только о работах. Работ было две: одна за деньги, массаж обеспеченных дам с выездом на блистающие квартиры, другая ради — ну как тут скажешь? Ради идеи? Самоуважения? Для чего люди пишут кандидатские по философии, если им ни хрена за это не светит в рублёвом эквиваленте? «Онтологический статус квалитативных состояний: ключевой аспект трудной проблемы сознания». Так оно называлось. Научрук Бельский. СПбГУ.

— … В смысле, лёгкая ещё есть проблема? У сознания? Миша думал, что остроумно шутит.

— Имннтак, — сказала Вера. Прожевала. Облизнулась. — Лёг-КИ-Е. ПроблеМЫ. Технического, в основном, характера. Мы плохо знаем, какие именно процессы в мозге поддерживают сознание. С этими лёгкими проблемами, конечно, тоже разбираться ещё лет пятьдесят. Но там понятно хотя бы, с какой стороны подойти. Трудная проблема — её никому не понятно, как решать, — Вера помолчала, явно наводя справки в памяти. — Включая тех, кто говорит, что им понятно, — она накрутила на вилку последний кусок блина. Откусила половину. — Авсаиец один фьедажил её так навывать. Фобы флона… простите, чтобы слона не терять из виду.

— Слона? — насупился Миша. — Это тоже термин?

— Ммммм! — она замотала головой. Дожевала. Облизнулась. — Нет пока. Я про который из басни слона. «Слона я так и не приметил». Вся философия — это же один большой табун слонов, которых не примечаешь до поры до времени. Хотя они прямо среди нас, всегда, — она налила себе ещё зеленоватого кипятка из чайника. Сделала глоток. — Вот, например, чайник. Какого цвета чайник?

Чайник был пунцово-красный с белой крышечкой и белым носиком. Носику не хватало кусочка эмали.

— Красного, — сказал Миша. — Преимущественно.

— Вот мне тоже кажется, что красного. Хуже того: посади нас с вами перед экраном, начни на нём кляксы показывать всех цветов видимого диапазона, и выяснится, что это даже вовсе и не случайно. Язык у нас один, культурная среда одна, и слово «красный» при нормальном освещении у нас прилеплено к одной и той же части спектра. Плюс-минус мелочи. То есть всё как будто понятно, да? Вот электромагнитная волна нужной длины и нужной частоты попадает в глаз, — она ткнула в чайник указательным пальцем и тут же подняла палец к переносице. — Грубо говоря. Там колбочки, да? Волна набегает на колбочки, одни колбочки возбуждаются, другие не возбуждаются. В кору идёт соответствующий сигнал. По цепочке добирается до зрительного центра, — она шлёпнула себя по затылку. — Обрабатывается, да? Потом сигнал туда, где ярлыки словесные хранятся для каждого цвета. «Зелёный»? Не сходится. «Синий»? Частота не та. «Красный»? Эврика. «Красный». Сигнал в речевой центр: произносим данную комбинацию звуков! Сигнал голосовым связкам: вибрируем! Мышцам языка: сокращаемся! Мышцам челюсти: сокращаемся! К-РРР-ААА-ССС-ННН-ЫЫЫ-ЙЙ!

От самоотдачи её лицо порозовело. Мокрая прядь, заправленная за левое ухо, подсохла, распушилась и частично вырвалась на свободу. Миша нехотя моргнул. Не хотелось ничего упустить. Мышцы его нижней челюсти стыдливо сократились, захлопывая рот, приоткрывшийся от красоты.

— Да вы наверняка лучше знаете, как это всё происходит, — она вонзила свои ровные, тронутые кариесом зубы в остаток блина, намотанный на вилку. — Вывэ ввач.

— Было дело, проходили… — сознался Миша.

— Мммм… Ну вот, видите. Правда ведь, как будто всё известно, да? В общих чертах? — Вера вытерла губы нарезанной салфеткой.

— … Жду подвоха.

— Правильно ждёте. Потому что ничего красного в этой схеме так и не было. Электромагнитные колебания заданной частоты были. Сложные соединения органические были. Нейроны были, синапсы были, мышцы были. Язык приставал к нёбу заднему. Кккк… Кккк… А красного — ни капельки не было красного. Как говорит австралиец всё тот же: почему мозг не работает в потёмках? Если всё — если от поверхности чайника до шевеления языка — если всё можно описать без субъективного переживания красного цвета, то откуда оно у меня в голове? А главное, зачем? Вот сижу я, и внутри у меня видятся картинки. Звуки слышатся, укропом пахнет. Задница, извините, нагрелась от сидения на стуле, — Вера на секунду привстала. — Уууух! — плюхнулась обратно. — Зачем это шапито внутри?

— Хм, — сказал Миша. — Интересный вопрос.

— Правда же интересный, да? Представляете, вот есть люди, у которых определённая область мозга повреждена. Та самая, которая за создание картинок в голове отвечает. И эти люди свято уверены, что ослепли. Глаза у них в полном порядке, сигналы от глаз в кору бегут куда надо. А потом как будто теряются бесследно в извилинах. Спрашиваешь такого пациента: «Вы видите что-нибудь?» А он тебе: «Нет, ни-че-го не вижу». «Ну, вот и славненько. А давайте-ка мы положим ваш пальчик вот сюда на кнопочку, и вы её будете нажимать каждый раз, когда загорается красная лампочка». «Да вы что, издеваетесь?» — Вера так убедительно изобразила негодование, что головы за соседними столиками дружно повернулись. — «Я же сказал, что ни черта не вижу!» «А вы нажимайте, как бог на душу положит. Пажааалста! Мы вам денежку дадим». И вот садится он, нажимает на кнопку якобы от балды, и — сим-силябим ахалай-махалай — у него девяносто девять процентов попаданий. Получается, зрение прекрасно работает безо всяких внутренних картинок!

— Жуть какая, — поёжился Миша. Он представил себя в абсолютной темноте, с пальцем на кнопке.

— Это ещё цветочки, — успокоила Вера. — В этом деле кроется ещё один слон, чудовищных размеров. Я им напрямую не занимаюсь, но обойти его невозможно. Если моего слона зовут Трудная Проблема Сознания, то этого впору называть Совсем Трудная Проблема Сознания. Вот смотрите: я без зазрения совести бросаюсь фразами вроде «я вижу», «я сижу», «я нюхаю укроп»… «Я бросаюсь фразами». Но кто, собственно, такая эта «я», которая где-то там сидит, — Вера ткнула себя в лоб, — и субъективно нюхает укроп? Иначе говоря, для кого…

— Погодите, — перебил Миша, чтобы сделать первый в своей жизни комплимент, который угодит прямо в цель. — Вы говорили про людей, которые думают, что они слепые, но когда лампочка загорается, они на кнопку жмут. А… Посложнее лампочки они видят вещи? Я имею в виду, допустим… — он сам ещё не понимал, куда клонит, но на горизонте сияло что-то спасительно умное. — Например, если перед таким пациентом день за днём будет садиться очень красивая женщина. Например, если вы будете садиться. Вот как вы сейчас передо мной сидите. Вы садитесь и говорите, как сейчас говорили, но только за стеклом, чтобы ничего не было слышно. Чтобы пациент не знал даже, что перед ним кто-то есть. И так минут, ну, по тридцать каждый день. Он же может через неделю влюбиться и вообще не знать, в кого влюбился. Как вы думаете? Может?

Вера посмотрела на него, словно он только что материализовался из воздуха, напоённого укропом. Потянулась за нарезанной салфеткой. Потом, видимо, вспомнила, что уже вытирала губы. Вернула руку в исходное положение.

— Через неделю? — улыбнулась она.

— Эээ… — Миша начал катастрофически краснеть. — … Ну да, через неделю! — внезапно его окатила та же волна эйфории, что и два дня назад, в кабинете, когда Вера рассказала про забытые деньги. — Он же вас не слышит! Сами посудите. Если б слышал, тогда втрескался бы сразу, о чём разговор. А так через неделю приблизительно. При условии, что глаза действительно видят.

— Понятно, — сказала Вера. Улыбка немного съёжилась, но не пропала. — Я не знаю, насколько такие пациенты способны различать детали. Но эксперимент интересный. Надо попробовать.

Давайте, кстати, зажмуримся на пару мгновений. Насладимся всеведением. Миша — не который тогда, в прямом эфире, а который за опустошённым столиком в Швеции, — не помнил из этой сцены почти ничего. Даже судьбоносный комплимент выветрился изо всех видов памяти. Осталось только порозовевшее лицо на размытом фоне, подклеенном из другого кафе, и «шапито внутри». «Шапито внутри» соответствовало «квалитативным состояниям» из названия диссертации. Вера наверняка разъяснила ему и «онтологический статус», и наверняка показала на пальцах, почему онтологический статус внутреннего шапито двадцать пять веков бередит умы за отвесными лбами (она здорово всё объясняла, он часто понимал с первого раза), но это он тоже забыл. Подвернулась другая загадка.

Миша сгрёб одну из перчаток обратно в карман. Встал. Застолбил своё кресло пакетом с покупками. Нашарил в брюках пятикроновую монету. Вспомнил, что официантка унесла кружку. Добавку за пять крон без кружки не дают. Миша посмотрел на шкафчик, в который суют подносы с грязной посудой. Оттуда, что ли, кружку взять? Да что за фигня, ну чего ты жмотишься. Куда тебе деньги. Теперь-то. Куда.

Он выпустил монету из пальцев. Вытащил пальцы из кармана. Спустился на первый этаж.

Пока сходил по спиральной лестнице, в голове крутилось воспоминание, сочное и процентов на тридцать ложное: декабрь на Радищева; Вера наклоняется к нему через угол стола; он неуклюже гладит её по виску средними фалангами скрюченных пальцев; их самый первый поцелуй; внутренности ноют, потому что до последнего поцелуя всего сорок девять дней. Мелодраматическим задним умом он всегда знал, что Вера исчезнет. Не представлял только, что буквально.

В середине мая, когда развалилась версия № 1, пришлось по-честному допустить все остальные. Через три дня после пробежки от Баскова до 8-ой Советской он приехал в ту самую «Чашку» на Кирочной. Забил на английский оттуда. Сел в углу, за тот самый столик. Первым делом вырвал из блокнота все исписанные страницы. Не перечитывая.

На этот раз он начал с перечисления фактов. Факты распадались на две основные категории: 1) что было и 2) чего так и не было.

Вторая категория стала для Миши откровением. Он уже озаглавил первую страницу словом «ФАКТЫ», уже подчеркнул это слово двумя решительными линиями, он даже залез на вторую страницу, расставляя по пунктам всё, что вы читали выше про комнату на Радищева. И тут вспомнил, что существует милиция. Вспомнив, минуты две-три смотрел на дорожное движение в кусочке окна. Глаза ничего не видели, хотя почти не моргали.

— И. Ди. От. — прошептал он наконец, не шевеля губами.

Затем перелистнул пару страниц и написал «НЕ-ФАКТЫ». Подумал, что в философии для такого наверняка есть умное название, и Вера его наверняка знает.

Знает? Знала?

Он вывел чёрную единицу с петелькой на макушке. Закрыл её круглой скобкой. Пункт номер один:

«На меня не вышла милиция»

Вскоре стало ясно, что это единственный не-факт, зависящий от посторонних сил. Остальное не произошло по его собственной милости:

«2) Больше не заходил в комнату (замок тот же?)

3) Не искал Виталика (Удельная, мин. 10 от метро, на Энгельса? «вишнёвый» «гольф» — или просто записку в ящик?)

4) Не спрашивал соседей (дядю Геру?)

5) Не связался с Милой (бизнес-центр на Малоохтинском «у моста», нем. компания — быт. техника? посуда?)

6) Не связался с Вериной матерью (Кукушкина? Татьяна? Тамара? г. Бежецк Тверской обл., уч. хим. и биол., шк. Гумилёва)

7) Не связался с Бельским (СПбГУ, филос. фак., завкаф. чего-то мудрён.)».

У пунктов 2–7 было что-то общее. Помимо бездеятельности. Что-то выпуклое, угрожающее. Несколько секунд Миша не мог сообразить, что именно. Потом дошло: пункты со второго по седьмой оставались не-фактами ради того, чтобы фактом ни в коем случае не стал пункт первый («На меня не вышла милиция»). Подсознание про милицию не забывало ни на секунду. А Вера ещё доказывала ему, что нет никакого подсознания. Как же это его нет, если вот оно. Или Вера не это доказывала? Он же в тот раз через жопу всё слушал. Водил носом по её ключицам. В плечо целовал. Наверняка подсознание как бы есть, но с подвохом. Не подсознание в обыденном смысле, а смешение понятий каких-нибудь. Только вылетело из головы, что там конкретно с чем смешано. Выпало из сознания, которое не сознание, прямо в подсознание, которое не подсознание. Любомудрие, ёлки зелёные. Профессор Бельский пускай этим заморачивается. Ты про милицию думай. Про милицию.

Ну, предположим. Случилось криминальное. Или случилось страшное, самое страшное, и не известно, как. Без милиции не обошлось при любом раскладе. Вера бы сказала: «Не обошлось же, да?» Ну, здравый смысл подсказывает. Вера бы сказала: «Спроси здравый смысл и подумай наоборот». Это у неё было «Первое правило выхода из философского тупика». И что тут можно подумать наоборот? Что не было милиции? То есть Вера Кукушкина испарилась в один прекрасный день, и всем-всем-всем побоку. Хозяину Виталику, соседу дяде Гере, подруге Миле, маме-учительнице, профессору Бельскому с его заумной кафедрой. Дамочки в навороченных квартирах остались без массажа и без объяснений, но им тоже фиолетово. Так, что ли?

Хорошо. Второе правило: «Спроси по-другому». Миша перевернул ещё две страницы в блокноте и занёс ручку над бумагой. «Была ли милиция?» «Дремлет ли милиция?» «Чешется ли милиция?» «Осталась ли милиция в стороне?» «Ведётся ли следствие по делу о гибели Кукушкиной Веры?» Ручка выскользнула из пальцев на чистую страницу. Скатилась на столик. Нет. Это не по-другому. Это слова другие просто.

Было ещё третье правило. «Спроси про другое». Применялось «в безнадёжных случаях»:

Надо ж, запомнил. Там ещё дальше было, но хер с ним. «Про другое» он спросить всё равно не может. Ему надо про это. Всё другое в наблюдаемой вселенной или ясно уже, или параллельно. Потому что в жизни рядового, обыкновенного Миши случается ровно одно событие, которое потом бередит ум до самой болезни Альцгеймера: любовь непредусмотренная, неудобная, краткосрочная, прерванная. Одна-единственная шт. Всё остальное в жизни так — соединительная ткань. Проходные эпизоды. Описания природы в тургеневском романе.

Однако эту мысль Миша подумал восемью годами позже (и может урывками думать ещё лет сорок с лишним, если перестанет жрать что попало и в спортзал запишется наконец). Давайте назад в «Чашку» на Кирочной.

В «Чашке» на Кирочной Миша намочил верхнюю губу остывшим кофе. Перелистал страницы обратно к «НЕ-ФАКТАМ».

Вера говорила так: «Одинокий факт — не предмет философии. Сборище фактов — тоже не предмет философии. Факты нужны в споре, но спор не о них». Миша плохо помнил, о чём тогда спор, но в любом случае выходило, что его собственный тупик не носит философского характера. Для выхода из его личного пике требовался нерушимый блок теории и практики. Его гипотезам надлежало расти из эмпирических данных и разбиваться о другие эмпирические данные.

Миша задумался о реальности, данной ему в ощущениях. То есть, нет, Вера бы поправила. «О модели реальности». В модели реальности, состряпанной из Мишиных ощущений, милиция дремала когда? Если пропадали бомжи. Одинокие бабушки если не возвращались из похода за пенсией. Гастарбайтеры если молдавские валились с двенадцатого этажа, как у тестя в ходе ремонта. Если же в центре Санкт-Петербурга испарялась 29-летняя женщина с фамилией Кукушкина и прорвой клиентов, коллег, друзей и родственников, то милиция совершала некие действия. Помимо сугубо ритуальных.

Виталик — хозяин комнаты. Мама в Тверской области — мать. Конечно, Мишины представления о процедуре следствия не росли из эмпирических данных. Они росли из похождений Эркюля Пуаро и Глеба Жеглова. Но казалось логичным, что и с матерью, и с хозяином комнаты милиция связалась бы в первую очередь. Не говоря уже о соседях.

Мила — подруга. Лучшая, общажно-институтская, в разговоре всплывала регулярно, независимо от темы. Вроде его Игорюхи, только женского пола и, надо думать, не просиживает жопу в квартире покойной бабушки на проспекте Космонавтов. Иначе не командовала бы в тридцать лет своим — чем она там командует. Отделением, филиалом. Уж Милу-то можно найти. Если она до сих пор не спустила на него милицию, вряд ли спустит теперь. Знать бы ещё фамилию. Впрочем, бытовая техника, посуда, немецкая компания, кто-то из начальства — какие проблемы. Осталось выбраться на Малоохтинский и вычислить её там. Помнил бы название брэнда, вообще бы в интернете нашёл за две минуты. Газенваген эспэбэ ру, «Наши сотрудники». Мила, слава богу, это не Оля. Много ль у них Мил на один питерский офис.

Внезапно Миша застыл. Вернее, застыл он ступенчато: сначала остановилась рука, теребившая блокнот, потом глаза, потом дыхание. Только внутри, под свитером и полосатой рубашкой, которую накануне отгладила жена, дёргалось сердце, а под свалявшимися волосами, в коре головного мозга, перекраивалась текущая модель реальности.

Секунд через восемь мозг потребовал кислорода и сахара. Миша очнулся и задышал, и отправил в рот ложку бисквитного пирожного, подсыхавшего рядом с холодным кофе. Прожевав, схватился за ручку.

— Не-факт номер восемь, — прошептал он.

«Со мной не связалась Мила».

— Девять…

«Со мной не связалась мама Веры».

— Десять…

«Со мной не связался…» — он засомневался, кого пустить следующим номером: хозяина Виталика или соседа дядю Геру. Вера точно дружила с дядей Герой. Даже на чай специально позвала, чтобы они с Мишей познакомились. Приятный такой мужик. Вдовец за шестьдесят, по образованию почему-то геолог, при Андропове за торговлю иконами посадили, на зоне стал токарем, в девяностые открыл будку по изготовлению ключей на рынке по соседству. За чаем провозгласил себя «единственным успехом советской пенитенциарной системы». Уходя, звал «ловить вискаря», причём ловить «интеллигентно», «в произвольный вечер». Справиться у него про Веру, в общем-то, не стрёмно, а молчание его, в общем-то, ничего не значит, потому что откуда у дяди Геры его номер? Да и стал бы дядя Гера из кожи вон лезть. Полчаса в жизни виделись. Ментам не заложил — уже спасибо.

Миша скривился, как будто вместо очередной ложки пирожного запихнул в рот лимон.

— Не сходится, — прошептал он. — Не сходится.

Да как же он мог его не заложить? Дядя Гера? Её любимый сосед. Из каких соображений? «Верочка наша как сквозь землю. Милиция ищет — не может найти. Кстати, приходил тут к Верочке Миша, милейший стоматолог. Может, он чего и знает, да только что ж это я буду хорошего человека милицией дёргать по пустякам». Так, что ли, дядя Гера рассуждал в седовласой голове у себя? Нет, ну допустим. Допустим, за время отсидки у него жестокая аллергия развилась на всё правоохранительное. Ментофобия. Бывает, наверно, такое. Или его на зоне приняли — ну вот и куда, Мишка, корифей блатного мира, его там приняли? В токари в законе? С ментами сука западло, а за станок — святое дело?

«…Виталик», — дописал Миша под номером десять.

Виталика он не видел ни разу. Даже о вишнёвости его опеля знал с Вериных слов. Вера ещё, кажется, говорила, что лет сорок ему. Кроме опеля и жилплощадей, имеет «фургончики» с водителями. «Владелец движимости и недвижимости», — так Вера его называла. Мебель перевозит по городу.

Знал ли Виталик о его существовании? Вряд ли. О его существовании, получается, вообще никто не знал, не то что Виталик. Ни Мила, ни милиция, ни мама в Тверской области.

Миша зажмурился от слепящей жалости к самому себе. Пальцы стиснули ручку и заколотили ею по блокноту, пытаясь разогнать сгустившийся стыд — перед собой, женой, трёхлетней дочерью и собирательным образом незнакомых людей высшего сорта, которые были намного круче и никогда не попадали в такие ситуации.

Прошёл, ёлки зелёные. Прошёл, не поднимая глаз. По краешку её судьбы.

Это просветление тире помрачение рассудка тянулось не дольше тридцати секунд. Потом в Мишиной голове резко переключили освещение. Он увидел строчку о краешке судьбы с другой стороны, и его стыд поменял адресата.

«Вера», — вывел он в гуще точек, оставшихся на странице после разгона первой версии стыда.

И тут же зачирикал — остервенело, до дырки в бумаге.

Короче, Виталик жил себе, гонял по городу «фургончики» и, как и все остальные, не знал о его существовании. Двадцатого числа каждого месяца собирал сто сорок долларов с Кукушкиной Веры. Вера исчезла третьего февраля, а значит, двадцатого февраля она не заплатила за март, и даже если на тот момент — каким-то чудесным чудом — её никто не хватился, то уж двадцатого или вскоре после двадцатого Виталик должен был обслушаться про то, как абонент временно недоступен. Потому что про то, как обслуживание абонента временно приостановлено, начали бубнить только четырнадцатого апреля.

Если Виталик приезжал за деньгами прямо на Радищева, он мог оказаться в комнате уже двадцатого. Миша не помнил точно, приходил ли он сам в тот день под Верины окна, но даже если приходил, то только вечером, на пару часов, да и то с перерывами. А Виталик — он же мелкий и средний бизнес, сам себе хозяин, мог приехать когда угодно. Пусть даже в первый раз он увидел, что Веры нет дома, деликатно развернулся и уехал, чтобы ещё несколько дней слушать про недоступность абонента. В следующий-то раз, максимум через неделю, он сто процентов начал расспрашивать соседей и осматривать комнату, а там и кровь засохшая на полу, и торт окаменевший на столе, и мобильник валяется — пускай среди барахла, пускай с разряженной батарейкой, но ведь обыкновенная же нокия, причём красная. Легче лёгкого найти и зарядить, и увидеть, с какого там номера последняя тысяча вызовов.

— Но не зарядили же! — Миша рывком выпрямил спину. Ухватил себя за нижнюю челюсть. В запале даже долбанул ручкой по блокноту — так сильно, что едва не выплеснул кофе из полупустой чашки.

Ближайший столик ахнул и зашёлся в хохоте.

— Ай да Пушкин! — воскликнула модная девушка, пихая локтем другую модную девушку. — Ай да сукин сын!

— «Какую шутку удрала со мной Татьяна!» — блеснула начитанностью третья модная девушка.

Миша посмотрел на себя их глазами. Взъерошенный тип с ошалелым взглядом чахнет над блокнотом. Безадресно вопит: «Но не зарядили же!»

А пошла она, модная девушка, вместе с Пушкиным. Главное, что не нашли и не зарядили. Денег тоже не положили, само собой. Он же набирал этот номер постоянно, с третьего февраля по самое сегодня. Сначала элементарно не мог остановиться, потом выработал рефлекс. В конце февраля-начале марта звонил несусветное количество раз: от пяти до потери счёта, изо дня в день. На полном серьёзе надеялся подловить. Вдруг она включит на пару минут, чтобы номер чей-нибудь найти или старую эсэмэску с адресом клиентки, а он тут как тут («здравствуй, Вера»), и столько раненого зверя в его тихом голосе, что Веру берёт оторопь от смущения, и она сразу всё объясняет. Если Виталик или милиция, да кто угодно если включал её мобильник хотя бы часа на три, в течение любого дня в феврале-марте, то не мог он, Миша, этого пропустить. Не мог.

Миша откинулся на спинку стула, повернул голову и вообще не увидел, что на улице Кирочной начинается майский дождь. Поле зрения загораживала новая дедуктивная истина.

Вера не исчезла. Нет, с ней что-то случилось, что-то плохое, но все, кроме него, знали, что именно. Они узнали не сразу — наверное, дня через два-три, — а когда узнали, было уже не до севших мобильников, затерянных среди духов и косметичек. Три с половиной месяца он был жертвой собственной трусости и нарциссизма. «Солипсизма», усмехнулась бы Вера. Три с половиной месяца и пятьдесят четыре дня его не посещала мысль, что, переспав с блистательным Мишей, мечтой российских женщин, Вера, возможно, не бросилась обзванивать родных и близких. «Милка, он такооой, ты даже не представляешь! У него такой славный животик проклёвывается! Мам, у него жена и дочка трёхлетняя! Он меня честно предупредил! Милка, он ради меня делает вид, что английский учит! Мам, он десять лет назад книжку читал не про зубы!»

Миша отвернул невидящие глаза от окна. Выпрямил лицо, перекосившееся от презрения к хозяину. Закрыл блокнот, убрал его в сумку и посмотрел на часы.

Девятнадцать тридцать пять. Мила, наверное, уже ушла с работы. Пока он доберётся до Малоохтинского, вообще будет восемь. С другой стороны, всё равно ещё час сидеть на английском. На работе она или нет, он же не попрётся к ней с ходу на аудиенцию. Узнает, как контора называется, и домой в интернет. Завтра можно позвонить с работы. В принципе, и название можно в интернете найти. Компания немецкая, техника бытовая, офис там-то…

— Английский ещё час.

Повторное напоминание вырвалось вслух. Модные девушки снова обратили на Мишу какое-то внимание, но его взгляд по-прежнему заволакивала истина, а уши были заложены решимостью. Он не заметил даже, как девушки проводили его аплодисментами и подняли за него чашки с кофе, в который было подлито нечто принесённое с собой в красивой бутылочке.

Он вышел из кафе под майский дождь. Вышел не для того, чтобы закончить эту сцену на романтической ноте, а чтобы добежать до машины, оставленной у Таврического сада.

По дороге туда, куда стоило бы съездить на три с половиной месяца раньше, он придумал себе легенду. Он позвонит Миле, представится собственным именем и назовётся лечащим стоматологом Кукушкиной Веры. Извинится и объяснит, что Вера указала её номер в графе «Контактное лицо для экстренной связи». Так, мол, и так, подошло время планового осмотра, а телефон Веры, допустим, Алексеевны уже несколько дней не отвечает. Не подскажете, как с ней связаться? Миша не помнил Вериного отчества, но можно было посмотреть в базе данных на работе. У них в клинике всегда называли пациентов по имени-отчеству, даже подростков, и хотя Мила вряд ли об этом знала, от лишней толики правдоподобия было спокойней. В конце концов, легенда же восходила к реальным событиям. Ещё пара штрихов — и не отличишь от правды.

Он сделал три неполных круга по Малоохтинскому и окрестностям, прежде чем опознал «бизнес-центр у моста» в унылом грязно-белом здании советской постройки. Других кандидатов восемь лет назад там не было.

Парковка, тесная и халтурно заасфальтированная, уже опустела. Он поставил машину напротив крыльца. Преодолел пять щербатых ступенек и встал под козырьком, поёживаясь от сырости. Дождь превращался из майского в затяжной.

Таблички висели справа от входа. «Лексофт», «Полипромэкспорт», «Объединение «Ариэль», «ОАО «Нарва-Групп», «Банк Гранд Этуаль Северо-Запад», «Представительство Торговой палаты Вологодской области в Санкт-Петербурге». Он долго перечитывал названия, пытаясь уловить какую-нибудь связь с Германией, посудой или бытовой техникой. Потом вытащил из кармана телефон и списал всё, кроме вологодского представительства.

Внутри жужжали неоновые лампы. Со стен огромного фойе так и не отодрали деревянные панели и пустые доски для информации. Кое-где неуместно пестрели рекламные плакаты. Пахло восемьдесят третьим годом и кружком юных кораблестроителей при районном Доме Пионеров.

— Добрый вечер, молодой человек, — сказал усатый вахтёр, отрывая глаза от кроссворда. Он сидел метрах в пяти от входа, за хлипким столом, застеленным газетой. — Вам куда?

Миша подошёл ближе. Сбоку от вахтёра, на посеревшей доске объявлений, белел лист А4 с теми же названиями и четырёхзначными номерами. Список закругляли три человеческих имени: «Виктор Сергеевич», «Марченко» и «Даша».

— Здесь должна быть немецкая компания, — сказал Миша, упрямо разглядывая список. — Занимается бытовой техникой. Или посудой.

Вахтёр подождал, пока Миша переведёт взгляд на него.

— Вот когда будет, тогда и заходите, — посоветовал он. — А сейчас нет такой.

— Спасибо, — сказал Миша.

— …Что-то ещё? — спросил вахтёр три секунды спустя. Миша понял, что продолжает смотреть ему в лицо.

— Нет, ничего, до свиданья.

Он вышел обратно на крыльцо. В последний раз перечитал таблички. Минуты две постоял на углу, под самым краешком козырька, возле дождя. Впереди — за парковкой, чахлыми кустами и мельканием вечерних машин — мутная вода перетекала из Ладожского озера в Балтийское море. Сзади в какой-то момент открылась дверь, и женщина, которая не могла быть Милой, побежала сквозь дождь на дальний конец парковки, тщетно прикрываясь пакетом с надписью «ЛЕКСОФТ».

На левом бедре задрожал телефон. Миша выдернул его из кармана и поднёс к лицу. Звонила жена.

— Чего стряслось? — громким шёпотом ответил он, выждав несколько секунд. — У меня английский ещё восемь минут.

Жена извинилась и сказала, что перезвонит.

— Да ладно, говори уж теперь. Раз уж я всё равно в коридор выскочил. Жена попросила купить по дороге буханку чёрного и полкило творога.

— Больше ничего не надо?

Жена сказала, что щас посмотрит. Судя по звукам, она встала из-за стола и открыла холодильник. Нет, всё остальное как будто есть.

— Хорошо. Спит Катька?

Жена подтвердила, что Катька спит.

— Хорошо.

Он отключил сигнализацию и доскакал до машины. Подождал, пока проедет женщина, увозившая пакет с надписью «ЛЕКСОФТ». Потом запустил дворники и развернулся. Включил музыкальное радио. Выбравшись на набережную, поехал в сторону дома.

Точнее, в противоположную сторону. Спохватился в шести минутах от поликлиники, когда справа по курсу показалась ограда буддийского храма. На этом месте, перед поворотом, в голове обычно возникали первые мысли о работе. Иногда чуть раньше, где раздваивался Приморский. Иногда минутой позже, на Торфяной. Но обязательно в этом интервале. «Чакры открываются», — обсмеял его как-то Игорюха в ответ на откровенность. «От близости Будды».

— И радио ещё это…

Миша свирепо выключил приёмник. Музыка оборвалась в середине хорошей песни, которую очень хотелось никогда больше в жизни не слышать. От оголившегося шума реальность тут же стала раза в два реальней. Миша сосредоточился. Он сознательно пропустил свой ежедневный поворот и докатился до Савушкина. Там грубо нарушил правила, чтобы развернуться. Поехал обратно к Чёрной речке, высматривая по дороге места, где продавали буханку чёрного и полкило творога.

Первые два магазина пролетели слева, на неудобной стороне. Третий тоже был на неудобной стороне, но лопнуло терпение. Миша вильнул к обочине и встал в хвосте у грузовой газели, припаркованной слишком близко к автобусной остановке. Заглушил двигатель. Выключил дворники. Через пять секунд зад газели расплылся в одну кляксу с домами, деревьями и трамваем, ползущим посередине улицы.

— Всё для дома, всё для семьи… — процедил Миша, застёгивая пиджак, сырой от предыдущих вылазок в дождь.

До магазина было метров шестьдесят наискосок. Миша пробежал несколько шагов по краю проезжей части и пересёк улицу в неположенном месте. Вывеска «ПРОДУКТЫ 24» маячила на углу кремового трёхэтажного дома, в одном из подъездов которого тогда, восемь лет назад, ещё жила Рощина Лиза из произведения «Хорошая». Слова на вывеске были подчёркнуты красной стрелой, упиравшейся в угол, — магазин находился в торце здания.

Под козырьком, на низеньком крыльце, покрытом скользкой плиткой, Миша стряхнул с волос наиболее крупные капли. Вытер ладонью лицо. Внешняя дверь с подмокшей рекламой пива «Балтика» была открыта настежь. На внутренней двери, посреди немытого стекла, за которым угадывалось всё, что бывает под вывеской «ПРОДУКТЫ 24», белел тетрадный листок в клеточку. Детская рука сообщала толстым зелёным фломастером, что «Продаються красивые хомичата. Звонить с 18.00 до 19.45 часов. Цена 14 руб.» На отрывной бахроме семь раз повторялся контактный телефон.

Миша опустил руку, поднятую для того, чтобы толкнуть дверь. Цена 14 руб. потрясла его. Он представил автора объявления — слишком отчётливо, потому что в роли автора оказался сам, в шестиметровой кухне на улице Народной, на жёлтой табуретке, под настенным календарём, в котором они с братом по очереди зачирикивали дни, оставшиеся до московской олимпиады. Он держал в руке зелёный фломастер из чехословацкого набора, причём держал неправильно, просунув между средним и безымянным пальцем. В школе за такое ставили два по прилежанию, оставляли после уроков и сажали переписывать учебник правильными пальцами, но тут, на кухне, можно было сосредоточиться на содержании и выводить «Цена 14 руб.», облизывая сохнущие губы и до слёз жалея себя подсадным взрослым сознанием, которому было наплевать, что никаких хомячков у них с братом никогда не было, а душераздирающую цену, если по-хорошему, следовало деноминировать до четырнадцати копеек.

Миша бережно оторвал от объявления два телефона, сунул обрывки в карман пиджака и снова поднял руку, чтобы открыть дверь, но стоило коснуться немытого стекла кончиком первого же пальца, как дверь отдёрнулась сама. Её открыла Вера в очках без оправы. Она коротко постриглась и покрасила волосы в чёрный цвет. Миша сделал автоматический шаг в сторону, пропуская выходящего. Вера невозмутимо воспользовалась этим шагом. Её глаза скользнули по нему, задержавшись на долю секунды или не задержавшись вообще, её бесстрастное лицо никак не изменилось, она не замешкалась и не заспешила — она просто прошла мимо, потому что под маленьким козырьком всё равно не хватало места для двоих, и остановилась в трёх шагах от крыльца, на краю асфальтовой дорожки, и там ловко распахнула зонтик, висевший у неё на запястье свободной руки. Другая рука держала пакет, набитый продуктами. Оттуда торчал апельсиновый сок, который всегда стоял в углу половинчатого стола на Радищева. Рядом торчал стандартный белый батон, которого на Радищева не было никогда.

— Вера! — позвал Миша.

Выждав или не выждав мгновение, она обернулась и посмотрела на него из-под зонтика теми же бесстрастными глазами.

— Вы ко мне обращаетесь? — сказала она голосом, очень похожим на свой, но немного ниже или немного выше, или немного резче.

Вокруг больше никого не было, дверь с объявлением про хомячков давно захлопнулась, лил дождь, ближайшие видимые люди проезжали мимо на очередном трамвае, а главное, Миша глядел прямо на неё и даже непроизвольно шагнул в её сторону, и теперь стоял правой ногой на дорожке и левой на крыльце. Он обращался к ней.

— Я к тебе обращаюсь, Вера, — сказал он голосом, очень похожим на свой, но заметно выше и ещё ледяней.

Она терпеливо улыбнулась.

— Вы с кем-то меня путаете, — в этот раз голос точно был ниже. — Меня не Вера зовут. И я вас раньше не видела. По крайней мере, не припомню.

Зонтик два раза обернулся вокруг своей оси. Она явно выжидала, когда Миша осознает ошибку и начнёт извиняться. У себя в голове он так и поступил, и там же в голове прослушал «ничего страшного», сказанное этим новым голосом ниже прежнего, и в голове же смиренно проводил взглядом её фигуру, наряженную в дикий кожаный плащ. Он провёл эти мысленные эксперименты уже через пять минут, несколько раз подряд, а потом повторял ещё бесчисленное количество раз, три года напролёт, — пока то, что произошло на самом деле, не стало казаться обрывком ночного кошмара.

— Вера, погоди, только не убегай, — он перенёс левую ногу с крыльца на дорожку. — Пожалуйста, только не убегай. Только скажи мне, ну, в двух словах скажи только, за что. Только скажи, за что, и больше всё. Пожалуйста.

Она попятилась, испуганно или нервно.

— Мне очень жаль, но вы правда меня путаете с кем-то, — она допятилась до места, где дорожка упиралась в проезд между домами. — Мне очень жаль.

На слове «очень» она резко отвернулась и зашагала в сторону двора, колотя асфальт под бурлящими лужами. Каблуки. У неё не было таких высоких каблуков. На зимней обуви не было, и на осенней как будто не было. Но опять же: про каблуки он думал тысячу раз, но потом, и зимние сапоги жены втихую сличал с босоножками тоже потом, и Вериной походкой пытался ходить не раньше того июля, на даче, да и вообще все упражнения в сравнительном анализе, все усилия использовать голову по назначению возобновились даже не через пять минут, а после второго ужаса — того, что случился в машине, а до ужаса в машине ещё предстояло дожить каким-то другим Мишей — каким-то Анти-Мишей из табакерки, который заорал:

— Вера!!! — и сорвался вслед за фигурой в кожаном плаще.

Он догнал её уже во дворе — проезд тянулся дальше, мимо мусорных баков и детской площадки, до череды тополей вокруг приплюснутого детского сада. Он обогнул эту Веру слева, разворачиваясь на ходу, и раскинул руки.

— Вера, стой! Стой, говорю!

Она остановилась. Её глаза, и без того большие, стали огромными. Рука с пакетом прижалась к животу. Со спиц дрожащего зонтика срывались капли.

— Я бы показала вам паспорт, что я не Вера… — забормотала она скороговоркой. — Там у меня написано моё имя, Миронова Ольга Валерьевна, я клянусь вам, я клянусь, я бы показала, если б у меня был с собой, вы бы увидели, что вы меня с кем-то другим, что вы меня перепутали. Я паспорт дома обычно оставляю, чтоб не потерять, мне просто он обычно не нужен, женщин же обычно не останавливают… — в животном страхе за стёклами без оправ появился заискивающий блеск. — Клянусь вам. Вы мне не верите? Подумайте, ну зачем мне вас обманывать…

Вода на затылке у Миши собралась в струйку и просочилась под воротник рубашки.

— Вот и я тоже хочу знать, — поёжился Миша, не опуская рук. — Я тоже хочу знать. Есть у меня такой вопрос. Очень такой философский.

«Понимаешь, да?» — пискляво передразнил он. — Ну зачем, думаю, Вере меня обманывать? Вера же умная, Вера интеллигентная. Вера диссертацию пишет про сознание. Вера зверей жалеет, Вера уши лечит про гуманное обращение. У них «феноменальное сознание», у зверушек, да? Они угнетённые, как женщины. Им надо права, как женщинам, давать. Это только у Миши — у Миши нет ни хера никакого сознания феноменального, с ним не хер церемониться. Чисто теоретически если, то можно было по-человечески, да? Позвонить, да? Можно было сказать: «Верни, Миша, ключи и уйди на хуй из моей жизни». Миша что — Миша отдал бы ключи без разговоров. Пошёл бы себе на хуй — и ни-ка-ких! вопросов! вообще! Но неее, мужики — это ж не люди, куда там нам. Мы коллективное бессознательное — вот мы кто. На хера по-человечески, да? Нецелесообразно… Эй-эй-эй, ты куда это пошла? Стой, сука, ты куда пошла?!

Она стала пятиться ещё в середине его монолога, короткими шажками, неотрывно глядя в его глаза, и он машинально двигался следом, постепенно сводя раскинутые руки, как будто готовился обнять её. Теперь, на линии домов, она рывком отвернулась и прямо по раскисшему газону бросилась обратно к дверям магазина. Каблуки сразу же подвели её: не сделав и трёх шагов, она подвернула ногу и выронила зонтик, пытаясь сохранить равновесие. Она бы упала, если бы Миша не догнал её — если бы он не схватил её за плечи и не стиснул, как шаткий манекен.

— Никуда, блллядь! никуда ты не убежишь! пока не объяснишь, блллядь! основной вопрос философии! Давай, сучка!!! Объясняй!!! Давай, сучка!!! Давай!!!

Она тоже закричала, пронзительно и почему-то хрипло, словно что-то застряло в горле, но в первые мгновения не пыталась вырваться, и он исступлённо тряс её лёгкое тело, продолжая орать матерные оскорбления. Наконец она оправилась от шока, она бешено дёрнулась вперёд, а когда ей не удалось вырваться, изогнулась и впилась зубами в пальцы его левой руки. Он заревел и разжал пальцы, и она тут же высвободилась, но вместо того чтобы бежать, обернулась к нему и огрела пакетом с продуктами.

Удар пришёлся на левую сторону головы. Было не очень больно — в ударной части пакета не оказалось ничего жёсткого или острого, — но от неожиданности Миша подкосился и рухнул на край газона, выставив локоть навстречу поребрику. Когда он поднялся, скрюченный болью в руке, Вера с короткими чёрными волосами уже стояла у крыльца магазина, а по газону, прямиком к нему, бежал мужик в мешковатой форме вневедомственного охранника. Он был щуплый и давно не молодой, с трагическими усами поперёк облысевшей головы, но он был охранником в форме, а также посторонним, чудовищно посторонним человеком, и это подействовало на Мишу отрезвляюще.

— Всё, мужик, всё, — не разгибаясь, Миша вскинул здоровую руку ладонью к охраннику, как будто изображал нациста, растерявшего былой азарт. — Ухожу, ухожу. Сам ухожу, видишь?

Охранник приосанился на безопасном расстоянии от Миши.

— Вот и давай! — он махнул рукой в сторону улицы. — Давай отсюда!

— Всё в порядке, мужик… — Миша пошлёпал в указанном направлении. — Ты только не переживай…

— Давай, давай! Постыдился бы хоть, гадёныш! Руку на женщину поднимать… — посетовал голос охранника, отдаляясь. — … Девушка, он вас ничего — не повредил там? Милицию вызывать будем?

— Нет, не надо милицию, нет… — донеслось до Миши. — Со мной всё… Всё нормально, пусть он уйдёт просто…

Она сказала ещё два или три предложения, но по Савушкина неслась кавалькада энтузиастов на двухколёсных драндулетах, и Миша не разобрал последние слова. Там вроде бы мелькнуло «не любила» или «не убила», и померещилась его фамилия в дательном падеже, хотя по здравом размышлении, то есть на следующий день, он не смог придумать ни одной вменяемой причины, по которой Вера могла бы назвать его фамилию, тем более в дательном падеже.

Пасмурная муть, долго не подававшая признаков времени, начинала темнеть. В каком-то углу неба садилось солнце. Миша перебежал улицу. Когда он оглянулся в последний раз, уже с той стороны, у крыльца магазина было пусто. Судя по всему, Вера в деловых очках зашла внутрь, вместе с охранником.

Она жила где-то поблизости, сто процентов. На следующий день он предъявил себе две железные улики: набитость пакета и унылость батона. Кто, идя в гости, купит такой батон? Только первокурсник, освобождённый от платы за общежитие. Нееет, она жила поблизости, в одном из домов вокруг детского сада. Можно было вернуться и выследить. Ведь можно же было. Можно было дать ей пройти мимо, а потом зайти в магазин, отдышаться, купить хлеба и творога, прожить несколько дней, вернуться и выследить. От работы минут восемь — хоть каждый вечер приезжай.

Он не приехал ни разу. Да, верно, голова на следующий день работала, как новенькая, в ней массово высвечивались меткие наблюдения и дальнейшие действия, но было уже слишком страшно. Потому что в тот вечер, перебежав дорогу и бегло оглянувшись, он прошёл вдоль обочины до своей машины. Открыл дверь. Снял промокший пиджак и швырнул на заднее сиденье. Сел за руль. Захлопнул дверь. Какое-то время глядел в стекло, за которым по-прежнему маячил зад газели. Трижды посмотрел на часы. Похрипел, пытаясь выплюнуть или проглотить жжение в горле. Положил руку на руль. Облизнул губы — почему-то сухие, детские, как в шестиметровой кухне на улице Народной. Завёл машину. Включил дворники. Решительно подал назад, дёрнулся влево и врезался в автобус, подъезжавший к остановке.

Инерция швырнула его на руль, но не особенно сильно. После двух метров разгона у неё ещё не было сил убить или хотя бы поломать рёбра. Она тупо ударила его в грудь и вытряхнула из непристёгнутого тела — сначала за лобовое стекло, потом чуть дальше и намного выше, в кусок пространства над левой фарой. Из первой точки он успел разглядеть только свою макушку за мятущимся дворником; из второй была видна почти вся машина и плывущий бок автобуса, о который она скреблась. Миша хотел повернуть голову, чтобы прикинуть, когда же его теперь вдавит в газель, но голова так и лежала за стеклом, уже далеко, он даже не смог бы дотянуться, и вместо неё повернулось поле зрения — вернее, оно сменилось мгновенно, без промежуточных кадров, словно на экран пустили картинку с другой камеры. Теперь перед ним оказалось окно автобуса, размытое дождём и чем-то ещё. Окно стояло на месте, потому что он двигался вместе с автобусом, лёжа в воздухе на высоте своего роста. Он знал, что лежит животом вниз, что ноги вытянуты по струнке, но не чувствовал ни своих килограммов, ни напряжения в мышцах, ни сопротивления воздуха и дождя — ничего, кроме лёгкости и смутного беспокойства. Размышляя о причине беспокойства, он приложил ладонь к автобусному стеклу и почувствовал влажную поверхность, у которой не было температуры. Беспокойство усилилось. Он увидел проступившие вены и кости на своей руке, зернистую ткань на рукаве пиджака, но мгновение спустя рука исчезла, и это было в порядке вещей. Остались лица пассажиров за стеклом, смазанные и всё же узнаваемые, как нерезкие снимки из его детских альбомов. Ближе всего к стеклу сидело пожилое пятно, напоминавшее Клавдию Фёдоровну, соседку по лестничной площадке на Народной; рядом угадывался брат отца дядя Витя; по ту сторону прохода вытягивала шею клякса, слепленная с Леонидыча, тренера волейбольной секции в спортивной школе. Миша отметил про себя, что в конце восьмидесятых Леонидыч утонул на зимней рыбалке в Ладожском озере. Стоило подумать об этом, и рука вернулась на стекло, заодно с венами и зернистым рукавом пиджака, ещё более отчётливая. Беспокойство переросло в панический страх: теперь Миша помнил, что настоящий пиджак снят, скомкан и заброшен на заднее сиденье, а значит, на руке у него искусная подделка или хуже — галлюцинация. Пока он тут летел за автобусом, пока разглядывал мёртвого Леонидыча, убаюканный комфортом нового тела, у него могли увести старое — некомфортное, мокрое, шмякнутое об руль, не умеющее летать, обрастающее лишним весом, вечно предающее его усиленным потоотделением и приливом крови к засаленному кожному покрову на лице, но зато самое своё. Он не хотел, совсем не хотел терять старое тело. У страха объявился едкий привкус горечи, которая не жгла Мишу лет десять, а то и все пятнадцать — с того дня, когда качнулся купол неба и треснула завеса в храме, то есть выяснилось, что Кирсанова Настя из параллельного раздумала поступать в Первый мед (там он был бы для неё единственным знакомым лицом на потоке, и его шансы могли бы оторваться от абсолютного ноля). Только жгло ещё сильней, чем тогда. В конце концов, с Настей Кирсановой он даже не общался толком ни разу, а со старым телом тридцать два с лишним года спал в одних постелях и сидел на одних унитазах. Никто не знал это тело так, как он. Никто не понимал его так, как он. Что будет с брошенным телом, если он не вернётся? Миша отогнул пальцы от стекла, напряг ладонь и попытался оттолкнуть себя от автобуса. Попытка не удалась: ладонь прошла через стекло и зависла напротив раскрытого рта Клавдии Фёдоровны, смотревшей куда-то влево и вниз. Миша потянулся вперёд, чтобы оттолкнуться от её головы. На ощупь лоб Клавдии Фёдоровны напоминал арбузную корку, присыпанную крахмалом. Он успел подумать, что обязательно проломит ей череп, когда будет отталкиваться.

Третий удар вернул его в третье тело — то, которое было на восемь лет старше и на одиннадцать килограммов тяжелей. Оно поднималось обратно с кружкой кофе в руке и зацепилось ногой за ступеньку. Голова ударилась в столб, обвитый спиральной лестницей. Часть кофе выплеснулась на рукав и ботинок. Другая часть потекла по ступенькам. В кружке осталось на донышке.

Внизу, у начала спирали, засмеялись чьи-то мерзкие дети. Миша потёр ушибленную голову. Возобновил подъём.

Поднявшись на второй этаж, он донёс кружку до столика и поставил рядом с перчаткой. Замер. То ли память издевалась над ним, то ли кто-то передвинул перчатку сантиметров на десять влево и повернул градусов на двадцать по часовой стрелке. «Кто-то». Ха ха ха. В голове, ещё нывшей от удара, к столу однозначно подходила Вера. Она сдвигала перчатку (одним пальцем) и спешно ретировалась в магазин бесполезных вещей на другой стороне галереи, чтобы оттуда следить за ним, злорадно улыбаясь, хотя саму улыбку было никак не разглядеть, потому что за пятьдесят четыре дня Вера улыбалась как угодно — вежливо, снисходительно, рассеянно, нетерпеливо, раздражённо — но ни разу злорадно.

Миша вынул из кресла пакет с покупками и приставил обратно к стеклянной стене. Уселся. За стеклом, на балконе и морозе, курили двое подростков без шапок. Они стряхивали пепел в плошку на краю столика, застеленного снегом. Снег больше не слепил глаза. Остатки солнца тлели рядом с лютеранской колокольней в остром колпаке.

Под балконом замирала субботняя площадь.

Взъерошенный старик, который по выходным пьёт апельсиновый сок у выхода на балкон, допил сок и сложил газету. Пока он одевался, к его столику подошла седеющая азиатская пара, которая по выходным ест бутерброды с моццареллой и тихо разговаривает на тональном языке. Все трое радостно поздоровались. Давно вас не было видно, сказал старик, собирая на поднос грязную посуду. А мы в этом году обычно по воскресеньям, объяснил мужчина. В субботу слишком много дел. Он говорил с сильным акцентом, но уверенно, без видимого усилия.

Может, врач тоже? Не посуду же он сюда мыть приехал, на шестом десятке. С женой. Если это жена. Или в университете преподаёт? Язык свой, допустим. Медицину, опять же. Химию, анатомию. Тут у них большой факультет медицинский. Или дети привезли? Дочь вышла за шведа, приволокла с собой пол-Таиланда. Надо бы своих тоже эвакуировать наконец. Пусть на старости лет поживут в нормальных условиях. Отец-то хоть завтра, это мать ерепенится. «Культурную среду» ей, понимаете ли. Не хватать ей будет «своей культурной среды». Получается, что нет — этот из Азии по-шведски бы не говорил, если б дочь привезла. Сидел бы с женой, культурную среду бы смотрел по спутнику с утра до ночи. Таиландскую. И дочь бы им качала из интернета. Все новинки таиландского кинематографа. Качают же некоторые, не будем называть имён, любое фуфло российского производства. Ещё эти некоторые качают американские сериалы с русским закадровым. Качают гигабай-тами, терабай-тами, под непрерывный говнорок изо всех колонок. Ни шведский не выучить по-человечески, ни английский. Даже Катька издевается. «Папа, отключи бубнистов». «Папа, выучи уже английский, я не могу с бубнистами смотреть». Где она слово это взяла? Где-где. Мама ей выдумала. Шведки хреновы. «Папа, лучше пускай всегда мама ходит на фёрэльдрармётэна, ты всё равно там сидишь и молчишь». Ну да, ага. Если он не будет на тусовки родительские в школу ходить, куда он вообще будет ходить? Кроме поликлиники и кроме в «Ику» за жрачкой? Сама же вечно: «Папа, зачем ты поехал в Швецию? Всё равно дома сидишь и с людьми не разговариваешь».

Миша заёрзал в кресле. И вот что теперь? Что, врать ей, пока не вырастет? Или сразу правду? «Доча, в Швецию мы поехали, потому что у меня бумажка лежала в кармане». Так и сказать, да?

Рекламная листовка, сложенная вчетверо. Провалялась в куртке до конца октября. Там было два внутренних кармана, в той зимней куртке. В левый он что-нибудь совал время от времени, а про правый даже не вспоминал обычно. Запасная пуговица там лежала, с кусочком ткани, в целлофановом пакетике. Почему листок на Радищева осел именно в правом кармане — этот вопрос мучил его несколько дней. Он быстро вспомнил, какие слова хотел написать на листке, вспомнил, как выглядела ручка, которой он собирался их написать, вспомнил, что бросил ручку куда-то. Не мог только вспомнить, как убирал листок в карман. Почему левой рукой. И главное, зачем он его туда убрал. Прочитал, что на нём написано? Счёл это важным? Ага. А потом важное напрочь вылетело из головы на все восемь месяцев. И летало бы себе дальше неизвестно где, если б жена не взялась ему куртку чистить по случаю первого снега. Вышла из ванной с листовкой в руке и с ухмылкой своей на лице:

— Ого. Мы ещё и финский собрались учить. Он бутерброд на кухне делал.

— Чего?

— «Языки Скандинавии с опытными преподавателями и носителями», — жена протянула ему развёрнутую листовку.

Он взял её. Узнал сразу же. В старых часах на холодильнике затикали секунды, потому что была его реплика, но реплика не приходила. Жена. Листочек с Радищева. Он не понимал, как такое возможно. Жена дала ему предмет с Радищева. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда.

— В куртке у тебя лежало, — пояснила жена, заметив его ступор. — В кармане внутреннем. С прошлой зимы, видимо.

В куртке. Само собой. Ффу. Можно было жить дальше. Врать дальше. Он перечитал текст листовки. «Языковой центр «Скандинавия». «Вечерние группы». «Скидка 30 % до 30 марта». Список языков: финский, шведский, датский, норвежский. Исландский со звёздочкой: «*Только на индивидуальной основе». Какой из них? Какой был нужен Вере? Нет, погоди, об этом после. Сейчас просто врать надо. Какой? Финский жена назвала, слишком много чести для неё. Потом, смешно же как-то — финский. Суомалайнен пухелин баари. Датский — сказки Андерсена. Исландский — это за гранью, не поверит. Да и дорого, на индивидуальной-то основе. Шведский или норвежский, из этих двух. Какой выбрала Вера?

— Не финский, — он аккуратно сложил листок. Сунул в карман рубашки. — Шведский. Тебе, кстати, тоже пригодится.

Даже придумывать не пришлось ничего. Бывает же и от Березиной прок. В январе был разговор, на работе. Где-то в толще пятидесяти четырёх дней. Он сидел на кухне, в углу, грел в микроволновке обед и делал упражнения по английскому за прошлое занятие. Выписывал усердно слова в тетрадке. Зашла Березина за своим чаем. Она на обед ничего не ела, кроме хлебцев диетических, но зелёные чаи гоняла постоянно. Увидела его английский, похвалила за расширение кругозора. Сказала, принесёт ему свежий номер журнала Journal of Dental Research. Замечательное, Миша, чтиво для закрепления специализированой лексики. Кстати, когда английский выучите, советую вам сеть за шведский. У шведов госпрограмма есть. Заманивают стоматологов из Восточной Европы. Жильём обеспечивают, языковые курсы за счёт работодателя. В благословенной шведской провинции, аах. Свои врачи, коренные — они там у них как у нас: в сельской местности работать не горят, по городам разбегаются. С жиру бесятся, если своими именами вещи называть. Ведь какие у них условия, Миша! Ка-кие у-словия! Очень, скажу вам, хорошие. Миша отложил ручку и усмехнулся. Настроение у него в те дни было нервное, но приподнятое. Хотелось шутки шутить со всеми подряд. Что же это вы, Лариса Евгеньевна, сказал он, прищурившись. В Швецию меня гоните? А вот и не дождётесь. Не уеду я из родной поликлиники. Из-под вашего чуткого руководства. Нас и тут неплохо кормят.

Он встал, чтобы достать еду из микроволновки. Вашими бы устами, Миша, заулыбалась Березина. Да мёд бы пить.

Шутник, ёлки зелёные. Это он тогда думал, что шутит. По привычке считал себя хроническим носителем нераскрытого потенциала. Всё в жизни было временным, потому что нигде не дотягивало до его уровня. На работе не выпрямиться никак в богатырский рост. Жена обыкновенная. Друзья-неудачники. Квартира старая. Правда, Катьку вроде любил: умилялся, выгуливал во дворе, переживал, когда болела. Поставил её фотографию фоном в мобильник. И всё равно приходилось гнать от себя мыслишку, что не только жена и работа — Катька тоже могла бы родиться повыше уровнем. Намухлевали на раздаче просто.

Во время Веры гонять пришлось вариацию на ту же тему. Новая мыслишка ни разу не облачалась в слова, но если бы он применил к ней русский язык, вышло бы так: мухлевали-мухлевали на раздаче, а потом совесть заела. И сказали с раздачи сконфуженно: на тебе, Михаил, Веру Кукушкину — необыкновенней некуда. Выше твоего уровня на порядок, так что выйдешь в плюс по совокупности. Извини за остальное.

Он-то извинил, всех и сразу, но на раздаче опять передумали. Слишком далеко в плюс ушёл, не иначе. Веру отобрали. Вот тогда и выяснилось, что не шутил он в разговоре с Березиной. На кой ему было уезжать? У него была прекрасная семья. Завидная работа. Компетентное начальство. У него были замечательные друзья. Уютная квартирка с окнами на парк (и не съёмная, главное). Своя культурная среда, куда ни плюнь.

У него была обалденная жизнь понарошку, счастливая во всех отношениях. Теперь, после Веры, он глазел на эту жизнь со стороны. До слёз (до самых буквальных слёз) хотел обратно, внутрь, в стеклянный шарик с избушкой и порхающим снегом.

Его не пускали обратно.

Его не пускали, хотя он себя очень хорошо вёл. После майских ужасов первым делом выбросил блокнот с фактами и не-фактами. В первом часу ночи, заклёванный милицией, дорулил на побитой машине до начала Савушкина и остановился напротив метро. Нашёл урну. Сначала хотел выкинуть заодно и связку ключей с рижской церковью, и даже выкинул, даже вернулся к машине, но рванул обратно и запустил руку в непроглядный мусор. Выудил. Зато сим-карту раскурочил с концами — как только понял, что каким-то чудом не помнит три последние цифры Вериного номера.

Он честно старался. Английский бросил. Не приближался к улице Радищева. Не ездил по Савушкина. Пил с Игорюхой коньяк, помногу за сеанс, и скорбно брюзжал про всё на свете — кроме Веры. Частоту секса с женой довёл до трёх попыток в месяц. Дрочил под душем раз в неделю, не чаще и не реже. Всё делал, как раньше. Надеялся убедить тех, на раздаче, что урок усвоен.

Но его не пускали обратно. Из месяца в месяц он так и любовался своей обалденной жизнью со стороны. Видел, что она понарошку. Знал, что вредно такое видеть. Не мог видеть иначе. Когда жена дала ему листовку с языками, он по-хозяйски соврал, что вовсю уже наводит справки про шведскую госпрограмму, и огрызнулся, что хотел всё рассказать под Новый год, сделать сюрприз. Сам себе при этом поверил мгновенно. Между правдой и ложью давно не было особой разницы. Это понарошку, то понарошку. Всё понарошку.

После новогодних, впрочем, он всё-таки навёл справки во внешней реальности. Березина не обманула его: и программа такая была, и в Швеции, и вербовала она «представителей зубоврачебных профессий» из бывших стран развитого социализма. «Выберите из списка». В списке было всё, кроме Албании. Миша выбрал. Жена нашла репетитора — пассионарную старшекурсницу, которая мало брала и приезжала на дом. Полчаса играла с Катькой, час муштровала их с женой. Позднее, когда жена одолела все глаголы четвёртой группы, а он ещё путался в личных местоимениях, пришлось разделиться.

Мишину заявку одобрили через полтора года. Вызывали на собеседование в город, где я тогда ещё не жил. Через пять месяцев дали рабочую визу. Оформили членов семьи.

Квартиру с видом на парк Миша рвался продать, но жена упёрлась. Сказала, не будем спешить. Спорить было бесполезно — когда покупали, её клан внёс восемьдесят два процента стоимости. Сдали квартиру Игорюхиным знакомым. На последние дни подселились к родителям жены. Купили шведских крон на все наличные. Набрали Катьке вагон русских книжек на переходный период.

Оставалось деть куда-то Верины ключи.

За три года он их так и не выкинул. Перекладывал с места на место, наивно пытаясь запудрить мозги тем, кто на раздаче. Теперь ему давали последний шанс. Надо было на границе отойти в туалет, обязательно ещё до российского паспортного контроля, там стиснуть ключи на прощание и опустить в мусорное ведро. Или запустить в кусты прямо на улице, если хватит смелости. Всю финальную неделю Миша готовился к этому мгновению. Таскал ключи в кармане, как на работе тремя годами ранее, и без конца сжимал в кулаке. К профессору Бельскому, естественно, тоже пришёл с ними.

Что Бельский неизбежен, стало ясно вскоре после собеседования. Шведка, проводившая смотрины, заверила Мишу, что он, Миша, подходит по всем параметрам. В течение месяца получит приглашение. «Если на Землю не упадёт астероид», — уточнила она. В Питере, по дороге из аэропорта, Миша понял, что это значит. Дома размалевал жене свой шведский триумф, принял её поздравления, что-то съел, чего-то выпил, помог уложить вскочившую Катьку — всё на автопилоте. Когда отыграл семейные сцены, завалился на свою половину разложенного дивана и всю ночь ворочался, даже не пытаясь заснуть. Простукивал открывшуюся лазейку.

Всё было просто: страх, который предохранял его от Бельского, внезапно ограничили во времени и пространстве. Теперь этот страх можно было нейтрализовать, грамотно выбрав момент. Можно было поговорить с Бельским и немедленно свалить в потусторонний мир, то есть в Швецию. Или поговорить с Бельским и немедленно попасть под астероид. В обоих случаях он элементарно не успевал наделать глупостей, независимо от исхода разговора. Требовалось всего ничего: потерпеть полгода. И всё прояснится. Раз и навсегда.

За четырнадцать дней до отъезда он отыскал Бельского на сайте СПбГУ. Бельский оказался Эдуардом Борисовичем, д. филос. н. Он писал труды, посвящённые «проблемам неклассической гносеологии». Заведовал кафедрой «онтологии и теории познания». Миша наоткрывал новых окон в браузере и прочёл все определения «гносеологии» и «онтологии», которые висели на видных местах в интернете. В определениях было много слов, но кое-какие выводы сделать удалось: «гносеология» — это про познание, «онтология» — про бытие и его свойства. Что-то такое Вера тоже объясняла. «Кафедра свойств бытия», перевёл для себя Миша. Смысла прибавилось не сильно, но хоть слова понятные.

Контактных данных возле Бельского он не нашёл. Только на странице кафедры была электронная почта «для вопросов» и телефон — без намёка на то, кто снимет трубку. Аспирантка какая-нибудь, кто ещё. Студенческий опыт подсказывал Мише, что вызванивать завкафедрой по номеру кафедры — гиблое дело.

Минут пять он беспокойно качался на стуле. Ему страшно не хотелось тащиться на Васильевский и выслеживать Бельского в полевых условиях. Проблема была не во времени — он уже полмесяца как уволился. Проблема была в том, что разведка боем на философском факультете сильно напоминала бдения под Вериными окнами. Он не контролировал ситуацию, а значит, не мог нейтрализовать страх. Он боялся. Боялся наткнуться на Бельского, выпалить главный вопрос, а потом целых две недели как-то жить в посюстороннем мире с ответом Бельского на главный вопрос. Боялся, что начнёт допрашивать всех подряд и наговорит чёрт знает чего, и чёрт знает чего наслушается. Панически боялся, что Вера жива, причём жива в Питере. Может, она появлялась на факультете. Если она появлялась на факультете, существовал риск выпустить из бутылки Анти-Мишу. Как на Савушкина, у магазина. С известными последствиями.

В итоге, он всё же решил звонить. Ввёл номер кафедры в телефон и сел шлифовать легенду. На следующее утро поехал на Народную — отвезти родителям часть цветов и сиреневую тумбочку, которая нравилась маме. По дороге оттачивал реплики. Каждый вариант обкатывал вслух, с разной интонацией. Когда остановился во дворе родительской хрущёвки, легенда уже казалась правдоподобной. Он отстегнулся и достал телефон. Чтобы не сбиться, держал перед глазами листок с ключевыми деталями.

— Бельский Эдуард Борисович внимательно слушает вас, — сказали ему после первого же гудка.

— Аааэ… Здравствуйте, — сообразил Миша. — Очень рад, что вас застал, Эдуард Борисович! Мне посоветовали обратиться к вам за консультацией. Я в настоящее время работаю над статьёй…

— Простите. С кем всё-таки имею честь?

У Бельского был высокий голос управдома из советского кино. Миша покраснел.

— Ой, извините. Конечно… Меня зовут Михаил Ветренко. Я аспирант Лундского университета в настоящее время. Я в настоящее время… — Миша запнулся и перечитал бумажку. — Я работаю над статьёй о феноменологии болевых ощущений. Конкретно, я рассматриваю различные виды зубной боли как квалитативные состояния. На основе данных клинических наблюдений. Меня, прежде всего, интересует потенциальное значение этих данных для решения трудной проблемы сознания.

На этом месте Бельский должен был как-то отреагировать. Например: «Любопытно, в высшей степени любопытно». Или: «Не пудрите мне мозги, самозванец». В общем, сценарий раздваивался.

— Лундский университет? — переспросил Бельский риторически. — Экими вы там нынче вопросами занимаетесь. А кто у вас в Лунде руководитель? Не Линдстрём, случайно?

Миша закашлялся, чтобы выиграть пару секунд.

— Нет, — решил он. — Анна Стольпе у меня руководитель.

Так звали шведку, которая проводила собеседование и сказала про астероид.

— Столлль-пе… — задумался Бельский. — Нет, не помню никакой Стольпе. Молодая какая-нибудь?

— Эээ…

Миша не мог с ходу определить возраст Анны Стольпе. Той, на собеседовании, было под пятьдесят. А этой, виртуальной, в Лунде — ей тоже пятьдесят? Или омолодить, раз подсказывают?

— Ну, Стольпе так Стольпе, — не дождался Бельский. — И зачем же вы мне звоните? Да ещё из Лундского университета?

— Я в Петербурге в настоящее время, — убеждённо сказал Миша. — Навещаю родных.

Эта реплика входила в базовый сценарий. За ней, правда, сразу шла другая, лакмусовая. Чреватая немедленным успехом.

— Мне Вера Кукушкина посоветовала к вам обратиться за консультацией, — произнёс Миша.

Бельский просто обязан был отреагировать, как следует. «Ах, так это Верочка вас надоумила». Или: «Не может быть! А где вы Веру видели?» Или так (после вздоха): «Бедная, бедная Верочка! А когда вы с ней последний раз виделись?» А может и вовсе: «Кукушкина? Не знаю никакой Кукушкиной», — и короткие гудки. Много было разных сценариев.

Вместо сценариев Бельский хохотнул и позвал кого-то на кафедре: «Вы слышите, Марина? Тут коллега из Швеции говорит, что его лично Вера Кукушкина направила ко мне. Да — вполне себе человеческим голосом говорит. Полагаете, расплата? Увы мне, боже Саваофе. Чудны выходки твоя».

— Коллега, — он снова заговорил в трубку. — Повторите, пожалуйста, имя, которые вы сейчас назвали.

— Вера Ку… — Миша поперхнулся от нервного напряжения. — Извините. Вера. Кукушкина.

— Вера… — повторил Бельский с упоением. — Кукушкина… Скажите, коллега, а Петя Зябликов не посылал вас ко мне за консультацией? Когда тебя посылает Петя Зябликов — это хорошо или плохо для философской репутации?

— Нет, — Миша заметил, что отдавил себе ухо телефоном. Отодвинул руку на несколько миллиметров. — Я с ним не знаком.

«Не умножай враньё без необходимости». Так говорила Вера. Называла это «лезвием Оккама в точной формулировке».

— Странно, — огорчился Бельский. — Очень странно, что Вера вас не представила. Не ожидал от неё. Так о чём, вы говорите, работа ваша? О зубах?

— О зуб… Извините. О зубной боли. В рамках эээ — в рамках — в контексте трудной проблемы сознания.

— Так-так. И, стало быть, Вера Кукушкина — я уточняю просто — Вера Кукушкина при личной встрече убедила вас, что я светило в этой области?

«При личной встрече». Ловушка? Издевается? А про «светило»? Тоже ловушка? Может, Вера с Бельским теперь по разные стороны баррикад. Может, Вера теперь считает Бельского пустым местом. Тогда вся хитрожопая легенда на листочке вымучена из ложной посылки. Он сидит в бездонной луже с начала разговора. Рыпаться поздно.

— Нет, мы с Верой переписывались, — употребил Миша прошедшее время. — По электронной почте.

— По электронной почте, — повторил Бельский с пониманием. — Вот как бывает.

Он замолчал.

Миша выдернул одну из неиспользованных реплик:

— Эдуард Борисович, я был бы очень признателен, если бы…

— Что я вам скажу, коллега, — перебил Бельский. — Вы когда к себе в Лунд возвращаетесь?

— Через две недели.

Говорить полуправду было легко и приятно.

— Ого-го! Две недели. Кто бы нам давал такие отпуска в разгар учебного года, — Бельский мечтательно причмокнул. — Коль у вас такое море времени, заходите-ка вы ко мне в гости. Потолкуем и про зубы, и про сознание. Работу вашу обсудим… Раз уж сама Вера Кукушкина меня отрекомендовала. Адрес мой она вам не сказала?

— Нет. Не сказала.

Говорить чистую правду было редкостным удовольствием.

— Тогда записывайте. Есть на чём?

Миша сказал, что есть, но записывать не стал. Запомнил. Улица Тамбовская, четвёртый дом от Обводного, вход со двора налево, последний этаж. Бельский предложил несколько вечеров на выбор. Двенадцатого, тринадцатого, семнадцатого, девятнадцатого. Пошелестев бумажками, накинул одну субботу, «с девяти утра до сиесты». Выбор дался легко: предложенная суббота попала на двадцать второе. В Швецию они уезжали двадцать третьего.

— Суббота — оптимальный вариант, — сказал Миша.

Решить, правда это или нет, было нелегко. Так или иначе, он тут же приврал для верности, что в среду отбывает в Москву на несколько дней. Если б не Москва, зашёл бы при первой возможности. Ещё раз огромное спасибо за приглашение, Эдуард Борисович. Заранее огромное спасибо за ваше время.

— На здоровье, — сказал Бельский. — Вере Кукушкиной привет передавайте.

— Обязательно, — пообещал Мишин автоответчик. — До свиданья, Эдуард Борисович.

— Обязательно, — повторил Миша, когда Бельский положил трубку.

Он убрал телефон в карман и вылез из машины. Вытащил из багажника сиреневую тумбочку. Поволок на пятый этаж. Из тумбочки без конца выпадали ящики. Он ставил её на узкие ступени, в полировке которых участвовал тридцать четыре года, и подпирал бедром, чтобы нагнуться за ящиком и запихнуть обратно.

На площадке у квартиры Мишу встретил отец в шерстяной кофте. Мать выглядывала из прихожей, вытирая руки кухонным полотенцем. Пахло котом и жареной рыбой.

— Привет, — он опустил тумбочку рядом с отцом. — Чего вы? — задыхаясь, облизнул солёные губы. — Чего вы так смотрите?

— А как смотреть? — растерянно спросил отец.

— Случилось что-то? — спросила мать. Миша икнул.

— Ничего не случилось.

— А чего ты плачешь?

Мать разглядывала его, как в детстве — когда он дрожал под тремя одеялами, в носках, с градусником под мышкой.

— Щас я, — Миша отвернулся и попрыгал через ступеньки. — Щас цветы принесу.

После третьего этажа он перешёл на шаг и начал вытирать лицо рукавом куртки. Слёзы текли ещё минуты две, икота продолжалась минут десять, а неизбежные выводы кружились в сознании все две недели до Бельского, как бумеранг на батарейках: то чуть не в лоб, то далеко на горизонте, но всегда на виду. Стоило только засмотреться.

Две недели, с перерывами на дурацкие сны и разминочную смерть между ними, он был уверен сразу в трёх свойствах внешней реальности.

Во-первых, там существовала Вера. Существовала независимо от него и достаточно долго, чтобы сыграть заметную роль в жизни профессора Бельского и случайной Марины с кафедры. Мишу давно не убеждали старые доказательства бытия Веры: карта пациента, заполненная его же рукой; мёртвый телефон, вбитый кем-то в базу данных поликлиники; ключи неизвестно от чего, подобранные чёрт знает где и напрочь заляпанные его же отпечатками пальцев. Только новые данные могли воскресить классическую гипотезу. Он провёл смелый эксперимент. Гипотеза воскресла.

Связь между Верой и Бельским существовала на самом деле. Она не могла запасть ему в голову из интернета. Почему? Потому что Кукушкины Веры, нарытые по всем поисковым системам, не пересекались ни с Бельским, ни с философией.

Была только одна дразнящая цепочка в ЖЖ юзера rainbows_end, студентки журфака СПбГУ. Запись от 16-го января, разгар сессии, заголовок «пхилосопхия псё»: «так ну-ка все быстро скинулись и купили мне медаль методичку вызубрила, скромной девочкой вырядилась, дурочкой прикинулась, Бердяева приплела, глазки состроила, четвёрку получила, ликёров насосалась не забуду мать родную и Кукушкину В.»

Юзер gruyter — судя по всему, сокурсница — отвечал: «Меня два раза отсылал обратно, типа поготовьтесь ещё, барышня. В итоге трояк за все мучения. Кукушкина не помогла:)))))»

«надо было с умным словом», — наставляла первая студентка. «я ему на одном дыхании — солипсизм кукушкиной!!! аааааа!!!! уууууу!!!!!»

«:-)))))», — заключала вторая.

На этом диалог обрывался. Миша вычитал оба ЖЖ от последнего до первого поста, но «Кукушкину В.» там больше не вспоминали. Месяца два он выстраивал в уме послание к юзеру rainbows_end. Придумал десятки вариаций на тему «Ээээ, о ком это вы?» От каждой вариации воротило с души. Каждая так и осталась в уме. Но теперь это не имело значения. Имело значение то, что связь между Верой и Бельским появилась в его голове на год раньше записи rainbows_end. Либо он получил сигнал из космоса, либо узнал от Веры. А если узнал от Веры, значит, три года назад она существовала. Что и требовалось доказать.

Второе доказанное свойство реальности переплеталось с первым: Вера, которая существовала три года назад, в некоторых случаях говорила правду. Ему, Мише. Как минимум, она представилась настоящим именем. Рассказала о знакомстве с Бельским.

В-третьих, с большой долей вероятности, Вера не просто существовала — она была жива и здорова. Бельский говорил о ней в шутливом тоне. Дал наказ передать ей привет. Либо Бельский полный мудак, либо ничего смертельного на Радищева не случилось. Миша, воспитанный советскими мультфильмами, не верил, что во главе кафедры онтологии и прочего может стоять полный мудак. Значит, жива и здорова.

Две недели он упивался вновь обретённой верой. Ему казалось, что в новогоднюю ночь, около четырёх утра, когда пьяные взрослые уже храпели за стеной, он тихо слез с кровати, прошёл на цыпочках мимо спящего брата, выглянул в большую комнату и застукал у ёлки всамделишного Деда Мороза. Ему казалось, что он включил на кухне телевизор и поймал сигнал от братьев по разуму. Открыл почтовый ящик и нашёл рукопись «Гамлета» за подписью «В. Шекспир», нотариально заверенную королевой Елизаветой. А главное, ведь это совсем не я развёл аналогии для пущей литературности. Про Деда Мороза с инопланетянами Миша думал сам, изо дня в день. Я только Шекспира приплёл.

Затем наступило двадцать второе. В тёщиной комнате, где они доживали последние дни в Питере, штабелями стояли чемоданы и коробки. Штабеля предстояло запихнуть в машину, причём запихнуть так, чтобы осталось место для него, жены и Катьки.

Вечером в ту субботу ждали друзей на безалкогольные проводы. Днём надо было свозить Катьку на прощальный лимонад с подружкой, которая будет напрочь забыта ещё до конца года. Плюс что-нибудь непредвиденное. Недоупакованное. Недокупленное.

Миша встал в семь утра. Жена оторвала голову от подушки и спросила, чего тебе не спится. Он был готов к этому вопросу. Сказал, что хочет напоследок прокатиться по городу. К полудню железно вернётся. Внезапно жена села, свесив ноги с дивана. Подожди меня, зевнула она, ища ногами тапки. Я тоже хочу. Миша медленно расстегнул только что застёгнутую пуговицу на рубашке. Что? сказал он. Я тоже хочу, повторила жена. По городу покататься напоследок. Миша вторично застегнул пуговицу. Спала бы лучше, прошипел он, глядя в пол. Завтра вставать в шесть утра. А я и встану, парировала жена. Мне-то что. Мне за рулём не сидеть. Она потянулась, выгнув спину под бледно-лиловой ночнушкой. Или что — мне нельзя с тобой? В её голосе появилась насмешка. Автоответчик хотел гавкнуть: «Что значит «нельзя»? Одевайся, поехали» — но в последнюю долю секунды Миша упредил его. Днём вместе прокатимся, отрезал он. Когда Катьку к Арсёновым повезём. Сейчас я один хочу. Он покосился на жену и успел заметить на её лице выражение, которого там раньше не было. В рутинной ухмылке сквозила понимающая, почти материнская брезгливость — как будто жена знала, что он собирается нашкодить, и знала, как именно, и знала, что не в первый раз, и не подавала вида, потому что все эти выходки были этапами какого-то гадкой, но благотворной процедуры с гарантированным исходом. Пааанятно, сказала жена, падая обратно на простыню. Ну давай. Езжай. Миша открыл передёрнутый рот, но опять сумел осадить автоответчик. Буркнул что-то вроде «извини». Из комнаты вышел в смятении. Впрочем, уже через пять минут, когда он искал сыр в холодильнике, мимолётные странности на лице жены потеряли значение. Ещё через полчаса, за рулём, он вообще не помнил, с каким выражением она смотрела на него именно в то утро.

Был, кстати, апрель. Отовсюду светило солнце. Субботние люди, мимо которых Миша ехал в центр, жмурились и разглядывали тротуары. Оттаявшие деревья пылились в ожидании листьев.

В центре можно было убить двух вечных зайцев: время (насмерть) и ложь (задним числом). Притвориться, что катаешься по городу, как честный человек с романтическим вывихом. На Невском он даже радио выключил для убедительности. Чтобы попса не умаляла торжественности момента. Проехал мимо коней, Адмиралтейства, Исаакиевского собора, Новой Голландии. Пытался смотреть на них как-то иначе, чувствовать нечто особенное, прощальное, но не чувствовал ничего, кроме желания промотать утро сразу до половины десятого.

В девять тринадцать он оставил машину возле автовокзала. Дошёл до Тамбовской и посмотрел на часы. Девять пятнадцать. Он перебежал дорогу и встал на краю Обводного, слева от моста. Минуты две разглядывал грязную воду внизу. Мелкими шажками доплёлся до Лиговского. Увидел, как два-три человека пенсионного возраста сели в трамвай в сторону метро. Вернулся на Тамбовскую. Посмотрел на часы. Девять двадцать восемь.

Уже во дворе, перед бурой дверью подъезда, Миша последний раз стиснул ключи от Вериной комнаты. Он хотел дополнительной решимости, но схлопотал приступ страха. Какое-то время, не разжимая кулака в кармане, он парализованно смотрел на окна. У кого-то белели стеклопакеты. У кого-то догнивали настоящие петербуржские рамы. Потом страх выдохся. Можно было сделать недостающие шаги. Отпустить ключи. Нажать кнопку на домофоне.

— Да? — сказал Бельский после второго сигнала.

— Это Михаил!

— Открываю.

Бельский ждал его за приоткрытой дверью квартиры на последнем этаже. Высокий, худой, сутулый, в шерстяной жилетке поверх фланелевой рубахи, в мятых домашних брюках и кожаных шлёпанцах. Седеющие усы, бородка растрёпанным клинышком. Длинные серые космы, зачёсанные назад. Нос-рубильник. На носу квадратные стёкла в половину лица. Дешёвая оправа из мутной пластмассы.

— Доброе утро, Эдуард Борисович! — улыбнулся Миша, на редкость фальшиво.

— Проходите, проходите, — Бельский сделал два шага назад.

Миша вытер ноги о щетинистый коврик на лестничной площадке. Переступил порог.

— Михаил Ветренко, — он вытянул руку, так и не убрав с лица фальшивую улыбку. — Можно просто Миша.

— Бельский, — сказал Бельский. — Надевайте, пожалуйста, тапочки, Миша. Здесь пыльно.

У него были длинные пальцы, шершавые, как наждачка.

Роль прихожей исполнял коридор, упиравшийся в стену с фотографиями неразличимых людей. Горела тусклая лампочка. Она торчала из голого цоколя под счётчиком и давала в десятки раз меньше света, чем дверь, распахнутая в одну из комнат. Там, в комнате, апрельское солнце золотило броуновские пылинки и засвечивало корешки книг на длинных полках. Полки вздымались от паркета до потолка.

Другие двери были закрыты. На одной висела чеканка, изображавшая полногрудую женщину под струёй водопада, мечту советского поэта. Вторую затягивал обесцвеченный горный пейзаж над календарём 1993-го года. На третьей не было ничего, кроме старого слоя краски.

— Проходите в комнату, Миша, — Бельский повёл рукой в сторону солнечного света. — Чаю хотите? У меня, учтите, только чёрный. Без изысков.

— Да, пожалуйста, если можно, — Миша потрогал языком сохнущее нёбо. — Без сахара.

Бельский ушёл за дверь с календарём, аккуратно прикрыв её за собой. Пока он делал чай, Миша вошёл в свет. Комната была небольшая, максимум двенадцать метров. Полки сжимали её по всему периметру, кроме узкой полосы справа от окна с настоящей петербуржской рамой. Везде в шесть рядов, везде без единого просвета между книгами. Ближе к окну стояли два старых кресла на голых ножках, растопыренных в трапецию. Между кресел приземистый журнальный столик. На столике, среди печатной продукции, темнело неожиданное: сложенный ноутбук. Асусь недавнего выпуска.

Миша сел в одно из кресел. На левом подлокотнике угадывались полустёртые слова, выцарапанные явно не вчера: «КРЕСЛО ЗА». Миша встал, чтобы проверить подлокотники напротив. Там было нацарапано «КРЕСЛО ПРОТИВ», той же нетвёрдой детской рукой. Кроме того, у самой спинки буквами поменьше утверждалось: «Таня всегда права!!!!» Миша сел обратно. Прикрыв ладонью глаза, посмотрел на дома и слепящее небо за окном. Вспомнились хомячки за четырнадцать рублей. Объявление на двери магазина в кремовом доме на Савушкина. За хомячками безжалостно потянулось всё остальное.

Потом над ним раздался голос Бельского:

— Держите чай, Миша.

Миша принял блюдце с дымящейся чашкой. Опустил на колени. Чашка была малиново-красная, окантованная золотой полоской.

Бельский сел в «КРЕСЛО ПРОТИВ». Свою чашку он поставил на столик рядом с ноутбуком. Снял очки, чтобы протереть их замшевой тряпочкой. Пока глаза Бельского моргали и щурились без толстых линз, его лицо показалось Мише смутно знакомым. То ли всё-таки видел раньше, то ли типаж такой, то ли кто его знает. Потом Бельский убрал тряпочку в чёрный футляр и водрузил очки обратно. Дежавю прекратилось.

— Вы, я вижу, ничего с собой не принесли.

— Не принёс, — согласился Миша, помедлив.

И начал усердно пить чай. Продолжать комедию про Лундский университет и философию зубной боли не имело смысла. Признаться во лжи не хватало смелости.

Бельский шевелил большими пальцами сплетённых рук, не притрагиваясь к чаю. Может быть, ждал, когда остынет.

— Ну что ж. Рассказывайте тогда.

Миша поставил чашку на блюдце. Выровнял по центру.

— Эдуард Борисович, — сказал он, разглядывая чаинки на донышке. — Извините меня, пожалуйста. Я никакой не философ. Я наоборот — я зубной врач. Никаких работ не пишу. Само собой. Завтра я переезжаю в Швецию. Это правда. Вместе с семьёй. Насовсем. До отъезда мне нужно узнать про Веру Кукушкину. Что с ней случилось три года назад. Очень нужно узнать. Я решил обратиться к вам, потому что вы её — вы были её научным руководителем.

Он заставил себя посмотреть на Бельского.

Тот задрал седые брови. Зашевелился в кресле.

— Вот-так так…

— Если вы хотите, чтобы я ушёл, я, конечно, уйду сразу же, — Миша качнулся вперёд. — Вы только скажите.

— Ну нет, вы уж останьтесь, сделайте одолжение. Мне тоже любопытно, — Бельский потянулся за чашкой. Сделал глоток. — Научным руководителем даже… — он восхищённо ухмыльнулся. — А когда, если не секрет, началась ваша переписка? С Верой Кукушкиной?

— Не было переписки, — без колебаний покаялся Миша. — Вера пришла ко мне на приём, зубы лечить. Три года назад, с половиной. Она деньги дома забыла, я за неё внёс. Потом встретился с ней, чтобы отдать — в смысле, чтобы взять деньги у неё. Потом мы стали встречаться, — Миша обхватил чашку обеими руками. Его бил нервный озноб. — Ээээ… Извините, я никогда — я никому ещё никогда про это не рассказывал. Яааа — у меня — я женат…

— Но не на Вере Кукушкиной? — уточнил Бельский.

— Нет, на другой, — Миша не заметил иронии. Он хотел договорить до конца. — В общем, мы встречались, ну, регулярно. Два месяца. Вера рассказала, что пишет у вас диссертацию. На тему трудной проблемы сознания. Она о философии много говорила. Каждый раз. Увлечённо говорила, было интересно слушать. Потом — это уже в феврале было — я поехал к ней после работы. Позвонил сначала — она точно была дома — мобильник я её потом в комнате нашёл. Я через полчаса к ней приехал домой, у меня ключи были. Захожу, а её нет нигде. Куда-то выбежала в пальто — потому что пальто не было на вешалке. А на полу её перчатки валяются. И рядом капли крови. Небольшие капли — если порез, то пара миллиметров в глубину, максимум. Или из носа, но тогда быстро очень капала, странно. Я ждал в комнате, но она не вернулась, и я ушёл, в общем. И после этого — то есть на этом… — Миша почувствовал влажный жар в глазах. Громко втянул сопли поглубже в нос. — Она как сквозь землю провалилась. Я звонил миллион раз — никто трубку не берёт. В окнах света не было тоже — я приходил туда всю весну. В квартиру не поднимался, но с улицы смотрел…

— А в милицию вы не пробовали обращаться? Кровь всё-таки… Миша виновато покачал головой.

— Нет. Про милицию даже не думал поначалу. А потом уже страшно было… Я же, понимаете, я уверен был, что Вера меня просто бросила. Ну, вот таким радикальным образом. В смысле, нет, я думал: да, что-то случилось, но потому что я сбежал — я же, когда ушёл из квартиры, двое суток потом даже не пытался ничего выяснить. Боялся, как последний… — Миша вытер глаза тыльной стороной ладони. — И поэтому — потому что она поняла, какое я дерьмо трусливое — поэтому…

— Вы видели какие-нибудь её документы?

— Что? — не понял Миша, одурманенный раскаянием.

— Документы вашей Веры Кукушкиной вы видели когда-нибудь? Паспорт? Удостоверение аспиранта? Водительское удостоверение? Счета на оплату коммунальных услуг на имя Кукушкиной Вэ? Какое, кстати, у неё было отчество?

Миша в энный раз шмыгнул носом. Сглотнул.

— …«Вэ Пэ» там в базе… «Вэ Пэ»… Платоновна! — чуть не заорал он. Его лицо засветилось мальчишеской радостью. Пальцы бросились крутить чашку на блюдце. — Точно! Вера Платоновна! Помню — на карточке, когда заполнял, в поликлинике. Вслух же ещё проговаривал — я же всегда проговариваю. Кукушкина Вера Платоновна… Вера Платоновна…

— Документы, — напомнил Бельский.

— Документы? Нет, документов не видел… — Мишина голова беспомощно закачалась. — Не помню, по крайней мере… — он помнил только Веру или не-Веру с чёрными волосами, которая так хотела и никак не могла предъявить ему паспорт на имя Мироновой Ольги Валерьевны. — Счета помню, они на столе как-то лежали один раз. Да, помню счета. Но не помню, что там написано было. Она снимала комнату, там всё равно не её имя было написано. У Виталика она снимала какого-то…

— Мммда, — констатировал Бельский.

Он поставил чашку на стол, встал и подошёл к полкам за Мишиной спиной. Миша вывернул голову вслед за ним. Бельский нагнулся и выудил с нижней полки что-то не особенно толстое в мягкой обложке.

— Вот, полюбопытствуйте, — он протянул книжку Мише. Сел обратно в «КРЕСЛО ПРОТИВ». Сплёл пальцы.

Миша прочитал чёрные буквы на синем картоне. «Бельский Э. Б.»

«Общий курс философии. Учебник для студентов нефилософских специальностей». Издательство универа, начало-середина девяностых. Впрочем, этой информации на обложке не было. Она содержалась в жуткой бумаге и незабвенном шрифте, от которого сразу хотелось забить на утренние пары и спать до одиннадцати.

— Есть поновее издание, — прочёл Бельский Мишины мысли. — Там Платон и Аристотель на лицевой стороне, в полном цветовом диапазоне. Можно в «Доме книги» приобрести при желании. Да я бы вам и сам подарил, но все мои экземпляры на кафедре. Не обессудьте.

Миша продолжал смотреть на обложку.

— Да вы откройте, откройте, — мягко предложил Бельский. — На странице, скажем… Ммм, ну, на странице сто восемнадцать. Например.

Миша раскрыл учебник на середине. Послушно долистал до страницы 118.

«БЕСЕДА ШЕСТАЯ», — гласил заголовок в самом верху.

«Петя Зябликов: Я изменил жене. Меня преследует чувство вины. От угрызений совести я потерял сон и аппетит. Чем же мне поможет философия?

Вера Кукушкина: Во-первых, ты исходишь из того, что мы с философией должны тебе помогать. Тут можно поспорить, но оставим этот спор на сладкое. Допустим, что должны. Если я правильно поняла, проблема в чувстве вины?

Петя Зябликов: Да.

Вера Кукушкина: Почему ты чувствуешь себя виноватым?

Петя: Я же сказал: жене изменил.

Вера: Иными словами, вступил в половую связь не с той женщиной, имя которой проштамповано у тебя в паспорте. Предположу, что в эту связь ты вступил без согласия жены и до сих пор не поставил её в известность. Предположу также, что ты и не собираешься ей ничего рассказывать.

Петя: Как же вы философы всё любите разжёвывать…

Вера (не обращая внимания на Петину колкость): Представь, что тебе в чай тайком подмешали сильный наркотик, под действием которого люди не контролируют своё поведение. Ты выпил чай и перестал себя контролировать. В этот момент в комнату вошла женщина, подмешавшая наркотик, и ты вступил с ней в половую связь. Затем ты очухался и узнал об этом. Виноват ли ты в том, что случилось?

Петя: Нет, конечно! Она же сама подмешала и пришла!

Вера: Теперь представь, что тебя загипнотизировал искусный гипнотизёр — настолько искусный, что ты даже ничего не заметил. Тебе казалось, что ты живёшь как раньше и принимаешь решения сам, но на самом деле все решения за тебя принимал гипнотизёр. Повинуясь его воле, ты поехал в чужую квартиру и вступил в половую связь с неизвестной женщиной. Потом гипноз прошёл, и тебе всё рассказали. Несёшь ли ты ответственность за то, что случилось?

Петя: Да с чего это? Я же не сам к ней поехал! Это гипнотизёр!

Вера: То есть ты согласен, что не может быть вины без осознанного выбора?

Петя: Согласен.

Вера: Хорошо. Тогда представь, что ты не вступал в половую связь с другой женщиной. Твой проступок заключается в том, что в прошлую субботу ты достал из кладовки инструменты и починил кран на кухне. Виноват ли ты в том, что случилось?

Петя: То есть как это «виноват»? Чего я плохого сделал? Да мне жена за такое памятник поставит!

Вера: Возможно. А теперь вспомни, как ты познакомился со своей женой…

Петя: Да как обычно — в институте на картошке.

Вера: И сколько лет вы встречались до того, как решили пожениться…

Петя: Года четыре точно встречались.

Вера: И сколько раз вы за это время вступали в половую связь…

Петя: Что я — считал, что ли? Первый год, правда, нечасто. Я в общежитии, у неё родители за стенкой — много не навступаешь…

Вера: Виноват ли ты в том, что случилось?

Петя: А что случилось? Люди встречаются, люди влюбляются, женятся. В чём проблема?

Вера: То есть ты согласен, что не может быть вины, если в поступке нет ничего предосудительного?

Петя: Согласен.

Вера: Подведём промежуточный итог. Чтобы стать виноватым, нужно совершить нечто предосудительное, причём по собственной воле. Ты изменил жене по собственной воле?

Петя (вздыхает): Да вроде да… Я в командировке был. Вижу, женщина симпатичная сидит одна в гостиничном ресторане. Она мне даже не улыбалась. Сам к ней подсел.

Вера: Но ведь у твоего поступка была какая-то причина?

Петя: Да у всего есть причина…

Вера: И ты согласен, что в определённых обстоятельствах у всякой причины будет определённое следствие?

Петя: Согласен.

Вера: И можно сказать, что все следствия уже заложены в причинах?

Петя: Можно и так сказать.

Вера: Но ведь все причины уходят в прошлое?

Петя: Есть такое дело.

Вера: Иными словами, прошлое нашей вселенной предопределяет её будущее?

Петя (после некоторого колебания): Получается, что так.

Вера: А Петя Зябликов — часть физической вселенной?

Петя: Однозначно.

Вера: Тогда возьмём Петю Зябликова, каким он был на момент принятия решения подсесть к той женщине в ресторане. Петя находился в заданной точке пространства-времени, под действием определённых законов физики, с определённым мозгом, с определённым жизненным опытом, с определённым набором генов. Мог ли он поступить иначе, чем поступил?

Петя: Да я мог бы мимо пройти спокойно и в номер подняться!

Вера: Но ты же сам сказал, что у любого поступка есть причина. И согласился, что при тех же условиях у всякой причины будут те же последствия. Значит, если речь идёт о том же Пете, в то же время, в том же месте, то у решения подняться в номер и у решения подсесть к незнакомой женщине должны быть разные причины. Так?

Петя: Так.

Вера: А если причины всех событий заложены в прошлом, не означает ли это, что для решения подняться в номер Пете Зябликову понадобилось бы другое прошлое?

Петя (с неохотой): Похоже на то…

Вера: Мог ли Петя Зябликов изменить своё прошлое?

Петя: Куда там… Жизнь невозможно повернуть назад…

Вера: Значит, Петя Зябликов не мог поступить иначе. Его личное прошлое и прошлое всей вселенной вынудило его поступить именно так. Можно ли сказать, что у него была свобода выбора?

Петя (кисло): Выходит, что нет…

Вера: А раз мы уже согласились, что без свободы выбора нет вины, то Петя Зябликов ни в чём не виноват! Ну? Что ж ты не радуешься?

Петя (обеспокоенно): Погоди, как это у меня не было свободы выбора? Это же получается, что у меня и сейчас её нет… И у тебя нет… Вообще ни у кого нет! И у Гитлера не было! Он что, тоже ни в чём не виноват? Никто ни в чём не виноват? Мы так не договаривались!

Вера (с улыбкой): Мы никак не договаривались. Мы сделали несколько выводов, и ты с каждым из них согласился. Помнишь, что нужно делать, если тебя не устраивает найденная истина?

Петя: Помню, помню… Прокрутить всю цепочку сначала. Проверить умозаключения. Прояснить понятия…

Вера: …усомниться в исходных посылках…

Петя (отчаянно морщит лоб): Да в чём тут сомневаться-то? Что без выбора нет ответственности?

Вера: Можно в этом. Смотри страницу 128. В чём ещё?

Петя (неуверенно): Что прошлое определяет будущее…

Вера: Отлично! Страница 130. Ещё?

Петя: Что у каждого события есть причина…

Вера: Там же. Ещё?

Петя: …Ну, не в том же, что Петя Зябликов — часть физической вселенной?

Вера: Можешь смеяться, но целый батальон философов с ходу отвергал именно это. На их взгляд, сущность Пети Зябликова сугубо нематериальна и не подвластна законам физики, — страница 125. Я уже не говорю про тех, кто вообще отрицал существование материальной вселенной, — страница 126. Ещё?

Петя: К чему там ещё можно придраться… Ответственность, вселенная, свобода выбора… (качает головой) Нет, сдаюсь.

Вера: Помнишь нашу беседу про красный цвет? Мы тогда согласились, что цвет существует только у нас в голове. Что это чистой воды иллюзия. Но прогнать иллюзию цвета невозможно, а главное — незачем её прогонять, потому что она помогает нам создать более детальную модель окружающего мира. Есть мнение, что свобода выбора — такая же полезная иллюзия. Можно доказать её фиктивность, но на практике мы всё равно будем считать и себя, и других автономными действующими лицами, которые ведают, что творят, а потому несут ответственность за свои поступки. Может быть, мы просто так устроены: две руки, два глаза, три вида цветовых рецепторов и непоколебимая вера в свободу воли. Страница 132.

Петя (с некоторым облегчением): И ты тоже так думаешь?

Вера: Я по-разному думаю. Я, например, думаю, что философия уже помогла тебе подзабыть про твои угрызения совести.

Петя: И вот нужно же было напомнить… Чувство вины по-прежнему гложет меня!

Вера (хитровато улыбаясь): Ещё бы. Оно же у тебя возникло не в результате умозаключений. Ты просто чувствуешь, что сделал нечто нехорошее. Что ж, если расправа со свободой воли твою вину не берёт, попробуем раскачать другое основание, более интуитивное. Очевидно, что ты считаешь супружескую измену чем-то предосудительным…

Петя: Иначе б разве я мучился! Есть, конечно, вещи похуже, кто спорит, но всё же это свинство с моей стороны…

Вера: При этом, как мы установили, ты не видишь ничего зазорного в добрачном сексе. Более того, ремонт крана в субботу, то есть в шабат, представляется тебе деянием, достойным памятника. Однако миллионы людей на планете Земля считают секс до брака тягчайшим проступком…

Петя (нетерпеливо): Ну да, а евреи-ортодоксы даже кнопку в лифте по субботам не нажимают. В талмудах и коранах много чего разложено по полочкам: с кем спать, с кем не спать, чем по субботам заниматься, какое мясо есть. Но это же религия. А я не религиозный человек.

Вера: Но ведь и у тебя есть некое представление о том, что такое хорошо и что такое плохо. Вот ты говоришь, что «есть вещи похуже» супружеской измены. Значит, у тебя есть некое мерило…»

— Интересно? — подал голос Бельский.

— Что? — вздрогнул Миша.

Он понял, что проглотил четыре страницы мелкого шрифта.

— Извините…

— Ничего, — Бельский поставил на стол опустевшую чашку. — Рад, если затягивает. А хотите — берите с собой в Швецию. Не ровен час, пригодится.

— Спасибо, — сказал Миша.

Он закрыл учебник и положил его на колени, между блюдцем и растущим животом.

— У вас ведь была философия, в вашем зубном вузе? — риторически спросил Бельский. — Не сомневаюсь, что была. Ритуальный курс философии для всех-всех-всех! — продекламировал он с мягкой издёвкой, обращённой в мировой эфир. — Как и во всяком ритуале, первоначальный смысл действа давно забыт, — издёвка окрасилась горечью. — Крепко-накрепко. Но мы, как говорится, отвлеклись. Это я всё к тому, Миша, что за первые двадцать лет в университете я сделал педагогическое открытие. Если вынести за скобки тогдашние камлания вокруг марксизма-ленинизма, я открыл, что студенты непрофильных специальностей на занятиях по философии усваивают две вещи. Во-первых, они выучивают слово «монада». Во-вторых, укрепляются в мысли, что вся эта заумь не имеет никакого отношения к так называемой жизни.

На слове «монада» Миша ненадолго отвлёкся от желания закричать во всю глотку или разбить асусь об подоконник, или швырнуть чашку в лицо Бельскому, или убить его, или хотя бы убежать из квартиры.

— Помню монаду… — подтвердил он.

— Вот видите! — обрадовался Бельский. — СладкоЗВУЧная… моНАда… неприКАянная… ЗАумь… — протянул он под Бродского. — Два, так сказать, кита вузовской философии. Поскольку дело было в разгар перестройки, я сразу подумал: а неплохо бы одного кита заменить. Избавиться от «монады», как вы понимаете, не представлялось возможным. Лейбница из песни не выкинешь, да и русская нецензурная лексика реформированию поддаётся едва ли, даже в переломные исторические моменты. И взялся я за другого кита. Решил донести до будущих специалистов, что философия таки имеет в жизни отношение решительно ко всему. Вы скажете: «гордыня и самонадеянность, Эдуард Борисыч». И будете совершенно правы. Капитальный ремонт в преподавании философии мне не удался. Косметический тоже не удался. Только воду поменял в стакане с кисточками… — Бельский помолчал, созерцая Мишины носки. — С другой стороны, где б мы были без наивных мечтателей? Именно с этой мыслью сел я в девяностом году за полноценный стол, который тут раньше стоял, — Бельский показал на журнальный столик, — и сочинил несколько диалогов на бытовые темы. Снабдил пространными комментариями. В роли Сократа — Кукушкина Вера, скромная сотрудница районной библиотеки, увлечённая философией. В роли всех сократовских собеседников — Зябликов Петя, инженер. В новом издании его сделали менеджером по продажам, сообразно духу времени. Имена я взял с потолка. Помню… — на мгновение Бельский запнулся. — Помню, сын тогда носился с книжкой по орнитологии для старшего школьного возраста. Вот и получились птичьи фамилии, — он потёр руки, как будто пытаясь их отогреть. — И это, милый мой Миша, всё, что я могу рассказать вам о Вере Кукушкиной.

Миша разглядывал пуговицу на жилетке Бельского. Пуговица сверкала на солнце. Казалось, вот-вот начнёт плавиться.

— У меня никогда не было аспирантки по имени Вера Кукушкина, — разъяснил Бельский, снова сплетая руки. — Могу поручиться, что на философском факультете вообще никогда не было аспирантки с таким именем. Среди студенток — да, попадались на факультете Кукушкины, хотя ни одной Веры не припомню среди них. Это, учтите, с шестьдесят седьмого года. Вот разве на востоковедении — там, по-моему, училась Вера Кукушкина в конце семидесятых…

Половина Мишиного лица, обращённая к солнцу, раскалилась и потела.

— Что же вам ещё сказать? — большие пальцы Бельского крутились всё быстрей. — Трудная проблема сознания…Выражение такое в англоязычной литературе появилось, если память мне не изменяет, то ли в девяносто четвёртом году, то ли в девяносто пятом. К нам только-только начинает просачиваться. Если кто и пишет о сознании в этом ключе, то не в Петербурге. Я, во всяком случае, про такие кандидатские по философии не слышал и уж точно их не вёл. Алабердов у нас в Петербурге сознанием вроде бы занимается, но это на факультете психологии… — Бельский помолчал, как будто споткнувшись о внезапную мысль. — Да, на факультете психологии. Мне очень жаль, Миша. Но вас кто-то разыграл. Примерно как вы меня дурачили своей квалитативной зубной болью, — Бельский расцепил руки и потянулся за чёрным футляром с замшевой тряпочкой. — Впрочем, извините. Сравнение здесь неуместно, — он снял очки. — Вы меня дурачили совершенно безобидно. С понятной практической целью. Вас дурачили изощрённо, долго и, насколько я понимаю, неизвестно зачем. Прас… Эээ… — Бельский поспешно закряхтел. — Мне очень жаль. Очень, очень жаль.

Замшевая тряпочка снова надраивала толстые стёкла. Беспомощные глаза снова жались под седыми бровями.

— Вы врёте, — просипел Миша. Кашлянув, повторил обычным голосом: — Вы врёте. Я не знаю, где именно вы врёте, но вы точно врёте.

Бельский нацепил очки. Одна дужка не попала за ухо. Он заправил её трясущейся рукой.

— Напрасно вы так, Миша. Зачем я вам буду врать? — Бельский схватился за пустую чашку. Я рад вам помочь, насколько это в моих силах, — он зажал чашку в ладонях. — Я после вашего звонка развернул натуральное следствие на факультете. Кто же, думаю, подшутил над молодым человеком из Лундского университета? Как кого встречу, так сразу в сторонку — и пересказываю наш разговор. Сверлю глазами, как Порфирий Петрович Раскольникова: не выдаст ли себя чем? Так был заинтригован…

Миша согнулся влево и чуть назад, пытаясь уклониться от солнца. Безуспешно. Солнце было везде.

— Почему вы мне по телефону — почему сразу не сказали? Что это из книжки? Что нет никакой Веры Кукушкиной?

— Ну, кто же мог предположить, что у вас не шутка, а целая драма… — Бельский отвёл взгляд, впервые с начала разговора. — К тому же, вы забываете, что представились философом. Вы просили совета. Мне разве в голову могло прийти, что вы дантист в овечьей шкуре. И что за Верой Кукушкиной такое водится — что она так может обойтись с живым человеком — такое разве кто мог предугадать…

— То есть существует всё-таки? — взвизгнул Миша. — Вера Кукушкина — существует?

— Миша, успокойтесь, ради всего святого, — Бельский вжался в спинку кресла. Его голос срывался. — В известном смысле — ну, разумеется, она существует. Иначе бы мы с вами о ней не разговаривали, согласитесь. Несомненно, есть героиня моего учебника. Несомненно, была женщина, которая присвоила имя моего персонажа и под этим именем…

— Кто. Эта. Женщина, — оборвал его Миша. После чая, на солнце, в просиженном кресле, в одном журнальном столике от батареи неуправляемого отопления ему страшно хотелось пить. — Не морочьте мне голову. Скажите просто, кто эта женщина. Без всякой философии. Я сразу же уйду.

Бельский отпустил чашку, чтобы развести руками.

— Я не знаю, Миша. Я не знаю, кто была эта женщина. Честное слово старого философа.

Миша уткнул подбородок в грудь. Зажмурился. Прикрыл рукой опалённую сторону лица. Он думал, что заплачет, но, пожалуй, ошибся.

— Миша?

— Пииииздец, — простонал Миша.

В следующее мгновение он рванулся прочь: от солнца, от Бельского, от жажды, от известного смысла, в котором существовала Вера. Он рванулся из кресла, забыв про учебник и чашку в блюдце.

Он помнит, как чашка разлетелась вдребезги возле кожаных шлёпанцев Бельского. Он также помнит, как разбилось блюдце, потому что блюдце должно было разбиться, и тот факт, что оно уцелело, попав на шлёпанцы, едва ли имеет значение. Иногда ему кажется, что он помнит и синюю обложку на старом паркете — то ли слева, то ли справа от Бельского, и ему стыдно, потому что он должен был поднять её первой и обязательно взять с собой. Стыд усиливается и начинает жечься, когда Миша вспоминает, что не поднял вообще ничего, даже не извинился, даже не слушал перепуганный, жалкий голос Бельского, хотя тот верещал, как заведённый. Когда Миша уверен, что никто не смотрит, стыд заставляет его стиснуть зубы и веки, потому что вместо извинений, вместо всего, что пристало Мише из ленинградской семьи средней интеллигентности, он вытащил бумажник, выдернул купюры из среднего отделения — тысячи две или три, все свои последние рубли, точной суммы он не помнит, — и, уже разворачиваясь, швырнул в сторону Бельского.

Миша не помнит, как обувался, как справился с двумя замками и хлипкой цепочкой на входной двери, но, похоже, без помощи Бельского — тот вроде бы оставался в комнате — и всё-таки справился, потому что следующее мгновение, застрявшее в памяти, состряпано на лестнице: он бежит вниз, пропуская по две ступеньки, его рука волочится за ним по перилам и нарывается на кривую шляпку — то ли гвоздя, то ли шурупа, — которая уже много лет знакома жителям подъезда и частым гостям, но сокрыта от случайных посетителей. Он почти не чувствует боли, хотя рваная линия на ладони мгновенно заполняется красным, и он вряд ли задерживается у шляпки дольше, чем на пару секунд, но успевает разобрать и запомнить слова «таня я тебя люблю», врезанные в дерево на такую глубину, что двум слоям коричневой краски не удалось их затопить.

Следующая, заключительная сцена раздута до масштабов эпического полотна: он снова на Обводном канале, снова у моста, по которому катится Лиговский. Он разжимает окровавленную ладонь, морщась от колючей боли и всё того же солнца, он запускает руку в карман, вытаскивает ключи, нацепленные на брелок с рижской церковью, размахивается, бросает, и ключи взлетают высоко-высоко и сверкают на солнце, прежде чем шлёпнуться в середину канала, обрывисто булькнув на прощание.

Безусловно, в первые дни или даже недели он ещё хранил исходное сырьё для этой сцены. Он ещё помнил, что вообще не пошёл в сторону Лиговского. Он помнил, что пошёл к автовокзалу, где стояла машина, и там перебежал на набережную, и там достал ключи левой, невредимой рукой. Он выбросил их почти вальяжно, словно кидал монетку на память в римский фонтан. Они упали метрах в трёх от берега, и его осоловевшие глаза не видели никакого сверкания, а уши различали только грохот вонючих фур за спиной.

Подростки, курившие на балконе, ушли сразу после заката. Над горизонтом с лютеранской колокольней ещё полчаса гасло небо — густо-малиновое снизу, чернильно-синее сверху, таинственно бледное между верхом и низом. Когда погасло небо, ушла пара, говорившая на тональном языке.

Вскоре после них ушла последняя семья с маленькими детьми. Ушли три женщины, которые долго о чём-то спорили, рассевшись на диванах вокруг ноутбука и кучи глянцевых брошюр. Ушла компания румяных мужиков атлетического телосложения. Появилась вечерняя молодёжь. Средний возраст публики задрожал вокруг отметки «двадцать три».

Около шести Миша спустился за второй добавкой. Потом сходил в туалет. В обоих случаях брал с собой перчатку, как и в первый раз, но боялся уже не так сильно. Час пик давно кончился, все приходящие были на виду, никакой суматохи, никакой очереди. А главное, он заметил, что устаёт. Шок выдыхался. Опухоль в памяти ещё пульсировала, ещё держала за шкирку, но уже не было сил ни фантазировать до тошноты, ни трястись всем телом. Он смирился с тем, что досидит до закрытия. Теперь досиживал, почти умиротворённо. Минуты напролёт думал о посторонних вещах. Почти не глядел в сторону спиральной лестницы, откуда ещё пару часов назад без конца выныривала женщина с неясным лицом. В сером пальто в ёлочку. С лиловыми пятачками пуговиц.

За час до закрытия он даже достал телефон. Открывая браузер, улыбался от облегчения. Ему снова было интересно, что пишут в интернете.

Но выяснить, что же там пишут, ему не дали. Средний возраст публики неожиданно подскочил года на полтора. На второй этаж поднималась Мишина жена с подносом в руках. Бывшая жена. Миша в панике посмотрел на перчатки. Он не успевал незаметно убрать их со столика. Жена ещё шла по спиральной лестнице, но уже глядела прямо на него. Между тем средний возраст продолжал расти. Стрелка подползала к отметке «тридцать». За женой поднимался владелец трёхэтажного коттеджа на берегу озера. Мелкий железнодорожный начальник Вальгрен. Миша знал, что будет дальше. Ну естественно. Ну не могли же они просто поулыбаться и помахать ручками из прекрасного далёка. Найти себе место в глубине зала. Завались же было свободных мест, одно другого дальше. Нет, нужно было рвануть прямо к его столику. Замутить сеанс дружеского общения.

— Привет, Мишка! — жена зависла над ним со своей улыбкой. — Тоже в цивилизацию выбрался? — и, не дожидаясь ответа: — Не возражаешь, если мы составим тебе компанию?

— Нет, конечно! — Миша сдвинул перчатки на край столика. — Вэлькомна! Хэй, Сёрен!

— Tjänare, — бросил Вальгрен запанибрата.

От его глаз расходились добрые морщинки. Вообще, мужик Вальгрен был неплохой. С чувством юмора. И правая тройка сверху, которую Миша делал ему осенью, в широкой ухмылке смотрелась отлично. Но сейчас Вальгрен был не к месту. Оба они были не к месту.

— Vi har just varit på bio, — сообщила жена, усаживаясь напротив. — Tänkte det skulle va gott med en liten matbit efteråt. Eller hur, Sören?

Она опустила поднос рядом с перчатками. На подносе стояли два апельсиновых сока и блюдце с вегетарианским бутербродом. Вальгрен приставил второй бутерброд — с беконом. Перетащил стул от соседнего столика. Сел. Охотно подтвердил, что да, были в кино. Да, решили перекусить.

— Что смотрели? — спросил Миша.

Он понял — с ужасом и ненавистью ко всем на свете, — что устал больше, чем думал. Ему не хватало сил на светскую болтовню по-шведски. Тем более с участием жены.

— Vad har vi sett? — перевела/переспросила жена. Как обычно. Вальгрен произнёс английское название и заговорил слова, которые Мишу вообще не интересовали.

Кивая в такт словам Вальгрена, жена протянула руку за соком.

— Ой, а ты не один? — она отдёрнула руку. Бросила взгляд в сторону туалета. — Я только щас заметила, что перчатки женские, — она согнулась над столиком и запустила руку за спину, как будто хотела одёрнуть свитер. Её ноздри втянули воздух над перчатками.

Вальгрен замолчал. На его лице повисла добродушная улыбка. Он никогда не требовал немедленного перевода. Как-то раз объяснял даже, почему. Мол, одно из двух: или переведут позже, или его это не касается. Хороший всё-таки мужик. Как-нибудь в другой раз — хороший мужик.

— Один, конечно! — возмутился Миша. — А это — откуда я знаю — забыл кто-то. Надо на кассу отнести не забыть…

Секунд пять жена изучала его глаза. Пока он их не опустил. Ему и до развода было не по себе от этого взгляда. Теперь, после развода, да ещё после бдения над перчатками, — ему стало жутко. Когда она его завела, взгляд этот? После переезда? В Швеции он у неё точно был с первых дней. Когда он пить начал на второй месяц, пока на курсы ещё ходил, — да, сто процентов так смотрела. Чуть ли не каждый вечер. Он и пить-то бросил, главным образом, чтобы не смотрела больше. По крайней мере, чтобы не каждый вечер.

— Аа, — сказала жена.

Вальгрен пил сок. Жена огляделась. Среди столов бродил пакистанский студент Захид Икбал, облачённый в передник и синюю футболку с названием кафе. Он собирал грязные кружки и был самым счастливым человеком в городе, где я живу, потому что уже нашёл работу, но ещё не успел безнадёжно влюбиться. Когда он проходил мимо, жена окликнула его. Вот, забыл кто-то, объяснила она, протягивая перчатки. Пожалуйста, отнеси на кассу для сохранности. Захид Икбал взял перчатки, вспыхнув пакистанской улыбкой. Большое спасибо, сказал он. Шведский он ещё понимал так себе, но «кассы» и контекста было достаточно. Он спустился на первый этаж и отдал перчатки Сандре на кассе. В понедельник за ними пришла студентка Руся из Житомира. Была рада без памяти, что перчатки никуда не делись.

— Förlåt, Sören, — жена виновато потрогала Вальгрена за локоть. — Fortsätt.

Вальгрен заверил всех, что ничего страшного. Продолжил говорить слова. Его пальцы аккуратно разворачивали упаковку бутерброда с беконом.

— Ушэкта, Сёрен, — Миша потрогал Вальгрена за другой локоть. — Дэ эр эн сак сом я мосте фрога хеннэ по рюска.

Вальгрен дружелюбно заткнулся, укусил бутерброд и перестал существовать.

— И что же это ты такое меня хочешь спросить? — застыла жена.

Миша взялся за край столика.

— Ты знала всё, да? Всю дорогу?

Он пытался отплатить ей таким же взглядом. Выходила жалкая пародия. В её лице абсолютно ничего не изменилось.

— Что я знала? Ты о чём, Миш?

— А ты не знаешь, о чём я? — он скрючил харю, полную презрения.

— Нет, — она покачала головой. — Понятия не имею.

Секунду или две Мише казалось, что ему сдавили горло. Было трудно дышать.

— Я о том… Я о том… — столик задрожал. Миша отцепился от него и прижал руки к коленям. — Я о том самом…

Пока оставался шанс, что жена и правда не знала, он не мог договорить. Не мог объяснить, что в ту субботу, после Бельского, она слишком быстро ему поверила. Слишком мирно согласилась ехать на день раньше. Тогда он не обратил внимания — у него не было никакого внимания, он еле соображал, что делает, — но потом-то почему не задумался? Ведь помнил же, всегда прекрасно помнил. В районе одиннадцати он вернулся с Обводного. Машину поставил прямо у подъезда. Поднялся в квартиру и с места в карьер объявил: выезжаем сегодня. Отменяй Арсёновых, звони всем друзьям, собирай Катьку. Нету времени ни на какие проводы. Наплёл, что звонили из Швеции, сказали приехать на сутки раньше, иначе квартира им достанется плохая — то ли в лесу, то ли без ванны. Так что руки в ноги. Тёща раскудахталась, Катька разревелась, что с подружкой не дали попрощаться. А жена хоть бы хны. Спросила, кажется, не ослышался ли он, когда со Швецией разговаривал. Мол, по телефону, по-английски. И — ну да, ну точно — посмотрела этим взглядом. Именно тогда. Первый раз. Посмотрела и всё: ни одного писка, ни одного сомнения. Собрались, сели, поехали.

— Так ты не знаешь, о чём я? — повторил Миша. Его колотило от бессилия. — Ты не знаешь?

Да не могла она не знать! Ведь про чушь с квартирой даже не заикнулась, когда приехали! Они три часа проторчали тогда в жилконторе. Ждали, пока там обзвонят пол-Швеции и выяснят, как бы так выдать ключи на сутки раньше даты заезда. Три часа — и ни одного вопроса. Ни одного укора. Только этот грёбаный пытливый взгляд исподтишка. Три часа сидела, как мать Тереза. Развлекала Катьку, практиковала шведский с другими посетителями. Да знала она! Всё знала!

— Миш, ты меня пугаешь, — нахмурилась жена. — У тебя всё в порядке? Что-то на работе? Или родители? — она тревожно выпрямила шею. — Как они? Я им две недели назад звонила… Честное слово, Миш. Я не знаю, о чём ты.

Теперь она рассматривала его с брезгливой материнской заботой. О бля ДИ, о бля ДА. Этот взгляд она точно завела себе в Швеции. Чередовала с тем, другим. Особенно в первый год, когда пил. Если того, пытливого взгляда он боялся, то этот, материнский, в конце концов стал доводить его до белого каления. И даже после развода, сучка. Позволяет себе. Хватает наглости сучке.

— Ага, — процедил Миша. — Ага.

Или тоже — до Швеции? В день отъезда уже так смотрела? Или ещё раньше? А он не замечал просто? Она ведь зудела ему всю совместную жизнь, что он ни фига не замечает. Его мать зудела всю жизнь, что он ни фига не замечает. Березина в клинике — и та каждый месяц втирала ему, как важно быть внимательней «к малейшим переменам в эмоциональном состоянии пациента». А если он ни фига не замечал, как долго он ни фига не замечал? Сколько лет жена смотрела на него всеми своими взглядами? Сколько лет она знала? Откуда она знала?

Миша вскочил на ноги. Сорвал со стула пальто. Пока надевал, из рукава вывалился шарф. Он подобрал его с пола. Свирепо намотал на шею. Нагнулся в сторону ночи за стеклянной стеной и схватил пакеты с покупками.

— Миша! — жена начала вставать, прижав к груди скомканную руку. — Миша, подожди…

— Да пошла ты, — он постарался, чтобы «п» в «пошла» напомнило плевок. — Сиди, где сидишь. Скажи этому, что я плохо себя чувствую, — он повернулся к Вальгрену, который как раз вернулся из небытия вместе с подкисшей улыбкой. — Хэй до, Сёрен. Де ва кюль ат сес.

Он поскакал вниз по спиральной лестнице. По дороге задел пакетом лицо Захида Икбала — тот поднимался навстречу. От удара Захид Икбал завалился на поручень и сползал по нему, хватая руками воздух, пока не рухнул навзничь на керамический пол — под испуганный крик Сандры на кассе и прекрасной лошадницы семнадцати лет, которая сидела на первом этаже с подругой и ела ванильное мороженое. Миша не оглянулся. Он выбежал на улицу и направился к машине, припаркованной в двух кварталах от кафе.

Мы можем, конечно, дойти с ним до стоянки. Можем проследить, как он рыдает, матерится, подпевает группе «АукцЫон» и нарушает правила дорожного движения всю дорогу до населённого пункта Мура. Можем досмотреть с ним третий сезон. При большом желании можно даже лезть с ним на стену, потому что в квартире уже пятый год нет ни капли алкоголя.

Но развязки мы с ним не дождёмся. На ближайшие восемьсот сорок пять дней Миша исчерпал себя. Нам позарез нужен другой ракурс.

Для начала перестанем обзывать «женой» женщину, которая пришла вместе с Вальгреном. У неё есть имя (Полина) и профессия (ветеринар, между прочим). Когда на первом этаже закричали, Полина бросилась к лестнице. Она подозревала, что Миша оступился от злости. Боялась, что он свернул себе шею.

Миша, однако, уже слинял. Над телом Захида Икбала, которое отделалось ушибами, хлопотали три девушки. Самая красивая задавала вопросы на красивом английском. Её светло-русая грива свисала до плеча Захида Икбала. Судя по меткости вопросов, девушка не раз падала сама. Hästtjej, догадалась Полина. Лошадница.

(Сознание Захида Икбала, кстати, мучительно двоилось. С одной стороны, он не хотел терять лицо перед женщинами. Тогда стоило отвечать, как есть. С другой стороны, столько женской заботы ему не перепадало со дня отъезда из Пакистана. Там, дома, отцу и братьям по-прежнему дули в жопу, а он тут робел и хирел в стране женщин, которые никогда не опускают глаза. Забота этих женщин сладко дурманила голову. Хотелось растянуть волшебное мгновенье. Но тогда стоило забыть про мужланскую честь. Чем гуще краски, тем больше внимания.)

Полина взошла обратно. Пациент не нуждался в её помощи. Он улыбался, кивал приподнятой головой, ловко дрыгал конечностями. А речь его она всё равно не понимала. Индиец, что ли? На ШДИ был такой Васундра из Мумбая. Обаятельный мужик. Войдёт в класс — сразу настроение у всех поднимается. Хотя рот откроет иногда — ни слова не разберёшь. Что по-английски, что по-шведски. Под конец привыкла, конечно. Но первые недели так и подмывало крикнуть: Васундра! Субтитры включи уже!

Вальгрен ждал её на верхней ступеньке, с надкушенным бутербродом в руке. Что там? спросил он, отступая. Полина махнула рукой. Парнишка-официант навернулся с лестницы. Жить будет. Она пошла к столику. Вальгрен двинулся следом. А что с Мишей? спросил он из-за её спины. Миша плохо себя чувствует, ответила Полина, не оборачиваясь.

Они съели бутерброды и выпили сок. Разговор не клеился. Вялое замечание — односложный ответ — тишина. Во-первых, кино попалось идиотское. Оба жалели о потраченном времени, но Сёрен хоть заснул на середине, счастливый человек. Ей пришлось эту муть авторскую терпеть до конца. В котором, естественно, ничего не прояснилось, да и нечему там было проясняться.

Так ей и надо. Сёрен же предлагал остаться дома, приготовить что-нибудь тайское. Нет же, потащила его в кино за тридевять земель. А могли бы поужинать раз в неделю по-человечески. Посмотрели бы Melodifestivalen с Катькой вместе, чтоб не голосовала за своего Эрика сорок два раза. Или Дэнни у неё в этом туре фаворит? Дурёшка. Опять спустит все деньги с мобильника, будет ныть ходить всю неделю. Во-вторых — ну какой тут вообще разговор? Как после такого разговаривать? Миша Ветренко, дюжина ножей в спину субботнего вечера. Продрал глаза, герой-любовник. Очнулся от зимней спячки длиною в жизнь.

Она обещала Сёрену, что на обратном пути поведёт машину. До последней минуты хотела сдержать обещание. Только у машины поняла, что накрутила себя до нерабочего состояния. Сослалась на внезапную дурноту и забралась назад, чтобы сидеть «свободней». Сёрен не сказал ни слова. Чмокнул в висок, сел за руль, спросил, можно ли включить радио. Полина просунула руку между кресел и коротко сдавила его запястье. Спасибо. Включай что хочешь, само собой.

За городом, когда свернули на шоссе, она достала мобильник. Набрала сообщение: «Таня, это Полина. Если можешь, будь в скайпе около 23. Насчёт Миши». Сохранила в папке «Черновки». Несколько минут слушала, как Сёрен мурлычет под своё рокабилли. Смотрела, как несётся мимо зимний лес, подсвеченный фарами. Потом открыла черновик и добавила: «Срочно». Долго не могла найти номер. Начала бояться, что стёрла. Пять раз промотала книжку в обе стороны и только на шестой заметила, что телефон Иры Кемоклидзе введён дважды: сначала кириллицей, потом латиницей.

Полина открыла номер под латиницей. Ну конечно, вот же он. На +49 начинается. Ой ты мать моя Мата Хари. Она тихо прыснула, закрыв ладонью рот. Когда этот номер вводила? Года три назад? Могла бы у Катьки на лбу написать маркером — всё равно бы не заметил. А если б заметил — рявкнул бы только: «Полин, сотри там у Катьки со лба! Измазалась где-то». И всё. И пошёл сериал смотреть.

Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь сбить закипающую ненависть. Этого ещё не хватало. И так взвинчена выше люстры.

— Перестань, — прошептала она по-русски. — Сейчас же перестань. Перестань его ненавидеть. Получил уже своё.

Телефон фиолетово вспыхнул у неё на коленях. Вздрогнул. Соскользнул на пол. Она подобрала его и открыла полученное сообщение: «Doma ok. 23.45. Mogu srazu v Skype. Tebe ne pozdno?»

«Нет, не поздно», — набрала Полина. — «До скорого».

В половине двенадцатого она поднялась на третий этаж. Прошла в свою комнату. Сёрен засел внизу, в гостиной, с очередной книжкой про Вторую мировую. Катьку загнали спать, смыв горючие слёзы. Не прошёл кто-то из них в финал. Кто-то из эриков и дэнни. Даже двадцать три Катькины СМСки не помогли.

А Лив так и не приехала на выходные из Евле. Младшая дочка Сёрена. Обещала и не приехала. И кто ж в неё бросит камень. Тут дыра и детство, там город и последний год гимназии. Полина ездила к ней в гости перед Рождеством. Как вошла в квартиру, чуть не разревелась от романтики. Две соседки-ровесницы, график уборки ванной, общая кухня с плакатом Регины Спектор. На холодильнике стихи помадой — про жизнь и смерть. Полина глотала чай, одурев от светлой зависти, а девчонки ныли, что в квартире напротив живёт хмырь, которого они один раз попросили взять им спиртного для вечеринки, сдуру, и теперь он шутит шуточки и слюну пускает, если попадёшься ему в подъезде. Полина видела это чмо со скользкими глазами, когда поднималась по лестнице. Нет, объявила она. Так не пойдёт. И пошла купила им шесть коробок вина про запас. На кассе у неё в первый раз за всю шведскую жизнь попросили документы. Наверное, кассиры в Евле дотошней. И всё равно: шла с пакетами из магазина, как с пятёркой в зачётке. Представляла, что прохожие смотрят на неё и не замечают, сколько лет она живёт по эту сторону двадцати одного года.

В комнате на третьем этаже сладко пахло деревом. Как всегда. Полина включила компьютер. Запустила скайп. Двадцать минут чередовала фейсбук и новости, посматривая в непроглядное окно перед столом. Днём там появлялось озеро. Пятна электричества в небе по бокам оказывались вершинами холмов.

Звонок выскочил поверх фейсбука в 23.52. Полина выбрала «Svara med video». Надела наушники.

— Привет, Тань, слышишь меня?

— Да, отлично слышу, привет. А ты меня?

— Тиховато. О, зато вижу теперь.

Чёрный квадрат посреди экрана наполнился женским лицом в очках. Позади лица зернился мрак. Единственный источник света тлел где-то внизу, и было трудно решить, изменилось ли это лицо с прошлого раза.

— Хорошо выглядишь, — сказала Полина.

— Ты, я гляжу, тоже… Так лучше?

— Да, гораздо лучше.

— …Щас, секунду, — женщина ненадолго исчезла из квадрата. Вернувшись, первый раз улыбнулась. — Ну, как дела, подруга?

— Да как сказать, чтоб ты не завидовала… Так-то нормально всё. На работу по специальности устроилась — это в ноябре ещё. Катька растёт, как на дрожжах. Сёрен скрывает недостатки…

— Зверушек опять лечишь? — женщина в квадрате качнулась ближе к камере.

— Лошадок. У нас все хорошие девочки на лошадках катаются. Ну, и скотину местную по вызову, прямо на фермах. Каждую неделю топчу навоз в резиновых сапогах. Пришлось, видишь, профиль сменить…

— Романтично-то как! Коровки в хлеву…

— Ага, видела б ты этот хлев. Там приборов больше, чем у тебя в университете. Как наука, кстати? Раскрыта тайна сознания?

— А как же. Почти, — женщина сняла очки и принялась тереть глаза. — Ещё лет двести в том же духе — и всё будет ясно, как день… Метцингер мой, правда, оптимизмом пышет. «Нье польше пья-ти-дье-сяти льет, Танья», — сказала она с немецким акцентом из плохого кино про войну. — А я что, против, что ли? «Как скажете, Томас»…

— Он у тебя по-русски заговорил?

— Нет, придуриваюсь просто… Слууушай. У меня же защита в конце апреля. Приезжай, а? Помашешь флагом в заднем ряду. Остановиться у меня можно…

— Уже защита?! Какая ж ты, Тань, молодец…

— Что значит «уже»? Пять лет! И это ещё с опозданием на год. Прошлой зимой должна была закруглиться. Причём закруглилась, самое смешное. Дописала, сдала последний раз Метцингеру на растерзание. Ура, думаю. И тут, блин, все как с цепи сорвались. Кааак наоткрывали новых данных, напубликовали, — хоть в топку всю диссертацию. Начинай с начала. Целый год кромсаю, правлю. По ночам рыдаю, как Анна Каренина последняя. Кошмар, да?

— Кошмар, — охотно согласилась Полина. — Какого числа, говоришь?.. — она кликнула дату, чтобы открыть календарь.

— Двадцать второго апреля. Это пятница будет. Приезжай обязательно. Папа тоже приедет из Питера. Познакомитесь наконец…

— Спасибо, — Полина закрыла календарь. — Попробую отгул выпросить. Должны дать. Если массовый падёж скота не начнётся…

— Никакого падежа! Или падёжа?.. Всякий падёж отменяется до конца весны. Очень тебя буду ждать.

— Очень буду стараться.

— …Ну что, — женщина в квадрате бодро мигнула. — Раз уж о скоте заговорили. Вернёмся к барану нашему. Что с ним стряслось?

Полина не ответила. Несколько секунд она глядела на клавиатуру.

— Извини, — сказала женщина другим голосом. — Извини. Дурацкая шутка. Как обычно. Язык без костей…

— Да нет, я не обиделась, — Полина оторвала глаза от клавиатуры. — Мне-то чего обижаться… Просто… — она закусила губу, подыскивая слова. — Жалко на него было смотреть сегодня. Не только сегодня, конечно… Но я не об этом с тобой хотела — не совсем об этом. Мы в кино с Сёреном ездили. В местный центр цивилизации наш. После кино пошли в кафе — там рядом всё, в одном здании. Поднимаемся на второй этаж и видим: Мишка сидит, один. Перед ним кружка кофе пустая. И перчатки лежат кожаные. Я вначале не обратила внимания — думала, его перчатки… Он, как меня увидел, задёргался сразу, занервничал. Глаза забегали. Вообще, дёрганый был с самого начала. Пришибленный какой-то… Мы к нему подсели — не мимо же проходить, правильно? Завели нечто вроде разговора. Тут я замечаю, что перчатки женские. Дешёвые такие женские перчатки, поношенные. Пахло от них духами забористыми какими-то — я уж не помню, когда такое нюхала последний раз. Я ему и говорю: «Миша, ты со спутницей здесь?» Думаю: она отошла, а мы тут припёрлись, как танки, раскинули задницы сразу. Он смотрит на меня заячьими глазами. «Да ты чтооо! я одииин! перчатки забыл кто-то!» Только что руками не замахал. «Персоналу», — говорит, — «надо отдать». Ну, я подозвала официанта, отдала ему перчатки. «Вот», — говорю, — «забыл кто-то». Мишка смотрит, как уносят перчатки эти, и у него, ты понимаешь, страсти Христовы на всю физиономию. «Ты», — говорит, — «ты всё всегда знала. Признавайся, что ты всё всегда знала». Я дурочку включила, естественно: «Что я такое знала, Миша? У тебя всё в порядке?» И так далее. Вижу: он хочет договорить что-то, распирает его, но не может, боится. В общем, вскочил со стула, пакеты свои в охапку и убежал. То есть буквально: убежал. Официанта сбил с ног на лестнице. Мы-то досидели, конечно, с Сёреном, доели своё. Пока жевали, я соображаю: мать моя женщина, суббота же. Все магазины в четыре часа закрылись. А у него же из пакета одежда торчала купленная. Две сорочки в прозрачной упаковке, под ними ещё что-то. Нет, я не уверена, конечно, на сто процентов. Но, похоже, понимаешь? Он три часа сидел над этими перчатками, понимаешь? Как минимум, три часа…

— Понимаю.

— Как его раньше колбасило… — Полина качнула головой. Снова уставилась в клавиатуру. — Это пустяки всё, конечно, по сравнению с тем, что раньше. Но тогда не было его жалко ни капли, в Питере. Тогда — как ты его будешь жалеть, дерьмо это? Смотрела и радовалась: так тебе, тварь, так тебе…

— Он — ты имеешь в виду, он изменился?

— Да изменился, конечно… Ты как предсказывала, так и изменился. Но тут же дело в том… Пока с дерьмом живёшь, себя же в первую очередь жалеешь. Пока он перед тобой каждый день, ты понимаешь? Держит тебя за мебель и врёт, врёт, врёт, врёт, гадина, без конца врёт, даже когда незачем врать совершенно — всё равно врёт, по привычке. Не видит тебя в упор и не слышит, а когда слышит, огрызается, как собака. Ты увольняешься, дома сидишь два года, над его дочкой трясёшься с утра до вечера, к дедушке с бабушкой её таскаешь, терпишь всё это мракобесие, которое из его папаши лезет, поддакиваешь, ах, как вы всё правильно говорите, Виктор Петрович. По вечерам ещё жалеешь Мишеньку. Мишенька много работает, Мишенька устаёт, у Мишеньки начальница стерва, которую никто не трахает, да да да да. А это дерьмо едет к своему Игорюхе, чтобы нажраться, чтобы нажалобиться, как его никто не понимает, какая жена ему досталась сука унылая. Да я же тебе всё рассказывала, столько раз всё рассказывала — ты же помнишь?

— Помню.

— …А потом — когда не надо больше виться вокруг него, выворачиваться под него, — ты же видишь его по-другому. Да, дерьмо. Но кто там из них не дерьмо? Сколько ты там видела, которые не дерьмо? Он же там принц в белом халате на общем фоне.

— Есть такое.

— …Смотришь на него теперь: вот он сидит перед тобой, пингвин этот, — сидит, как мешок с воспоминаниями, глаза тусклые. Понурый, толстый, из ушей волосы торчат во все стороны. Думаешь: Полинка, да ты же сама не дала ему вырасти. Сначала мама его пасла, потом Лена эта его пасла, с которой он жил. Потом я следила, чтоб уши у него чистые были…

— Эээ, подруга, так ты далеко зайдёшь, — усмехнулась женщина с экрана. — Перепихивать ответственность можно до Большого взрыва. Помнишь, мы с тобой об этом говорили, в Питере ещё?

— Помню, Тань, всё я помню, — Полина поморщилась. Вернулась к оставленной мысли. — Он же тут живёт, как в анабиозе. Днём работа, вечером сериалы. Порнуха в интернете. Ходит иногда к соседу футбол смотреть. Летом на рыбалку с ним же… Всё, больше ни одного приятеля. Прошлой зимой Игорюха его ненаглядный сподобился в гости приехать. Так Мишка, пока его ждал, месяц радовался, как ребёнок. Ты бы видела…

— Представляю, — женщина снова сменила тон голоса. — Полин, я всё это представляю. Все мы выкидыши случая. Рабы обстоятельств. Каждого можно пожалеть, если отойти на безопасное расстояние. Можешь меня не убеждать — я с этой теорией уже давно согласна. Давай с практикой разберёмся и будем жить дальше, да? Мы же обе этого хотим, я правильно понимаю?

— Да правильно, правильно…Только ты — ну, побудь же ты человеком, Лоханкин. Послушай ты меня. Или кому я это буду рассказывать? Сёрену?

— Извини. Ты права. Извини меня. Я тебя обязательно послушаю. Приедешь, и мы с тобой засядем на всю ночь, на моей штрассе заведение есть. Как раз для таких случаев. Хорошо, Полин?

— …Хорошо.

— Отлично. Ладно, давай смотреть, какие у нас варианты. Варианты у нас прежние, — женщина стала загибать пальцы перед камерой. — Ничего не рассказывать. Рассказать всё, как было. Рассказать, но не как было. Например, скормить ему легенду, которую ещё в Питере придумали. Так? — она убрала руку с тремя загнутыми пальцами.

— Так.

— Значит, варианты не изменились. Изменились обстоятельства. Он что-то подозревает — раз. Тебе его жаль — два. Так?

— Так.

— И ты хочешь знать моё мнение?

— Хочу.

— Хорошо, — женщина помолчала. — Мнение у меня тоже, в принципе, прежнее. Ты говоришь, он три часа сидел на карауле у чьих-то перчаток. Такие эксцессы, разумеется, впечатляют, особенно через восемь лет, но вечно это тянуться не может. Чисто физиологически, да? Я уверена процентов на девяносто восемь, что это последний был приступ такой интенсивности. Скорее всего, запах перчаток его зацепил. Говоришь, духи какие-то ядрёные, да? Я помню, мне на Новый год клиентка сунула набор туалетной воды. Вонючей какой-то воды дешёвой, с диким содержанием спирта. Я ею потом руки ополаскивала для дезинфекции. По-моему, в том году как раз. Может, этот запах и застрял у него голове? Ты же знаешь, как обонятельная память по шарам бьёт.

— Знаю.

— Ну вот… Дальше. Ты говоришь, он догадался о чём-то. Ну, допустим. Догадался. О чём? Так я тебе скажу, о чём. Что любая нормальная баба чует нутром, когда мужик ходит налево, — вот о чём. Если б он сериалы смотрел для другой целевой аудитории, эта страшная тайна ему бы раньше открылась, да? Ладно. Лучше поздно, чем никогда. Ты говоришь, его распирает от новых знаний. Ну, допустим, распёрло его до точки кипения. Что он тебе скажет? «Я знаю, что ты скрыла от меня, что ты знала, что я по бабам бегаю! Умри, несчастная!» Страшно, аж жуть, да?

Полина нехотя рассмеялась.

— И наконец. Что касается жалости.

Сказав это, женщина в квадрате снова сняла очки. Куда-то положила. Закрыла руками глаза, как будто собиралась объявить: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать».

— Представь, что ты ему всё рассказала, — услышала Полина вместо считалочки. — И вот он сидит и знает, как он оказался в Швеции на самом деле. Знает, откуда реклама скандинавских языков. Знает, кем была его Вера Кукушкина. Куда она исчезла. Какими мотивами руководствовалась. Представь себе это. Просто представь.

Женщина выдержала паузу, не отнимая рук от лица.

— Ну? — она убрала руки, чтобы вытаращить на Полину измученные глаза. — Что скажешь? Как жальчЕе? Так? Или эдак?

Полина заметила, что уже секунд восемь не дышит. Нервно втянула в лёгкие побольше воздуха.

— Всё равно, — она нерешительно покачала головой.

— Что «всё равно»?

— Я врать больше не хочу… Об этом хотя бы, — поспешно добавила Полина. — Поэтому я и хотела с тобой… Я помню все наши варианты. Все возражения. Со всем согласна. Просто врать больше не хочу. Тошно стало, ты понимаешь? Раньше просто гаденько было, терпимо, а теперь тошно. Не хочу больше. Мы с тобой договорились в самом начале: только вместе, только по общему решению. Если обе согласны, тогда рассказываем. Был же такой уговор?

— Да. Был.

— Ну так вот. Моё решение ты знаешь. За тобой слово. Я ничего ему не скажу, пока ты не дашь отмашку. Если не дашь — никогда ничего не скажу. Как договаривались.

Женщина молчала, размеренно хлопая усталыми глазами.

— В общем, дай мне знать, если надумаешь, — сказала Полина, не дождавшись ответа. — Или сама ему напиши. Или позвони. Я могу тебе дать…

— У меня есть, — перебила женщина. — И адреса, и телефоны, — от слова к слову её голос делался громче. — Хорошо. Я подумаю. Скоро тебе сообщу.

— Спасибо, Таня, — заулыбалась Полина. — Спасибо тебе большое! — ей не хотелось заканчивать разговор на ледяной ноте. — Извини, что побеспокоила в субботу вечером. За приглашение — спасибо большое за приглашение! Обязательно постараюсь…

— Не за что. Не за что, Полин. Да, — она коротко кивнула. — Приезжай. Прости, если я колючая сегодня. Устала. Прости. Всего хорошего тебе. До связи.

Таня схватила мышку и кликнула «Auflegen» — молниеносно, чтобы Полина не успела больше сказать ни слова.

Откинулась на спинку стула. Откатилась до середины комнаты.

Без очков, оставшихся на столе, при жидком свете игрушечной лампы, прикрученной к ноутбуку, комната казалась почти домашней. Почти как у папы, если в окно не смотреть. Частоколы книг на полках слипались в неровные полосы — ближе к столу цветные, дальше от стола чёрно-серые. Как всегда. Чтобы выключить иллюзию цвета, хватало смехотворной разницы в освещённости.

Таня встала, надела очки и прошла на кухню. Включила свет над плитой. Поколдовала у кофеварки. Пока та шипела и чавкала, стряпая двойной эспрессо, Таня подошла к окну. Внизу, перед ночным заведением на другой стороне улицы, кучковались курящие люди. Чуть поодаль человек мужского пола в ярости пинал фонарный столб. Другой человек того же пола жался к стене здания, ощупывая разбитое лицо. Рядом скучали трое полицейских. Они ждали, когда первый выдохнется, чтобы забрать его в участок.

Кофеварка сообщила, что напиток готов. Таня взяла тёплую чашку, выключила свет над плитой и вернулась в комнату, осторожно ступая в полумраке. Ногой подпихнула стул поближе к столу. Села. Создала и открыла файл под названием «Миша». Закрыв глаза, пару минут пила кофе вслепую.

Выпив кофе, начала писать.

письмо Тани

«Здравствуйте, Михаил.

Вы не знаете меня. Строго говоря, я тоже не знаю Вас. То «я», тот сгусток воспоминаний и склонностей, который сейчас читает этот текст Вашими глазами, наверняка отличается от человека, с которым «я» в последний раз говорила в 20… году. Моё «я» тоже изменилось за прошедшие восемь лет, местами до неузнаваемости. Но коль скоро на этой погрешности, далеко не всегда допустимой, завязано всё человеческое общество, я не буду биться лбом в стену. Я не буду пытаться залатать неадекватности человеческого языка. Отсюда и до конца письма «я» это я, а «Вы» это Вы. Независимо от места, времени или настроения.

Меня зовут Татьяна Эдуардовна Бельская. С января 20… года я аспирант философского факультета Университета Иоганна Гутенберга в городе Майнц, где я живу чуть больше семи лет. 22 апреля состоится защита моей диссертации, посвящённой глобальным расстройствам схемы тела (прежде всего, аутоскопии и других видов «выхода из тела», out-of-body experience), а вернее, толкованию таких явлений в свете репрезентативного понимания сознания. В своей работе я использую данные клинических наблюдений искусственно вызванной аутоскопии и родственных ей состояний у пациентов с нарушениями функций головного мозга, а также у здоровых субъектов. Моя страница на сайте университета: http://www.philosophie.uni-mainz.de/phd/belsky/. Там Вы найдёте мою фотографию, ссылки на публикации, а также номер моего рабочего телефона и время, когда я бываю на факультете. Кроме того, достоверность информации, изложенной выше, Вам сможет подтвердить мой научный руководитель, профессор Томас Метцингер (http://www.philosophie.uni-mainz.de/metzinger/), человек приветливый и относительно доступный, несмотря на известность и занятость. Он прекрасно говорит по-английски.

Я пишу Вам, потому что я, Татьяна Бельская, сыграла в Вашей жизни роль женщины по имени «Вера Кукушкина».

Вы уже знаете, откуда взялось это имя: из учебника философии, который написал мой отец, Эдуард Борисович Бельский. Сейчас я расскажу всё по порядку, но одну вещь, для меня очень важную, надо пустить без очереди: в апреле 20…, когда Вы пришли в гости к моему отцу, он ещё ничего не знал о моих похождениях под именем Веры Кукушкиной. Что дурачила Вас именно я, отец догадался во время вашего разговора. Свои догадки он решил оставить при себе. Тем самым он невольно подыграл мне и ввёл Вас в заблуждение, но поверьте: он не хотел Вас обманывать; он всего лишь опасался за мою безопасность. Надеюсь, Вы сможете понять и простить его.

Кое-что из того, что Вера Кукушкина рассказывала Вам о себе, было взято из жизни Тани Бельской. Я действительно родилась в 19… году в городе Бежецк Тверской области. Там жили родители моей матери, и наша семья гостила у них каждое лето. Я действительно работала массажисткой, меня действительно занимала и, как видите, продолжает занимать трудная проблема сознания, и я по-прежнему считаю, что на свете нет ничего вкусней крыжовенного варенья с батоном «Здоровье». Всё остальное про Таню Бельскую придётся рассказать теперь.

Я выросла в Ленинграде/Петербурге, в квартире на Тамбовской улице, где и сейчас живёт мой отец. Моя мать умерла от аллергического шока во время операции, когда мне было десять лет. Ещё до её смерти, сколько себя помню, отец вёл со мной регулярные диалоги в сократовском духе. Он усаживал меня в кресло в своём кабинете, садился напротив, и мы обсуждали какую-нибудь насущную проблему из моей жизни: почему не у всех девочек есть гэдээровские куклы, в каких случаях можно ябедничать, зачем родители врут про Деда Мороза, нужно ли объяснять другим детям, что Деда Мороза не существует, и т. п. Как Вы понимаете, с другими девочками папы так не разговаривали, и я чувствовала себя особенной, мне жутко нравились эти сеансы бытовой философии. А после смерти мамы философия надолго превратилась в моё чуть ли не единственное увлечение (к несказанной радости отца, который не владел никакими методами воспитания, кроме философской беседы).

Когда отец был дома, я донимала его вопросами. Когда его не было дома (а он постоянно пропадал на работе), я торчала в его кабинете, поглощая книжку за книжкой. Не всё мне нравилось, многое я бросала на первых же страницах. По сей день, например, я не осилила ни одной работы Канта, кроме раннего трактата по космологии, а Гегель по-прежнему кажется мне воплощением всего, чего в философии быть не должно. Но попадались и тексты, которые буквально завораживали. Навскидку: декартовские «Рассуждения о методе», двухтомник Юма, Локк почти весь, подборка статей Мамардашвили (машинописных, с едкими ремарками отца на полях); «Человеческое познание» и «Почему я не христианин» Рассела. Также взахлёб читала античных авторов: Аристотеля, Лукреция, Сенеку, Боэция. (Благодаря Боэцию поняла, как можно упиваться автором, не соглашаясь с ним. Надо всего лишь притвориться на время чтения, что соглашаешься.)

Несчётное число раз перечитывала диалоги Платона: в старых, пахучих изданиях с пространными комментариями, в сочных, вычурных переводах — с оборотами вроде «немало говорил нынче в мою пользу» и «не шумите, о мужи афиняне», со всеми лирами, Алкивиадами, игральными черепками. «Апологию Сократа» я знала наизусть. Прибежав из школы, пока отец ещё был на работе, забиралась к нему на стол и декламировала в окно: «Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался этим и боялся этого…» Представляла перед собой насупленное сборище бородатых мужчин в хитонах. Отец поймал меня однажды за этим занятием. Я, не слезая со стола, с жаром начала расписывать, как здорово было бы жить в Древней Греции, не то что в нашей убогой современности, и что уж я бы уговорила Сократа не пить настойку цикуты, если б там жила. Отец посмеялся и объяснил, что в Древней Греции я бы рожала детей и варила чечевичную похлёбку, а философия обрывочно доносилась бы до меня из мужской половины дома, где мужи-афиняне возлежали бы среди чаш с разбавленным вином и грезили о мальчиках с первым пушком на губах.

Учебник с Верой Кукушкиной, разумеется, я тоже знала чуть ли не наизусть — и диалоги, и пояснения. Писала к нему нескончаемые продолжения в общих тетрадках, вводила новых персонажей из числа одноклассников и отцовских знакомых. Некоторые из моих диалогов отец даже давал студентам; можете себе представить, как я этим гордилась!

На философские факультеты всегда идут самые наивные или самые отчаянные, а в то время, когда я закончила школу, такой выбор профессии вообще казался то ли эпатажем, то ли безумием. Но я о других вариантах даже не думала. Чтобы не слыть папенькиной дочкой, поступила в МГУ. Сознательно выбрала специальность «Философ-преподаватель»: без изысков, без каких-либо перспектив профильного трудоустройства вне вузовских стен. Отец робко пытался меня образумить, но куда там.

Как и всякий юный энтузиаст, без разбору обчитавшийся книжек, я пришла в университет с пылкой кашей в голове (махровый позитивизм + невнятный дуализм, а прочее вообще не подавалось определению). Но главное, я пришла туда со специфическими представлениями о том, как делается философия. Разумеется, мой отец всю жизнь был академическим философом; он прекрасно знал, что пресловутый поиск благородных истин, когда он вообще происходит в университетах, происходит среди политики, бюрократии, интриг, предрассудков, жалких амбиций, мелочных обид — среди элементарной косности и глупости, наконец. Всё это мало касается первокурсников, но, к сожалению, есть ещё и вузовская рутина, конвейерное обучение выхолощенным абстракциям. К такому я была совершенно не готова. После многолетней сократовской педагогики на дому сама идея «академической философии» казалась мне бессмысленной. Я читала заумные статьи и толстые книжки, я даже представляла, как их можно писать. Но больше всего мне хотелось бродить у меняльных лавок на афинском рынке и распутывать концептуальный бардак в головах рядовых граждан. Я была уверена: только такой философией стоит заниматься. Всё остальное — магические пассы над остывшим трупом.

Сдав четыре сессии, я бросила МГУ и на десять лет вернулась в Петербург. В ту осень, когда Вы познакомились с Верой Кукушкиной, это время казалось мне «потерянным десятилетием». Первый год я вообще просидела на кассе в «Доме военной книги». Все знакомые перевалили экватор, а я выбивала чеки, краем глаза читала Макса Фрая и чувствовала себя тупой недоучкой.

В конце концов я взяла справочник абитуриента, выписала на полоски бумаги все факультеты СПбГУ, кроме философского, скомкала, бросила в вязаную шапочку и вытянула факультет психологии. Поступила и проучилась все пять лет, без троек и без особого рвения, если не считать курс Алабердова по психологии сознания. Я на тот момент уже усвоила, что только дурак или гений берётся за все проблемы сразу, но ещё надеялась оказаться гением, а потому считала, что копаться в чём-то одном мелко. Алабердовская психология сознания везде упиралась в философию сознания, и под конец курса меня осенило: так вот он, тот самый вопрос, ради которого не стыдно сузить горизонты.

Во-первых, поняла я тогда, решение проблемы сознания, каким бы оно ни оказалось, автоматом снимет целый выводок вопросов в онтологии, хорошенько проветрит теорию познания, перетряхнёт этику, так или иначе повлияет вообще на всё — от физики до теологии. Во-вторых, решить эту проблему классическими философскими методами никак не возможно. Химеры вроде «личности», «самости» или «свободы воли» разгоняются простыми логическими выкладками, но с сознанием такой номер не проходит — как его ни называй, оно всё равно себе существует. Чтобы справиться с ним, нужна когнитивная психология, нужна нейрофизиология, нужна физика — нужен, короче говоря, необъезженный зверь по имени «междисциплинарный подход».

Через год после встречи с Вами эти мысли привели меня в Майнц, но тогда они остались последним рецидивом интереса к научной карьере. Я не пошла в аспирантуру и ни единого дня не проработала психологом. Ещё на втором курсе психфака я окончила курсы массажистов и стала заниматься тем, чем занималась Вера Кукушкина.

Постепенно моя клиентура пустила корни и разрослась. Может быть, Вы помните: Вера рассказывала, что небедные дамы не могут устоять перед скромной массажисткой с хорошей дикцией, питерской пропиской, высшим образованием и элементарными знаниями психологии. Я могла купить себе всё, в чём нуждалась. Помогала отцу ездить на конференции, которые не мог оплатить факультет. У меня не было никакого стимула заниматься чем-то иным.

Так я прожила до лета 20… года. Работала, подучивала языки, почитывала случайную литературу на тему сознания. Трудно сказать, как долго тянулась бы такая жизнь по инерции, если бы в августе того года я не влюбилась.

Подробности банальны. Мы познакомились на свадьбе моей подруги. Он казался красивым и нестандартным. Темнил о своей биографии. Важно одно: месяц спустя, в конце сентября, он исчез. Как выяснилось позже, просто уехал: компания предложила ему место в Москве, он согласился, снял там жильё и укатил, не сказав ни слова никому из питерских знакомых. В один прекрасный вечер бабьего лета я пришла на Таврическую, где он жил в корпоративной квартире, и мне никто не открыл дверь. Я несколько раз звонила ему — он не брал трубку; я слала сообщения — он не отвечал. Недели две я была в состоянии, которое Вам хорошо известно. Меня и раньше бросали, один раз очень болезненно, но от меня никто не исчезал.

На этом фоне у меня разболелся зуб. Я несколько дней терпела. Потом одна из моих дам отменила сеанс в последний момент, когда я уже ехала к ней. Я поняла, что это мой шанс сходить к зубному. Попросила водителя остановить на Комендантской площади. Я много раз видела Вашу клинику из маршрутки.

В регистратуре мне сказали, что у врача Ветренко есть окно на одного пациента без предварительной записи. Я согласилась подождать двадцать минут. Пока ждала, девушки открыли мне карточку и ввели в базу данных. У каждого есть свои маленькие иррациональные бзики; один из моих заключается в нежелании раздавать направо и налево своё настоящее имя. Базы данных в коммерческих и государственных организациях — необходимое зло, но я не люблю с ним мириться. Я была уверена: если и вернусь в эту клинику, то максимум раз или два. В таких случаях я всегда берегу своё имя. Сейчас у меня в запасе с десяток произвольных имён и фамилий, но тогда, в Петербурге, я чаще всего представлялась Кукушкиной Верой Платоновной.

Вы, наверное, помните, что я расплакалась у Вас в кабинете, потому что у меня не было с собой денег. Вы внесли за меня всю сумму, и мы встретились на той же неделе, чтобы рассчитаться. С первой минуты нашей встречи было ясно, что Вы хотите со мной спать. Однако я согласилась пообедать с Вами, потому что была голодна, и в любом случае не позволила бы Вам напроситься на новую встречу. Во время обеда вы чем-то меня удивили; к сожалению, не помню, чем именно. Может быть, сказали меньше истёртых пошлостей, чем я от Вас ожидала. Может быть, как-то внятно отреагировали на мой рассказ о проблеме сознания.

Хорошо помню другое: на лице у Вас было написано большими буквами, что Вы женаты, но очень надеетесь, что речь об этом не зайдёт, потому что если зайдёт, то придётся врать, а врать как бы нехорошо. Я не видела повода быть с Вами Татьяной Бельской. А потом, когда Вы удивили меня, было поздно. В Ваших глазах я была уже не просто Верой Кукушкиной; я была аспиранткой философского факультета, апостолом профессора Бельского, нервной исследовательницей тайн сознания.

Хуже того, я поняла, что роль эта мне дико нравится. Смутно помню, что я тогда ела (в какой-то блинной мы сидели?), но помню, как вилка в моей руке дрожала от эйфории. Впервые за много дней я даже краешком мысли не думала о человеке, который исчез от меня в Москву. Думала только, что и дальше хочу быть аспиранткой профессора Бельского, хочу писать диссертацию о трудной проблеме сознания, хочу быть взбалмошной и академичной одновременно, — особенно если требуется для этого всего лишь врать какому-то случайному человеку, который поверит во что угодно, пока есть надежда затащить тебя в постель.

Тогда я спросила Вас в лоб, кем работает Ваша жена. Не помню, что творилось при этом у меня в голове, но могу представить: «Если домохозяйка, если пиарщик, если рекламщик, если всё-таки отсутствует, тогда никаких нравственных дилемм. Побуду пару месяцев Верой Кукушкиной в жизни отдельно взятого стоматолога». Несмотря на тридцать лет жизни и книжек, я, как видите, полагала, что люди бывают разного сорта. Одни явно заслуживали лжи, другие не заслуживали её ни при каких обстоятельствах, а сортировали себя все сами — по профессиональному признаку.

Хорошо помню выражение почти детской обиды на Вашем лице: мол, ну об этом-то зачем? Потом Вы признались, теперь уже к моему огорчению, что жена у Вас ветеринар. Профессиональный признак не давал желаемого результата, но оставалась возможность, что Ваша жена просто неверно себя отсортировала. Я спросила что-то вроде: «Правда? Ветеринар? Случайно не Лена Ветренко? Из Института ветеринарной биологии?» Клюнув на это, вы сообщили мне, что нет, её зовут Полина и работает она в маленькой ветеринарной клинике на Бухарестской. «Недалеко от дома», — обронили Вы.

Дня три я гадала, что же проще: ехать выяснять сорт Вашей жены, с неизвестным исходом, или сразу искать другого любовника для Веры Кукушкиной. Снова и снова прокручивала в уме список Ваших достоинств: 1) неглупый, но и не семи пядей во лбу, 2) нестрашный, но и не в моём вкусе, и при этом 3) женатый, 4) трусоватый, 5) в меру обходительный, 6) уже ест меня глазами, 7) уже вовсю косится на мои ноги. В конце концов рассудила, что Вы слишком точно вписываетесь в роль — жаль упускать. Оставалось только надеяться, что Ваше жена не вызовет у меня ни симпатии, ни уважения, ни сожаления.

Не помню, сколько прошло дней, прежде чем я выбралась к Полине. Помню только, что всё это время получала от Вас СМСки с шуточками и комплиментами, ни к чему не обязывающими, и отвечала в том же духе. Когда я входила в клинику на Бухарестской, как раз пришло очередное сообщение. Прочитать его сразу я не успела — к Полине записалась на половину второго, не рассчитала дорогу и уже опаздывала минут на пять. Полина встретила меня у входа, в комнатке, где у них была зооаптека. Она удивилась, что я одна, без четвероногого друга, но провела прямо в смотровую. Там, если Вы помните, больше и некуда было проводить, в их крошечной клинике.

Я представилась Татьяной Бельской. Рассказала свою легенду, нарочито абсурдную: что я физиолог и что беру интервью у практикующих ветеринаров, поскольку пишу диссертацию о предельной скорости падения кошек — с целью постичь страшную тайну их завидной способности валиться с пятого этажа и, отряхнувшись, бежать дальше. Полина внимательно слушала меня, улыбаясь одними глазами, но под конец расхохоталась. Насмеявшись, посоветовала мне с моим научруком посмотреть разгадку в интернете, а в сэкономленное время заняться чем-нибудь «по интересам». Добавила, что предельная скорость средней кошки («в условиях земной гравитации») составляет чуть меньше сотни км/ч. Остальное я не помню. Сама Полина уверяет, что вкратце изложила мне всё, что должен знать образованный котовладелец о выравнивании тела при помощи хвоста, об амортизирующих свойствах кошачьих лап, а также об отношении контактной площади лап к массе тела.

Полина не оправдала моих гнусных надежд. Передо мной сидела обаятельная, умная, спокойная женщина, которая знала своё дело и обладала хорошим чувством юмора. Под конец она пожелала мне удачи в выборе новой темы. Она сказала даже, что мне не нужно платить за консультацию, раз уж я отняла у неё всего пятнадцать минут, да ещё и повеселила, а других посетителей на это время всё равно не было.

Я поблагодарила её и, кажется, поднялась, чтобы уйти, когда вспомнила про Ваше сообщение. Не знаю, помните ли Вы его: «Природа моего сознания мне не известна, но предназначение очевидно — устремляться мыслью к Вам, Вера». Я достала телефон и пробежала глазами Ваши слова, пока Полина стояла рядом, терпеливо улыбаясь. Я поняла, что не могу просто взять и уйти от неё с этим. В моей голове образца 20… г. всё выглядело предельно просто: Полина была человеком первого сорта, а значит, никто не имел права ей врать — и уж точно не потенциальный любовник Веры Кукушкиной, вроде Вас. Я прочитала сообщение вслух. Я сказала, кто автор. Я попросила прощения за ложь и вполголоса объяснила настоящую причину своего визита.

Хорошо помню, что Полина восприняла это совершенно спокойно, разве что перестала улыбаться. По её предложению, мы вышли на улицу, где нас не могли подслушать её коллеги. Во дворе, у гигантской кучи листьев на обочине проезда, поёживаясь от ветра, я подробно рассказала Полине про наш обед, зачитала все Ваши СМСки, призналась, что планировала эпизодически спать с Вами и морочить Вам голову, пока не надоест. Полина куталась в плащ, накинутый поверх белого халата, кивала и, возможно, не говорила ни слова — во всяком случае, я не помню. Помню, как я сказала всё, что могла сказать, и долго вглядывалась ей в лицо, опасаясь то ли истерики, то ли агрессии. Вглядывалась, пока не услышала: «Мне нравится ваш план, Таня».

Позже, когда мы с Полиной встречались в другой обстановке, она, конечно, много рассказывала. О Викторе, которого ради Вас бросила. О Лене, с которой Вы продолжали встречаться два с лишним года после свадьбы. О брезгливом равнодушии, которое Вы чередовали с простым равнодушием. О беременности, из-за которой она не ушла от Вас, когда в первый раз собиралась уйти. Хотите других подробностей — спросите у неё сами. Мне, по большому счёту, было всё равно, почему Полина Вас ненавидит. Она хотела напоследок сделать Вам больно, а я хотела побыть полноценной Верой Кукушкиной. Наши интересы совпадали.

Знакомая Полины, Ира с какой-то грузинской фамилией, уезжала на полгода в США и сдавала комнату в центре, которую купила незадолго до того. Так Вера Кукушкина поселилась на улице Радищева. Первые три месяца оплатила я; весной, уже по возвращении хозяйки, Полина доплатила остальное. Я не жила на Радищева постоянно, хотя и старалась ночевать не меньше трёх раз в неделю. Полина появлялась по вечерам, если удавалось отвезти дочку бабушкам-дедушкам. Она бы честно сказала Вам, что ездит к подруге, но Вы ничего не спрашивали.

Хозяйка оставила жильё в идеальном порядке, что, разумеется, было не к лицу Вере Кукушкиной. Из едва обжитой комнаты деловой девицы, улетевшей доучиваться в Бостон, мы соорудили берлогу сумасбродной аспирантки философского факультета. На наше счастье, хозяйка даже обои не успела переклеить, не говоря уже о евроремонте, да и мебели у неё было совсем немного: безликий шкаф, половинка стола от прежних владельцев, офисный стол из «ИКЕИ», несколько стульев оттуда же. Стол из «ИКЕИ» мы временно перетащили к соседу дяде Гере; новые стулья выменяли у него же на старые — расшатанные и поцарапанные. Затем я выпросила у отца письменный стол из его кабинета — тот самый, на котором декламировала в детстве «Апологию Сократа». (Божилась отцу, что через три месяца верну, но стол развалился, когда мы в марте спускали его по лестнице.) Полина нарыла где-то антикварный компьютер с Windows 95. Знакомые охотно сплавили мне старый диван вместе с накидкой и подушками (хозяйка Ира спала на стимулирующем матраце, который сворачивался и убирался в шкаф). Последний штрих внёс дядя Гера, причём по собственной инициативе. Так и вижу, как он просовывает голову в дверь и говорит: «Девушки, я тут журнальный столик бесхозный подобрал на рынке. Не хотите принять в ансамбль?»

Подготовив декорации, мы написали сценарий Вашего романа с Верой Кукушкиной. Целый вечер сидели с Полиной за половинчатым столом, вооружившись календариками. Старались обсудить всё до мельчайших подробностей. Общий план до сих пор помню назубок:

11 декабря. Кофе на Кирочной, секс, выдача ключей.

19 декабря. Секс. Массаж. Разговоры о юности.

26 декабря. Предпразднование НГ. Секс. «Как всё складывается в жизни». Философия.

14 января. Чай с вареньем и дядей Герой, без секса (сказать, что месячные).

16 января. Кофе в кафе у чёрта на куличках (максимум полчаса, потом «надо бежать»). Только философия.

18 января. Секс. Романтический глинтвейн допоздна. Разговоры о детстве.

21 января. Встреча срывается в последний момент по туманной причине.

23 января. Чай с вареньем без секса. Плохое настроение («не надо меня сегодня целовать»). Очень много философии.

28 января. Секс, много страсти. Очень хорошее настроение. Простуда. Разговор о будущем.

4 февраля. Пропажа без вести. Перчатки, забытый мобильник. Через неделю поменять замок. Отвезти обратно папин стол. Принести мебель от дяди Геры. Навести порядок в комнате. Всё.

Если не считать развалившегося стола, всё прошло, как по нотам. Дата в дату, сцена в сцену. Только под занавес Вера Кукушкина отошла от сценария и пропала на день раньше срока.

Третьего февраля (если помните, был понедельник) Полина взяла отгул на вторую половину дня. В районе часа мы встретились с ней на Радищева, чтобы ещё раз проговорить детали грядущей развязки. Тогда, под занавес, речь впервые зашла о Швеции; Полина привезла целую пачку листовок с рекламой курсов скандинавских языков. Помню, сначала она ошарашила меня заявлением, что передумала с Вами разводиться. Увидев смятение на моём лице, тут же успокоила: на то есть шкурные соображения.

Полина резонно предполагала, что после Веры Кукушкиной прежняя жизнь встанет Вам поперёк горла. Вы захотите удрать из клиники, где Вы впервые увидели Веру, из города, где Вы с ней встречались, от памяти, которая будет душить Вас по поводу и без повода. Иными словами, встряска Верой Кукушкиной могла подвигнуть Вас на какие-то действия (по выражению Полины, «сдвинуть его с задницы»), и эту деятельную энергию следовало направить в мирное русло. Полина рассказала, что всегда мечтала переехать в Швецию, а шведам не хватает зубных врачей в провинции, они приглашают специалистов из Восточной Европы, и она не раз заговаривала с Вами об этой возможности, но Вы огрызались или не обращали внимания. Той зимой Полина поняла: чтобы информация о Швеции отложилась у Вас в сознании, она должна исходить из источника, который имеет для Вас хоть какое-то значение. Полина позвонила Березиной, заведующей Вашей клиники. Судя по всему, Березина ценила Вас как стоматолога, но испытывала к Вам сильную антипатию и потому охотно согласилась посоветовать Вам работу в Швеции. Она выполнила своё обещание в конце января.

Тогда же, за несколько дней до исчезновения Веры Кукушкиной, Полина подобрала в подъезде Вашего дома листовки с курсами скандинавских языков — как часто бывает, распространитель сунул часть листовок в ящики, а оставшуюся кипу просто бросил сверху. Помню, я захлопала в ладоши, когда Полина рассказала, зачем привезла листовки. Реклама шведского языка в комнате Веры Кукушкиной казалась мне гениальным ходом.

Всю спецоперацию мы называли «Мишкина любовь». Затея с переездом в Швецию была практическим ответвлением «Мишкиной любви», но, в силу своей важности, требовала отдельного наименования. Полина предложила «Хоть шерсти клок». Я тоже что-то придумала, ещё более злое, и мы сидели на диване, по уши довольные собой. Смеялись, ждали чая и были счастливы, пока не позвонили Вы и не сообщили, что готовы заехать вне графика.

Полина держала руку в промежутке между сиденьем и боковой стороной дивана. Я забыла предупредить её, что там в одном месте из ткани торчит лопнувшая пружина. Когда я, сделав большие глаза, показала Полине Ваше имя на экране телефона, она дёрнулась от неожиданности и разодрала основание ладони. Отчётливо помню, как она морщилась и зажимала кровь другой рукой, пока я говорила с Вами, а потом сказала что-то вроде «импровизация — залог успеха» и, встав с дивана, стала методично ронять капли крови на пол. Поначалу я была против (помню, даже повысила голос): во-первых, мне казалось, что кровь на полу вынудит Вас обратиться в милицию; во-вторых, я опасалась, что Вы увидите свежий порез на руке Полины и задумаетесь. Полина заверила меня, что связываться с милицией у Вас не хватит смелости в любом случае, а чтобы Вы хоть что-то заметили, нужно пойти к дяде Гере и сунуть всю руку по локоть в станок для изготовления ключей.

(Полина оказалась совершенно права и в том, и в другом: пластырь на её ладони Вы увидели только под конец недели. Она объяснила, что накануне поранилась на работе.)

Прокапав дорожку в сторону двери, Полина пошла смывать кровь на кухню — там у хозяйки комнаты хранилась аптечка с перевязочными материалами. Я кое-как затолкала лопнувшую пружину в толщу дивана, чтобы причина кровотечения не казалась слишком банальной; затем раскидала по видным местам листовки с языками. На одном из них обвела шведский жирным синим овалом. В общей сложности, я разложила в комнате семь листовок.

Через неделю я вернулась на Радищева вместе с другом, чтобы поменять замок. Шесть листовок нетронуто лежали на своих местах; седьмая была свёрнута вчетверо. Вы начали писать записку Вере на оборотной стороне («Не заст»), но, видимо, передумали и, свернув, оставили листовку на столе.

Несколько месяцев Полина тщетно ждала результата. Она регулярно заговаривала с Вами о работе за границей, она так и сяк вплетала в разговор Швецию, но реакция была нулевой. В начале осени Полина пришла к выводу, что операция «Хоть шерсти клок» потерпела фиаско. Мы просчитались. То ли что-то переоценили (собственную хитрость? Вашу память? Вашу любовь к Вере Кукушкиной?), то ли недооценили (Вашу невнимательность? шок? инертность? неприязнь к Березиной?). Как бы то ни было, Полина сообщила мне, что уйдёт от Вас ещё до Нового года, и мы встретились, чтобы отпраздновать это решение.

Именно тогда, в качестве последнего средства, я предложила ей «найти» в Ваших вещах сложенную вчетверо листовку, причём чистую, без «Не заст» — чтобы облегчить Вам процесс вранья. Полина отнеслась к этой идее скептически, но я убедила её, что, в крайнем случае, Ваш мозг откорректирует воспоминание о листовке, т. е. Вы «вспомните», как брали её с собой и как хотели что-то написать, но передумали, так и не начав. (Это одно из базовых свойств человеческой памяти: мы помним не то, что было, а что «должно» было быть.) Я даже предлагала для верности обвести шведский овалом, хотя на Радищева Вы и держали в руках экземпляр, где овала не было. На такую корректировку прошлого Полина всё-таки не решилась, и правы, в итоге, мы оказались обе: Вы уехали в Швецию и без овала.

Вот, собственно, и всё. Если Вы испытываете именно то, что кажется мне наиболее вероятной реакцией на подобные откровения, я могу посочувствовать Вам. Однако я не собираюсь просить у Вас прощения. За прошедшие восемь лет я перестала сортировать людей и считать правду самостоятельной ценностью в контексте человеческих отношений, но моё отношение к Вам и к Полине не изменилось. Я знаю, что за это время Полина стала счастливей, и у меня есть основания полагать, что Вы не стали намного несчастней. Ваша дочь вырастет в благополучной стране среди открытых, приветливых людей. А если вернуться на восемь лет назад, уравнение становится ещё проще: Полина хотела отомстить Вам; я хотела побыть Верой Кукушкиной; Вы хотели спать с привлекательной пациенткой. Каждый получил то, что хотел.

В то же время, я в определённом долгу перед Вами. Пока я была Верой Кукушкиной, пока пила чай с вареньем на улице Радищева и донимала Вас эпистемологией и Витгенштейном, я поняла, что хочу заниматься только наукой — каждый день, с утра до вечера, как бы глубоко для этого ни пришлось залезть в академическое болото.

Кроме того, я косвенно обязана Вам выбором своего нынешнего университета. Вы наверняка помните, что в мае 20… года попали в аварию и пережили кратковременный «выход из тела». Вероятно, Вы помните и то, что несколько недель были не в себе, причём до такой степени, что однажды ночью, плача от страха, рассказали о своём выходе из тела Полине. Она, как могла, успокоила Вас, и позже пересказала мне Ваше описание случившегося. Именно тогда я заинтересовалась философской интерпретацией аутоскопии и других глобальных нарушений схемы тела. Зарывшись в эту тему, я неизбежно вышла на Томаса Метцингера и Майнцский университет. Всё то лето я корпела над заявкой, проверяла и перепроверяла грамматику, засыпала над словарями, тужилась наполнить каждую строчку гениальностью, отослала документы буквально за день до крайнего срока, и таки выиграла стипендию на двухгодичную магистерскую программу в Майнце. По окончании программы мне предложили остаться на кафедре в качестве аспиранта.

И это не всё. Я напрямую обязана Вам решимостью уехать из Петербурга.

Сразу же после исчезновения Веры Кукушкиной я постриглась, перекрасила волосы и стала чаще носить очки вместо контактных линз. Я полностью сменила гардероб. Для перестраховки я даже бросила клиентку, жившую недалеко от Вашей клиники. Поначалу я совершенно не боялась; напротив, заметала следы с удовольствием. Конспирация казалась мне продолжением спектакля — как будто в трагикомедии о любви дантиста Миши к Вере Кукушкиной случился шпионский поворот. Я выбирала причёску и новую одежду так же, как обставляла комнату на Радищева: с творческим азартом, шутя и ни секунды не сомневаясь, что это всего лишь игра — моя собственная игра по моим же правилам.

Игра кончилась в мае, на улице Савушкина. Я приехала туда навестить институтскую подругу, которая куковала дома со сломанной ногой. По дороге зашла в магазин, чтобы купить ей продуктов.

Не знаю, насколько отчётливо Вы помните нашу встречу на крыльце. Я помню, что в первые секунды была довольна собой. Десятки воображаемых столкновений с Вами не прошли даром: лицо и голос повиновались мне беспрекословно, я контролировала свои шаги, я контролировала свои руки, и даже сердце колотилось не особенно сильно. Но головокружение от успехов длилось недолго. Вы бросились за мной, перешли на крик, и я поняла, что в бесчисленных репетициях этого момента не учитывала самого главного: я больше не контролировала Вас. У меня больше не было ни кнута, ни пряника, ни дипломатического статуса незнакомки — ни одного рычага, чтобы управлять Вами.

Оказалось, что нет никакого спектакля. Оказалось, что всё происходит на самом деле: некрасиво, непредсказуемо и совсем не смешно. На Савушкина я впервые испугалась того, что сделала. От Вас тогда удалось отделаться, но страх увязался за мной, и от него отвязаться было невозможно. Я не докатилась до полноценной паранойи (для этого у меня, вероятно, слишком крепкая психика), но изо дня в день ловила себя на том, что избегаю определённых районов города, пугливо озираюсь на улицах и кормлю знакомых нелепейшими отговорками, только бы лишний раз не выходить из дома. К середине лета я поняла, что больше не могу жить с Вами в одном Петербурге. Кто-то из нас должен был уехать. Вы не желали переселяться в шведскую провинцию, а значит, удрать предстояло мне. При всех моих способностях, при всей моей благородной тяге к науке, при всём стыдливом желании доказать отцу и миру свою гениальность, — я бы не сочиняла свою заявку с таким остервенением и не впечатлила бы майнцских старцев до такой степени, если бы меня не подстёгивал банальный страх новой встречи с Вами.

Спасибо Вам за Вашу роль в моей жизни.

Удачи.

Татьяна Бельская».

Таня в последний раз сохранила текст и закрыла его, не перечитывая. Выключила компьютер. Сорвала с себя очки. Минуты две или три измождённо сутулилась на стуле, сжав горящие веки. Сходила в туалет. Почистила зубы — сначала нитью, потом пастой, машинально перекладывая щётку из руки в руку, чтобы не оставалось запущенных мест. Выпила стакан воды. Прошла в свою крошечную спальню с узким окошком, за которым кончалась ночь. Там рухнула на матрас и, уже лёжа, вытащила из-под себя одеяло, покрытое танцующими слонами, бесцветными в темноте.

Нетрудно догадаться, что Таня накроется этим одеялом и проспит как минимум до полудня. Очевидно, что она встанет, съест апельсин, сделает себе эспрессо и сядет перечитывать то, что написала ночью. Вполне предсказуемо, что ей не понравится написанное. Не ясно лишь, насколько сильно.

Внесём ясность: не понравится совершенно. Дочитав, Таня закроет файл «Миша», отправит его в корзину и тут же удалит из корзины всё содержимое. Потом она пойдёт делать себе тост с яйцом, а ещё через два месяца успешно защитит диссертацию, так и не увидев Полину Вальгрен ни в аудитории, ни в Майнце, ни в своей оставшейся жизни.

А жизнь у неё будет долгой и успешной. В частности, через восемьсот сорок четыре дня после очистки корзины с файлом «Миша», фотография Тани размером в четверть полосы окажется в шведской газете Dagens Nyheter, которую, вместе со страшным таблоидом, выписывает коммунальная стоматологическая поликлиника населённого пункта Мура, чтобы посетителям было чем убить время. Справа от фотографии будет рецензия на книгу And Then I Saw My Back: Out-of-Body Experiences and the Problem of Consciousness. Внизу будет интервью с автором (Tanya Belsky). Как обычно, газета будет лежать на столике напротив регистратуры, под парадным портретом бурого медведя кисти местного художника.

Тут же вот в чём дело. Вечером, по окончании приёма, врач Mihail Vetrenko иногда садится в кресло у этого столика, вытаскивает газету Dagens Nyheter из-под таблоида и листает её минут пятнадцать. А иногда не листает — сразу идёт домой есть пиццу Mio (sic) и смотреть сериалы, из которых трудно почерпнуть полезные сведения о женской психологии.

Теперь читайте внимательно. Если он сядет и пролистает, то купит абонемент в спортивный зал, перестанет жрать что попало и сбросит 17 килограммов, потому что иначе ему стыдно будет не то что показаться Татьяне Бельской на глаза, но даже письмо ей написать. В спортивном зале он познакомится с добрыми шведскими мужиками, через них встретит шведскую ровесницу с двумя детьми и доживёт с ней до преклонного возраста, потому что откровения Татьяны Бельской при долгожданной встрече в Берлине скатятся с него, как с гуся вода.

Если же не сядет и не пролистает, то проживёт на полтора года дольше среднего российского мужчины и умрёт бобылём от сердечной недостаточности, с нетронутой памятью о любви к Вере Кукушкиной.

Взвесили? Выбор за вами. Практикуйте свободу воли.