Личность Карла V, как политика и человека, вызывала и вызывает неослабевающий интерес не только у историков, но и писателей, политиков, философов. Современники оставили немало его живописных портретов и письменных характеристик. Венецианец Контарини так описывал императора, которому в ту пору исполнился двадцать один год: «Его императорское Величество среднего роста, не очень большого и не очень маленького, цвет лица скорее белый, чем розовый, глаза близорукие, взгляд тяжелый, но не жестокий, не строгий… Он весьма религиозен, довольно справедлив, без каких бы то ни было пороков, без того стремления к наслаждениям, которые свойственны молодым людям. Он не имеет склонности к общественным делам и времяпрепровождению в советах, в которых нужно прилежно заседать. Он малоприветлив и скорее скуп, чем щедр. Он скорее молчалив и очень скромен…» Другой венецианец Марине Сануто описывал Карла V как человека маленького роста, с узким длинным лицом, острой бородой, слегка сутулой фигурой и с постоянно открытым ртом. С годами перечисленные физические недостатки стали еще более заметными. Хотя портреты Карла V, созданные в 40-х гг. XVI в. великим итальянским художником Тицианом Вечеллио, явно льстят императору, однако, глядя на них, нельзя все же не заметить апатию на лице государя и его усталые глаза. На одном из портретов Карл изображен в рыцарских доспехах верхом на коне в сражении при Мюльберге (24 апреля 1547 г.). Это скорее парадный портрет, нежели батальное полотно: император позирует, а не участвует в боевых действиях. Да и Тициан не был при Мюльберге, далеком от его родной Венеции, и писал императора в своей мастерской. На картине французского художника Клуэ запечатлены император, французский король Франциск I и римский папа Павел III в Ницце в июне 1538 г. после подписания мирного договора. Карл V выглядит почти мальчиком по сравнению с мощным Франциском, даже поза у него какая-то неуверенная, но не в росте дело. Гай Юлий Цезарь тоже не отличался мощным телосложением, к тому же он был лысым; и совсем уж хрестоматийным будет пример с Наполеоном 1-й ростом мал, и жиденькая прядь волос на голове. Но сколько в портретах Наполеона величия! Внешность Карла V была невыразительной, он не обладал величественной осанкой властителя мира, хотя, пожалуй, именно при нем идея мировой империи казалась не столь химерической, как в последующие столетия. Императору не были чужды простые человеческие слабости. Он, например, очень любил изысканные и острые яства, в результате чего страдал желудочными заболеваниями и подагрой, которые в конце концов свели его в могилу. Хотя Карл не был столь любвеобилен, как многие монархи его эпохи, его все же нельзя назвать в этом отношении абсолютно безгрешным. Карл имел несколько внебрачных детей, один из которых, знаменитый полководец Дон Хуан Австрийский, вошел в историю, прославившись своими победами, в частности, 7 октября 1571 г. испано-папско-венецианский флот под его командованием нанес сокрушительное поражение турецкому флоту в морском сражении при Лепанто.

Карл V был истинным космополитом. Он, видимо, не ощущал своей принадлежности к какой-либо одной национальности: ему было равно легко находиться среди фламандцев, немцев, французов, итальянцев или испанцев. В этом, конечно, сказалось воспитание будущего императора при космополитическом брюссельском дворе его тетки Маргариты, правительницы Нидерландов, куда мальчик попал после того, как его отец Филипп Красивый внезапно умер, а мать потеряла рассудок (отсюда ее прозвище — Хуана Безумная). Брюссельский двор продолжил традиции блестящего Бургундского дома, наследником которого являлся Карл и который так хорошо описан голландским историком И. Хёйзингой в классическом труде «Осень средневековья». Во всяком случае, Карл V везде был своим, и это счастливое свойство его характера вполне соответствовало идее католической европейской империи, которую он настойчиво осуществлял в течение нескольких десятилетий.

После Второй мировой войны, в период создания Европейского экономического сообщества и зарождения идеи единой Европы, в политике Карла V стали видеть чуть ли не прообраз европейской интеграции, а самого императора оценивать как «отца Европы». Особенно много литературы на эту тему появилось в конце 1950-х гг. к 400-летию со дня смерти Карла V. Если раньше его называли, вкладывая, впрочем, в эти слова разный смысл, «последним императором средневековья», то теперь Карла V нередко именуют предтечей современного федерализма. Но подобная модернизация носит поверхностный характер, поскольку интеграция Западной Европы в наше время происходит прежде всего в экономическом плане, а замыслы Карла V лежали исключительно в политической сфере.

Карла V нередко называют последним истинным императором в мировой истории и последним католическим императором (действительно, он был последним государем, которому на голову императорскую корону возложил папа римский), а также олицетворением единства Испании и католической церкви, поскольку его идеалом было духовное единство.

В XV в. было окончательно сформулировано понятие «Священная Римская империя германской нации». Это длинное и громоздкое название мало соответствовало действительности, ибо Рим являлся столицей папства, а германские императоры не являлись полными суверенами в своих собственных владениях, исключая лишь наследственные земли. Да и само избрание того или иного императора зависело от воли и интересов коллегии из семи курфюрстов, формировавшейся из числа наиболее крупных светских и духовных феодалов Германии.

Единства между князьями и императорской властью не могло быть еще и потому, что Габсбурги в силу своих имперских устремлений пытались лишить князей их политических привилегий, но, не выражая национальных интересов, не получали поддержки тех слоев, которые более всего были заинтересованы в национальном единстве, т. е. бюргерства и рыцарства. Вместе с тем, не подчинив своей власти Германию, Габсбурги не могли рассчитывать на создание европейской империи.

Обычно идею создания универсальной католической державы приписывают канцлеру императора (с 1518) итальянцу Меркурино ди Гаттинаре, поклоннику идей Данте и Эразма Роттердамского. В 1490 г., двадцати пяти лет от роду, Гаттинара получил степень доктора права в Туринском университете. Затем герцог Савойский Карл I привлек его к себе на службу. А в 1508 г. Гаттинара прибыл в Нидерланды в составе свиты вдовы Карла I Маргариты Австрийской, ставшей правительницей Нидерландов. Но когда Гаттинара получил должность канцлера, линия Габсбургов на создание универсальной европейской монархии уже вполне определилась. Подготовка к избранию Карла Габсбурга императором началась задолго до 1519 г., собственно, все действия его деда императора Максимилиана I были подчинены одной цели — любыми средствами создать империю и обеспечить императорскую корону своему внуку Карлу. Причем империя создавалась фактически без крови, при помощи типично средневекового метода политики — династических браков, в основе которого лежало чисто феодальное представление о династической природе государства. Недаром в те времена возникла поговорка «Пусть воюют другие, ты же, счастливая Австрия, заключай браки».

«Последний рыцарь средневековья», как часто и не совсем обоснованно его называли, изображался обычно в двух ипостасях: либо как немецкий патриот, политик, восстановивший германскую империю, либо как основатель австрийской государственности, — кстати, в этих оценках скрыто противоречие. Государь, на триумфальной повозке которого красовались слова «Как на небе солнце, так на земле император», конечно же, не отличался скромностью в своих политических планах, и даже если сделать скидку на непомерное тщеславие Максимилиана, претензии его достаточно очевидны. Именно при нем имперские традиции Карла Великого, Отгонов и Штауфенов [8]расцвели с новой силой, кристаллизовавшись в идею универсальной монархии Габсбургского дома. По существу, Максимилиан I заложил основы империи Карла V и создал ось Вена-Мадрид (т. е. установил связь между австрийской и испанской ветвями дома Габсбургов), в сфере влияния которой находились Старый и Новый Свет. На этом пути он в пятнадцатилетней борьбе утвердил свое бургундское наследство, а затем права на императорскую корону, господство в Италии, притязания на вакантные испанскую, чешскую и венгерские короны. Цель, достижению которой должны были служить все доступные средства (разделы наследственных владений, войны, браки), заключалась в создании христианской мировой империи. Империя представлялась как грядущее «царство Божие» на этом свете. Однако в будущем Европу ожидало совсем другое — не объединение в единую христианскую монархию, а развитие национальных государств и религиозный раскол. «Austria erit in orbe ultima» («Австрия будет в мире высшей»), — писал отец Максимилиана император Фридрих III, и сын свято следовал его завету.

Брак Максимилиана с Марией Бургундской, дочерью герцога бургундского Карла Смелого, заключенный в 1477 г., положил начало европейскому могуществу Габсбургов, но в 1482 г. Мария умерла, и 16 марта 1494 г. Максимилиан женился на Бианке Марии Сфорца, наследнице герцогов миланских, вследствие чего он впоследствии предъявлял претензии на Милан. Но поскольку Милан был своего рода «воротами в Италию», Максимилиан расширил свои притязания до обладания всей Италией. Овдовев во второй раз, он женился на Анне Венгерской — в результате этого брака у Габсбургов появились претензии на чешскую и венгерскую короны, но при этом неизбежным становилось военно-политическое столкновение с Турецкой империей, граничившей с Венгрией.

С Максимилиана начинается широкое использование немецких ландскнехтов (буквально — «земельных стражей») в качестве наемников. Первоначально ландскнехтами называли солдат, охранявших порядок в пределах отдельных немецких территорий. Но затем Максимилиан стал нанимать их для своих военных кампаний. Ландскнехты использовались им также для подавления народных волнений в городах Фландрии в 1488 г., а затем в войне против венгерского короля Матиаша Корвине (Хуниади) в 1490 г.

Войны с Францией начались вскоре после получения Максимилианом бургундского наследства. Французская монархия стремилась использовать недовольство нидерландских городов установлением власти Габсбургов и поддерживала их выступления против Максимилиана. 16 февраля 1485 г. Максимилиан был избран римским королем (9 апреля в Аахене состоялась коронация), но после того как в битве при Босуорте в августе того же года погиб союзник Максимилиана, английский король Ричард III, и королевская власть перешла в руки Генриха VII Тюдора, соотношение сил стало изменяться в пользу французской монархии, чем не преминули воспользоваться фландрские города.

В конце концов 12 мая 1488 г. в Брюгге был заключен договор, согласно которому чиновники Максимилиана I не должны были взимать чрезмерные налоги с жителей нидерландских городов, что, по существу, являлось торжеством права последних на сопротивление централиза-торской политике Габсбургов. Все эти события должны были показать Максимилиану и его преемникам силу нидерландского бюргерства.

Еще одной задачей Фридриха III и его сына являлось укрепление своих позиций на восточных границах Империи. В поисках союзников против Венгрии, где на королевском троне после Корвина оказались польские Ягеллоны, старый император пытался установить хорошие отношения с турецким султаном Баязидом II и великими московскими князьями. Фридрих III даже предлагал Ивану III династический брак своего племянника маркграфа Альбрехта Баденского с одной из великих княжон. Однако Иван III, который, по официальной московской версии, вел свое происхождение от византийских императоров, ответил, что женихом для его дочерей может быть только сам Максимилиан. И уже 18 июля 1490 г. об этом начались переговоры, которые вел прибывший в Москву Георг фон Турн. Но 7 ноября 1491 г. был заключен Пожонский (Пресбургский) мир, по условиям которого Венгрия переходила к Владиславу Ягеллону, женившемуся на вдове Матиаша Корвина.

Максимилиан, кроме контрибуции в 100 тысяч венгерских гульденов, получал право наследования Венгрии в случае отсутствия потомков у Владислава по мужской линии, поэтому его перестал интересовать союз с Московским государством и он прекратил с ним всякие сношения. Вообще подобные повороты, вызванные соображениями политической выгоды, были характерны для Максимилиана.

С начала 90-х гг. XV в. наиболее важным для Максимилиана становится комплекс политических проблем, связанных с Итальянскими войнами (1494–1559). Война за Бретань, в которую вмешался будущий император, стремясь как можно больше навредить французскому королю Карлу VIII, закончилась победой французской монархии. Герцогство фактически было присоединено к Франции. Война за бургундское наследство истощила военные и финансовые ресурсы Максимилиана. В результате в 1493 г. между Карлом VIII и Максимилианом был заключен мир в Санлисе, который дал возможность первому сосредоточить усилия на подготовке похода в Италию. Максимилиана же отвлекли от внешнеполитических дел важные события — смерть отца, Фридриха III, последовавшая 19 августа 1493 г., вступление на императорский престол и организация защиты границ Империи от турок, так как летом 1493 г. Якуб-паша с 10 тысячами турок разбил отряды хорватов в Хорватии и Крайне. Хотя турки в течение последующего десятилетия не совершали враждебных действий против Империи, подобная возможность не исключалась.

Начавшийся в сентябре 1494 г. итальянский поход Карла V IIIугрожал Максимилиану I не только потерей герцогства Миланского, но и утратой влияния на Италию в целом. Характерна фраза императора, определявшая его итальянскую политику: «Не хочу Италию, принадлежащую мне, отдавать в другие руки». Поэтому он поспешил начать с противниками Франции, прежде всего с Испанией, переговоры, завершившиеся созданием в марте 1495 г. Священной лиги. Однако для ведения активных военных действий требовалось много денег. На Вормсском рейхстаге 1495 г. Максимилиан потребовал от князей и сословий Империи 150 тысяч гульденов на военные расходы и еще 150 тысяч в счет предполагавшегося имперского налога. Но князья думали иначе и составили оппозицию проводимой Максимилианом реформе, направленной на их подчинение имперским властям.

Габсбургско-испанское династическое содружество стало реальностью после того, как в 1497 и 1498 гг. умерли испанский наследный принц Хуан и принц Мигуэль Португальский, сын испанской принцессы Изабеллы и португальского короля Мануэля. Таким образом, сын Филиппа Австрийского и испанской принцессы Хуаны, Карл, родившийся 24 февраля 1500 г., становился реальным претендентом как на испанскую, так и на германскую корону. Это было особенно важно для Максимилиана, поскольку после неожиданной смерти Карла VIII новый французский король Людовик XII (1498–1515) предъявил претензии Орлеанской ветви Валуа, к которой он принадлежал, на Миланское герцогство. К тому же времени стало окончательно ясно, что все попытки возвести самозванца Перкина Варбека, объявившего себя чудесно спасшимся Эдуардом V (сыном Эдуарда IV, тайно убитым по приказу Ричарда III), на английский престол оказались напрасными. Начались сложные и запутанные переговоры с французской и английской коронами о заключении династических браков. В качестве супруги для Карла Габсбурга сначала рассматривалась кандидатура старшей дочери Людовика XII Клод, однако вскоре Максимилиан прервал переговоры с французами и обратился к англичанам, предложив Генриху VII выдать за Карла принцессу Марию. Все эти переговоры заранее были обречены на неудачу, так как преследовали одну-единственную цель — ввести в заблуждение как английского, так и французского монарха: на самом деле Максимилиан и не собирался заключать брак своего внука ни с одной из этих претенденток. Кстати, искусство ведения подобных переговоров впоследствии перешло по наследству от Максимилиана I к Карлу V. Когда, казалось бы, переговоры успешно завершались и требовалось только подписать достигнутое соглашение, Максимилиан, а впоследствии и его внук выдвигали новые условия или выражали свое несогласие с условиями другой стороны. В итоге переговоры прекращались, а Габсбурги выигрывали необходимое для них время.

Заботы о воспитании достойного престолонаследника не оставляли Максимилиана. В декабре 1514 г. он вывел Карла из состояния опеки, и тот стал самостоятельным владетелем в бургундских землях, в том числе и в Нидерландах.

Вторжение французских войск во главе с новым королем Франциском I в Италию и их блестящая победа в битве под Мариньяно 13–14 сентября 1515 г. над непобедимой до того времени швейцарской пехотой (нанятой императором) не просто осложнили ситуацию, но и должны были еще больше усилить стремление Максимилиана передать императорский трон своему внуку. Тем более что после смерти Фердинанда Арагонского в 1516 г. под властью Карла оказался, кроме Кастилии, еще и Арагон, и шестнадцатилетний Габсбург стал испанским королем. Теперь габсбургская пропагандистская машина заработала на полную мощь. Христианство, Римская империя, немецкая нация, успехи императора и его дома рассматривались в официальных государственных документах как воплощение идеи христианского государства, уходившей корнями в Августинов «град Божий» [9]и в «монархию» Данте [10].

Начало такому государству было положено еще в 1477 г. браком самого Максимилиана с дочерью бургундского герцога. Поскольку в качестве приданого Максимилиан получил графство Франш-Конте, возник очаг напряженности в отношениях с Францией. В результате этого брака Максимилиану достались и Нидерланды, экономически наиболее развитая область Западной Европы. Женив своего сына Филиппа Австрийского на дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской Хуане, Максимилиан рассчитывал закрепить за Габсбургами и испанскую корону, так как у испанских монархов не было наследников по мужской линии. Когда Филипп умер, единственным претендентом на испанский престол стал его сын Карл. Обладание Испанией и ее американскими колониями было очень важно для осуществления замыслов Максимилиана, и поэтому он еще при жизни развернул подготовку к избранию Карла императором Священной Римской империи. Понятно, что прежде всего необходимо было склонить на свою сторону большинство курфюрстов, однако в отношении их следовало действовать очень осторожно и дипломатично, поскольку любые попытки укрепления императорской власти наталкивались на неистребимый княжеский сепаратизм.

Возможно, почувствовав приближение смерти, Максимилиан I на исходе своей не очень долгой жизни (он прожил 59 лет) решил ускорить кампанию по избранию императором своего старшего внука. Оно должно было стать логическим завершением всей той сложной подготовительной работы по созданию универсальной европейской монархии, которую в течение нескольких десятилетий проводил старый император.

Предвыборная ситуация была очень сложной, ибо на титул римского императора претендовали сразу три монарха: Карл Испанский, Франциск I и английский король Генрих VIII. Впрочем, последний имел незначительные шансы на успех. Соперничество развернулось между Францией и Габсбургами. При этом речь шла не просто об избрании очередного императора, но и о том, как сложится в дальнейшем соотношение сил в Западной Европе. Предвыборная борьба между претендентами, по сути дела, сводилась к указаниям, кому, сколько и что обещать, причем французский король все чаще старался продемонстрировать свою щедрость. Курфюрсты откровенно набивали себе цену. Чтобы одолеть Франциска I, Габсбургам пришлось привлечь как можно больше финансовых средств. Казна Максимилиана была всегда пустой, и он вновь, как и в былые годы, обратился к южно-немецким и антверпенским банкирам. И тут главную роль сыграли Фуггеры, владельцы торгово-ростовщической компании, которые с избранием Карла получали доступ к богатствам Нового Света, к рудникам Испании, могли полностью контролировать деятельность антверпенской фондовой биржи. Фуггеры, заинтересованные в проведении Габсбургами наднациональной политики, предоставили Максимилиану I долгосрочные займы. Так родился их союз, ставший важным фактором не только политической жизни Германии, но и международных отношений XVI в.

12 января 1519 г. Максимилиан I умер по пути из Инсбрука в Вену (согласно его желанию, он был похоронен в Брюгге рядом с первой женой Марией Бургундской). Предвыборная борьба обострилась. Звон золота начинал сильнее ласкать слух курфюрстов, и они становились более требовательными к претендентам на императорскую корону. Наконец, курфюрсты собрались во Франкфурте. Выбранным считался тот кандидат, кто получал большинство из семи голосов. 29 июня утром, после мессы, пятеро из них отдали свои голоса за Карла, ставшего императором Священной Римской империи под именем Карла V. Якоб Фуггер имел, конечно, право написать императору в 1523 г.: «Известно, и из этого не делается тайны, что Ваше Величество без моего участия не могло бы получить императорскую корону». Из суммы в 900 тысяч гульденов, полученных Карлом от различных банкирских домов для подкупа курфюрстов, Фуггеры дали 543 585. Но в награду за это они надолго завладели доходами главных духовно-рыцарских орденов в Испании — Алькантары, Калатравы и Компостелы. В общем итоге выиграли и Габсбурги, и Фуггеры, а в известной степени и немецкие князья.

В связи с этим возникает вопрос: до какой степени Карл V был защитником Испании? Ведь из почти 40 лет своего царствования в качестве испанского короля он провел в этой стране не более 16 лет.

Едва Карл был избран императором, как в Кастилии вспыхнуло восстание «комунерос» (1520–1522). Попытки Габсбургов полностью лишить Испанию самостоятельности сразу же натолкнулись на сопротивление широких кругов населения. Восстание было подавлено. В Испании утвердилась власть крупных грандов, тяготевших к Габсбургам. Многочисленные испанские идальго нашли себе занятие, приняв участие в Итальянских войнах и в грабеже колоний в Америке. Инквизиция занялась изгнанием морисков [11]и искоренением ересей.

Действия Карла V в отношении Франции диктовались отнюдь не соображениями защиты от французской агрессии. Франция не могла угрожать непосредственным вторжением ни Испании, ни тем более Австрии. Спор с Францией шел главным образом из-за Италии, где обе стороны стремились установить свое господство, и из-за гегемонии в Европе, на которую тогда больше претендовали Габсбурги, чем Франция. Но для успешного ведения войн против Франции необходимо было подчинить германских князей, особенно тех, кто рассчитывал на ее помощь, и обуздать начавшуюся Реформацию. Одним из первых практических шагов в этом направлении стало изгнание в 1519 г. силами Швабского союза, главой которого был Карл V, франкофильского герцога Вюртембергского из его владений и издание в мае 1521 г. Вормсского эдикта, запрещавшего распространение лютеранства. Затем император начал войну против Франции.

В этом же русле находилось стремление Карла V превратить римскую курию в идеологический рупор своей политики. Доказательством серьезности подобных намерений являлось избрание папой римским под именем Адриана VI воспитателя императора кардинала Утрехтского (папа Лев X скоропостижно скончался 16 декабря 1521 г.). Причем сам Карл V на словах обещал способствовать избранию папой лорда-канцлера Англии кардинала Вулси, но сделал все для того, чтобы избрали его собственного ставленника, лицемерно заверив потом разобиженного Генриха VIII и самого Вулси в своей полной непричастности к этому событию.

Начиная войну против Франции в 1523–1524 гг. в союзе с Англией и королем Наварры Карлом Бурбоном (бывшим коннетаблем, т. е. главнокомандующим французской армией, удаленным от двора Франциском I и перешедшим на сторону императора), Карл V предполагал провести широкие наступательные действия с трех сторон на территории Франции (особо оговаривалось, что английская корона получит земли, которые она потеряла во Франции в результате Столетней войны). Карл V и его советники сумели использовать в своих целях честолюбивые планы английского короля. Но когда после поражения французов в битве при Павии 24 февраля 1525 г. и пленения Франциска I (в результате чего перевес сил в европейской политике оказался на стороне Габсбургов) дело дошло до прямого требования Генриха VIII отдать ему часть территории Франции, Карл V отказался выполнить свое обещание, поскольку совершенно не хотел усиления Англии.

Битва при Павии и Мадридский мир занимают особое место в военной и политической судьбе Карла V и заслуживают отдельного рассказа. Канва событий была такова. В 1523–1524 гг. кампания против Франции должна была развиваться по следующему сценарию: Карл V наступает с 46-тысячной армией из Нарбонна в северном направлении, Генрих VIII с 22-тысячным войском высаживается между Кале и устьем Сены, а Карл Бурбон с 10 тысячами немецких ландскнехтов присоединяется к императору. Пока союзники разворачивали свои войска, французская армия во главе с Франциском I вторглась в Италию и спутала их планы. Тем временем еще одна французская армия под командованием Баяра собиралась на границах Шампани и Пикардии. До зимы 1525 г. военные действия не приносили успеха ни одной из сторон. В течение трех лет войска Франциска I без видимых результатов стояли под стенами мощной крепости Павия. В военно-стратегическом отношении эта осада не была оправданна, т. к. лишала французскую армию мобильности, а императорским войскам, напротив, позволяла свободно перемещаться по территории Италии. Тем не менее Франциск I упорствовал в своем стремлении стяжать лавры покорителя Павии и, стянув к крепости значительное количество войск, возглавил осадные действия.

Бессмысленная и безуспешная осада неприступной крепости явилась тем начальным пунктом, который привел к целому ряду серьезных неудач. Французы упустили много времени, наверстать которое не представлялось возможным.

Ошибки Франциска I были учтены имперскими войсками. Они не могли не использовать его затруднительное положение. Неожиданно подошедшая к Павии армия Бурбона ударила французам в тыл, осажденные предприняли вылазку, в результате которой французская армия оказалась окруженной, а Франциск I попал в плен.

Однако Карл V не смог воспользоваться результатами победы. Платить солдатам было нечем. В Германии шла Крестьянская война. Англия после отказа Карла V удовлетворить территориальные претензии Генриха VIII стала склоняться к союзу с Францией. К тому же не так-то просто было принудить французского короля (несмотря даже на его пленение) прекратить борьбу с императором. По всем нормам рыцарского кодекса чести, которого Карл V придерживался, нельзя было долго держать в плену царственную особу. Императора беспокоило мнение феодальной Европы. Вначале Франциск I находился в Италии, а затем, в июне 1525 г., французского короля перевезли в Испанию, в Мадрид. Сразу же по прибытии Франциск I получил письмо от Карла V, в котором император выражал радость по поводу переезда своего пленника в Испанию и уверенность, что это ускорит заключение мира между ними. Послание императора было изысканно вежливым, в духе рыцарской куртуазности, он обращался к французскому королю как к своему брату. Но условия мира, предлагавшиеся Карлом (отказ Франции от претензий на итальянские земли и прав на Бургундию, а также заключение брака между французским королем и сестрой императора Элеонорой), были совершенно неприемлемыми для Франции.

В конце концов 13 января 1526 г. Франциск I согласился на все требования императора и дал рыцарскую клятву никогда не выступать против него. Однако своим приближенным французский король заявил, что и дня не будет соблюдать эту клятву. Мадридский мир во Франции так и не был ратифицирован. В апреле 1526 г. после принесения присяги на верность императору Франциска наконец освободили из плена, причем он оставил в качестве заложников двух своих сыновей.

Едва Франциск пересек границу, он приступил к осуществлению подготовленных французскими и итальянскими дипломатами планов создания антигабсбургской коалиции. 22 мая 1526 г. образовалась Коньякская лига, в которую вошли Франция, папа Климент VII, Венеция, Генуя, Флоренция и Милан. Но военные действия лиги, в которой главную роль играли итальянцы, были вялыми, что дало возможность Карлу V собрать в Германии армию в 12 тысяч ландскнехтов под предводительством Фрундсберга и послать ее в Италию. Объединившись с остатками армии Бурбона, отряды Фрундсберга сняли осаду с Милана и двинулись на юг. В феврале императорская армия подошла к Болонье, а 15 марта между лигой и императором было подписано перемирие. Папа Климент VII как официальный глава лиги объявил о ее роспуске. Но мир не наступил.

Наемники в армии Карла, которым не выплатили жалованье, подняли мятеж. Бурбон и Фрундсберг решили направиться к папской столице и потребовать от папы выплаты контрибуции. Рим не имел средств для немедленного удовлетворения этого требования, и 6 мая 1527 г. ландскнехты штурмом овладели городом. Папа с кардиналами укрылся в замке Св. Ангела, откуда с отчаянием взирал на начавшуюся вакханалию грабежа и насилия, во время которой не щадили даже церкви. В сентябре того же года через Рим проходили отряды сторонника Карла V кардинала Помпео Колонны, который заставил папу подписать выгодное для императора перемирие и обязательство выплатить за свое освобождение выкуп в 400 тысяч дукатов. Денег у папы не было, и он обратился к генуэзским банкирам, обещав в качестве выплаты долга передать им право на сбор десятины в Неаполитанском королевстве. Но выполнять условия перемирия Климент VII не спешил и вскоре бежал в Орвието.

Разгром Рима произвел большое впечатление на современников, многие из которых справедливо полагали, что теперь папа пойдет на примирение с Карлом V. Они обратили внимание на то, что в действиях немецких ландскнехтов, набранных преимущественно в лютеранских княжествах Германии, сказалась ярость протестантов, громивших вавилонскую блудницу — Рим.

Климент VII еще несколько месяцев провел в Орвието, пока император, убедившись, что папская казна пуста, не простил ему долг. Хотя Климент VII и выразил Карлу V «глубочайшую» благодарность за это, он не спешил открыто примкнуть к Габсбургам и пошел на сближение с императором лишь после ряда поражений французов в Италии в 1528 г.

29 июля 1529 г. был подписан Барселонский мир, по которому папа обязывался предоставлять имперским властям четвертую часть доходов курии на борьбу с еретиками и пропускать через земли папского государства войска императора в любое время года. В следующем году в Болонье (а не в Риме, как того требовала многовековая традиция) папа короновал покорителя Италии Карла V коронами германского императора и римского короля.

По условиям заключенного в августе 1529 г. в Камбре мира Империя признавала права Франции на Бургундию, но Франция отказывалась от своих притязаний на Италию, Фландрию и Артуа. Она обязывалась также оказать императору помощь в борьбе с турками. Французы вынуждены были подписать Камбрейский мир, однако Франциск I отнюдь не собирался выполнять его условия. И все же этот мир стал началом установления диктата Габсбургов в Италии. Неаполитанское королевство и герцогство Миланское были объявлены владениями испанской короны. Габсбурги стали фактическими хозяевами Италии: папа, Савойя, Монферрат, Мантуя и Феррара признали себя их вассалами. Франция сохранила за собой только Пьемонт. Но заключение мира в Барселоне и Камбре не могло полностью удовлетворить Карла V. Назначив на ноябрь 1530 г. коронацию в Болонье (после 1527 г. он опасался появляться в Риме), император стремился к тому, чтобы на этой церемонии присутствовали короли Англии и Франции, что, по мнению Карла, должно было продемонстрировать всему миру признание его первенства среди монархов Европы. Но короли, разгадав замысел Карла V, отказались прибыть на коронацию.

В своей кипучей политической деятельности Карл V не знал покоя. Еще не успели засохнуть чернила на перьях, которыми были подписаны договоры в Барселоне и Камбре, как над Империей нависла турецкая угроза.

18 августа 1529 г. эрцгерцог Австрийский Фердинанд отправил из Линца к императору своего агента с сообщением о приближении турок к Вене. Фердинанд еще за три месяца был предупрежден о походе турецкой армии и не только собрал свои австрийские войска, но и обратился за помощью к императору и немецким князьям. Благодаря вовремя подоспевшим подкреплениям и правильно организованной обороне австрийцы благополучно выдержали осаду: в октябре турки, не имевшие возможности продолжать осадные действия в преддверии зимы, отошли на зимние квартиры. Но турецкая угроза еще не миновала.

Турецкая империя достигла вершины своего могущества при Сулеймане I Кануни (Законодателе), известном в европейской традиции как Сулейман Великолепный, и это неизбежно столкнуло ее в военном противостоянии с державой Карла V.

В начале 1520-х гг. турки последовательно захватили Белград, затем и остров Родос, а в конце августа 1526 г. нанесли сокрушительное поражение венгерской королевской армии, причем сам король Венгрии Лайош II, родственник Габсбургов, погиб.

Карл V, в сущности, ставил в своей политике турок и немецких князей — сторонников Реформации на одну доску. И в этом его позиция была близка позиции папской курии. Римские папы, начиная еще со второй половины XV в., многократно обращались к западноевропейским монархам с предложениями помириться между собой и присоединиться к «крестовому походу» против турок под эгидой папства. Габсбурги тоже пытались возглавить борьбу против турок, надеясь сделать ее средством подчинения европейских монархов своей универсалистской политике. Нередко папство оказывало императору поддержку в этом стремлении. Так, прогабсбургский папа Адриан VI в 1522 г. призывал Франциска I примириться с его противниками — Карлом V и Генрихом VIII. Порой император подстегивал папство к активным действиям. Например, в октябре 1525 г. Карл V указывал своему послу в Риме герцогу де Сессе, что крестовый поход против турок имеет целью прежде всего защиту испанских интересов в Африке, и поэтому следует уговорить папу Климента VII дать согласие на его проведение.

В письмах к Генриху VIII император неоднократно подчеркивал, что готов обратить оружие против турок, если к нему присоединятся английский и французский короли. Обвиняя французского короля в вероотступничестве и контактах с Османской империей, Карл V сам вовсе не гнушался связей с персидскими шахами-мусульманами из династии Сефевидов — Тахмаспом и Измаилом, боровшимися с турками за преобладание на Ближнем Востоке. В августе 1525 г. в ответ на предложение шаха Измаила совместно выступить против турок Карл дал согласие, а затем, в 1529 г., и сам послал подобное же предложение в Исфаган. В 40-х гг., чтобы развязать себе руки для подавления оппозиционных немецких князей-реформаторов и для ведения войны против Франции, император одобрил открытие переговоров между турками и эрцгерцогом Фердинандом, считая, что эти переговоры могут принести много неудобств французам. И в мае 1545 г. в Стамбул для ведения мирных переговоров был отправлен императорский посол Герхард Вельтвик. Мир был заключен, поскольку обе стороны нуждались в нем: турки вели длительную войну с персами, кроме того, начались серьезные волнения среди покоренных народов.

Для противостояния туркам Карлу V и Фердинанду, конечно, требовалась помощь немецких князей — важнейших поставщиков наемников в армии императора. Князья же пытались использовать нужду Карла V в солдатах для того, чтобы вырвать у него уступки политического характера. Помощь против турок они, особенно курфюрсты саксонские, увязывали с вопросом о свободе вероисповедания. Естественно, что Карлу V, несмотря на сильное желание расправиться с Реформацией в Германии, приходилось считаться с настроениями князей. Тем более что он был уже информирован о начавшихся в 1525 г. тайных переговорах о заключении военно-политического союза между Францией и Османской империей. При этом Франциск I 21 октября 1529 г., словно соревнуясь с императором в лицемерии, заявил на аудиенции послам Карла V, что желает участвовать в походе против турок. В марте 1547 г., уже находясь на смертном одре, французский король признался, что подписание мира в Камбре в августе 1529 г. явилось удобным случаем нанести удар в спину императору в союзе с турками. Английский король Генрих VIII в ответ на предложение оказать помощь Карлу V в борьбе против турок заявил, что сделает это лишь после того, как будет достигнуто всеобщее согласие между христианскими монархами. В этих условиях Карлу V, разумеется, не оставалось ничего другого, как пойти на компромисс с немецкими князьями на Аугсбургском рейхстаге в 1530 г.

Император стремился использовать турецко-персидские войны для ослабления турецкой экспансии и превращения Западного Средиземноморья в своего рода внутреннее море Испании, из которого французам не было бы выхода ни на восток, ни на запад. Осенью 1535 г., пока Сулейман вел войну в Двуречье, император совершил удачный рейд против турецкого вассала, тунисского бея Мюль-Хасана. Этот успех был ударом по французам, заключившим в том же году договор о капитуляциях с Османской империей. Но Карл V не смог до конца осуществить свое намерение — вытеснить корсаров Хайреддина Барбароссы, вассала Сулеймана I, с североафриканских баз. Неудачная война 1536–1538 гг. с Францией, закончившаяся выдворением императорских войск из Прованса, почти свела на нет успех, достигнутый в Тунисе. Мир между Карлом V и Франциском I, заключенный в июне 1530 г. в Ницце при посредничестве папы Павла III, мечтавшего о союзе католических государей для борьбы с Реформацией, не имел далеко идущих последствий. Стороны примирились лишь внешне в силу истощения военных и финансовых ресурсов. К тому же 28 сентября 1538 г. объединенный папско-венециано-испанский флот в составе 200 галер и 100 боевых кораблей потерпел поражение от турок в битве при Превезе.

Карл был вынужден вести борьбу на два фронта, так как Франциск и Сулейман, связанные договором о капитуляциях, действовали сообща. Фердинанд не имел возможности оказывать сколько-нибудь существенную поддержку военно-политическим мероприятиям императора. В Западном Средиземноморье активно действовали тунисские корсары Хайреддина Барбароссы, корабли которых нередко стояли на рейде во французских портах. Чтобы разгромить их базы в Алжире, император организовал в 1541 г. большую экспедицию, но значительная часть габсбургской армии погибла от жажды и болезней, а многие корабли были уничтожены бурей. В апреле 1543 г. армия Сулеймана была готова переправиться через Дунай и двинуться из Венгрии на Вену. Но это войско, главной силой которого была кавалерия, не могло долго воевать в условиях враждебной и опустошенной им же территории. Поэтому турки отошли. В конечном счете Карл V и Сулейман I заключили мир (1545), однако это не означало полной нейтрализации турок, ибо в случае прекращения войны с персами они вновь могли угрожать империи Габсбургов. Уже в разгар военных действий против протестантских князей Германии в апреле 1547 г. император писал датскому королю Кристиану III, что выступлениями князей могут воспользоваться турки.

Именно немецкие князья сорвали планы Карла V по созданию универсальной католической империи. Не подчинив своей власти Германию, как уже говорилось, император не мог воплотить свой замысел. С самого начала Реформации (1517) Германия раскололась на два лагеря, причем не только в идеологическом, но и в политическом отношении, поскольку на стороне Реформации оказался ряд крупных немецких князей. Реформация была не только выступлением против идеологического, экономического и политического диктата римской католической церкви, но в известном смысле политическим движением, направленным против универсалистских планов Габсбургов. Религиозное движение стало, по сути дела, знаменем территориальной независимости, под которое встали позднее и некоторые католические князья, выступившие против Габсбургов и папства.

Чтобы подчинить германских князей своей власти, Карл V пытался использовать Швабский союз, который поставлял императору ландскнехтов, изгнал герцога Вюртембергского, подавлял наиболее опасные выступления восставших крестьян. Формально союз распался после Крестьянской войны, но Карл V не прекращал попыток восстановить его в начале 30-х гг., а затем и в 1547 г. Без помощи императора князья вряд ли смогли бы подавить крестьянские выступления. Однако впоследствии они отплатили Карлу черной неблагодарностью, так как их стремления к сепаратизму только усилились. Для борьбы против германских протестантов Карл V попытался даже использовать свергнутого в 1523 г. датского короля Кристиана II, который после неудачных переговоров с немецкими князьями и английским королем обратился за помощью к императору.

В июне 1530 г. состоялся Аугсбургский рейхстаг, ставший важной вехой в отношениях между Карлом V и немецкими князьями. Они представили на рассмотрение императору составленные в весьма умеренном духе статьи «Аугсбургского исповедания», провозглашавшего свободу веры. Карл долго совещался с католическими прелатами и князьями. Те были непреклонны, хотя сам император склонялся к компромиссу: для войн с турками ему нужны были солдаты из протестантских княжеств. В результате долгих обсуждений был подготовлен ответ императора, составленный в достаточно энергичных, хотя и не слишком жестких выражениях. Карл обвинял князей в организации против него мятежей, настаивал на восстановлении монастырей, которые были ликвидированы в их владениях, и на созыве специального собора для решения вопроса о дальнейшей судьбе учения Мартина Лютера. Он надеялся, используя поддержку католического большинства, одержать верх над непокорными князьями и тем самым обеспечить себе надежный тыл в Германии, чтобы затем уже обрушиться на Францию. Поняв тактику императора, протестантские князья уклонились от ответа. Таким образом, главный вопрос рейхстага — о свободе вероисповедания — не был решен, но солдат для войны против турок Карл все же получил (40 тысяч пеших и 8 тысяч конных воинов).

Хорошо понимая, что Карл V не прекратит свои попытки подчинить их себе, ряд протестантских государей (курфюрст Саксонский, ландграф Гессенский и др.) в декабре 1530 г. создали в тюрингском городке Шмалькальден религиозно-политический союз, направленный против католических князей и императора. К ним присоединились некоторые города. Теперь Карлу V пришлось иметь дело с серьезной военно-политической оппозицией, действовавшей под религиозными лозунгами. Князья использовали нужду Карла в войсках для защиты границ Империи от турок и уже в апреле 1531 г. условием предоставления военной помощи откровенно поставили свободоволию не только на Северном море, но и на Балтике. Власти Любека попытались войти в союз с Англией, обещая помочь Генриху VIII стать датским королем. Английский монарх в то время находился во враждебных отношениях с императором, и Карл прямо писал в мае 1534 г. правительнице Нидерландов Марии Венгерской, что необходимо принять все меры, чтобы помешать осуществлению этих планов. Вскоре в Любеке произошел переворот, и идея Северного протестантского союза во главе с Англией не была реализована.

В июне 1538 г. Карл V стал инициатором создания еще одного политического союза, получившего название Католической лиги. Она была создана с целью объединения Империи и католических княжеств Германии для защиты католической веры.

В это же время в Ницце проходили переговоры между Карлом V и Франциском I. Они явились результатом усилий папы Павла III, мечтавшего о примирении императора и французского короля и объединении их сил в борьбе против Реформации и турок. Во время переговоров сложилась любопытная ситуация. Карл V и Франциск I настолько ненавидели друг друга, что не желали встречаться лично и обсуждали международные проблемы через посредничество папы. При этом Карл V и Павел III хотели вырвать у Франциска I согласие участвовать в военных походах против турок и протестантов. В свою очередь, французский король заявил о своих претензиях на Милан. Наконец, подписание мира в Ницце состоялось. На этой церемонии все-таки присутствовали оба монарха, что дало возможность французскому художнику Клуэ запечатлеть их вместе. На переднем плане картины изображены Франциск I и Карл V, а за ними стоит римский папа, истинный вдохновитель этого мира. Надо сказать, что старания Павла III оказались напрасными: хотя обе стороны договорились вести борьбу с турками и еретиками в Германии, дальше словесных деклараций дело не пошло.

Вскоре франко-габсбургские отношения снова стали ухудшаться. Противоречия, разделявшие участников мира в Ницце, оказались слишком глубокими. Полное примирение было возможно только при условии отказа Карла V от широких имперских замыслов, а Франциска I от планов утверждения гегемонии в Италии. Ни первый, ни второй не хотели уступать. В воздухе снова запахло войной. Поводом к ней стало убийство летом 1541 г. в Италии двух французских послов Чезаре Фрегозо и Антонио Ринкона.

Карл постарался расколоть Шмалькальденский союз, чтобы лишить его возможности оказать помощь Франции. Именно с целью ликвидации последнего летом 1538 г. император начал секретные переговоры с ландграфом Филиппом Гессенским, наиболее решительным из лидеров Шмалькальденского союза. Видя, что между его вождями не прекращается борьба за пальму первенства, Карл задумал вбить клин между ними и тем самым добиться своих целей. Одновременно агенты императора пытались с помощью различных уступок и обещаний привлечь на свою сторону курфюрста бранденбургского.

Кроме тайных переговоров, Карл прибег к прямому военному давлению на князей. Император давно стремился присоединить к своим владениям герцогство Клеве, расположенное на границе Нидерландов и Германии. Обладание им давало значительные стратегические преимущества. Сначала Карл хотел присоединить его с помощью династических комбинаций. Однако после того как это не удалось, император захватил Клеве, использовав военную силу. Обладание герцогством развязало Карлу руки для борьбы с протестантскими князьями. Постепенно перевес сил оказался на стороне императора.

Для достижения преобладания над князьями ему была необходима не только моральная, но и материальная поддержка римского престола. Однако в 1544 г. император и папа находились во враждебных отношениях. Попытки Павла III использовать императора в своих интересах и привлечь к борьбе против турок (хотя Карл в других ситуациях боролся с ними, но делал это исходя из имперских интересов, а не из стремления помочь папе) не увенчались успехом. Павел III в данном случае поддерживал Францию. Но вскоре наступление габсбургских войск там захлебнулось, и 17 сентября Карл V и Франциск I заключили мир в Крепи. Франция продолжала находиться в состоянии войны с Англией, начавшейся в июне 1544 г. Император искусно подогревал воинственный настрой Генриха VIII, так как продолжение англо-французского конфликта развязывало ему руки в Германии.

В 1545 г. специально по вопросу о борьбе с Реформацией в Германии был созван Тридентский собор. В отличие от Павла III, пытавшегося примирить все католические силы для борьбы с новым учением, Карл V стремился превратить этот собор в орудие политического давления на протестантских князей.

26 июня 1546 г. император и папа подписали договор, направленный против князей Германии, не придерживавшихся католического вероисповедания. Папа опубликовал буллу об освобождении от грехов всех, кто вступит в антипротестантский союз. Таким образом, Карл V и Павел III решили военным путем подавить протестантизм в Германии.

Кроме заключения этого союза, император совершил очень ловкий дипломатический ход. Карл V заметил и оценил честолюбие и способности молодого герцога Морица Саксонского, родственника лидеров Шмалькальденского союза (Иоганну Фридриху I он приходился племянником, а Филиппу Гессенскому — зятем). Иоганн Фридрих и Филипп держали Морица на вторых ролях, не давая ему выдвинуться. Мориц, человек энергичный и честолюбивый, стремился подчинить своей власти все саксонские земли и мечтал о титуле курфюрста. Воспользовавшись обострением отношений между Карлом V и протестантскими князьями, он предъявил Иоганну Фридриху I территориальные претензии. Тогда-то император и разыграл блестящую политическую комбинацию: обещал Морицу отдать часть владений Иоганна Фридриха I и даровать титул курфюрста. Переговоры в Праге завершились заключением 14 октября 1546 г. военно-политического союза между Морицем Саксонским и Фердинандом Австрийским (братом Карла), согласно которому Мориц обязывался вступить в войну на стороне Габсбургов через шесть дней после начала военных действий Фердинандом против Шмалькальденского союза.

Политическое чутье не изменило Карлу V. Он точно рассчитал момент начала войны против протестантов, оставшихся без поддержки Франции и Англии, ресурсы которых были истощены предшествующими войнами. Вскоре Мориц Саксонский начал активные действия, что позволило Карлу собраться с силами и, пока князья действовали разрозненно, достигнуть необходимого преимущества. К началу весны 1547 г. перевес сил оказался на стороне императора и Морица. 24 апреля войска Карла V без особого труда одержали победу над остатками армии Иоганна Фридриха в сражении при Мюльберге, местечке, расположенном севернее Дрездена по течению Эльбы. Это было первое сражение, в котором с обеих сторон действовали рейтары, вооруженные пистолетами. После победы при Мюльберге император произнес, перефразируя в католическом духе известное высказывание Гая Юлия Цезаря: «Пришел, увидел, Бог победил».

Одержать победу в этой войне, которая известна в истории как Первая Шмалькальденская, императору удалось благодаря умелым дипломатическим ходам, измене князьям Морица Саксонского и поддержке со стороны римского престола.

Павел III надеялся, что Карл, получив от него денежную помощь, ограничится подчинением протестантов католической церкви. Но действия императора показали ему, что тот остался верен своей идее универсальной католической империи, в которой папству отводилась второстепенная роль. И поэтому, не желая превращать церковный собор в орудие универсалистской политики Габсбургов, папа в 1547 г. под предлогом эпидемии чумы спешно перенес его заседания из Тридента в Болонью, подальше от Германии. Таким образом, Карл лишился крайне необходимой ему в тот момент поддержки римского папы. В августе император направил ему протест против переноса собора в Болонью, подчеркивая, что этого никак нельзя делать в то время, когда христианской религии угрожает опасность и уже принято решение о том, что совсем скоро все немецкие князья и епископы соберутся на собор в Аугсбурге. Однако собор в Болонье работал, а вернее, практически бездействовал, до 1562 г.

Несмотря на капитуляцию и пленение лидеров князей-реформаторов — сначала Иоганна Фридриха, а затем и Филиппа Гессенского, — полного подчинения протестантов императорской власти не произошло. Некоторые князья успешно сопротивлялись войскам Карла V, который, стремясь использовать свои успехи в войне, стал проводить чрезвычайно жесткую политику по отношению к ним. Она была провозглашена на рейхстаге в Аугсбурге и получила название политики Аугсбургского Интерима [12], т. е. периода перехода к католицизму.

Целью политики Интерима была ликвидация княжеского сепаратизма. Император безуспешно пытался также провести имперскую реформу, которая не удалась его деду Максимилиану I, и создать единый имперский суд и армию. Однако конечной целью Интерима Карл видел не объединение Германии, а подчинение Франции и, таким образом, установление собственной гегемонии в Европе.

На рейхстаге в Аугсбурге, который оказался самым продолжительным в XVI в., протестантские князья продолжали оказывать упорное противодействие императору. Без особого успеха для него проходило обсуждение вопроса о характере и функциях имперского суда. Большинство участников рейхстага высказывались за признание независимости Нидерландов от императора, что было для Карла совершенно неприемлемо: эти земли давали половину всех доходов империи.

Решениями этого рейхстага, на котором сторонники католицизма взяли верх, предусматривалось, что в течение определенного времени в протестантских землях будет постепенно восстановлена католическая вера. Для начала был провозглашен возврат семи таинств (лютеране признавали только два), восстановлены культ святых и судебная власть епископов, ликвидированные в ходе Реформации. В то же время возвращение в прежнюю веру еще не было полным: признавался, например, брак священников. Из дипломатических соображений Карл V выразил свое уважение протестантскому движению, однако реальные уступки протестантам были, конечно, незначительными. Это и определило последующие события.

Французская корона, разумеется, не могла остаться безучастной к политике императора. Подчинение князей Карлу V являлось угрозой для Франции. Баланс сил мог нарушиться в пользу императора. Новый французский король Генрих II (1547–1559), преследовавший протестантов у себя в стране, выступил против религиозной политикой Карла в Германии. Действиями императора были недовольны не только протестантские, но и католические князья, так как видели в них угрозу своей самостоятельности. Для обороны осажденного войсками Карла Магдебурга и зашиты протестантизма несколько князей составили заговор. К нему примкнул и Мориц Саксонский, считавший себя обделенным в результате Интерима, — его претензии на роль единственного саксонского монарха так и не были удовлетворены. 5 октября 1551 г. в Лохау князья во главе с Морицем решили начать войну против Карла V в союзе с французским королем. Император и раньше отдавал себе отчет в том, что, когда князьям нечего будет терять, они пойдут на заключение военно-политического (но не религиозного) союза с Францией. Но до сих пор ему удавалось предотвращать создание такой коалиции. Теперь же ситуация изменилась. Согласно заключенному 15 января 1552 г. в Шамборе договору, Генрих II обещал в течение всего времени ведения военных действий ежемесячно предоставлять князьям по 70 тысяч, а в первые два месяца — по 80 тысяч крон. За это французскому королю были обещаны епископство Мец, города Туль, Верден и Камбре. Договор не имел религиозных статей, что облегчало взаимодействие сторон.

20 марта 1552 г. последовал открытый разрыв между князьями и императором. Началась Вторая Шмалькаль-денская война. Войска князей совершили быстрый и неожиданный марш-бросок в Тироль. 19 мая Мориц Саксонский взял штурмом «ключ к Тиролю» — Эренбергский проход. Император, не ожидавший такого поворота событий, бежал из Инсбрука. 15 августа того же года Фердинанд Австрийский подписал в Пассау договор, отменивший Аугсбургский Интерим и предоставивший свободу Иоганну Фридриху I и Филиппу Гессенскому. Франция получила обещанные ей крепости. Однако Карл не признал этот договор.

Хотя война была проиграна, император не сдавался. Он попытался создать из числа своих сторонников в Германии несколько новых политических союзов. Сторонников у Карла было, однако, мало, так как все знали его планы создания универсальной монархии Габсбургов, а князья были заинтересованы в сохранении свой самостоятельности. Планы князей и императора решительно не совпадали.

В последние годы правления Карла V возобновилась борьба с Францией за Италию. Победы 1552 г. побудили Генриха II вмешаться в итальянские дела. На этот раз борьба развернулась за Сиену. Свои политические претензии на этот город предъявляли Медичи. Сиенская республика была давним союзником Франции. Карл V долгое время покровительствовал ей, но теперь, не желая усиления Франции, он предпочел отдать Сиену лояльному по отношению к Габсбургам Козимо Медичи. Кроме того, он рассчитывал, что с падением этого города французы потеряют последний предлог для своих интриг в Италии. После того как надежды Генриха II на помощь турецкого флота не сбылись, 17 апреля 1555 г. была подписана капитуляция Сиены. Франция утратила свое влияние на нее.

Стремясь всеми средствами реализовать идею создания универсальной монархии, Карл попытался втянуть в орбиту своей политики Англию. Для этого он воспользовался сложившейся в этой стране сложной политической ситуацией. В 1553 г. умер король Эдуард VI. Престол должен был перейти к его единокровной сестре Марии Тюдор, дочери Генриха VIII и его первой жены Екатерины Арагонской, воспитанной своей матерью в католическом и происпанском духе. Но глава протестантской партии герцог Нортумберленд, не желая, чтобы протестантская партия потеряла власть, женил своего сына Гилфорда Дадли на молодой правнучке Генриха VII, леди Джен Грей, и провозгласил ее королевой.

Карл V стремился к союзу с Англией, так как видел в нем решающую силу в войне с Францией и германскими княжествами. В этот момент все усилия габсбургской дипломатии были направлены на то, чтобы восстановить в Англии общественное мнение против Нортумберленда и тем самым расчистить дорогу для Марии. Борьба политических партий в Англии закончилась 19 июля 1553 г. восшествием на престол Марии. Она начала ревностно восстанавливать католическую веру. Ее позиция вызвала испуг у императора Карла. Еще ранее он, давая инструкции своему послу в Лондоне Симону Ренару, советовал ему убедить королеву в необходимости проявлять терпимость в вопросах веры. Главным для императора было не столько восстановление в Англии католицизма, сколько вступление ее в войну против Франции. Он понимал, что религиозная нетерпимость может помешать его расчетам. Английский парламент отказался отменить королевское верховенство над церковью. Скорее всего, в еще меньшей степени англичане были готовы дать согласие на вступление своего государства в войну.

У Карла появилась идея женить своего сына Филиппа на незамужней Марии (хотя английская королева была старше его на десять лет). Этот брак был для императора единственным способом втянуть Англию в войну с Францией и германскими княжествами. Симон Ренар, получивший соответствующие инструкции, начал часто бывать у королевы и при каждом посещении убеждал ее в необходимости вступить в супружеский союз с Филиппом. Наконец, 14 января 1554 г. было официально объявлено о браке Марии и Филиппа. Однако, согласно брачному договору, Филипп не имел права объявлять войну и заключать союзы без согласия Тайного Совета [13]. Брак Марии и Филиппа был непопулярен в Нидерландах, опасавшихся конкуренции англичан в торговых операциях. В Англии же испанский брак повредил и без того не очень широкой популярности Марии. Королева не отказалась от планов реставрации католицизма. Ее действия вызывали недовольство императора Карла, который предпочитал гибкую дипломатию, памятуя о своих главных целях в отношении Англии.

Внутренняя обстановка в Англии не благоприятствовала осуществлению планов императора. Недовольство политикой Марии в английском обществе было настолько сильным, что королева не рискнула поднять вопрос о вступлении Англии в войну против Франции. Карл V в главном для себя вопросе потерпел неудачу. Он оказался не в силах создать достаточно мощную коалицию против германских княжеств и Франции.

Решающий удар по попыткам Карла Габсбурга создать универсальную католическую монархию был нанесен так называемым Аугсбургским религиозным миром, заключенным в сентябре 1555 г. между католическими и протестантскими князьями Германии. Надежды на раскол среди князей не оправдались, и Фердинанд Австрийский, брат Карла и немецкий император, был вынужден на Аугсбургском рейхстаге 14 сентября 1555 г. объявить о своем согласии с принципами «Аугсбургского исповедания» 1530 г., провозглашавшего свободу вероисповедания. Был закреплен принцип «чья власть, того и вера», и Германия оказалась окончательно расколотой по религиозному признаку. Это означало усиление ее политической раздробленности, спасавшей отдельные княжества от поглощения наднациональной империей Карла V. Без подчинения Германии император не мог рассчитывать на победу над Францией. Аугсбургский религиозный мир был концом его эпохи. После его провозглашения императору оставалось только отречься от престола. Карл V устал от непрерывной гонки, в которую включился в далеком 1519 г. В ближайшие десятилетия нечего было и думать о создании мировой империи. Император принял решение и 18 марта 1556 г. написал Фердинанду письмо о своем желании увидеть его перед отъездом в Испанию. В последнем письме брату Карл известил его об отречении от императорской короны. Папа Павел IV, ненавидевший Габсбургов, узнав об этом, объявил, что Карл сошел с ума, как и его мать Хуана Безумная.

Владения Карла были поделены им между своим сыном Филиппом II Испанским (под его властью остались наиболее богатые Нидерланды, Испания и Италия) и братом Фердинандом Австрийским (которому достались не очень-то богатая Австрия и раздробленная Германия, а также корона Священной Римской империи).

Последние годы жизни Карл, совершенно удалившись от мирских дел, провел в монастыре Юсте в горах Эстремадуры. Здоровье его было подорвано не только физической слабостью, свойственной бывшему императору от рождения, и болезнями, но и бесконечной погоней за химерой мировой империи. Стремление реализовать эту идею было его главной, наиболее серьезной политической ошибкой. Он был мастером компромиссов, нередко выходил из запутанных ситуаций, создавал сложные и эффектные политические комбинации — но все его усилия оказались напрасными.

За три недели до смерти Карл пожелал послушать собственную заупокойную мессу. Может быть, он воспринимал ее как мессу по идее всемирной монархии — мечте всей своей жизни? Умер он тихо 21 сентября 1558 г. Согласно распространенной легенде, в ту ночь, когда скончался бывший император, монахи видели на небе комету. В ночь после похорон птица неизвестной породы величиной с коршуна села на церковную крышу напротив могилы и испугала монахов своими криками, похожими на собачий лай. Следующие пять ночей видение повторялось. Птица прилетала с востока и затем улетала на запад. Эту легенду до сих пор повторяют многие биографы Карла V. Но как бы то ни было, когда сын Карла испанский король Филипп II в 1559 г. окончательно перебрался из Фландрии в Испанию, это означало конец империи Карла, смену ориентации на Центральную Европу ориентацией на Атлантическую империю, центром которой была Испания с ее заморскими колониями.

Сколько ни писали историки об английском короле Генрихе VIII, интерес к этому действительно незаурядному человеку не уменьшается. В его действиях весьма причудливо и на первый взгляд противоречиво сочетались политические и личные мотивы. Генриха VIII изображали то королем-жуиром, мало занимавшимся государственными делами и постоянно находившимся в вихре придворных развлечений (особое внимание обычно обращают на его скандальную личную жизнь), то жестоким и вероломным тираном, то предельно расчетливым трезвым политиком, безразличным к женщинам, устраивавшим браки только по политическим мотивам и содержавшим пышный двор исключительно по необходимости, из соображений престижа. Один из его биографов считал, что поведение Генриха VIII свидетельствовало о параноидальных наклонностях английского монарха. Конечно, это мнение спорно. Многие оценки короля страдают односторонностью. Единственно, в чем безусловно сходятся все писавшие о нем авторы, — это то, что Генрих VIII был деспотом. В нем и в самом деле удивительным образом сочетались черты благородного рыцаря и тирана, но преобладал трезвый расчет, направленный на укрепление собственной власти.

Политическими делами занимались в основном его фавориты, крупные государственные деятели Англии XVI в., фактически заложившие фундамент английского абсолютизма, — Томас Вулси и Томас Кромвель. К ним можно было бы добавить великого английского гуманиста Томаса Мора, который занимал пост лорда-канцлера Англии в 1529–1532 гг. Но, во-первых, время его министерства было недолгим, во-вторых, он при всех своих блестящих способностях не только не определял политику английского королевства, но и просто не был крупным государственным деятелем, хотя хорошо разбирался в тайных пружинах принятия важных государственных решений. Тем не менее Мора постигла та же печальная участь, что Вулси и Кромвеля: все трое попали в опалу, но если Вулси успел умереть своей смертью, избежав неминуемой казни, то Мор и Кромвель окончили свои дни на эшафоте.

Как современники, так и историки признают Генриха VIII тираном. Не называя имен, приведем некоторые высказывания различных авторов: «Генрих VIII был тираном, но блестящим и способным государем», «Деспотом он определенно стал, но в действиях своих согласовывался с волей народа», «Он обладал силой воли и непреклонным характером, которые в состоянии были вести его к заранее намеченной цели, невзирая на препятствия…» Одну из характерных черт Генриха VIII очень точно отметил Томас Мор. После посещения королем дома Мора в Челси (пригороде Лондона) зять великого гуманиста Уильям Ропер выразил свое восхищение той любовью, которую проявил Генрих VIII к Мору. На это Мор грустно заметил: «Я должен сказать тебе, что у меня нет причин гордиться своими отношениями с королем, ибо если ценой моей головы можно будет добыть хотя бы одну крепость во Франции, король не замедлит сделать это». Уже находясь при смерти, кардинал Вулси, хорошо изучивший своего короля, говорил сэру Уильяму Кингстону: «Надо быть уверенным в том, что вы вкладываете ему в голову, ибо вы никогда не вынете это назад». С годами Генрих VIII стал еще более подозрительным и мстительным, уничтожая действительных и мнимых врагов с ужасающей жестокостью. Формированию характера английского короля во многом способствовали условия, в которых он воспитывался. Именно они позволяют ответить на вопрос, почему из ангелоподобного юноши он в зрелые годы превратился в чудовище. Ситуация первых десятилетий правления Тюдоров, когда то тут, то там вспыхивали мятежи сторонников Ричарда III Йорка [28]и антиналоговые выступления, определяла стремление Генриха VII, отца героя этого очерка, любой ценой не потерять власть. Кроме того, в последние годы царствования между ним и его сыном, будущим Генрихом VIII, наметились разногласия. Принц не хотел жениться на Екатерине Арагонской, которая после смерти своего первого мужа Артура, приходившегося принцу старшим братом, жила в Англии, ожидая решения своей участи. Генрих VII считал, что брак его сына, наследника трона, и Екатерины Арагонской является лучшим способом укрепления союза Англии и Испании. В этом случае, по его мнению, была гарантирована защита Англии от нападения со стороны Франции. Кроме того, английского короля весьма привлекало большое приданое Екатерины, которое он не хотел упускать. Генрих VII отличался сребролюбием. Молодой принц был вынужден согласиться с волей отца и послушно улыбаться, хотя за его улыбкой скрывалась глубокая ненависть к родителю. Вместе с тем, видя нежелание испанцев заключать брак его сына Генриха и Екатерины, старый король демонстративно холодно относился к своей невестке, вдове принца Артура. Английский король хотел заставить испанцев самих пойти на сближение с Лондоном.

Екатерину перестали приглашать на придворные праздники. Ее стол был гораздо хуже, чем у королевской семьи, ей давали мало наличных денег и, наконец, ее держали в неведении относительно заключения брака с Генрихом. Между тем молодой принц вовсю развлекался, и Генрих VII тайно поощрял это.

В начале 1509 г. Генрих VII, уже совершенно больной (он, как и его старший сын Артур, умер от туберкулеза), даже не упоминал о браке Генриха и Екатерины Арагонской. Но на смертном одре он сказал своему сыну: «Мы не желаем оказывать давление на принца, мы желаем оставить ему свободу выбора». И все же последними словами его были: «Женитесь на Екатерине».

Советники молодого короля быстро довели дело до конца, и вскоре брак был заключен. Тем самым был завязан чрезвычайно сложный узел противоречий между Англией, Испанией и Габсбургами, поскольку внук Фердинанда Арагонского девятилетний Карл Габсбург, племянник Екатерины, был единственным реальным претендентом на испанский трон.

Первые годы царствования Генриха VIII прошли в атмосфере придворных празднеств и военных авантюр. Два миллиона фунтов стерлингов, оставленных скаредным Генрихом VII в королевской казне, таяли с катастрофической быстротой. Молодой король наслаждался богатством и властью, проводя время в беспрерывных развлечениях. Прекрасно образованный и разносторонний человек, Генрих VIII поначалу вызвал надежды у людей, ориентированных на гуманистические идеалы. Лорд Уильям Маунтджой в мае 1509 г. писал великому гуманисту Эразму Роттердамскому: «Я говорю не сомневаясь, мой Эразм: когда ты услышишь, что тот, кого мы могли бы назвать нашим Октавианом [29], занял отцовский трон, твоя меланхолия вмиг тебя покинет… Наш король жаждет не злата, жемчуга, драгоценностей, но добродетели, славы, бес смертия!» Сам же Генрих VIII, склонный в молодые годы к сочинительству, в песне, которую он написал и положил на музыку, так представлял свой образ жизни и идеал:

Но самой большой и неистребимой страстью второго Тюдора были власть и слава. Блеск короны Плантагенетов [30], о восстановлении державы которых он мечтал, толкнул его на рискованную войну в союзе со своим тестем Фердинандом Арагонским против Франции. Доходы английского короля в это время не позволяли вести столь расточительный образ жизни и широкомасштабную политику. Парламент хотя и был в целом послушен, но, памятуя о недавних антиналоговых выступлениях, не очень охотно разрешал сбор чрезвычайных налогов. Король был беднее всех крупных феодалов, вместе взятых, но тратил больше их. Собственного флота у Англии не было — в случае надобности использовались корабли итальянских и ганзейских купцов. Регулярной армии у английских королей также не было. При Генрихе VII был создан отряд аркебузиров, а Генрих VIII сформировал отряд копейщиков. В нескольких пограничных крепостях находились постоянные гарнизоны, общее число солдат которых не превышало 3 тысяч человек. Хотя теоретически они могли служить ядром для создания постоянной армии, но этого было слишком мало, и Тюдоры не могли обходиться без иностранных наемников.

Первые двадцать лет своего царствования Генрих VIII был занят преимущественно внешнеполитическими вопросами. Честолюбие молодого короля, казалось, не знало пределов, но денег на осуществление грандиозных планов не было. Неудачная война с Францией в 1512–1513 гг. обошлась английской казне в 813 тысяч фунтов стерлингов. Союзник Фердинанд Арагонский, заключив сепаратный мир с французским королем Людовиком XII, фактически оставил Англию один на один с Францией. Сбор вотированной парламентом в 1514 г. субсидии в 160 тысяч фунтов стерлингов принес менее трети требуемой суммы. Без риска вызвать волну антиналоговых выступлений продолжать активную внешнюю политику было невозможно. Существовала и еще одна немаловажная причина поворота во внешней политике английского короля. Стоило ему увязнуть в войне с Францией, как немедленно обострились отношения с Шотландией. 22 августа 1513 г. шотландский король Яков IV во главе 60-тысячной армии двинулся к английской границе. Он видел во Франции гаранта независимости Шотландии от посягательств Англии и часто выступал в союзе с ней. Так произошло и на этот раз. В трудный момент французская корона обратилась за помощью к шотландскому королю. Но 9 сентября в битве при Флодцене шотландцы, всегда плохо сражавшиеся на равнине, потерпели сокрушительное поражение. 10 августа 1514 г. между Людовиком XII и Генрихом VIII был подписан мирный договор. Одной из целей английского монарха было получить поддержку Франции, для того чтобы прибрать к своим рукам Кастилию. По мысли английского короля, она должна была принадлежать дочерям Фердинанда Арагонского, одна из которых — Екатерина — являлась его супругой. Генрих VIII не оставлял надежд на расширение своих владений. В испанском браке он видел средство для повышения своего международного престижа.

Преемник Людовика XII на французском троне Франциск I, активно продолжавший итальянскую политику своих предшественников, решил, что англо-шотландские конфликты не должны втягивать Францию, ведущую военные действия в Италии, в войну против Англии. После побед Франциска I осенью 1515 г. в Ломбардии и смерти Фердинанда Арагонского в начале 1516 г. соотношение сил в Западной Европе резко изменилось. Испания оказалась под властью Карла V. Ее внешняя политика приобрела явное прогабсбургское направление, что усложнило взаимоотношения между Англией и Империей.

Происшедшие изменения должны были повлиять на позиции Альбиона в западноевропейских делах. Англия стала возвращаться к выработанной еще Генрихом VII политике равновесия сил, сторонником которой во времена Генриха VIII был тогдашний лорд-канцлер королевства и кардинал римской католической церкви Томас Вулси.

Этому политику удалось взять в свои руки бразды правления в то время, когда Генрих VIII предпочитал танцевать и охотиться. В течение 15 лет Вулси являлся второй политической фигурой в Англии после короля. В его биографии, написанной Джорджем Кавендишем в 1554–1558 гг. и опубликованной только в 1641 г., рассказывается, что Вулси родился в семье мясника в Ипсвиче, местечке в графстве Саффольк. Он рано обнаружил склонности к учебе и смог получить высшее образование в Оксфордском университете. В 1503 г. Вулси стал капелланом [31]сэра Ричарда Нэнфана, занимавшего пост губернатора Кале. Губернатор доверял ему, и по его рекомендации молодой священник был отправлен с дипломатическим поручением к императору Максимилиану I. Удачно выполненное задание способствовало быстрому продвижению Вулси по служебной лестнице. Незадолго до смерти Нэнфан рекомендовал своего капеллана самому Генриху VII. Заняв ту же должность при короле, Вулси получил доступ ко двору.

Однако уже в ноябре 1509 г. его назначили членом Тайного Совета [32], и теперь он имел постоянные контакты с молодым королем, нуждавшимся в способных и деятельных исполнителях своей воли. Когда в 1511 г. до Англии дошли, как потом выяснилось ложные, слухи о близкой кончине папы Юлия II, Вулси вполне серьезно говорил своему государю о том, как много пользы тот мог бы получить, если бы сделал его кардиналом. Кардинальская шапка была необходимым шагом к папской тиаре [33]. Вскоре Вулси действительно становится кардиналом, убрав со своей дороги архиепископа Йоркского кардинала Бейнбриджа (считают, что его отравили агенты Вулси в Риме). Это произошло в июле 1514 г. Смерть Бейнбриджа открыла Вулси путь к сану архиепископа Йоркского и кардинальскому чину. Тогда же он становится лордом-канцлером Англии и получает от римского папы согласие быть кардиналом-легатом [34]римской курии в Англии с широкими полномочиями. В руках сына мясника сосредоточивается огромная власть. По сути дела, Вулси контролировал внешнюю политику Англии и руководил финансами страны. Иностранные послы чаще всего обращались именно к нему. В его доме (вскоре он отстроил новый прекрасный дворец в Ламбете — человек скромного происхождения был просто одержим тягой к роскоши) всегда толпились люди, искавшие его поддержки и помощи.

Последующие годы могли служить красноречивой иллюстрацией политики «равновесия сил», проводимой Вулси. С одной стороны, дружбы с Англией искал Франциск I, с другой — Карл Габсбург стремился при посредничестве Вулси лично встретиться с английским королем. Особенно это стало очевидным после избрания последнего императором Священной Римской империи. Поскольку назревало прямое столкновение между Францией и Империей, обе стороны искали союзника и стремились заручиться если не поддержкой, то по крайней мере нейтралитетом Англии. Пышность встречи английского и французского королей в долине Ард в Северной Франции весной 1520 г. не соответствовала ее результатам. Кроме общих заверений в любви и дружбе, французский король ничего важного не услышал от Генриха VIII. Во время встречи в долине Ард произошел любопытный эпизод. Когда Вулси в приветственной речи, перечисляя титулы английского короля, дошел до слов «Генрих, король Англии и Франции» (претензия совершенно не соответствовала реальности, но зато показывала амбиции английского монарха), тот, смеясь, воскликнул: «Убрать этот титул!»

И все же соблазн расширить свои владения за счет Франции был столь велик, что английский король решил заключить союз с императором против Франциска I. Война против Франции могла дорого обойтись Англии, однако это не остановило честолюбивого монарха. Он требовал от Вулси денег, и как можно больше. В 1522–1523 гг. лорд-канцлер собрал принудительные займы на сумму 352 231 фунт стерлингов, а в следующем году попытался пополнить казну путем займа, названного им «дружеской субсидией», однако эта затея не увенчалась успехом. В ряде графств обстановка была чревата вооруженными выступлениями. Все это, конечно, внушало тревогу, тем не менее Генрих VIII решился на войну против Франции.

Известие о поражении французов при Павии он встретил возгласом: «Все враги Англии уничтожены! Налейте мне побольше вина!» В Вестминстерском аббатстве при участии самого Вулси была отслужена торжественная месса с пением «Тебя, Господи, хвалим!». Английский король поспешил отправить Карлу V поздравительное письмо, в котором обещал помогать в завершении итальянской кампании, за что требовал уступить Англии часть французских земель (Бретань, Гиень и Нормандию). Предъявляя эти претензии, он мыслил совершенно нереалистично. Во-первых, Карл V не имел возможности развить достигнутые успехи; этому мешали отсутствие финансов и начавшаяся Крестьянская война в Германии. Во-вторых, император не собирался удовлетворять территориальные притязания Генриха VIII. Именно эти обстоятельства повлияли на решение Карла отказаться от женитьбы на дочери Генриха Марии. Император отдал предпочтение португальской принцессе с ее приданым в 900 тысяч дукатов. Кроме того, принцесса Изабелла уже достигла брачного возраста, а Марии не исполнилось и девяти лет.

Получив отказ от императора, Генрих VIII оказался перед альтернативой. Продолжение союза с Габсбургами грозило поставить Англию в положение неравноправного партнера. С другой стороны, союз или, по крайней мере, благожелательный нейтралитет по отношению к Франции — единственной стране, способной выдержать борьбу с Габсбургами, сулил экономические и политические выгоды, ибо успехи французов в изменившейся ситуации могли бы укрепить позиции Генриха VIII. Однако поворот к сближению с Францией произошел не сразу. Лишь в конце лета 1525 г. Вулси смог отправиться во Францию и там подписать уже давно задуманное им соглашение о мире и вечной дружбе между двумя странами.

На одном из праздников, которые устраивал жизнерадостный толстяк Вулси, любивший похвастаться своим богатством, король познакомился с женщиной, сыгравшей впоследствии роковую роль в судьбе кардинала. При всей своей расчетливости Генрих VIII был большим женолюбом и не отказывался от любовных приключений. Вулси познакомил его поближе с молодой фрейлиной королевы Анной Болейн. Еще девочкой она сопровождала сестру Генриха VIII Марию, которая вышла замуж за Людовика XII, во Францию. С 1519 по 1522 г. Анна Болейн находилась в свите супруги Франциска I Клод и вернулась в Англию в возрасте 16 лет. В Париже она приобрела хорошие манеры, научилась поддерживать беседу, играть на музыкальных инструментах, овладела несколькими иностранными языками, в первую очередь французским. Сама Анна, веселая, очаровательная и остроумная, была одной из самых привлекательных дам при дворе молодого короля. Авторы прежних лет обычно пишут, что Генриха VIII пленили ее огромные глаза. Но в последние годы, вполне в духе нашего времени, чаще стали указывать на ярко выраженную сексапильность Анны Болейн, вовсе не слывшей красавицей. Короче, Генрих VIII страстно влюбился. Но главное заключалось в том, что он задумал развестись с Екатериной Арагонской и жениться на Анне Болейн. Когда Вулси услышал от короля о его намерениях, он опустился перед своим государем на колени и долго упрашивал его отказаться от подобных мыслей. Для Вулси вопрос о разводе Генриха VIII являлся очень важным, ибо затрагивал интересы церкви. Вулси понимал, что получить согласие на развод короля от римского папы было практически невозможно, поскольку Екатерина Арагонская являлась теткой императора и многое зависело от позиции Карла V. Другое дело, когда Генрих VIII заводил себе любовниц, — это вовсе не возбранялось; кстати, одна из них родила ему сына, которому король дал титул графа Ричмонда, причем сделал это демонстративно, поскольку из детей Екатерины в живых осталась только дочь Мария (остальные дети рождались мертвыми). В дальнейшем любовницей Генриха VIII стала и младшая сестра Айны Болейн — Мария. Возможно, события приняли бы другой оборот, но фрейлина отказывалась быть очередной фавориткой короля, настаивая на том, чтобы тот на ней женился. Генрих VIII, не привыкший к сопротивлению, стремился во что бы то ни стало покорить даму своего сердца.

Чтобы понять причину подобного упорства Анны Болейн, скажем несколько слов о ее происхождении. Ее отец, сэр Томас Болейн, был женат на леди Анне Плантагенет, сводной сестре Генриха VII. В 1509 г. он стал постельничим Генриха VIII. Ему часто давали различные дипломатические поручения. Томас Болейн происходил из лондонской буржуазии, но сумел выдать свою сестру замуж за герцога Норфолька. Таким образом, за спиной новой фаворитки стоял один из могущественных лидеров старой аристократии, задумавший сделать Анну средством давления на короля. Зная характер Генриха VIII, стремившегося любым способом достичь желанной цели, Норфольк и его сторонники поддерживали упорство Анны Болейн.

Идея развода с Екатериной Арагонской возникла у короля давно. За несколько лет до свадьбы в секретном документе, датированном 27 июня 1505 г., Генрих, тогда еще принц Уэльский, высказал протест против предполагаемого брака с Екатериной, подвергнув сомнению его законность на том основании, что сам он еще не достиг брачного возраста. Может быть, вышеназванный документ был составлен позднее, но никто не сумел доказать это. Думается, что у Генриха VIII были весьма основательные политические причины для того, чтобы избавиться от диктата Испании с помощью разрыва династического брачного союза. В 1514 г., когда произошло сближение Англии и Франции, скрепленное браком сестры английского короля Марии и Людовика XII, Генрих VIII намеревался развестись с Екатериной Арагонской, очевидно, исходя прежде всего из политических причин. Но для такого развода нужны были весьма веские основания. Вулси, например, предлагал в качестве причины указать на отсутствие у королевской четы наследника по мужской линии — очень существенный довод с точки зрения престолонаследия. Сам же король, который в юности готовился к принятию сана архиепископа Кентерберийского и получил хорошую богословскую подготовку, нашел в Библии, в Книге Левит, фразу, гласившую о том, что состоящий в браке с женой своего брата совершает великий грех. Этот факт Генрих VIII не преминул тут же предать широкой огласке. Ситуация была нелепейшей — король после почти 18 лет семейной жизни обнаружил, что все это время он жил в грехе и его брак с точки зрения всех христианских законов недействителен. 22 июня 1527 г. Генрих VIII сказал Екатерине Арагонской, что его мудрейшие и ученейшие советники высказали мнение, что он и она никогда не были мужем и женой и что Екатерина должна сама решить, где теперь ей лучше находиться.

Страсть короля к Анне Болейн усиливалась с каждым днем. Он забрасывал Анну нежными любовными письмами, но та была непреклонна. Одна из причин ее сопротивления заключалась в том, что ранее фаворитка была влюблена в молодого лорда Генри Перси и собиралась выйти за него замуж.

Король, естественно, этого не хотел, и не без помощи Вулси молодой лорд был отправлен на север Англии. Впоследствии Анна узнала, кто был виновен в крушении ее девических надежд, и сказала: «Если бы это было в моей власти, я бы доставила кардиналу много неприятностей». Одновременно она кокетничала с сэром Томасом Уайаттом. Вулси оказался в трудном положении. Будучи приближенным короля и поначалу единственным человеком, кто узнал о страсти своего государя, он должен был бы способствовать удовлетворению желаний монарха. Но в глубине души Вулси стремился к осуществлению другого брачного варианта: поняв, что развод с Екатериной Арагонской неизбежен (он очень хорошо знал своего короля), кардинал решил, что лучшей партией для Генриха VIII будет французская принцесса.

Казалось бы, кардинал купался в лучах славы, был влиятелен и богат, но в возникшей ситуации он порой становился в тупик, тем более что чувствовал холодное отношение Анны Болейн к своей персоне. Потеряв Перси и согласившись после развода Генриха VIII стать женой короля, Анна видела в Вулси одно из препятствий на пути осуществления ее честолюбивой мечты стать английской королевой. Она требовала от Генриха VIII ареста Вулси и угрожала покинуть королевский двор.

Генрих VIII рассчитывал получить разрешение на развод с Екатериной Арагонской от римского папы. Но после разгрома Рима в мае 1527 г. позиции папы Климента VII ослабли, и, пойдя впоследствии на примирение с Карлом, папа не хотел гневить его, дав согласие на развод английского короля с теткой императора.

Тем временем международная обстановка стала изменяться в пользу Карла V. После того как большая часть французской армии погибла от эпидемии чумы под Неаполем в 1528 г., стало очевидно, что Франциск I пойдет на соглашение с императором. Искренняя вера Вулси в то, что союз с Францией был единственным средством склонить папу к компромиссу и противостоять Габсбургам дипломатическими средствами, требовала безусловного участия в военных действиях, но это неизбежно вызывало недовольство короля и интриги феодальной оппозиции, возглавляемой Норфольком. Сам по себе англо-французский союз не принес выгод тюдоровскому правительству, однако его антигабсбургский курс во внешней политике не изменился. Это видно прежде всего из истории бракоразводного процесса Генриха VIII и Екатерины Арагонской. Часто встречающееся в литературе мнение, что развод был поводом к проведению Реформации, требуется уточнить, ибо в действительности все обстояло сложнее. Он стал таким поводом лишь к осени 1529 г. С усилением антигабсбургского направления внешней политики Англии брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской не только оказался невыгодным, но и крайне опасным, так как тетка императора могла объединить вокруг себя все прогабсбургские и оппозиционные Генриху VIII элементы. Осуществление развода и заключение нового брака с санкции папы было бы одновременно компромиссом с папской курией. Стремление английского короля к соглашению с папой в значительной степени определялось тем, что Климент VII в недавнем прошлом был кардиналом-протектором Англии, т. е. защитником ее интересов в папской курии. Когда начался бракоразводный процесс, эти задачи выполнял Лоренцо Кампеджо, которого связывали с Вулси долгие годы сотрудничества. Кроме того, Вулси полагал, что прибытие Кампеджо в Англию станет для папы средством давления на императора в итальянских делах. Поэтому король и лорд-канцлер обратились к Клименту VII с просьбой прислать из Рима комиссию для проведения бракоразводного процесса. Но когда французы начали терпеть поражения в Италии, а папа узнал об отрицательном отношении императора к идее развода, он поспешил дать Кампеджо поручение «восстановить мир и согласие в семье английского короля» и воспрепятствовать разводу.

Габсбургские дипломаты пытались подкупить Вулси изрядной суммой денег и обещанием сана архиепископа Толедского, чтобы тот всемерно содействовал обострению отношений между Англией и Францией. Вулси, надеявшийся найти компромиссное решение семейных проблем короля, оказался в весьма затруднительном положении. Он неоднократно убеждал Кампеджо, что Карл V вряд ли использует дело о разводе для нападения на Рим или Англию. Между тем группировка, поддерживавшая Анну Болейн, добивалась смещения Вулси, который, пытаясь не допустить этого, стремился укрепить свое положение с помощью внешнеполитических акций, направленных на сближение с Францией.

На суде кардиналов Екатерина Арагонская вела себя с большим достоинством. Главная линия ее защиты заключалась в том, что она вышла замуж за Генриха VIII будучи девственницей. Вулси, естественно, защищал позицию короля, однако Кампеджо не хотел принимать решение об удовлетворении иска Генриха VIII. С тем папский посланник и уехал из Англии. Герцог Саффольк так высказался по поводу суда кардиналов: «От основания мира из вашего сословия никто не приносил Англии добра. Если бы я был королем, то немедленно приказал бы вас обоих отправить в ссылку». Безрезультатный итог суда кардиналов был тревожным сигналом для Вулси. Это явилось началом его падения.

В стране усиливались реформационные настроения, а Вулси оставался католиком и был решительным противником Реформации. Выставляемые им напоказ в чисто средневековом духе богатства, его безнаказанность и особое положение при короле давно уже вызывали раздражение в придворных кругах, возбуждавших ненависть к кардиналу в английском обществе. Партия Норфолька и Саффолька с помощью Анны Болейн добивалась отставки Вулси. Вскоре же лорда-канцлера в полном соответствии с английскими политическими традициями того времени обвинили в государственной измене. В октябре 1529 г. Вулси ушел в отставку и удалился от политических дел в Йорк, в свою архиепископскую резиденцию.

Примечательно, что его отставка произошла накануне «Парламента Реформации» (1529–1536), который провел основные церковные реформы.

Намерение осуществить реформационные мероприятия «сверху» могло показаться неожиданным. В самом деле, не настолько же король влюбился, чтобы ради развода с Екатериной Арагонской порвать с католической церковью! Во всяком случае, так казалось многим современникам, и это обстоятельство повлияло на мнение историков вплоть до наших дней. Ведь многим было известно о том, что Генрих VIII в юности готовился к принятию сана архиепископа Кентерберийского, был сведущ в теологии и являлся приверженцем католической веры. За трактат «В защиту семи таинств», направленный против Лютера (большая часть его, как считают, была написана Томасом Мором), папа Лев X в 1521 г. даровал ему титул «Защитник веры». Не без ведома короля епископ Рочестерский Джон Фишер, его бывший воспитатель и его будущая жертва, опубликовал трактат «О защите католической веры» против лютеровского «Вавилонского пленения». Правда, в 1525 г. по инициативе бывшего датского короля Кристиана II, изгнанного из своей страны и пытавшегося получить поддержку немецких князей, была сделана попытка примирить Генриха VIII и Лютера. Реформатор написал английскому королю письмо с извинениями за то, что в пылу полемики, отвечая на трактат Генриха VIII «В защиту семи таинств», он прибегнул к оскорблениям (выражения типа «узколобый монстр», «томистская шлюха» [35]были среди них, пожалуй, самыми невинными). Но Генрих VIII ответил весьма уклончиво — английский король продолжал считать Лютера главным виновником Крестьянской войны в Германии.

Главный вопрос королевской Реформации заключался прежде всего в решении того, что принадлежало Богу, а что принадлежало кесарю, т. е. английскому королю. Кризис назревал, поворот в политике был неизбежен, и падение Вулси становилось вопросом времени. Очевидно, это чувствовала партия Норфолька и Анны Болейн, настаивавшая на отставке лорда-канцлера. «Каков бы ни был исход этого дела, — писал посол императора Юстас Шапюи, — те, кто поднял эту бурю, не остановятся ни перед чем, пока не погубят кардинала, хорошо зная, что если он возвратит себе потерянный престиж и власть, они сами поплатятся головой». Герцог Норфольк в узком кругу даже поклялся, что скорее съест Вулси живым, чем допустит его новое возвышение.

Обвиняя Вулси в государственной измене, Генрих VIII заявил, что тот интриговал в папской курии с целью подчинить английского короля римскому престолу. Но даже в Йорке кардинала не оставили в покое. Партия Норфолька опасалась, что низложенный лорд-канцлер вновь может оказаться у власти. Ведь действия Генриха VIII были часто непредсказуемы, да и сами заговорщики прекрасно понимали вздорность и лживость обвинений, предъявленных кардиналу. Спустя год с небольшим после отставки Вулси вновь вызвали в Лондон. За ним явился констебль Тауэра Кингстон. Это означало эшафот. Но по пути в Лондон Вулси, потрясенному королевской немилостью, стало плохо, и он скончался в аббатстве Лестер 29 ноября 1530 г. В предсмертной исповеди Вулси сказал, что бдительно боролся с сектой лютеран, которая не должна усилиться в королевстве, ибо еретики наносят большой ущерб церкви и монастырям. Тут он привел пример Чехии времен гуситских войн, где еретики захватили королевство и подчинили короля и двор. «Нельзя, я умоляю Вас, — обращался Вулси к королю, — чтобы общины поднялись против короля и дворян английского королевства». Это обращение чрезвычайно интересно. Либо Вулси действительно не понял намерений короля ограбить церковь, что доказывает исключительное умение Генриха VIII скрывать свои цели, либо он хотел таким образом умереть в мире с католической церковью. Интересно и поведение Генриха VIII. Вулси уже везли в Лондон на верную смерть, а король при обсуждении дел в Тайном Совете воскликнул: «…Каждый день замечаю, что мне недостает кардинала Йоркского!» При этих словах у Норфолька и Саффолька вполне могло возникнуть ощущение страха за свою жизнь: а вдруг король возьмет да и восстановит Вулси при дворе. Но через несколько дней тот умер. Впрочем, слова короля могли означать и то, что партия Норфолька не заменит Генриху VIII павшего канцлера и что сам он это отлично понимает. Кстати, Генрих VIII пользовался этим приемом часто, обвиняя при этом тех, кто способствовал падению его фаворитов. Так было и в случае с Томасом Мором, и с Томасом Кромвелем, да и с будущей женой Анной Болейн.

В годы правления Генриха ключевые посты занимали видные государственные деятели, которые во многом определяли политику тех лет. В той или иной степени король прислушивался к их мнению и опирался на них, но окончательное решение всегда оставлял за собой.

В октябре 1529 г. лордом-канцлером был назначен Томас Мор, великий гуманист, автор многих, в том числе и богословских, сочинений, направленных против Лютера и английских реформаторов. Когда-то Мор прекрасно выполнил несколько дипломатических поручений, но склонности к государственным делам не проявил, поскольку они отвлекали его от ученых занятий. Возможно, Генрих VIII надеялся, что ученый, далекий от дел государственного управления, будет его послушным орудием и не станет проводить самостоятельной политики. Хотя Мор действительно не оказал большого влияния на государственные дела, но и послушным орудием короля он не стал, особенно там, где это задевало его убеждения гуманиста и верующего католика, что в конечном счете стоило ему не только должности лорда-канцлера (в 1532 г. он ушел в отставку), но и головы. Мор, отказавшись принести присягу королю как главе англиканской церкви, был обвинен в государственной измене и в июне 1535 г. казнен. Генрих VIII проявлял беспощадность, когда дело касалось неповиновения, даже со стороны людей, которых он называл своими друзьями.

Естественно, что Томас Мор не мог решить дела о разводе. Но английский король был упорен в своем желаний развестись с Екатериной Арагонской. В июне 1530 г. папе отправили адрес от имени всего английского народа, подписанный семьюдесятью духовными и светскими лордами и одиннадцатью членами палаты общин, выразившими опасения по поводу отсутствия в Англии наследника престола. В послании указывалось, что если папа будет упорствовать в своем нежелании дать разрешение на развод, английское правительство найдет другие средства для устранения препятствия. Еще раньше съезд английского духовенства постановил, что брак Екатерины Арагонской с Генрихом VIII противоречит божеским законам. Теперь оставалось найти человека, который мог бы стать орудием короля в деле о разводе. Им стал ранее никому не известный Томас Кренмер, одна из самых таинственных и любопытных фигур того времени. Возможно, о нем мы никогда бы и не узнали, если бы не дело о разводе короля, широко обсуждавшееся в самых разных кругах английского населения. Кренмер высказал мысль о необходимости собрать мнения теологических факультетов европейских университетов в пользу развода. О предложении Кренмера было доложено Генриху VIII, и с тех пор началось его возвышение. Действительно, многие университеты оказались на стороне короля, и только Сорбонна высказывалась, хотя и в очень уклончивой форме, против развода. Удача в решении этого дела способствовала дальнейшему продвижению Кренмера по служебной лестнице. Этот внешне привлекательный, элегантный, физически крепкий (вплоть до возраста 66 лет он превосходно ездил верхом), вкрадчивый и осмотрительный человек после смерти в 1532 г. архиепископа Кентерберийского Уильяма Уорхема становится примасом, т. е. главой католической церкви в Англии. Обязанный своим возвышением королю, он вскоре дает разрешение на развод Генриха VIII с Екатериной Арагонской, а затем венчает монарха с Анной Болейн, которая к этому времени была уже беременна будущей королевой Елизаветой. С тех пор Кренмер становится верным слугой Генриха VIII. Он переживет не только самого короля, но и его сына Эдуарда VI (1547–1553). В 1556 г. в царствование Марии Кровавой Кренмер станет жертвой репрессий против протестантов — его сожгут на костре.

Архиепископ Кентерберийский был последовательным протестантом, но очень гибким и осторожным. Там, где он видел решительное сопротивление короля, он отступал. Кренмер являлся сторонником секуляризации [36]монастырей, но, в отличие от Томаса Кромвеля, не торопился с ее осуществлением. Он просил за Анну Болейн, когда король собирался ее казнить, но делал это осторожно, с оглядкой: у него всегда была лазейка для отступления. Генрих VIII вполне оценил эти свойства Кренмера, и хотя судьба последнего несколько раз висела на волоске благодаря интригам Норфолька и его сторонников, ему все же удавалось сохранить свое положение. Архиепископ выглядел скромным и смиренным, не участвовал в грабеже монастырей, и это спасало его от нападок Генриха VIII.

Но самым значительным государственным деятелем Англии в царствование Генриха VIII, несомненно, был Томас Кромвель. Его портрет работы Ганса Гольбейна Младшего дает прекрасное представление о характере этого человека. Маленького роста, плотный, с волевым двойным подбородком, маленькими зелеными глазами, короткой шеей, очень подвижный, он был воплощением власти, энергии и деловой активности. Кромвель отличался хитростью, умел сближаться именно с теми людьми, в которых нуждался, и скрывать свои настроения и мысли. Человек из низов (он был сыном кузнеца), Кромвель начал свою карьеру в качестве наемного солдата в Италии, затем попал на службу к Вулси, был его торговым агентом, а позднее стал доверенным лицом. Он выгодно женился на дочери богатого лондонского купца и вскоре стал депутатом парламента. Когда пал Вулси, Кромвель очень встревожился. Во всяком случае, он вел себя очень осторожно по отношению к своему бывшему патрону и постарался вскоре от него отмежеваться. В парламенте 1529 г. Кромвель получил место уже благодаря герцогу Норфольку, пользовавшемуся тогда благоволением короля. Покровительство Норфолька широко открыло двери королевского двора перед молодым честолюбцем. Когда начал работать «Парламент Реформации», заседавший с 3 ноября 1529 г. по 4 апреля 1536 г., Кромвель стал обдумывать свою программу, целью которой являлось одновременное укрепление королевской власти в Англии и собственное возвышение по служебной лестнице. Существует легенда, рассказывающая о том, как Кромвель вошел в фавор к Генриху VIII. Было известно, что король любил в утренние часы совершать в одиночестве прогулки по саду Вестминстерского аббатства. Зная об этом, Кромвель, закутавшись в черный плащ, спрятался за одним из деревьев. Как только король поравнялся с ним, Кромвель вышел из-за дерева, открылся ему и изложил свой план, состоявший из трех важных пунктов: осуществление развода с Екатериной Арагонской, секуляризация церковных и монастырских земель и проведение политики равновесия между Францией и Империей. Генриху VIII эта программа очень понравилась, и вскоре он стал быстро продвигать Кромвеля по службе, в результате чего бывший агент Вулси стал первым фаворитом короля.

Показательна административная карьера Кромвеля: в 1533 г. он становится канцлером казначейства, в 1534 г. — государственным секретарем, что соответствует современному министру иностранных дел, в 1535 г. — генеральным викарием, т. е. управляющим делами церкви, в 1536 г. — лордом-хранителем малой печати, в 1539 г. — лордом-главным правителем Англии, в 1540 г. ему жалуется титул графа Эссекса. В руках Кромвеля оказались практически все нити государственного управления — финансами, церковью, внешней политикой. Ему даже не нужна была должность лорда-канцлера, которую с 1532 г. занимал малозначительный и не игравший сколько-нибудь серьезной роли сэр Томас Одли. Основные мероприятия королевской Реформации в Англии, начиная с «Акта о прощении духовенства Кентербери» (1532) и кончая секуляризацией церковных и монастырских земель, связаны прежде всего с именем Томаса Кромвеля.

В делах веры Кромвель был, прежде всего, практическим политиком: его нельзя считать последовательным протестантом, поскольку он рассматривал Реформацию как средство укрепления государства и королевской власти. Подчинение духовенства и установление королевского верховенства над церковью были главными целями религиозной политики Кромвеля. Однако его финансовые мероприятия не имели успеха. В результате секуляризации большая часть бывших монастырских и церковных земель оказалась не в руках короля, а сначала в собственности знати и затем в результате спекуляции и перепродажи в руках многочисленных средних и мелких дворян (джентри). Дело доходило до курьезов. Например, за вкусно приготовленный пудинг король пожаловал одной придворной даме земли крупнейшего аббатства Гластонберри. Это был типично феодальный жест. Во всяком случае, королю необходимо было показать свою щедрость. Хотя «революция цен» [37]еще только началась, в результате неблагоприятной торговой конъюнктуры, неурожайных лет и недостатка продовольствия цены стали расти, увеличились расходы на содержание армии, государственного аппарата и двора, укрепление границ. Поэтому правительство практически ничего не получило.

В 30-е гг. сформировались учение и организация англиканской церкви, главой которой стал английский король. Несмотря на все колебания то в сторону протестантизма, то в сторону католицизма, при прямом участии Кромвеля был выработан прагматический средний курс между Римом и Виттенбергом — путь, который устраивал прежде всего английскую монархию, стремившуюся к укреплению своей власти над церковью и ее разграблению и менее всего склонную к сколько-нибудь значительным изменениям в доктрине и вероучении.

При Кромвеле было разрешено издание Библии на английском языке. Эту Библию разрешалось читать только джентльменам и богатым купцам. Сам Кромвель не делал видимых отступлений от ортодоксальной доктрины, например, он характеризовал как ошибочные труды и суждения радикального реформатора Тиндаля в письме к своему другу, известному дипломату и купцу Стефену Вогену. Король, опираясь на послушный ему парламент и государственный аппарат, руководимый Кромвелем, мог позволить себе быть равнодушным ко всем анафемам и отлучениям, исходившим от римской курии.

Одновременно с основными антицерковными мероприятиями Кромвель начал реорганизацию государственного аппарата. Новый фаворит Генриха VIII стремился укрепить жесткую централизованную, почти деспотическую систему правления, полностью подчинявшуюся королю, а не парламенту. В создании такой системы управления огромную роль сыграли административные реформы Томаса Кромвеля.

Однако все они проводились спонтанно, по мере необходимости, по прецеденту, а главное — нагромождение должностей и опора на милость короля говорят о том, что в политике Кромвеля было довольно много типично средневековых черт. Настоящего конкретного плана реформирования государственного аппарата и четких теоретических воззрений у него не было. Один из последних Плантагенетов, Реджинальд Поль, ставший в 1536 г. кардиналом римской курии, еще до своего окончательного отъезда в Италию беседовал с Кромвелем и был шокирован, услышав от него, что Платон существует только для ученых диспутов, и поэтому видел во всесильном фаворите «посланца сатаны», совратившего короля и уничтожившего семейство Полей (в 1538 г. была казнена 72-летняя мать Реджинальда Поля Матильда). Конечно, нельзя обойти молчанием усиление репрессий при Кромвеле — только в 1532 г. по обвинению в измене было казнено 1445 человек. Пик же преследований пришелся на 1536–1537 гг. Многочисленными казнями, производившимися скорее по инициативе самого короля, нежели его верного слуги, Кромвель снискал себе ненависть во многих слоях населения Англии.

Кромвель имел самое прямое отношение к брачным делам Генриха VIII. В начале января 1536 г. Анна Болейн разрешилась от бремени мертвым ребенком (это был мальчик). Король пожаловался одному из своих доверенных лиц, что Бог снова отказал ему в сыне. Он, Генрих, был якобы обольщен силой колдовства и потому вступил в брак с Анной, а раз так, этот брак следует аннулировать, а король должен взять новую жену. К весне 1536 г. положение Анны Болейн пошатнулось. Ее отношения с дядей, герцогом Норфольком, стали явно неприязненными. Ее влияние на короля во время замужества значительно уменьшилось. Весной 1536 г. Генриха VIII стала привлекать Джейн Сеймур, которая в общем-то ничем особенным не выделялась. Об отношении короля к этой девушке стали ходить разговоры при дворе, даже сочинялись баллады, из-за чего она, ее брат граф Хартфорд (будущий герцог Сомерсет, лорд-протектор при Эдуарде VI) и его жена были удалены в свои поместья. Посол Карла V Юстас Шапюи перестал сопровождать короля и Анну после обедни в трапезную. Это был уже недобрый знак. Анна поняла, что утратила свое политическое значение в глазах императора. Известие о склонности Генриха VIII к Джейн Сеймур было неоднозначно оценено при европейских дворах. Новая фаворитка являлась родственницей лондонского епископа Стоксли, одного из сторонников католической оппозиции. Французский король Франциск I стал подумывать о том, что это может иметь плохие последствия для франко-английского союза, а Карл V предположил, что Генрих, разведясь с Анной, пойдет на примирение с ним и с римской курией.

Но Генрих VIII не просто развелся с Анной Болейн, но и казнил ее. Сначала она была обвинена в супружеской измене (в подготовке обвинения заметную роль играли агенты Кромвеля), а после того как это обвинение оказалось несостоятельным, — в покушении на жизнь короля. По понятиям того времени это было равносильно государственной измене. 19 мая 1536 г. Анну Болейн казнили, и Генрих VIII немедля женился на Джейн Сеймур. Любопытно, что спустя некоторое время английский король упрекнул Кромвеля в том, что тот оговорил его вторую жену. Можно себе представить, как захолонуло сердце в груди всесильного министра. Но женитьба на Джейн Сеймур ничего не изменила в религиозной политике Генриха VIII. Когда Джейн попыталась убедить его в необходимости восстановить монастыри, король напомнил ей о печальном опыте вмешательства Анны Болейн в государственные дела.

Но вскоре Генрих VIII стал вдовцом. Джейн Сеймур умерла при родах будущего короля Эдуарда VI 12 октября 1537 г. Кстати, это обстоятельство породило в душе императора Карла V надежду на то, что с помощью разных вариантов удастся устроить брак овдовевшего английского короля с какой-либо из родственниц габсбургского дома. В частности, Генриху VIII была предложена в жены 16-летняя вдова герцога Миланского. Параллельно велись переговоры о браке португальского принца Луиса и Марии Тюдор. Эти переговоры продолжались в течение всей первой половины 1538 г. Но габсбургские дипломаты вместо обещанных поначалу 100 тысяч крон приданого за герцогиней Миланской в конце концов назвали смехотворную сумму в 15 тысяч. Думается, габсбургская дипломатия намеренно тянула время, пытаясь воспрепятствовать успешному завершению идущих переговоров Лондона с Парижем и протестантскими князьями Германии. Переговоры с ними занимали особое место в дипломатии Генриха VIII. С помощью союза с германскими князьями и Францией он и Кромвель надеялись создать мощный противовес Габсбургам. Вообще Томас Кромвель проявлял чрезвычайно большую активность в переговорах с немцами, поскольку не без оснований видел в объединении с ними средство для укрепления внешнеполитических позиций английской монархии. Однако на пути создания этого союза имелись значительные препятствия. Согласно Нюрнбергскому религиозному миру 1532 г., протестантские князья могли заключать политические соглашения только с теми государствами, которые признают изложение принципов «Аугсбургского исповедания» 1530 г., т. е. лютеранство или хотя бы цвинглианство. Разумеется, католическая Франция сразу же выходила из игры. Некоторые надежды давала князьям Реформация в Англии, но она проходила, как уже говорилось, далеко не в лютеранском духе.

Генрих VIII совершенно не стремился к религиозному единству с немецкими протестантами. Руководствуясь внутриполитическими соображениями, он не хотел допустить углубления реформационных процессов в стране в случае признания лютеранства официальным вероучением. Что касается внешнеполитического аспекта, то английская корона находилась, на первый взгляд, в довольно выгодной ситуации, поскольку союза с ней одновременно добивались Франция, Империя и протестантские княжества Германии. В начале лета 1538 г. английский король ждал результатов переговоров в Ницце. Было ясно, что император стремился к достижению длительного перемирия для того, чтобы еще раз попытаться подчинить лютеранских князей своей власти. Но такой оборот дела неминуемо должен был повлиять на политику как Англии, так и Шмалькальденского союза [38]и, возможно, даже способствовать их сближению. Последовавшая через восемь месяцев после заключения десятилетнего перемирия в Ницце демонстрация франко-имперского сближения в виде маневров объединенного флота в устье Шельды насторожила Генриха VIII, хотя надежда на возобновление политики «равновесия сил» не угасла. Между тем обстановка в Западной Европе обострялась.

Угроза антианглийской экспедиции становилась все более ощутимой. 21 февраля 1539 г. все английские корабли в нидерландских портах оказались под арестом, французские и испанские послы были отозваны из Лондона. Королевский флот был приведен в боевую готовность, укрепления на южном берегу срочно готовились к отражению высадки противника. Но вскоре инцидент был исчерпан. Флот Карла V в Антверпене был распущен, а послы возвратились в Лондон. Очевидно, никто не собирался всерьез нападать на Англию, особенно французский король. Сыграло свою роль и то, что как Карл V, так и Франциск I в перспективе рассчитывали на союзнические отношения с Генрихом VIII, понимая, что конфликт между Империей и Францией может вскоре возобновиться с новой силой.

Из происшедших событий в Лондоне сделали выводы. Кромвель убедил Генриха VIII укрепить союз с протестантскими князьями, взяв жену из какого-нибудь германского княжеского дома. Пожалуй, министр проявил тут излишнюю нетерпеливость, которая ему потом дорого обошлась. Но в известной степени его понять можно. Кромвелю надоело ждать, когда же наконец французская корона либо имперские власти согласятся на участие Англии в их делах, и для того чтобы страна не оказалась в политической изоляции, он решил вновь обратиться к немецким протестантам.

В этой ситуации окончательно оформился «клевский» вариант, в основу которого была положена идея заключения династических браков между Тюдорами и герцогами Юлих-Клеве, владетелями небольшого, но важного в стратегическом отношении герцогства, расположенного в нижнем течении Рейна. Протестантские лидеры едва ли смогли бы в будущем оградить молодого герцога Вильгельма от притязаний Карла V, угрожавшего отобрать у Юлих-Клеве Гельдерланд. Поэтому они предприняли попытку заинтересовать английскую корону перспективой выдать замуж принцессу Марию за Вильгельма, а его старшую сестру Анну за самого Генриха VIII. Это давало надежду на приобретение сразу двух союзников, т. е. Шмалькальденского союза и Юлих-Клеве, без достижения религиозного компромисса.

Идея очень понравилась Кромвелю, ибо теперь не надо было приводить в согласие богословов. Англия становилась союзницей Юлих-Клеве в силу династических браков, а поскольку это герцогство, в свою очередь, являлось союзником протестантских князей Германии, это означало фактическое политическое сближение Англии с Шмалькальденским союзом. Внешнеполитический успех, как рассчитывал Кромвель, позволил бы ему расправиться с оппозицией. Министр недвусмысленно указывал королю: в ведущихся переговорах ничто не мешает английскому правительству, его требования не отвергаются, ибо шмалькальденцы не хотят терпеть поражения от императора и папы; кроме того, уполномоченные Карла V до сих пор не дали ответа, согласен ли он на исполнение Англией роли посредника в отношениях между Францией и Империей. Не лучше ли и в самом деле вовремя заручиться поддержкой германских князей, чем внезапно оказаться лицом к лицу с объединенными силами Франции и Империи!

Король, убежденный логикой и натиском Кромвеля, уступил, и министр начал торопить своих агентов, чтобы те как можно скорее получили от представителей Шмаль-кальденского союза положительный ответ. Все же Кромвель не совсем был уверен в том, что ему удалось окончательно убедить Генриха VIII. Слишком велика была ставка в этой политической игре!

Как оказалось, Кромвель явно поторопился. Он был напуган маловероятной угрозой совместного выступления Империи и Франции против Альбиона (для последней это было бы равносильно признанию политической зависимости от Карла V) и поэтому сделал неверный шаг. Его в это время очень беспокоили слухи о проводившейся императором подготовке к войне. Король, имевший уже большой опыт как в разрыве брачных уз, так и в нарушении политических соглашений, всегда имел возможность отказаться от союза с протестантскими князьями, если бы возникли новые варианты политических комбинаций с Францией и Габсбургами. Тем более что фактический союз не был скреплен официальным договором.

В октябре 1539 г. было заключено соглашение о браке Генриха VIII и Анны Киевской. Разумеется, решение вопроса о браке носило чисто политический характер. Но английский король, уже изрядно погрузневший и обрюзгший к своим 48 годам и к тому же страдавший от свища в ноге, все еще не был равнодушен к женским прелестям. Прежде чем жениться на Анне, он захотел увидеть ее портрет в натуральную величину. Такой портрет, написанный в спешном порядке известным художником Гансом Гольбейном Младшим, доставили в Лондон. Английский дипломат Уоллоп доказывал королю, что Анна хороша собой и является образцом всех добродетелей. Портрет же свидетельствовал об ином: хотя знаменитый художник немного польстил оригиналу, он все же не мог скрыть многих изъянов внешности невесты. По понятиям того времени Анна Клевская была перезревшей девицей 24 лет, недостаточно хорошо воспитанной, высокого роста (Генрих VIII любил женщин изящного сложения), с крупными некрасивыми чертами лица. Когда английский король увидел этот портрет, он произнес ставшую знаменитой фразу: «Это же вестфальская лошадь!» Тем не менее отступать было некуда, и 6 января 1540 г. Анна Клевская прибыла в Лондон. Генрих VIII нежно облобызал ее, их повенчали, а уже вечером он признался одному из своих придворных, что он пережил чуть ли не самый отвратительный день своего царствования. Это был уже дурной знак для Кромвеля. Вскоре после заключения брака Генрих VIII стал настаивать на разводе с Анной Клевской под тем предлогом, что до него она имела связь с сыном герцога Лотарингского, впрочем, подобные утверждения были голословны. Кромвель сумел на время притормозить осуществление планов короля.

Генрих VIII направил в Париж с дипломатической миссией герцога Норфолька, в задачу которого входило добиться согласия Франции на участие в новом антиимперском союзе. Вскоре Норфольк сообщил в Лондон, что Франциск I едва ли может начать войну против императора, ибо торгуется с ним сейчас из-за герцогства Миланского и надеется на уступки. Естественно, что без помощи Франции военные действия против Карла V были бы для Англии просто немыслимыми. Вследствие этого союз с германскими протестантами становился совершенно ненужным английскому королю. Зато возникло стремление сблизиться с Габсбургами. Раздражение короля крупной внешнеполитической неудачей и браком с Анной Клевской, к которой он, по его уверениям, так и не притронулся, обернулось против Кромвеля. Вскоре Генрих VIII тайно санкционировал арест своего фаворита. Падение Кромвеля было не только следствием провалов на международной арене, но и результатом кратковременного усиления феодальнокатолической оппозиции, воспользовавшейся его ошибками. Он вызвал недовольство также тем, что присвоил себе немалую часть секуляризованных монастырских имуществ. По не совсем точным данным, ему досталось богатств на сумму около 100 тысяч фунтов стерлингов. Кренмер не без ехидства писал королю: «Я уверен, что другие получили наилучшие земли, а не Ваше Величество».

10 июня 1540 г. на заседании Тайного Совета всесильный до того времени фаворит был обвинен в государственной измене и арестован. Это произошло так. Около трех часов дня Кромвель присоединился к другим членам Совета, чтобы начать послеобеденное заседание. Он нашел их стоящими вокруг стола, к которому Кромвель и прошел, чтобы сесть на свое место. «Вы очень спешили, джентльмены, начнем же», — произнес он. В ответ на это глава оппозиции Норфольк громким голосом сказал: «Кромвель, вы не должны сидеть здесь.

Предатели не сидят вместе с джентльменами». Слова Норфолька являлись условным знаком, по которому из-за драпировки вышли офицеры стражи. Кромвеля арестовали и препроводили в Тауэр. Одним из основных обвинений, предъявленных ему, было покровительство протестантам. В Тауэре Кромвель, решив, что его падение вызвано возвращением к католицизму, стал то умолять короля о прощении, то гордо заявлять, что он готов умереть в католической вере. Генрих VIII был настолько скрытным, коварным и непредсказуемым человеком, что даже Кромвель, хорошо его знавший и почти всегда умевший угадывать настроения короля, не понял, что королевская Реформация в Англии, проводимая по инициативе и по указке самого Генриха, не являлась случайной, а была вполне закономерным явлением, только по видимости сохраняющим вид игрушки, которую можно потянуть по прихоти владыки то в одну, то в другую сторону.

Еще не лишенный всех своих титулов и должностей, Кромвель прямо в Тауэре санкционировал развод Генриха VIII с Анной Клевской, которая сразу же была объявлена королевой-вдовой при живом муже. (Впрочем, это была уже вторая королева-вдова; первой была Екатерина Арагонская, умершая 8 января 1536 г.) Любопытно, что Анна Клевская осталась в Англии: ей выделили приличное содержание и дворец, в котором она прожила остаток своей жизни, совершенно незаметной и никому не нужной.

28 июня 1540 г. состоялась казнь бывшего фаворита. Через день были казнены еще шесть человек — три протестанта, обвиненных в ереси, и три католика, обвиненных в государственной измене. Генрих VIII этим как бы показал, что вовсе не намерен пересматривать свою церковную политику, придерживаясь среднего курса между Римом и Виттенбергом.

Через некоторое время, то ли предаваясь воспоминаниям, то ли действительно оценив по заслугам административные способности Кромвеля, Генрих VIII однажды на заседании Тайного Совета заявил, что у него никогда уже более не будет такого слуги, как Кромвель. Впрочем, этими словами он как бы предупреждал лидеров феодальной оппозиции, что и их может ожидать печальная участь опального министра.

В последние годы своего царствования Генрих VIII уже не опирался на помощь фаворитов. Вулси и Кромвель принадлежали к царству теней, а Норфольк и Гардинер были блестящими придворными и ловкими интриганами, но никак не государственными деятелями крупного масштаба. Кстати, судьба их тоже была незавидной. Редко кому из сколько-нибудь значительных фигур при дворе Генриха VIII удавалось избежать тюрьмы или казни. Незадолго до смерти король обвинил Норфолька и его сына графа Сэррея, известного тогда поэта, в заговоре против него, а следовательно, в государственной измене. Сэррей был казнен, а Норфолька спасла от эшафота только смерть короля-деспота. Все годы царствования Эдуарда VI (1547–1553) он провел в Тауэре — о нем просто забыли, — лишь восшествие на престол католички Марии Тюдор (в протестантской традиции — Марии Кровавой) спасло его от неминуемой смерти в темнице. Вышел он из Тауэра совсем немощным стариком и никакой роли в политических делах уже не играл. Гардинеру также пришлось некоторое время побыть в заточении в Тауэре при малолетнем Эдуарде VI, за которого правили протекторы Сомерсет и Нортумберленд, сторонники протестантизма. В царствование Марии (1533–1558) он занимал пост лорда-канцлера, проводя очень осторожную и хитрую политику, однако на этом посту пробыл недолго.

В последние годы жизни мнительность и подозрительность Генриха VIII резко усилились.

Ему везде чудились заговоры, покушения на его жизнь и на трон. Терзавшие короля подозрения приводили к тому, что он наносил удары своим действительным и мнимым врагам раньше, чем те могли что-либо предпринять. Наилучшей иллюстрацией этого является казнь Сэррея и заточение Норфолька.

Принц Эдуард рос слабым и болезненным мальчиком, и, стремясь обеспечить трон за династией Тюдоров, король несколько раз переделывал завещание. В последнем варианте порядок наследования престола был таким: Эдуард, в случае его смерти — Мария, также болезненная и слабовольная, а вслед за ней в случае ее смерти дочь от брака с Анной Болейн Елизавета.

С февраля 1545 г. Генрих VIII вновь начал налаживать отношения с протестантскими князьями Германии, опасавшимися, что Карл V вскоре начнет против них войну. В конце концов между Франциском I и Генрихом VIII 7 июня 1546 г. был заключен договор о мире, который мог стать важным шагом в создании новой антигабсбургской коалиции. Но сам английский король уже явно слабел.

Во время церемонии заключения мира с Францией, писали очевидцы, он постоянно опирался на плечо Кренмера.

Одновременно Генрих VIII пошел на уступки протестантам в самой Англии. Кренмеру было разрешено перевести на английский язык основные молитвы и псалмы. Парламент, чтобы положить конец спорам о престолонаследии (поскольку Эдуард был слабым и болезненным, католики настаивали на признании законной наследницей Марии, а протестанты — Елизаветы), издал указ, предоставивший королю исключительное право передавать корону кому угодно посредством особой грамоты или завещания. На основе этого указа в ноябре 1546 г. и было составлено завещание, о котором выше уже говорилось.

В 40-е гг. старый король женился еще дважды. Сначала ему понравилась двадцатилетняя племянница герцога Норфолька Екатерина Говард. Дядя приложил все силы, чтобы она стала королевой. Но вскоре Генрих VIII обнаружил, что Екатерина Говард ему неверна, главное же — он боялся усилившегося влияния Норфолька. Екатерина была обвинена в супружеской измене и казнена. Затем король женился на вдове лорда Латимера Екатерине Парр, которая до этого замужества пережила уже трех мужей. В политические дела она не вмешивалась, что, однако, не помешало Генриху VIII попытаться и ее привлечь к суду. Но смерть короля, последовавшая 26 января 1547 г., спасла Екатерину Парр от угрожавшего ей эшафота. Она пережила своего четвертого мужа.

Когда Генрих VIII умер, придворные не осмеливались сразу в это поверить. Они думали, что кровавый король лишь притворился спящим и слушает, что они говорят о нем, чтобы, встав с постели, отомстить им за дерзость и непокорность. И только когда появились первые признаки разложения тела, стало ясно, что тиран уже больше не встанет.

Чем примечательны царствование и политика этого короля? Думается, прежде всего тем, что в годы его правления были заложены основные камни в фундамент английской абсолютной монархии и разработаны главные принципы политики «равновесия сил» в международных делах, которая отличала Англию в течение многих последующих столетий. Но все это создавалось чрезвычайно деспотическими методами. Коварный, подозрительный и жестокий король был безжалостен не только по отношению к своим настоящим врагам, но и к тем, кто строил здание английского абсолютизма (Вулси, Кромвель), и к тем, кто составил мировую славу Англии тех лет (Томас Мор).

В политике Генриха VIII чувствовались как наследие средневековья, так и зародыши национальной политики последующих эпох.

Вокруг имени Генриха IV Бурбона сложилось много самых разнообразных легенд. Его ловкость, изворотливость, острый ум, талант политического деятеля, любовные приключения, переходы из одной веры в другую по политическим мотивам, наконец, трагическая гибель от руки фанатика католика Равальяка способствовали созданию необычайно притягательного образа для историков и литераторов. Достаточно вспомнить произведения П. Мериме, А. Дюма и особенно Г. Манна. Образы, созданные этими писателями, неизбежно довлеют над нашим воображением, вызывая читательскую симпатию к этой действительно незаурядной личности. Примечательно еще одно качество первого Бурбона на французском троне: он был редким примером человека, которому удавалось обращать в свою пользу фатальный ход событий. Вдобавок он был единственным королем, пользовавшимся популярностью в народе. Легенды о Генрихе IV кристаллизовались в достаточно устойчивый миф. Великий французский просветитель Вольтер в своей эпической поэме «Генриада» характеризовал его как «политика для всех столетий». Даже для набожных католиков XVII в. он стал истинно католическим государственным деятелем.

«Король-солнце» Людовик XIV, при котором французский абсолютизм достиг расцвета, считал своего деда Генриха IV образцом монарха. Восставшие крестьяне Нормандии в 1639 г. называли период его правления «золотым веком». В годы Фронды [53]парижане собирались у подножия конной статуи Генриха IV, расположенной в конце острова Сите. Не обходилось в то же время и без курьезов. Казненный во время Французской революции конца XVIII в. король Людовик XVI изображал себя как второго Генриха IV, а его жена Мария-Антуанетта рассматривала себя как преемницу знаменитой любовницы короля Габриэллы. Секрет же популярности героя нашего очерка следует, очевидно, искать не только в личных талантах, но и в главной идее, осуществлявшейся в политике, которую он неуклонно проводил всю свою жизнь и которая была велением времени, — идее борьбы за прочное экономическое и политическое положение Франции.

Однако совершенно иную трактовку политики и личности Генриха IV предлагали немецкие историки XIX и первой половины XX столетия. Они, как правило, громогласно и безапелляционно объявляли Францию главным врагом объединения Германии и основной причиной ее политической раздробленности. Характерно, что работы, содержащие подобную оценку, появлялись обычно накануне войн, которые вела Германия против Франции: франко-прусской войны 1870–1871 гг., а также Первой и Второй мировых войн. Название одной из таких книг довольно красноречиво: «Генрих IV. Король Франции и Наварры. Противник германского мира». В этой книге знаменитый король предстает как родоначальник планов французского мирового господства, задумавший покорить мир еще до Ришелье и Людовика XIV. Без Генриха IV, глубокомысленно замечал ее автор, французы никогда не нашли бы путь к Рейну, а их вражда к немцам не стала бы столь значительной. Планы установления гегемонии Франции в Европе действительно проявлялись в политике Ришелье и стали совершенно определенными в действиях Людовика XIV, но разве в то время вопрос об объединении Германии стоял столь же остро, как во времена Реформации и Крестьянской войны, а затем в середине XIX в.? Для Ришелье главным врагом была не Германия как таковая, а австрийские и испанские Габсбурги, угрожавшие национальной независимости Франции, и в этом смысле кардинал явился продолжателем политики, начатой Франциском I и Генрихом II, хотя, подобно им, как только война переходила через государственные границы, он пытался осуществлять планы установления гегемонии Франции в Европе. Людовик XIV уже достаточно осознанно стремился к этому, и его главным противником были австрийские Габсбурги, вовсе не желавшие государственной централизации Германии в то время. Не сокрушив их, французский король не мог надеяться на осуществление своих планов. Но имел ли возможность рассчитывать на реализацию подобных замыслов Генрих IV, ставший королем после мучительных для Франции религиозных войн, когда над Европой начала нависать габсбургская угроза, весьма ощутимая для его страны.

Что же представлял собой Генрих IV Бурбон как человек? В нем уживались две личности. С одной стороны, он был отчаянным рубакой, любимцем женщин и острословом, с другой — ему были присущи изворотливость и дальновидность государственного деятеля, прекрасно чувствовавшего малейшие изменения политической ситуации. Случилось так, что образ бесстрашного воина и покорителя женских сердец в памяти потомков возобладал над образом искусного политика и дипломата. В данном случае легенды оказались гораздо привлекательнее реальности. Горячее солнце юга Франции словно вдохнуло в Генриха, сына короля Наваррского Антуана Бурбона и Жанны д'Альбре, родившегося 13 декабря 1553 г., темперамент и жизнелюбие, но в то же время он получил под руководством своей матери суровое протестантское воспитание. Его отец, также гугенот [54], перешел в католичество, поступив на службу к королю Франции. В 1562 г. Антуан де Бурбон умер, и 9-летний Генрих стал королем Наварры — небольшого государства в районе Пиренеев. В дальнейшем его личность формировали бурная политическая жизнь Франции и шумный парижский двор. Именно здесь он научился видеть в религии средство для достижения политических целей, а обман и вероломство рассматривать как наилучшее орудие в борьбе против сильных врагов. Среди политических и любовных интриг веселого двора короля Карла IX Генрих приобрел гибкость и изворотливость, многократно спасавшие его впоследствии.

Его друзья, строгие гугеноты Дюплесси-Морне и Агриппа д'Обинье, нередко упрекали своего господина за несерьезность и частое применение разных «военных хитростей», но это, однако, не означало, что он был беспринципным человеком. Такое поведение казалось вполне нормальным для политика-реалиста того времени. Вместе с тем Генрих Бурбон проявил себя как государственный деятель широкого масштаба, ему требовался европейский простор, куда он устремился со всей энергией и чисто французской веселой и легкомысленной отвагой. Он был одновременно и мужественным, хитроумным полководцем, и искателем приключений. С ясной улыбкой на лице и веселым взором он всегда находился в гуще сражения. С равным упорством боролся он за победу, врезаясь на коне в ряды испанской пехоты или покоряя сердце неприступной придворной красавицы.

Генрих IV оставил свое имя в ряду крупных военных реформаторов. Может быть, он не произвел такого великого переворота в военном искусстве, как это сделали в начале XVII в. статхаудер Республики Соединенных Провинций Мориц Нассауский и герой Тридцатилетней войны шведский король Густав II Адольф, но все же след его был довольно значительным. Герцог Александр Пармский в 1592 г., во время своего вторжения во Францию, был удивлен, увидев Генриха Бурбона скачущим на коне перед фронтом своего войска, и заметил по этому поводу: «Я ожидал увидеть генерала, а это офицер легкой кавалерии». Ближайший сподвижник короля герцог Сюлли и маршал Бирон говорили ему, что такое поведение во время битвы сопряжено с риском для жизни. Сам же Генрих считал, что, сражаясь во главе своего войска, он вселяет в сердца солдат уверенность в победе, и говорил так: «Лучше я умру с оружием в руках, чем буду жить, видя разрушенным мое королевство, и искать помощи у иноземных государств».

Он разбил кавалерию, вооруженную мечами и пистолями, на компактные эскадроны по шесть или семь рядов в глубину. Такая тактика уже использовалась с середины XVI в. в Германии, но ее эффективность была доказана Генрихом в боях при Монконтуре и Арне-ле-Дюк, и особенно в сражении при Иври, где его армия разгромила войска Католической лиги [55]. В дополнение к тяжеловооруженной кавалерии, король успешно использовал легкую для разведки и внезапных атак на противника. Посаженные на коней аркебузиры (или карабинеры) также стали очень эффективной силой. Эти новшества в тактике конницы позволяли ему добывать победы в боях при весьма ограниченных людских и материальных ресурсах. Все это, вместе с решительностью и смелостью самого Генриха, сделало его кавалерию предметом зависти в Европе конца XVI в.

Он любил охоту и азартные игры и порой проигрывал большие суммы. Свою вторую жену Марию Медичи и любовниц, законных детей и бастардов он обязал жить в мире чуть ли не бок о бок, что шокировало современников. Его упрекали в черствости и неблагодарности, но зато он никогда не был злопамятен. На его жизнь не раз посягали наемные убийцы и заговорщики, но месть Генриха Бурбона бывала жестокой лишь в силу необходимости. Он прекрасно знал цену попавшему в цель острому слову и часто пользовался этим бескровным оружием. Будучи равнодушным к вопросам веры, он дважды в сознательном возрасте отступался от протестантизма (во время Варфоломеевской ночи и в 1593 г., когда отречение сделало его законным королем Франции). Ко всему этому он умел разговаривать с простым народом, в памяти которого остались слова Генриха о курице, которая должна быть каждое воскресенье в праздничном супе крестьянина. Подавив народное восстание в 1598 г., он пошел вместе с тем на уступки крестьянам в целях достижения социального спокойствия, снизив прямой налог и запретив конфисковывать инвентарь за долги. Между 1600 и 1615 гг. цены на пшеницу в Париже были относительно низкими, хотя уровень сельскохозяйственного производства 1560 г. не восстановился и в 1600 г. В то же время за годы его царствования увеличились косвенные налоги (на соль, вино и т. д.). Но в памяти многих поколений он остался прежде всего как герой-воин и полководец, обольститель женщин и жизнерадостный бонвиван. Хотя именно он, и никто другой, заложил фундамент политики Ришелье.

Вся политическая деятельность Генриха IV была направлена на укрепление национального суверенитета Франции и в то же время на достижение внутреннего мира и экономической стабильности, в чем и заключались причины симпатий французского народа к своему королю. Истоки политики Генриха IV восходят к событиям, происшедшим во Франции еще на первых этапах религиозных войн между католиками и протестантами-гугенотами. В сущности, это была борьба двух крупных дворянских партий Севера и Юга Франции за обладание политической властью в стране. Это соперничество делало весьма сложным положение королевского двора, где у власти фактически находилась вдова Генриха II Екатерина Медичи, будущая вдохновительница Варфоломеевской ночи, не желавшая усиления ни той, ни другой партии и стремившаяся главным образом к сохранению королевского престола за своими четырьмя сыновьями. Происходившая из рода флорентийских банкиров и приходившаяся племянницей папе Клименту VII, Екатерина Медичи выросла в атмосфере интриг и была виртуозом в закулисной борьбе. Она не понимала национальных интересов Франции и преследовала исключительно династические цели. После смерти Антуана Бурбона главой протестантской партии стал его наследник, тогда еще совсем юный король Наварры Генрих Бурбон. Дабы примирить враждующие группировки, было намечено заключить брак Генриха и Маргариты, дочери Екатерины Медичи и Генриха II. Существовал и другой вариант, правда, маловероятный: женитьба Генриха Бурбона на английской королеве Елизавете, но это было бы открытым объявлением войны католической Европе, и, кроме того, Елизавета вообще не собиралась выходить замуж. В этой ситуации главный советник Генриха Бурбона адмирал Гаспар де Колиньи предложил королю заключить брак с Маргаритой Валуа.

У Колиньи были свои далеко идущие политические планы. Религиозный конфликт во Франции стал к тому времени важным фактором европейской политики. Католическая партия, возглавлявшаяся герцогами Гизами, рассчитывала на поддержку испанских Габсбургов, а гугеноты — Англии и восставших против испанского владычества Нидерландов, а также протестантских княжеств Германии и королей протестантских государств Швеции и Дании. В основе замысла Колиньи лежало усиление антииспанской направленности внешней политики Франции. Колиньи предлагал сформировать союз в составе Франции, Англии и протестантских княжеств Германии. В его намерения входило также присоединение Нидерландов к Франции. Осуществление этой программы на практике привело бы к созданию федерации, в которой экономически развитые Нидерланды играли бы слишком большую роль, что не соответствовало интересам значительной части французских дворян и буржуазии. Антикатолическая программа адмирала была направлена, по сути, не только против Испании, но и против королевского двора, духовенства и Парижа и вела к преобладанию протестантизма над католицизмом. Поэтому против нее выступили двор и католический Париж, что и стало главной причиной Варфоломеевской ночи. В августе 1572 г. состоялась свадьба Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, сестры короля Карла IX. Это было невиданное событие — католическая принцесса выходила замуж за лидера гугенотов. Многие из сторонников Генриха съехались в Париж, чтобы присутствовать на торжестве.

Этот брак знаменовал собой заключение очередного перемирия между гугенотами и католической партией в 1570 г., когда появился «эдикт примирения» Карла IX. Гугеноты получили свободу вероисповедания, и им были переданы четыре крепости на юго-западе Франции. Адмирал Колиньи стал советником при Карле IX. Брак Генриха и Маргариты должен был закрепить достигнутое соглашение, но он не оправдал этих надежд. Отношения королевского двора с гугенотами снова обострились, и, боясь потерять поддержку Гизов, возглавлявших католиков и имевших влияние даже большее, чем корона, Карл IX решил покончить с гугенотами одним ударом.

В канун праздника святого Варфоломея (24 августа 1572 г.) в Париже началось массовое избиение протестантов (их дома заранее отметили особым знаком — белым крестом). Гаспар де Колиньи был убит в числе первых. Сам Генрих Наваррский остался в живых лишь потому, что согласился стать католиком.

Ранее, в детском возрасте, когда его отец Антуан Бурбон перешел на службу к французскому королю и принял католицизм, маленький Генрих воспитывался как католик. Но после смерти отца мать снова обратила мальчика в кальвинистскую веру, в которой он и был рожден. Вероятно, эти события способствовали тому, что в зрелом возрасте король Наваррский стал с полным безразличием относиться к религии. И теперь, находясь перед выбором — потерять жизнь или сменить вероисповедание, — Генрих Бурбон выбрал второе.

События в Париже послужили сигналом для расправ с гугенотами по всей стране. Приблизительно в течение двух недель происходили погромы и убийства. Число жертв достигло несколько тысяч человек.

Генрих Наваррский в течение четырех лет после описанных событий жил при королевском дворе фактически в качестве пленника. Между тем политическая борьба в стране продолжалась.

Сторонники Гизов, сплотившиеся вокруг Католической лиги, стремились сделать своего главу Генриха Гиза королем. Политика Лиги проводилась под лозунгами борьбы против протестантов. Почувствовав опасность со стороны Гизов, ставший в 1574 г. королем Генрих III Валуа начал переговоры с лидерами гугенотов. Он попытался привлечь на свою сторону Генриха Бурбона, который в 1576 г., воспользовавшись поездкой на охоту, бежал из своего заточения в Лувре и снова принял кальвинизм. К вождю гугенотов был отправлен приближенный короля Рокслор с предложением обратиться в католическую веру и обещанием официально признать его наследником трона. Но Генрих, хорошо знавший нравы двора, не желал потерять поддержку гугенотов и, понимая, что католики не будут относиться к нему с таким доверием, отклонил это предложение.

Разумеется, позиция короля и попытка его соглашения с Генрихом Бурбоном не остались незамеченными католиками, в результате чего возникли две Лиги: Лига католических сеньоров и Лига парижской буржуазии. Лигу сеньоров возглавляли Генрих Гиз, его брат герцог Майенский Карл и архиепископ Реймский Людовик Гиз. С самого начала существования этого союза обнаружилась его теснейшая связь с испанской монархией, игравшей в то время роль бастиона католической реакции, и настроенным решительно против протестантов римским папой Григорием XIII. 31 декабря 1584 г. в Жуанвиле был заключен тайный договор между Лигой и испанским королем Филиппом II о защите католической веры во Франции и Нидерландах. Тем самым Лига связала себя с Испанией и в перспективе сделала возможным вмешательство испанской монархии во внутренние дела Франции. В создавшейся ситуации гугенотский лагерь должен был еще более интенсивно укреплять связи с протестантскими силами в Европе. Взаимное тяготение их к союзу основывалось не только на религиозных симпатиях, но и на антигабсбургских и антииспанских настроениях, ибо, являясь самой могущественной европейской державой того времени, Испания представляла собой угрозу самостоятельности многих европейских государств, к тому же она могла всегда рассчитывать на поддержку австрийских Габсбургов. Испано-английские отношения к тому времени уже грозили вылиться в открытый военно-политический конфликт. Республика Соединенных Провинций [56]вела борьбу с Испанией за независимость, да и немецкие князья посматривали с опаской на австрийских Габсбургов, — не попытаются ли те вновь, как во времена Карла V, уничтожить протестантизм в Германии.

Гугеноты давно уже установили связи с английским правительством. Еще в 60-х гг. молодая английская королева Елизавета оказывала некоторую поддержку их лидерам Антуану Бурбону и принцу Конде. 19 сентября 1562 г. было заключено англо-гугенотское соглашение о взаимопомощи. Оно не имело поначалу далеко идущих последствий, так как королева уже тогда не проявила особой склонности к предоставлению своим союзникам значительной денежной помощи. Денег в английской казне было мало, и, кроме того, Елизавета, прожившая юные годы в довольно стесненных обстоятельствах, хорошо знала им цену. Испанская угроза Англии нарастала. Это обстоятельство способствовало теперь сближению, хотя и довольно осторожному, Англии с Францией, причем не столько с королевским двором, сколько с гугенотами, и оказанию со стороны первой поддержки не только им, но и нидерландским повстанцам. Один из сподвижников Генриха Бурбона Дюплесси-Морне успешно действовал с этой целью при английском дворе в 1577–1578 гг., а затем в 1580 г. После него в Лондон был отправлен граф Франсуа де Сегюр-Парделлан.

Летом 1589 г. в окружении английской королевы вполне определенно возникла идея создания антииспанской коалиции в составе Англии, Франции, Республики Соединенных Провинций, Дании, немецких и итальянских князей. Но этому плану не суждено было осуществиться в полной мере, ибо кинжал доминиканского монаха Клемана прервал жизнь Генриха III, в руках которого, собственно, сходились все нити предполагавшегося союза. Единственным законным претендентом на французский престол стал Генрих Бурбон, так как в конце 1588 г. лидер партии Гизов Генрих Гиз, крупный политик и военный, реально имевший возможность занять трон, был убит приближенными французского короля. Католическая партия оказалась обезглавленной. Но Генрих Наваррский официально пока еще не стал королем и, таким образом, не мог заключать внешнеполитические союзы. Католическая лига склонялась к идее возведения на трон Филиппа II и добивалась одобрения этой акции со стороны римской курии. Папа Сикст V, ярый сторонник папской теократии и враг Реформации, сразу же опубликовал буллу об отлучении Генриха Бурбона от церкви и запрещении протестантам занимать королевский трон во Франции. Но Генрих нуждался в помощи извне со стороны Англии, других протестантских государств, поддержки которых он теперь добивался уже не просто как глава партии гугенотов, а как некоронованный король Франции.

Дипломатическая активность Генриха Наваррского разворачивается уже с начала 80-х гг. и не ограничивается миссиями Дюплесси-Морне и Сегюра. Генрих Бурбон ведет в эти годы весьма активную переписку с протестантскими государями, обращаясь к ним с просьбами о предоставлении военной и финансовой помощи.

Одновременно Генрих посылает письмо за письмом английской королеве. Он-то прекрасно понимает, что в обстановке обострения англо-испанских противоречий Елизавета нуждается в союзнике, противостоящем испанцам во Франции. Но ему нужны деньги и солдаты, и потому во имя защиты истинной веры Генрих просит у нее поддержки и денег, разумеется в долг: бережливая Елизавета просто так, за красивые глаза, денег бы ему не дала. При этом он рассыпается в комплиментах перед английской королевой и заверяет ее в своей искренней преданности. Впрочем, Елизавета прежде всего руководствовалась собственными политическими расчетами. Скаредность английской государыни Генрих будет вспоминать не один раз, когда придет время возвращать долги. Превосходно зная о достаточно сложных отношениях между Англией и Шотландией (Мария Стюарт, родственница Гизов и мать шотландского короля Якова VI, находилась тогда в английском плену), он выражает пожелание Якову VI всегда находиться в хороших отношениях с английской королевой для блага обеих сторон. В эти годы у Генриха Бурбона завязываются довольно тесные отношения с руководителем английской внешней политики лордом Берли.

После гибели у берегов Англии в июле-августе 1588 г. «Непобедимой Армады» политическая ситуация стала меняться. У протестантов Франции и Нидерландов зародились надежды на то, что Испания клонится к упадку, однако, потерпев поражение на море, она еще оставалась довольно сильной на континенте. Английский план создания объединенного союза Англии, Франции, Республики Соединенных Провинций, немецких и итальянских князей против Испании не осуществился. Став единственным претендентом на французский трон, Генрих Бурбон, хотел он того или нет, должен был скорректировать некоторые направления своей дипломатии. Если раньше он мог вовлекать во внутреннюю борьбу во Франции иностранные державы в качестве своих личных союзников, то теперь положение изменилось. Он должен был действовать уже как король Франции, а не как вождь протестантов, тем более что последние находились в государстве в меньшинстве, и для того чтобы упрочить свое положение, государю надо было привлечь на свою сторону католиков, одновременно не оттолкнув гугенотов. Кроме того, разумеется, он не мог и не хотел терять своих союзников-протестантов в Европе. Но это обстоятельство окончательно определило и позиции Гизов. До этого они могли прикрываться интересами веры и борьбы против еретиков-протестантов, теперь же им предстояло либо примириться с Генрихом и прекратить борьбу, либо еще теснее связать себя с Испанией и тем самым создать возможность для открытого вмешательства испанцев во внутренние дела Франции. Гизы сделали выбор в пользу Испании, тем самым потеряв немалую долю популярности среди французских католиков-патриотов: ведь было ясно, что испанцы постараются использовать свое вмешательство не столько для оказания помощи Гизам, сколько для ослабления Франции.

Поддержка протестантских государств в тот исторический момент была чрезвычайно необходима Генриху. Ведь почти все крупные города — Марсель, Тулуза, Руан, Ренн — в конце 1589 г. находились в руках Католической лиги. В Париже были достаточно сильны позиции сторонников Гизов: осада же столицы могла только усилить ненависть католиков к королю Наваррскому. Испанцы из Нидерландов откровенно поддерживали католических экстремистов. Генрих был вынужден лавировать, ибо только такая тактика могла принести ему успех.

В конечном счете, через несколько лет Гизы скомпрометировали себя союзом с испанской монархией. Папа Сикст V, поняв тщетность попыток покончить с Генрихом с помощью булл об отлучении, был готов на условии перехода того в католическую веру признать его французским королем. Но в 1590 г. Сикст V умер. В 1591 г. новый папа Григорий XIV издал две буллы с требованием отречения Генриха от кальвинизма и угрозой отлучения от церкви тех французов, которые намеревались признать еретика сувереном по династическому праву. На первое требование Генрих мог не реагировать, но второе заставило его призадуматься. И тогда 4 июля 1591 г. он подтверждает данное им еще 4 августа 1589 г. обещание утвердить во Франции католицизм и подчиниться решению национального совета, который изберет религию для государства. Но такой вариант не устраивает Эскуриал. Филипп II теперь непосредственно вмешивается вдела Франции. На том основании, что его дочь от брака с Елизаветой Валуа, дочерью Генриха II и Екатерины Медичи, должна стать королевой Франции в случае брака с французским дофином (каким именно, испанский король не уточнял), он объявляет себя протектором французского королевства. Угроза испанской интервенции во Францию становилась вполне реальной. Поэтому Генриху Бурбону так или иначе пришлось пойти на переговоры с папской курией об отречении от кальвинизма. Эти переговоры пытались сорвать испанцы и сторонники Католической лиги. Но самая большая трудность для Генриха заключалась в том, чтобы убедить в целесообразности подобного шага своих сторонников — гугенотов.

В январе 1593 г. в Париже собрались Генеральные Штаты, на которых Генрих объявил о своем намерении обратиться в католическую веру.

К началу 90-х гг. XVI в. во Франции произошли значительные перемены. Страна была разорена войнами и грабежами, в ней царила разруха. По дорогам бродили шайки мародеров. Принцы и вельможи вели себя почти как самостоятельные государи. Начались выступления народных масс. В 1593 г. в Пуату, Лимузене, Перигоре крестьяне с криками «На грызунов!» стали нападать на имения дворян. Все это сыграло на руку Генриху Бурбону. Страна жаждала мира. Единственным выходом из создавшегося положения было восстановление единства Франции, символом которого мог быть, по тогдашним представлениям, только законный король. Но легитимными правами на королевский трон обладал только некоронованный король Франции, протестант Генрих Бурбон. Лишь католики-экстремисты были против него. Даже крупная парижская буржуазия, ранее и слышать о нем не хотевшая, соглашалась признать его французским королем, разумеется, при условии перехода того в католическую веру. В итоге управлявший Парижем комитет шестнадцати, куда входили наиболее ревностные католики, был разогнан. Перед Генрихом Бурбоном открылся путь на столицу. Католическое дворянство стало отходить от Лиги и решило апеллировать к Генриху Наваррскому. Единый король был нужен знати для сохранения ее сословных привилегий и власти. Дворянство было напугано Нидерландской буржуазной революцией и склонялось к сохранению старых феодальных порядков. Город Дьепп одним из первых высказался в пользу Генриха Бурбона. В окрестностях Парижа военные действия были прекращены. Заседания конференции, на которую собрались для выработки взаимоприемлемого решения представители католиков и гугенотов, были закрытыми.

В полдень 22 июля 1593 г. епископы и доктора богословия собрались в капитуле аббатства Сен-Дени. Начался диспут по вопросу об отречении короля от протестантизма. Теологи высказались в целом в пользу отречения. А в воскресенье 25 июля состоялась официальная церемония перехода Генриха Бурбона в католичество. Архиепископ Буржский начал с вопроса к Генриху: «Кто ты?» Генрих ответил: «Король Франции». Архиепископ снова задал вопрос: «Чего ты просишь?» На это Генрих IV сказал так: «Я прошу принять меня в лоно римской апостольской католической церкви». Архиепископ Буржский: «Просишь ли ты от чистого сердца?» Генрих IV: «Да, я хочу и прошу об этом». После этого Генрих Бурбон преклонил колена и произнес слова признания в верности католической церкви как истинный ее сын, что нелегко далось ему. Но это был важный дипломатический шаг на пути к объединению Франции.

Генрих IV был коронован 27 февраля 1594 г. согласно освященному веками обычаю в Шартрском соборе в Реймсе, после чего смог совершить торжественный въезд в Париж 22 марта того же года. Его армия входила в город через ворота Сен-Дени. Испанские войска повсюду изгонялись. Генрих, не желавший столкновений, позволил испанцам во главе с герцогом де Ферия организованно покинуть город в присутствии короля. Три тысячи испанских солдат в головных уборах и с оружием прошли пешим строем. Поравнявшись с королем, они снимали шапки. Так осуществилась одна из целей политики Генриха IV — изгнание испанцев.

Но окончательный внешнеполитический успех зависел еще и от позиции гугенотов, составлявших около 10 процентов населения Франции. Им Генрих IV стремился внушить, что его переход в католическую веру — не только гарантия внутреннего мира во Франции, но и сильный удар по попыткам Испании под предлогом борьбы с протестантизмом вмешиваться во внутренние дела страны. Видные гугеноты Тюренн, Тремойль и Шатильон были недовольны, так как надеялись создать гугенотское «государство в государстве». Другим поводом для возмущения могло служить то, что Генрих IV не проводил по вопросу о своем отречении широких консультаций среди кальвинистов. Нельзя сказать, что это было его ошибкой. Ближайшие советники короля понимали необходимость такого шага, но предупреждали об опасности, которую он может повлечь за собой и которая заключалась в разрушении единства лагеря гугенотов. Английская королева выразила сожаление по поводу обращения Генриха IV в католическую веру, мало того, она ужаснулась; но что, значила ее реакция по сравнению с единством страны и реальной королевской властью, которая позволяла быстрее всего укрепить Францию и сделать ее способной противостоять Габсбургам!

Обращение Генриха IV в католичество отнюдь не изменило его отношений с Республикой Соединенных Провинций и Англией, ибо национальные интересы страны требовали продолжения борьбы с Испанией, которую можно было вести только в союзе с этими странами. Филипп II не оставил надежд использовать Католическую лигу, хотя и изрядно потрепанную, для вмешательства во французские дела. 17 января Генрих IV объявляет войну Испании. Один из ближайших советников короля Вильруа видел в ней три важные цели: сорвать маску защитников религии, которую надели на себя враги короля, получить возможность перенести войну на испанскую территорию, наконец, убедить протестантские государства в том, что, став католиком, Беарнец [57]не собирается капитулировать перед Филиппом II и намерен освободить от иноземцев свои владения. Ведь испанский король не преминул бы воспользоваться еще далеко не стихнувшей религиозной борьбой во Франции для того, чтобы вновь ввергнуть страну в пучину гражданских войн. Антигабсбургский и антииспанский курс внешней политики Генриха IV определился совершенно четко и бесповоротно. Правда, некоторые французские католики опрометчиво полагали, что Генрих TV возглавит европейское католическое движение против протестантизма. Но вряд ли национальные интересы страны требовали вступления в союз на религиозной основе с австрийскими и испанскими монархами. Антигабсбургская линия достаточно ясно стала вырисовываться уже в первые годы царствования Генриха IV. Но думал ли он тогда о европейской гегемонии? В стране была разруха, необходимо было залечить раны, нанесенные тридцатилетней смутой, Франции непосредственно угрожала Испания.

Первостепенной задачей Генриха IV являлось укрепление внутриполитического положения во французском королевстве, а также упрочение центральной власти. Он не был создателем абсолютной монархии во Франции — она начала формироваться до него, но способствовал ее развитию: роль Генеральных Штатов при первом Бурбоне была невелика. Генрих IV без совещания с ними сообразовывался с политической обстановкой как внутри страны, так и за ее пределами и тогда принимал решения. Стиль его правления можно назвать авторитарным, что, впрочем, было обычным явлением для того времени. В письмах к своим ближайшим советникам он нередко указывал, что они — его верные слуги, но не более того. Обыкновенно он посвящал в свои планы очень узкий круг лиц, а порой не открывал своих замыслов никому. В письме к Дюплесси-Морне, спрашивавшего короля о том, справедливы ли слухи, что тот намерен в 1595 г. (в разгар войны) заключить мир с испанцами, Генрих IV высказался весьма характерно: «Хотя ни перед кем в мире, и менее всего перед своими подданными, я не должен отчитываться в своих действиях, но Вам, моему давнему слуге, перед которым я никогда не скрывал тайников своего сердца, я все же скажу, что я об этом совершенно не думаю и этого не сделаю».

В литературе часто бытует мнение, основанное на воспоминаниях ближайшего сподвижника Генриха IV герцога Сюлли (Максимилиана де Бетюна), этого финансового гения французской монархии конца XVI — начала XVII в., о том, что король хотел превратить Европу после сокрушения Габсбургов в федерацию из пятнадцати государств под эгидой Франции; во главе этого образования, в котором признавалось бы равноправие католиков и протестантов, должен был стоять общий совет с региональными советами, призванными улаживать международные конфликты; таким образом, в христианской Европе устанавливался бы вечный мир. Этот план Сюлли получил название «великого замысла». Может ли существовать аналогия между ним и идеей универсальной всеевропейской монархии, которую стремились реализовать Габсбурги во времена императора Карла V? Во всяком случае, если сравнивать эту программу и реальную внешнюю политику Франции тех лет, нельзя не отметить противоречивость французской дипломатии. К величию Франции и даже ее гегемонии стремились многие короли, и план Сюлли в этом смысле нельзя назвать полнейшей химерой. Такие замыслы в окружении Генриха IV вполне могли появиться, но в конкретной исторической обстановке того времени осуществление их было все же маловероятным.

Пока же Франции надо было думать не о гегемонии на континенте, а о защите своих границ в войне против Испании. Именно этими соображениями объясняются ее дипломатические связи с другими странами, прежде всего с Англией и Соединенными Провинциями. В начале 1596 г. в Париже распространилась невероятная новость, что испанцы исчезли из Кале. Елизавета Английская в ответ на просьбу французской стороны охранять Кале ответила, что может это сделать только на время переговоров между Францией и Испанией. Но, поразмыслив, английская королева, не желавшая франко-испанского сближения, согласилась на создание наступательного союза с Францией, что и было зафиксировано в двух соглашениях, подписанных в Гринвиче 24 и 26 мая 1596 г. Но реальная помощь, оказанная французам английской королевой, оказалась почти иллюзорной, ибо они получили не более 2 тысяч солдат. Елизавета обещала выделить еще и денежную сумму в размере 20 миллионов экю, но ее нужно было ждать. В обмен на эту довольно призрачную помощь Франция обязывалась не заключать мир с Испанией без согласования с Англией и Соединенными Провинциями. Но практически этот договор так и не вступил в силу, поскольку до конца 1596 г. сколько-нибудь активных военных действий ни с той, ни с другой стороны не велось. Генрих IV сам писал 17 июля 1594 г., что в борьбе с Испанией он вынужден просить помощи у английской королевы. Обращаясь к ней непосредственно несколько раз в 1595 г., он постоянно указывал на необходимость борьбы против общего врага. Впрочем, Елизавета не зря не хотела оказывать сколько-нибудь значительной помощи Франции. Во-первых, Генрих IV имел далеко идущие планы на море, что никак не устраивало английскую монархию, ибо французский король собирался сделать Ла-Рошель своим главным опорным пунктом для экспансии в Атлантике. Во-вторых, даже если бы Елизавета и хотела помочь Франции, у нее не было финансовых возможностей для этого. Правда, Сюлли не разделял планов Генриха IV превратить Ла-Рошель в базовый пункт французской колониальной экспансии и даже препятствовал героическому предприятию Пьера де Гуаста — основанию французской колонии в Квебеке. Он, как и Генрих IV, стремился к установлению авторитарной централизованной системы управления в стране, но вместе с тем был настроен против торговых компаний, считая, что они не соответствуют французскому темпераменту и что этим больше следует заниматься голландцам, Долгое время считалось, что агенты голландской Ост-Индской компании подкупили его для того, чтобы он стал противником основания французских торговых компаний, занимавшихся морской торговлей, но убедительных доказательств этого нет. С другой стороны, неимоверные усилия Сюлли в финансовой области способствовали тому, что во Франции к началу XVII в. был достигнут редчайший для того времени перевес в доходах государства над расходами. Сюлли был важен для Генриха и в другом отношении. Он являлся своего рода противовесом итальянской камарилье, окружавшей Марию Медичи, на которой Генрих IV женился в 1600 г., добившись за несколько месяцев до заключения брака формального развода с Маргаритой Валуа. Вместе с Марией в Париж прибыло 2 тысячи итальянцев, целая армия тосканских дворян, камеристок, чичисбеев [58], астрологов, во главе которой находились два блистательных кузена Вирджинио и Паоло Орсини. Относясь с презрением к французам вообще, считая их варварами, итальянцы постоянно вмешивались в придворные интриги и оказывали влияние на королеву. Необходимо учитывать также, что великие герцоги Тосканские не были вполне самостоятельными по отношению к испанской короне. Опора на Сюлли обеспечивала Генриху IV надежные тылы во внутренней политике и давала возможность готовиться к дальнейшей борьбе с испанскими Габсбургами. Генрих прекрасно понимал, что продолжение религиозных споров в стране дает испанскому королю повод для постоянного вмешательства в дела Франции.

Обстановка в стране была чрезвычайно сложной. Между 1594 и 1598 гг. гугеноты укрепили свои провинциальные организации. Король использовал для переговоров с гугенотскими ассамблеями наиболее способных дипломатов из числа умеренных католиков, таких как историк Жан-Огюст де Ту, Гаспар де Шомбер, а также протестанта Соффре де Калиньона. Но они были инструктированы не давать гугенотам новых гарантий, и поэтому переговоры шли достаточно туго. В начале 1598 г. Генрих ГУ двинулся в Бретань с 14 тысячами солдат, чтобы подавить последние очаги сопротивления сторонников Лиги, которые довольно быстро капитулировали. 20 марта было подписано соглашение, по которому герцог Меркер отказывался от своего управления в Бретани, получив в качестве компенсации 4 миллиона 295 тысяч ливров. Кроме того, была достигнута договоренность о браке единственной дочери герцога и сына Генриха IV от его любовницы Габриэллы д'Эстре. После этого гугенотские предводители встретились и согласились принять королевские условия. Итоги этого компромисса отразились в Нантском эдикте, подписанном королем в апреле 1598 г. Условия его были таковы: гугеноты получили право свободно исповедовать кальвинизм (кроме ряда городов, в том числе Парижа), однако католическая церковь была объявлена государственной. Гугенотам разрешалось созывать свои политические собрания, они могли занимать государственные должности наряду с католиками. В качестве гарантий исполнения договора им были оставлены несколько крепостей с правом автономии, независимых от центральной власти. Фактически возникло гугенотское «государство в государстве». Нантский эдикт открыл дорогу умиротворению внутри страны и вместе с тем переговорам о мире с испанцами, так как после его появления исчезал предлог для вмешательства во французские дела по религиозным мотивам.

Но этим не были решены все проблемы. Не хватало денег на содержание наемных армий, необходимо было выплачивать долги английской королеве. Сюлли выколачивал деньги из провинций, приобретя в результате ненависть провинциальных казначеев и уважение короля, так что в 1598 г. он был назначен сюринтендантом финансов, то есть главой королевского казначейства. Уплата долгов Англии, Республике Соединенных Провинций и тосканским банкирам была проведена очень сложным, но успешным для французской казны образом: например, 13 января 1596 г. король обратился к Генеральным Штатам Республики Соединенных Провинций с просьбой о продлении выплаты ими денежных субсидий на содержание французской армии, «ибо в этом как никогда величайшая нужда». Кроме этого, король изыскивал и другие способы обогатиться. Генрих IV однажды заметил в письме Елизавете, что он хотел бы заключить брак с приданым, который дал бы ему возможность оплатить долги. Что он и сделал в 1600 г., женившись на толстой и некрасивой, к тому же засидевшейся в девичестве Марии Медичи. Портреты Марии кисти Рубенса все же несколько приукрашивают ее внешность. Эта представительница рода великих герцогов Тосканских, титул которых лишь недавно получило купеческое флорентийское семейство Медичи, была, как все ее родственники, одновременно провинциалкой и интриганкой. Генрих знал об этом, но Мария обладала тем, в чем он тогда крайне нуждался, — деньгами. Отец невесты Фердинанд I дал за дочерью в качестве приданого 5,5 миллиона ливров. Действительно, это была финансовая сделка! Но сумма приданого оказалась меньше суммы долгов и могла только облегчить бремя их выплаты. Одной английской королеве Генрих IV должен был выплатить 4 миллиона ливров. К этому нужно добавить задолженность лондонским купцам, которые, не стесняясь, называли французского короля «неблагодарным Антихристом».

В 1603 г. Сюлли возвратил Англии только треть необходимой денежной суммы. Финансовые споры продолжались вплоть до 1610 г. — года смерти Генриха IV. Сложность ситуации заключалась еще и в том, что Франция субсидировала Республику Соединенных Провинций, возобновившую войну с Испанией, и поэтому английская сторона соглашалась с отсрочкой выплаты долгов. Мало того, французские деньги шли в счет уплаты долгов Республики, и, таким образом, взаимные финансовые претензии становились средством дипломатии. Хуже обстояло дело с немецкими князьями. В 1599 г. князь Христиан Ангальтский согласился с отсрочкой уплаты денег, но в 1602 г. его терпение лопнуло. Вместе с тем, хотя голландцы, англичане и швейцарцы все же получили в том или ином виде компенсацию, немецкие князья остались ни с чем. Некоторые итальянские банкиры (Бонвизи, Сардини, Каппони) умерли, не получив обратно предоставленные деньги. Только Заметти получил возмещение, во-первых, потому, что оказывал финансовую помощь в тяжелые для французского короля 1597–1598 гг. и еще потому, что имел прочные позиции при французском дворе.

Все эти сложные финансовые перипетии очень хорошо объясняют необходимость заключения мира с Испанией. Победить испанцев в таких условиях было в то время невозможно. Поражение же испанского флота при Кадисе от англичан, очередное расстройство в финансовых делах, безуспешность войны с Соединенными Провинциями рассеивали иллюзии Филиппа II, понявшего необходимость пойти на соглашение с Францией. Заключенный и Вервене 2 мая 1598 г. мир между Францией и Испанией повторял условия мира в Като-Камбрези 2–3 апреля 1559 г., т. е. сохранял господство испанцев в Италии, но в то же время гарантировал незыблемость национальных границ Франции. По существу, это был вынужденный компромисс: хотя мечта Филиппа II подчинить Францию не осуществилась, Испания еще полвека сохраняла свое военное и политическое преобладание в Западной Европе.

Но вражда с Испанией не прекратилась, что хорошо сознавалось с обеих сторон. Поэтому Генрих IV продолжал поддерживать Республику Соединенных Провинций, укреплять финансы и внутренний мир в самой Франции. С этой целью он стремился урегулировать отношения с итальянскими государствами, прежде всего с Савойей, по вопросу о Салуццком маркизате, расположенном на границе с Францией. Испанская дипломатия, естественно, всячески препятствовала заключению этого соглашения. Наконец в декабре 1599 г. в Париж прибыл сам герцог Савойский Карл-Эммануил. Французский король предложил ему вместо Салуццо герцогство Брессе. Но испанцы подстрекали того не соглашаться, поскольку не желали видеть Брессе в руках французов и потерять возможность вводить через эту территорию свои войска на землю Франции. В конце концов, Генрих IV в августе 1600 г. объявил Савойе войну. Вступление на ее территорию 50-тысячной французской армии оказалось решающим, и к концу 1600 г. французы овладели всеми землями герцогства к западу от Альп. Испания предоставила Савойе денежную помощь в размере 2 миллионов дукатов, испанские войска уже собирались в Милане. Но в это время Генрих IV опередил испанцев и спешно принял предложение папы Климента VIII о посредничестве, которое он получил в январе 1601 г. Это был тот самый Климент VIII, который, узнав о Нантском эдикте, произнес: «Меня распяли». Во всяком случае, ему было трудно теперь открыто выступать против французского короля. Кроме того, папа, подобно некоторым своим предшественникам, пытался быть совершенно независимым от Испании. На этом и строил свою римскую политику «беарнский лис», как называли Генриха IV его противники.

Попытки Габсбургов окружить Францию со всех сторон своими владениями, тем более что часть наследственных земель самого Бурбона находилась в их руках, не прекратились. Разрыв кольца габсбургских владений со времен Франциска I являлся одной из исторических задач французской внешней политики, и в этом смысле Генрих IV был ее активным продолжателем. С 1601 по 1610 г. на французских границах царил мир, но он был очень хрупок и непрочен, чреват конфликтами и катаклизмами. Франция сохраняла его дипломатическими средствами: с одной стороны, сдерживала Габсбургов, а с другой — помогала своим традиционным союзникам среди малых государств Северной Италии, Германии, швейцарских кантонов. Особенно активно французская дипломатия действовала среди протестантских князей Германии, давних противников Габсбургов. Но князья постоянно враждовали друг с другом, что затрудняло опору на них. В результате Генрих IV сосредоточил внимание на поисках поддержки соседних с Францией князей и городов Рейна. Когда герцог Савойский обнаружил явное стремление напасть на Женеву, Генрих IV дал понять женевцам, что Франция их поддержит. В то же время он, ясно осознавая, что воевать с Испанией французам в эти годы не под силу, старался поддерживать мирные отношения с испанской монархией. Смерть Филиппа давала в этом смысле некоторые надежды, но испанское правительство действовало в ином ключе. Арестовав племянника французского посла в Мадриде, испанцы, вместо принесения извинений, двинули войска к Пиренеям и к Франш-Конте. Генрих IV в качестве ответной меры поддержал заговор морисков в Валенсии. Одновременно французский король с помощью тайных субсидий оказывал воздействие на позиции статхаудера Нидерландов Морица Нассауского. Наконец, 23 января 1608 г. голландцы подписали с Францией союз, который мог для них оказаться полезным в случае разрыва соглашения между Францией и Испанией. Но Генрих IV пошел дальше, став посредником в заключении перемирия между Республикой Соединенных Провинций и Испанией на 12 лет, что могло ему помочь в сближении с весьма осторожным английским королем Яковом I Стюартом, сменившим на английском престоле умершую в 1603 г. Елизавету.

Еще в 1602 г. английская королева пожелала, чтобы между Францией и Испанией был заключен новый мир на более благоприятных для Франции условиях, но Генрих IV просил своего посла в Лондоне де Бомона отвечать английской королеве, что его «королевство еще столь бедное и исполнено столь дурными настроениями, что есть необходимость их успокоить, применив власть». Собственно, предыдущая и последующая дипломатическая деятельность Генриха IV и объясняется стремлением обеспечить внутренний мир, улучшить экономическую обстановку в стране и уже затем усилить политическую активность на европейской арене. Ибо когда в том же 1602 г. Елизавета предложила Генриху IV вступить в союз с ней и Морицем Нассауским против Испании, французский король не счел данный момент подходящим для этого. Его посол де Бомон отвечал английской королеве, что Генрих IV сможет продолжить войну с Испанией в том случае, если ему позволят внутренние дела королевства. Смерть Елизаветы прервала эти переговоры. Отношения с Англией после смерти Елизаветы начали приобретать более осторожный и неопределенный характер. Был ли тут виноват новый английский король Яков I, перенесший на Англию методы управления, к которым он привык в условиях раздираемой противоречиями Шотландии, трудно сказать. Суть дела скорее в том, что в самой Англии обострялась внутриполитическая ситуация, приведшая в конце концов к Английской буржуазной революции середины XVII в. В целях умиротворения Яков I лавировал между различными политическими силами и государствами Западной Европы, начиная с Франции, протестантских княжеств Германии и кончая римским папой. Точнее, чем неопределенными, его действия назвать невозможно. Яков I старался оставаться со всеми в хороших отношениях и поэтому был чрезвычайно пассивен на международной арене. Объективно такая позиция вела к ослаблению роли Англии в западноевропейских делах. К тому же надо было учитывать, что Испания оставалась главной угрозой для нее, и вследствие этого лондонскому правительству следовало поддерживать союзные отношения с Францией и Соединенными Провинциями. Но Франция при Генрихе IV еще не достигла той силы, что при Людовике XIV и даже при Ришелье. Это было еще одно соображение, которым руководствовался Яков I, не решаясь связать судьбу Англии с политикой Генриха IV. Кроме того, англо-французское соперничество в Леванте продолжалось во время царствования Якова I, т. е. до 1625 г., и ухудшило отношения между двумя государствами. Все это в конечном счете повлияло на решение английского короля заключить в 1604 г. мир с Испанией, тем более что расходы на войну были огромными, а результаты незначительными. Английский король тем самым переложил основное бремя расходов по поддержке Голландии на плечи Генриха IV и отстранился от активной антигабсбургской линии своей предшественницы.

Безусловно, англо-испанский союз ни в коей мере не устраивал французского короля, и он прилагал большие усилия для возвращения Англии в лагерь противников Габсбургов. В письме к своему послу в Лондоне Бомону от 22 июля 1604 г. Генрих IV выражал искреннее сожаление по поводу заключения англо-испанского мира: «Если бы я мог только поверить в то, что можно отвратить короля Англии от этого мира, я бы предложил ему начать войну, дабы изгнать испанцев из Нидерландов, и не остановился бы ни перед какими трудностями, но Вы знаете, насколько этот король всегда показывал себя далеким от такой мысли…» Когда же английское правительство, испугавшись усиления Габсбургов, решило выслать экспедицию в защиту подвергшихся агрессии со стороны католических князей Германии герцогов Юлих-Клеве, владетелей небольшого княжества в нижнем течении Рейна, назрела необходимость заключения англо-французского соглашения. Во время переговоров Роберт Сесиль, отличавшийся откровенно антииспанскими настроениями, спросил у французского посла, что произойдет, если Испания вмешается в клевский конфликт. Тот ответил, что Франция сделает все возможное, чтобы англо-французский оборонительный союз оказался действенным. Но гибель Генриха IV от руки Равальяка склонила осторожного Якова I к проведению прежней политики.

Для ведения войны европейского масштаба были необходимы солдаты, оружие, корабли и многое другое. Подготовка к войне требовала напряжения всей финансовой системы королевства. Начиная с 1608 г. Генрих IV и Сюлли повсюду искали деньги. Но кроме них нужны были и союзники. Особенно важной в этом плане была для Франции позиция протестантских князей Германии. Одновременно французский король получал письма от курфюрста Пфальцского и герцога Вюртембергского с предложениями о создании нового союза для защиты их интересов, особенно в связи с началом клевского конфликта.

Конфликт из-за Клеве разгорелся после того, как католик герцог Баварский расправился весной 1607 г. с протестантским городом Донаувертом, который он под предлогом защиты своих тамошних единоверцев захватил силой и, отменив в нем Реформацию, присоединил к своим владениям. В ответ соперничавшие ранее за пальму первенства глава кальвинистов курфюрст Пфальцский и глава лютеран курфюрст Саксонский на рейхстаге 1608 г. выступили с протестом. Император Рудольф II распустил рейхстаг, после чего в том же году был создан Протестантский союз военно-политического характера под главенством курфюрста Пфальцского Фридриха IV. В противовес этому союзу католические князья основали в 1609 г. Католическую лигу под главенством Максимилиана Баварского, начавшего сразу собирать армию. Война становилась неизбежной. Поводом к ней мог стать конфликт из-за наследства умершего в том же году герцога Юлих-Клеве, ибо предводители Католической лиги не хотели, чтобы это герцогство, занимавшее важное стратегическое положение (оно закрывало проход из Германии в Нидерланды, будучи расположенным между протестантскими княжествами), досталось протестантам. Католическую лигу поддерживала Испания. Так что конфликт из-за Юлих-Клеве грозил превратиться в европейскую войну. Для Франции в создавшейся ситуации было особенно опасным начавшееся сближение двух ветвей Габсбургского дома. Поэтому Генрих IV задумал предпринять превентивную войну против Габсбургов и нанести удар им в Германии, прежде чем они раздавят германских протестантов и затем примутся за Францию.

Во время обсуждения вопроса о войне в Королевском совете вспыхнули споры. Президент Совета Жанен, канцлер Силлери и крупнейший дипломат Вильруа склонялись к миру и союзу с католическими державами. Королева Мария Медичи и исповедник короля отец Котон шли еще дальше, высказав пожелание заключить прочный союз с Испанией. Сюринтендант финансов Сюлли был, естественно, против такой позиции. Он настаивал на проведении войны. Злые языки, правда, поговаривали, что Сюлли имел экономические интересы во Фландрии, но не это, конечно, было главным. Мнение Сюлли поддерживалось гугенотами в Королевском совете.

В октябре 1609 г. Генрих IV в ультимативной форме потребовал, чтобы испанские войска и администрация удалились из герцогства Юлих-Клеве. Французский король начал также концентрировать войска в Шампани, чтобы вести их на нижний Рейн. Таким образом, Германия становилась центром внешней политики Генриха IV, а поддержка протестантских князей — средством борьбы против Габсбургов. В декабре 1609 г. Генрих IV обращается к князьям Империи с предложением дружбы и обещанием помощи в случае войны с императором Священной Римской империи и королем Испании. 20 декабря 1609 г. эрцгерцог Австрийский Леопольд опубликовал эдикт с обвинением против протестантских князей Германии. А незадолго до этого принц Конде, отправившийся в Нидерланды, был схвачен там под предлогом нарушения границ. Поскольку принц, недовольный тем, что Генрих IV пытался сделать его молодую шестнадцатилетнюю жену своей любовницей, стал противником короля, это давало испанцам повод, защищая права принца, возобновить гражданские войны во Франции. Генрих IV начал переговоры с князьями достаточно быстро. Одновременно, а точнее 30 января 1610 г., армия Протестантского союза выступила в поход против эрцгерцога Леопольда. Римский папа Павел V под страхом отлучения осудил военные приготовления, желая, как видно, предотвратить прежде всего выступление Генриха IV. Между тем французский король уже собрал для поддержки германских протестантов 30 тысяч солдат. После заключения перемирия с Савойей было подготовлено еще 14 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников. 22 февраля 1610 г. он отправляет в Англию своего посла де ля Бодери, чтобы убедить английского короля укрепить союз между Англией и Францией и склонить того на сторону протестантских князей Германии. Уже было принято решение 19 мая 1610 г. атаковать границы Империи и Испании одновременно на Рейне и со стороны Наварры. Папский нунций Убальдини срочно отправился в Париж и уже 27 апреля беседовал с Генрихом IV, указывая на ужасы войны и осмелясь упомянуть о нестабильном внутреннем положении во Франции, чреватом опасностями для самого французского короля. Генрих IV ответил: «Не хотелось бы терять плоды моих усилий по подготовке к войне, которая уже стоила мне 500 или 600 тысяч экю, я ничего не изменю. Папа хочет все получить от меня и ничего от испанцев». Убальдини пытался уверить Генриха IV, что война не улучшит положения Франции и что для помощи Юлих-Клеве требуется не более 8-10 тысяч солдат. На это французский король заметил: «Я знаю, что делаю. Мои друзья знают, что я ничего не желаю лично для себя». — «Сир, но мир в христианском мире еще в Ваших руках». — «Если Вы хотите мира, сделайте так, чтобы испанцы подали какой-нибудь знак доброй воли». — «Дайте время Его Святейшеству добиться этого». — «Хватит ожиданий, я решил двинуть армию 15 мая». После этого разговора папа все еще сохранял надежды остановить французского короля. Два экстраординарных посла были Отправлены в Париж и Мадрид. Убальдини снова беседовал с королем 7 мая. Он уверял Генриха IV, что в Праге папский нунций добивается от императора благоприятного для Франции соглашения. Французский король остался непреклонен.

Но 14 мая 1610 г. кинжал фанатика католика Равальяка, давно выслеживавшего свою жертву, оборвал жизнь Генриха IV. Следствию, впрочем довольно поспешному и поверхностному, так и не удалось выяснить, кто же подослал убийцу. Он молчал, несмотря на жестокие пытки. Лишь по косвенным данным (обучение Равальяка в коллеже иезуитов) можно было подумать, что кинжал был направлен иезуитами. Равальяка казнили на Гревской площади 27 мая 1610 г. В итоге расследования была принята выгодная для двора версия об убийце-одиночке. Некоторых вельмож подозревали в том, что они знали о готовящемся покушении. Поэтому Равальяка постарались побыстрее отправить на тот свет.

Католический лагерь был удовлетворен. Император Рудольф II обрадовался при известии о смерти Генриха IV, назвав удар Равальяка «божественным провидением, которое часто помогало светлейшему Австрийскому дому». Но не только враги торжествовали победу. Новое католическое правительство Франции, стремившееся ограничить еретиков-гугенотов, получило свободу действий, и французская армия, уже направлявшаяся к Рейну, была распущена. В Париже отказались от продолжения союза с протестантами. Несколько позднее, в 1615 г., был заключен брак сына покойного монарха Людовика XIII и Анны Австрийской, который должен был символизировать примирение Империи и Франции. Политика Кончини, а затем и Люиня, фаворитов Марии Медичи, не была национальной. Они старались отойти от европейских дел, страна погрязла в пучине внутренних смут, и лишь в 1624 г., когда к власти пришел Ришелье, правительство вновь вернулось к политике, направленной на защиту национальных интересов Франции. Естественно, что Габсбургам были на руку смуты во Франции, ибо в это время они не подготовились к войне европейского масштаба. Австрийские Габсбурги не стали искоренять протестантов в собственных владениях, напротив, даже предоставили чехам свободу вероисповедания. В глубокой тайне готовились они к тому моменту, когда можно будет сделать решающий шаг к восстановлению своей универсальной монархии. Ведь Австрия еще не решила все проблемы с турками, не были отвлечены на других театрах военных действий потенциальные союзники Франции и протестантских князей Германии — Дания и Швеция.

Кинжал Равальяка предотвратил превентивную войну антигабсбургских сил Европы против Империи. И тут возникает вопрос: не было ли решение Генриха IV начать войну именно в 1610 г. ошибочным? Ведь после его гибели во Франции некому было продолжить это предприятие. Его смерть повлекла за собой период длительной политической смуты во Франции и резкое изменение в соотношении политических сил в Европе. Если со смертью Филиппа II в Испании практически ничего не изменилось, то с исчезновением с политической сцены великого политика и дипломата Генриха IV ничто не могло уже оставаться в прежнем состоянии. Генрих IV не успел реализовать все свои планы. Какую пользу он мог бы принести своей стране, если бы не погиб в расцвете сил!

Среди многих революций, каждая из которых имела свои особенности, выделяется Английская революция середины XVII в. Ее отличает то, что впервые в истории царствующий монарх сложил свою голову на эшафоте.

Этот факт кажется еще более из ряда вон выходящим, ибо произошел в Англии и был осуществлен народом, менталитет которого известен всему миру. Но традиции, которым столь привержены англичане, сформировались позже, уже после Славной революции 1688–1689 гг. и восшествия на престол Ганноверской династии [61]. До сих пор англичане не могут простить себе это событие. Но оно было, и поэтому личность казненного Карла I Стюарта привлекает к себе большое внимание.

До Карла I в Англии существовал прецедент казни коронованной особы — Марии Стюарт. Но последняя была шотландской, а не английской королевой, на эшафот ее отправила Елизавета Тюдор, а не народ, да и казнь эта совершилась не в эпоху революции. События XVII в. хотя и являлись продолжением процессов, начавшихся столетием раньше, однако перешли на качественно иной уровень. Не случайно среди историков бытует теория «кризиса XVII в.», по существу, означавшего кризис абсолютизма, завершивший первый этап ранней новой истории. В большинстве стран этот процесс характеризовался корректировкой форм управления, переходом от абсолютизма дворянского, аристократического, к смешанной форме правления дворянства и нарождающейся буржуазии. Классический пример являет собой Франция, пережившая Фронду [62].

В Англии же первый кризис абсолютизма выразился в форме довольно болезненной революции, длившейся с 1640 по 1688 г. И немалую лепту, как ни странно, в развитие революционного процесса внесли Стюарты, особенно Карл I.

27 марта 1625 г. Яков I Стюарт умер. На престол вступил его сын Карл I. История монархий показывает, что в эпохи социальных потрясений нет ничего более опасного для решительного и прямолинейного человека с устаревшими взглядами, как принять наследство после колеблющегося, слабого и вероломного правителя. Яков I выдержал бурю, бросившую его преемника на эшафот. Карл Стюарт был ровесником своего века — к моменту восшествия на престол ему исполнилось 25 лет. О его внешности и отчасти характере дает представление картина голландского художника Антониса Ван Дейка, на которой английский монарх изображен с женою и детьми. Карл I — высокий, красивый, темноволосый мужчина с усами и бородкой в стиле того времени со слегка обеспокоенным, но решительным выражением голубых глаз. С воцарением Карла I фактическим правителем Англии стал Джордж Вилльерс, герцог Бекингем, первый министр короля. Будучи сыном нетитулованного и бедного сквайра, он в 1614 г. поступил на службу к Якову I. Уже в 1615 г. Вилльерс становится фаворитом короля, а в 1623 г. ему был пожалован титул герцога Бекингема. Главной причиной влияния герцога на отца, а затем на сына было его умение поддерживать абсолютистские устремления обоих государей.

В какой атмосфере проходили детство и юность нашего героя? Происходившие в XVI–XVII вв. в Англии глубокие экономические процессы — зарождение капитализма в сельском хозяйстве, промышленности и торговле — привели к росту и укреплению буржуазии и нового дворянства и к обострению социальных противоречий. Они нашли свое отражение в конфликтах Якова I с парламентом. Яков Стюарт пытался документально подтвердить доктрину божественного права королей (королевская власть установлена Богом свыше, абсолютна и не может быть ограничена), поскольку ее стали оспаривать. Цены росли, богатства буржуазии и джентри увеличивались быстрыми темпами, но доходы короны, как и старого дворянства, оставались на прежнем уровне. Первая попытка Стюартов пополнить финансы — повышение пошлин, принудительные займы, новые налоги — привела к резким столкновениям с палатой общин, которая всегда претендовала на то, чтобы быть единственным органом, разрешающим взимание налогов. Вторая попытка привела к созданию монополий. Под монополиями подразумевалась практика продажи правительством лицензий, дающих исключительное право производить данный товар или торговать им, что ущемляло интересы тех, кто не имел подобного патента. Таким образом корона еще со времен Елизаветы Тюдор пыталась увеличить свои доходы и, контролируя некоторые отрасли промышленности, получать благодаря этому долю от их прибылей. Это возмутило все торгово-промышленное население Англии: скандал достиг апогея в связи с «проектом Кокейна» в 1616 г., согласно которому суконная промышленность попадала под контроль короны. Неудивительно, что первые экономические столкновения в парламентах при Стюартах проходили по вопросу о монополиях.

Парламентская борьба охватывала не только экономическую, но и связанную с ней политическую и религиозную области. В течение многих лет испанский посол Гондомар был самым влиятельным человеком при дворе Якова I и одновременно самым ненавистным человеком в Англии. В результате тесных отношений с Испанией были потеряны удобные возможности для английской экспансии в Новом Свете. Буржуа также упустили ряд выгод на континенте: Голландия сумела перехватить инициативу в перевозке товаров по морским путям Европы, а английское сукно было вытеснено с германских рынков. Союз с Испанией связывался в умах буржуазии и нового дворянства с ухудшением их экономического положения. Испанцы были единственной нацией, к которой английские пуритане относились однозначно. Испания была одиозным врагом, государством-«Антихристом». Палата общин в 1621 и 1624 гг. требовала воинственной антииспанской политики вопреки нейтральной позиции Якова I на международной арене.

Конфликт между короной и парламентом неуклонно назревал, но в силах короля было приостановить его. Хитроумному и изворотливому Якову I Стюарту, перенесшему свою шотландскую политику в Англию, это удавалось. Вот в такой обстановке рос его сын.

Воспитывался юный Карл, как и все принцы, но выделялся аристократизмом, прямотой и упрямством. Он почти никогда не лгал и всегда настаивал на своем. Но его фигура в ранние молодые годы совершенно теряется в тени отца и быстро ставшего другом наследника престола любимца Якова I Джорджа Вилльерса.

В 1618 г. в Европе произошли большие перемены, предвещавшие всеобщий кризис: началась Тридцатилетняя война (1618–1648), охватившая весь континент. Против Империи Габсбургов восстала Чехия. В целях получения помощи европейских держав чешское протестантское дворянство 28 августа 1619 г. вместо низложенного императора Фердинанда II [63]избрало своим королем курфюрста Пфальцского Фридриха V, лидера Протестантского союза и зятя английского монарха. Но последний и не думал поддерживать своего родственника. Избранная Яковом I дипломатическая линия заключалась в том, чтобы примирить Протестантский союз и Испанию и тем самым, не вступая в войну, принудить императора к миру. Поэтому брак английской принцессы Елизаветы с Пфаль-цским курфюрстом должен был быть уравновешен браком наследника престола Карла и испанской инфанты. Англо-испанский династический альянс планировался еще с 1614 г., но по разного рода причинам откладывался. Однако в начале 20-х гг. тянуть с ним было уже нельзя — чехи потерпели поражение у Белой Горы, общественное мнение в Англии требовало войны в защиту Фридриха V, так как Пфальц был занят испанскими войсками, а сам Фридрих лишен звания курфюрста. Параллельно, как альтернативный вариант, с 1620 г. возникла идея англо-французского брачного союза. В 1623 г. была сделана последняя ставка на испанский брак. К этому времени Карл, правда, под влиянием Бекингема, почуявшего, откуда дует ветер, сделал первые самостоятельные шаги, шедшие вразрез с политикой отца: он и герцог создали военную партию при дворе. Но удобный момент для нанесения удара Габсбургам еще не наступил. В такой ситуации Карл и Бекингем в 1623 г. поехали в Испанию для окончания переговоров о браке, хотя надежд на успех почти не было. К этой поездке молодого принца побуждали и личные обстоятельства. Он страстно полюбил черноокую, похожую на гурию, испанскую инфанту Марию. Переговоры длились долго (лето-осень 1623 г.), в качестве своего условия английская сторона выдвигала восстановление независимости Пфальца. Договор был заключен, но англичане, в силу неприемлемости условий, отказались выполнить его. В феврале 1624 г. парламент высказывался за войну с Испанией и вотировал субсидии в размере 300 тысяч фунтов стерлингов.

После поездки в Мадрид у молодого принца рухнули надежды на брак по любви. С другой стороны, он мог заняться, наконец, тем, чего желал, — войной. Интересы нового короля вплоть до 1630 г. лежали практически исключительно в области внешней политики. Вообще весь период царствования второго Стюарта можно разделить на три этапа: первый (1625–1628) — правление Бекингема и активная внешняя политика; второй (1629–1640) — единоличное правление Карла I; третий (1641–1649) — борьба с парламентом в условиях начавшейся революции и гражданских войн. В начале царствования Карла I новый внешнеполитический курс был чрезвычайно популярен. Дипломатия молодого монарха преследовала следующие цели: во-первых, он стремился ослабить католический лагерь в Европе и, соответственно, укрепить Протестантский союз, восстановив в правах Фридриха V Пфальцского; во-вторых, отвлечь антигабсбургскими войнами оппозицию короне. Кроме этого, ставилась третья задача — умиротворить английскую буржуазию и джентри путем расширения за счет Испании господства Англии на море и захвата новых колоний.

Одним из первых этапов новой политики было заключение англо-французского союза, скрепленного династическим браком. Осенью 1624 г. в Париж был послан Дж. Хей, граф Карлайл, с целью продолжить официальные переговоры. В октябре 1624 г. Карл писал ему: «Если переговоры с Францией окончатся неудачей, Испания будет смеяться над нами обоими [64]». 13 марта 1625 г. англо-французский союз был заключен, что позволило этим государствам объединить свои усилия в борьбе против Испании и Австрии.

Но английская корона не смогла осуществить поставленные внешнеполитические задачи. Средства, отпускаемые парламентом, расходовались плохо, военно-морские кампании, предпринимаемые Бекингемом, неизбежно завершались провалом. Наибольшее возмущение вызвал крах военно-морской экспедиции в Кадис против Испании. Карл I смог доставить союзникам лишь часть той финансовой помощи, которая была им обещана. В 1625–1626 гг. палата общин подвергла острой критике неудачную политику короны и согласилась вотировать субсидии только при условии отстранения от власти Бекингема. Выступление Карла в защиту друга и любимца вызвало негативную реакцию. Парламент отказался предоставить деньги и был разогнан королем.

Казна была пуста, но Карл все еще стремился играть активную роль на международной арене. Король и Бекингем надеялись, что союз с Францией может обеспечить успех военных операций в Европе, и ожидали наступления 25-тысячной французской армии в Германии. Но в мае 1626 г., неожиданно для английского правительства, первый министр Франции кардинал Ришелье заключил в Монсоне мирный договор с Испанией. Решение Парижа отнюдь не означало присоединения к габсбургскому блоку: Ришелье хотел окончательно покончить с сепаратизмом гугенотов и начать осаду их оплота — Ла-Рошели. Одновременно Франция продолжала вести «войну пистолей» против Габсбургов, активно ссужая союзников деньгами, волонтерами и кораблями. Поэтому сторонники Франции — Дания, Голландия, германские протестантские князья — встретили заключение франко-испанского договора спокойно. Его не приняла лишь одна Англия, которая, находясь в состоянии войны с Испанией и имея на руках соглашение о предоставлении французскому правительству помощи против Ла-Рошели, теперь фактически становилась союзницей испанской короны в борьбе с гугенотами. В этих условиях Карл и Бекингем решили начать войну против Франции в защиту братьев-протестантов и тем самым привлечь большинство англичан на свою сторону, что позволило бы им укрепить свое положение.

13 марта 1625 г. был заключен англо-французский союз, скрепленный династическим браком. Брачный договор разрешал королеве и ее слугам исповедовать католицизм, а в его тайной статье английская сторона обещала предоставить рекузантам [65]полную свободу вероисповедания, помочь Людовику XIII в борьбе с гугенотами, а французы обещали содействовать восстановлению в правах Фридриха V Пфальцского.

Брак Карла и французской принцессы Генриетты-Марии в первые годы был неудачным. На бракосочетании 1 июня 1625 г. в соборе Нотр-Дам в Париже английский король, равнодушно относившийся к будущей жене, лично не присутствовал. Юная королева прибыла в Англию лишь 12 июня. Духовно и физически 15-летняя Генриетта-Мария, еще игравшая в куклы, не была готова к семейной жизни. Миловидная, худенькая, небольшого роста, неразвитая, английская королева не могла пока вступить в брачные отношения. На первых порах Генриетта-Мария игнорировала английские законы и обычаи, ей было трудно приспособиться к новым условиям своей жизни. Стремясь окружить себя теми, кто напоминал бы ей о родине, она привезла с собой из Франции целый штат прислуги и католических священников. Королеве понадобилось прожить в Англии 25 лет, прежде чем она написала свое первое письмо на языке этой страны. Но основной причиной ссор между Карлом и его женой-католичкой, получивших резонанс во всей Англии, был религиозно-политический вопрос.

Французский брак был встречен в Англии с энтузиазмом. Предполагалось, что он послужит противовесом непопулярной идее династического союза с Испанией. Но с течением времени привлекательность англо-французского брака (но не политического альянса) стала падать. Как пуритане, так и сторонники официальной англиканской церкви стали подозревать королеву, что она облегчит законы против рекузантов в соответствии со статьями брачного договора. В середине июля 1625 г. Генриетта-Мария попросила мужа вступиться за английских католиков. Многие исследователи совершенно справедливо указывают на склонность Стюартов к католицизму. Но здесь важен один нюанс. Карл сам неоднократно отмечал, что он — католик, но не римский. Он опасался папского влияния на Англию, но особенно не притеснял рекузантов у себя в стране, чтобы уравновесить ими крайних протестантов — пуритан. Но теперь шла война с Испанией. Поэтому, хотя во исполнение одного из условий брачного договора из тюрьмы были освобождены католики, осужденные за религиозную деятельность, в конце 1625 г. король решил разместить войска на постой в домах рекузантов и, более того, конфисковать у них оружие. «Я желаю помириться с женой, но буду действовать в соответствии с моими интересами», — писал он Бекингему в ноябре 1625 г. Когда в начале 1626 г. на площади Тайберн состоялась казнь католиков, осужденных за выступления против размещения войск, королева совершила паломничество к этому месту. 7 августа Карл по совету Бекингема выслал всех французских слуг королевы из Лондона.

Ришелье отправил в Лондон искусного дипломата Франсуа де Бассомпьера уладить конфликт. Но война между Англией и Францией была уже неизбежна. Бекингем, влюбленный во французскую королеву Айну Австрийскую, был замешан в связях с противниками Ришелье. Летом 1627 г. кардинал начал осаду Ла-Рошели. Тогда же, в июле 1627 г., англичане открыли военные действия против французов, высадившись под командой Бекингема на острове Ре недалеко от осажденного города. Вовремя осады Ла-Рошели, длившейся больше года, англичане снарядили три экспедиции, но безуспешно. Лишенная помощи союзников, увязших в Тридцатилетней войне и оставшихся на стороне Франции, Англия была обречена на поражение. Помимо внешнеполитических неудач, этому способствовало отсутствие внутренней поддержки. Уже после первых неудач английская буржуазия и новое дворянство, забыв братские чувства к гугенотам, стали осуждать правительство за войну с Францией, вконец разорившую страну.

Представленная парламентом 7 июня 1628 г. «Петиция о праве» содержала перечень злоупотреблений, допущенных королевской властью при формировании военных сил и взимании поборов и принудительных займов, сопровождавшихся незаконными арестами. Палата общин настаивала на смещении Бекингема и предании его суду. Карл поспешил распустить парламент на каникулы. При подготовке к новой экспедиции к Ла-Рошели-28 августа 1628 г. герцог был убит. Узнав о смерти друга, советника и любимца, король в первую минуту растерялся. Но немного погодя наступило облегчение — теперь он был полностью свободен в своих поступках! Все первые годы царствования над Карлом довлели личность и авторитет фаворита. Разумеется, Бекингема вскоре заменили новые друзья и советники короля, среди которых выделялись архиепископ Кентерберийский Лод и граф Страффорд, но теперь Карл мог править так, как хотел, или как ему казалось правильным. Новая сессия парламента (январь — начало марта 1629 г.) прошла так же бурно, как и предыдущие. Палата общин единодушно высказалась за заключение мирного договора с Францией и перешла к критике внутриполитической деятельности правительства. Карл I распустил парламент, твердо решив не собирать его вновь и навести порядок в стране. В апреле 1629 г. был заключен мирный договор с Францией, а в ноябре 1630 г. — с Испанией. Англия перестала быть участницей активных военных действий на полях Тридцатилетней войны.

Война с Францией до предела обострила внутриполитический кризис в Англии. Она обнаружила всю несостоятельность внешней политики Карла I, во-первых, тем, что была ненужной и мешала проведению антигабсбургского курса на международной арене; во-вторых, ее плохая стратегическая подготовка сопровождалась тяжелой для англичан внутренней политикой. Парламентский кризис 1628–1629 гг. показал, что взрыва ждать недолго. Англо-французский конфликт, а если смотреть в целом, Тридцатилетняя война, в рамках которой он возник, послужила катализатором начавшейся спустя 11 лет революции. Отсрочка внутренней катастрофы была куплена королем ценой отказа от активной внешней политики, заниматься которой он так любил.

Следующее десятилетие было спокойным лишь внешне. Настоящее умиротворение наступило только в личной жизни английского короля. Карл помирился со своей женой, она родила ему троих сыновей и дочь. Он оказался нежным и заботливым мужем и любящим отцом. Карл I был образованным человеком, его отличал необычайно тонкий вкус. Будучи честолюбив от природы, король желал, чтобы его окружали самые известные живописцы того времени. Так, на службе у него находились Питер Рубенс и Антонис Ван Дейк. Рубенс расписал Уайт-Холл и называл своего патрона «величайшим покровителем художников среди всех монархов мира». Ван Дейк создал серию портретов Карла и его семьи. Внутриполитическая обстановка в Англии оставалась нездоровой. Однако в результате прекращения военных действий в 30-е гг. произошли положительные сдвиги в экономике, инфляция была, наконец, приостановлена. Тоннаж английских кораблей возрос почти на четверть по сравнению с 1629 г. В 1635 г. был построен первый флот на корабельные деньги [66]. Но Карлу I все же нужны были средства, хотя и в меньших размерах, чем во время войны. Англия продолжала субсидировать союзников, необходимо было также обезопасить свои берега. Причем король, как широкий по натуре аристократ, любил окружать себя и свою семью самыми лучшими и дорогими вещами. Карл I мог несколько раз в день менять сорочку, а о верхней одежде и говорить не приходится. Необходимость в деньгах заставила короля вводить различные ограничения, монополии, придумывать новые налоги. Только корабельные деньги приносили Доход в 200 тысяч фунтов стерлингов в год. Это ставило значительные препоны развитию капитализма в Англии. Карл I этого не понимал и не мог понять. Он отнюдь не был деспотичным монархом, беззаботно предающимся увеселениям и роскоши. Он по-своему понимал государственный интерес, стараясь усилить централизацию и укрепить свою власть по образу и подобию французской и испанской монархий. Ведь кардиналу Ришелье удалось добиться централизации своей страны и усиления тем самым королевской власти! Но в Англии XVII в. исторические условия были иными, чем во Франции.

За 11 лет личного королевского правления в стране сформировалась и выросла оппозиция. Центром ее была группа аристократических семейств, тесно связанных между собой торговлей и браками и отлично представленных в обеих палатах парламента. Она хотела такого государства, которое нельзя было создать, не свергнув режима Лода-Страффорда, поощряемого Карлом. Представления архиепископа Лода о необходимости не только красоты, но и единообразия в богослужении привели его к энергичному преследованию своих противников и удушению всякой критики. Сэр Томас Уэнтворт, граф Страффорд, создал мощную папистскую армию в Ирландии, вселявшую страх в сердца английских парламентариев.

В конце 30-х гг. в Англии возник политический кризис, приведший к революции и гражданской войне. Предвестником его был отказ Джона Гемпдена платить корабельные деньги. Суд над ним привлек пристальное внимание всей страны. В 1639–1640 гг. по примеру Гемпдена последовал общий отказ платить налоги. Одновременно началось восстание в Шотландии из-за попытки Лода насильственно ввести среди шотландцев-пресвитериан англиканский церковный требник. В начале 1638 г. Карл I собрал армию в количестве 12 тысяч пеших воинов и 4 тысяч всадников. Началась англо-шотландская война, поглощавшая огромные средства. Эти обстоятельства вызвали сильнейший экономический кризис в 1640 г., во время которого король совершенно обанкротился. Он возмутил коммерческие круги, захватив хранившиеся в Тауэре золотые слитки и предложив понизить ценность монеты. Необходимо было платить и шотландцам, вторгшимся в пределы Англии и отказывавшимся уйти без компенсации, и воюющей против них английской армии. Избежать созыва парламента было невозможно. В апреле 1640 г. собрался парламент, распущенный Карлом через три недели и получивший название Короткого. Подъем населения в поддержку парламента пылился в попытку горожан сжечь дворец Лода и освободить из тюрьмы противников короны.

В ноябре того же года собрался так называемый Долгий парламент, просуществовавший до 1653 г., результатом деятельности которого стало появление на свет Великой Ремонстрации («Протеста»). В этом документе были собраны требования оппозиции к королю, в основном повторяющие претензии, предъявленные в «Петиции о праве» 1628 г. Депутаты добивались отмены монополий и свободы торгово-промышленной деятельности, неприкосновенности частной собственности. Кроме этого, выдвигались требования обязательного согласия палаты общин на вотирование новых налогов и созыва парламента не менее одного раза в 3 года, ответственности правительства перед ним, окончания реформы в церкви в кальвинистском духе, отмены чрезвычайных судов и корабельных денег. Колебания в стане мятежников («Ремонстрация» была принята большинством всего лишь в 11 голосов) придали королю смелость отвергнуть все предложения своих противников. В итоге летом 1642 г. началась гражданская война между роялистами и сторонниками парламента. Ставка Карла I находилась в Оксфорде. До 1644 г. военные успехи были на стороне роялистов. Но в этом же году в рядах противников короны произошел перелом: истый пуританин, индепендент Оливер Кромвель, создал весьма боеспособную армию нового образца. В битве при Марстон-Муре в июле 1644 г. солдаты Кромвеля одержали победу над не сумевшей мобилизоваться под влиянием предыдущих успехов королевской армией. Карл I надеялся получить помощь из-за границы: его жена Генриетта-Мария совершила поездки в Голландию и Францию, но безрезультатно. Эти страны вели активные (и успешные) боевые действия на полях Тридцатилетней войны и не могли чем-либо помочь Англии. Франция лишь предоставила убежище Генриетте-Марии и наследному принцу Уэльскому.

Летом 1646 г. Карл I капитулировал и бежал к шотландцам. 14 июля этого года в Ньюкасл, где остановился английский король, были посланы предложения обеих палат парламента, фактически сводящие на нет абсолютную власть монарха. В трех ответах из Ньюкасла Карл I шел лишь на незначительные уступки, не затрагивая вопросы верховной власти и конфессионального характера. Соглашение не было достигнуто, несмотря на давление иностранных представителей. В частности, 10 декабря 1646 г. первый министр Франции кардинал Мазарини дал инструкцию французскому послу Бельевру в ставке английского короля «сказать Его Величеству, что наша цель — общий мир. Король должен прибыть в Лондон, чтобы вновь обрести Англию. Он должен пойти на компромисс с парламентом…» Несмотря на угрозы оппозиции и дипломатическое противодействие, Карл I решил вместо переговоров привлечь шотландцев на свою сторону, пообещав им веротерпимость в религиозной политике. Он решил затем собрать новую армию и идти на Лондон. Но было уже поздно. Шотландский парламент не согласился на этот частичный компромисс и выдал короля за денежный выкуп английскому парламенту. Последние бастионы роялистов пали в марте 1647 г.

Вполне логично возникает вопрос: почему Карл I не пошел на хотя бы мало-мальски удовлетворяющие парламент уступки? В сущности, ответить на него нетрудно. Король до последних дней не верил в грозящую ему опасность — до сих пор прецедента поражения монарха в гражданской войне с собственным народом в истории не было. К тому же он надеялся на возникшие в стане победителей разногласия — между пресвитерианским парламентом и индепендентской армией, а также на противоречия в армии — между индепендентами (грандами) и левеллерами [67]. Пресвитерианский парламент к тому времени уже готов был пойти на соглашение с роялистами и Карлом I. В ноябре 1647 г. в Уэре гранды подавили попытку армейских левеллеров восстать. В том же месяце, воспользовавшись этим, король бежал из плена, но ненадолго. В мае следующего года опять вспыхнула гражданская война, и это вновь объединило армию вокруг Кромвеля.

После того как и вторая война окончилась победой сил парламента, гранды и левеллеры объединились с целью очистить органы власти от соглашателей. Пресвитериане, которые имели большинство в парламенте, возобновили консультации с Карлом по вопросу об условиях его возвращения на престол, несмотря на постановление палаты общин о прекращении контактов с ним. В начале декабря армия вступила в Лондон, король был захвачен и помещен в замок Херст-Касл. 6 декабря 1648 г. отряд драгун под командованием полковника Прайда занял подступы к зданию парламента. Прайд лично стал у дверей, держа в руках список с именами членов парламента. Все сколько-нибудь известные пресвитериане были задержаны и не допущены на заседания. Таким образом, индепенденты-радикалы обеспечили за собой большинство в парламенте. Это событие, демонстрирующее методы, какими действовала революционная армия, получило в истории название «Прайдова чистка».

Карл не соглашался на радикальный компромисс с оппозицией, что вполне объясняется как особенностями эпохи, так и индивидуальностью самого монарха. Людовик XVI и Мария-Антуанетта столетием позже могли пойти на уступки лидерам французской революции. Но имея перед глазами пример сильной абсолютной власти других государей Европы, Карл I просто не представлял себе другого управления страной, в которой есть монарх. К тому же авторитарность была чертой его характера, и чисто психологически, имея значительное количество сторонников, король не мог пойти на ограничение своих прерогатив. Его наследники — Карл II и Яков II Стюарты — после реставрации монархии в 1680 г. хотя и пошли на некоторые реформы в управлении, но удовлетворить парламент полностью также не смогли и не поняли происшедших перемен. Англии понадобилось почти полстолетия и смена династии, чтобы в результате Славной революции 1688–1689 гг. прийти к конституционной форме правления. Буржуазия и новое дворянство отвергли правительство Карла I и казнили самого короля не потому, что он был плохим человеком (личность Карла I даже вызывала симпатии), а потому, что он представлял устаревшую в Англии социальную систему и цепко ее держался. Второй Стюарт был прекрасным примером аристократа-феодала — широкого по натуре, воинственного, решительного и бескомпромиссного, но ему нужно было родиться гораздо раньше. Ведь не зря его называют «последним джентльменом на английском троне». Свои качества Карл I проявил и перед лицом смерти.

Союз грандов и левеллеров позволил им организовать суд над Карлом I. После непродолжительного процесса казнь английского монарха была назначена на 31 января 1649 г. К этому времени перед балконом Уайт-Холла, где содержался король, был наскоро сооружен эшафот. Утро было морозное и солнечное. Перед казнью, которая должна была состояться в 10 часов, Карл попрощался со своими находившимися в Англии детьми — принцессой Шарлоттой и герцогом Глостером. После того как на эшафоте появился палач и положил на плаху топор, площадь, до отказа набитая народом, заволновалась. Вслед за палачом показался Карл Стюарт. Он был, правда, бледен (это подчеркивала надетая на голое тело ослепительно белая рубашка), но спокоен и шел твердым шагом. Тишина на площади восстановилась. Громким и звучным голосом, чтобы его услышали все, Карл I произнес «Remember!» Удар топора потряс эшафот, тотчас же обагрившийся кровью, и голова английского короля медленно скатилась с плахи. После этого события монархия была объявлена «излишней, обременительной и опасной для свободы, безопасности и общественных интересов народа» и упразднена. Новую страницу в истории Англии открывает прикрытая республиканским убором диктатура Оливера Кромвеля. Революция продолжалась. Но казненный морозным январским утром человек вошел в историю как одна из самых примечательных фигур своего времени.

Каждый, кто начинает интересоваться историей Тридцатилетней войны, обращает особое внимание на одну из ключевых фигур этого события XVII в. — Альбрехта Валленштейна. Не прошел мимо него в своем творчестве великий немецкий поэт-просветитель Ф. Шиллер, автор сочинения «Тридцатилетняя война» и трилогии «Валленштейн», знаменитый философ Гегель и многие другие. Почему они обратили внимание именно на него — ведь до нас дошло немало имен полководцев, монархов, политиков, внесших значительный вклад в ход военной дипломатии, стратегии и тактики. Взять хотя бы, к примеру, Густава II Адольфа, шведского короля. Он был, пожалуй, самым значительным монархом в истории Швеции, великолепным политиком и дипломатом, талантливым полководцем, которого по достоинству оценивали современники. Не меньший вклад в историю Тридцатилетней войны внесли французские кардиналы-министры Ришелье и Мазарини. Однако и сейчас самой загадочной и интересной фигурой общеевропейского конфликта остается именно Валленштейн. В зарубежной литературе ему посвящено немало книг, самых разнообразных по характеру и противоречиво оценивающих этого политика и полководца. На русском языке подобной литературы, к сожалению, пока нет. Сегодня за честь считать Валленштейна принадлежащим своей истории соревнуются Германия, Австрия и Чехия. Немцы и австрийцы претендуют на это на том основании, что Валленштейн жил и действовал в германских и австрийских землях и в интересах Германии, чехи же указывают на то, что Чехия — его родина, занимавшая немалое место в деятельности полководца.

Альбрехт Венцель Евсевий Валленштейн родился 15 сентября 1583 г. в семье чешского дворянина-лютеранина. Несмотря на сравнительно небольшие доходы, Валленштейны считались знатной и влиятельной фамилией в Чехии и Империи. После безвременной смерти родителей мальчик воспитывался одним из своих дядьев-католиков, который пристроил сироту в иезуитский колледж для дворян в Ольмюце. Там юный Альбрехт принял католическую веру. Мнение дяди не играло в этом решающей роли. На мальчика, получившего в раннем детстве строгое воспитание, очень большое впечатление произвели пышные католические службы. Тем не менее в течение всей жизни он остался весьма строгим в своих привычках.

Затем юноша учился в Падуе и Болонье, объехал всю Европу, все замечал и подвергал анализу. Как истинный дворянин, он выбрал военную карьеру, служил в армии императора Рудольфа в Венгрии. В 1606 г. Валленштейн вернулся в Чехию и вскоре женился на богатой вдове на 14 лет старше себя, после смерти которой унаследовал обширные поместья. Нельзя сказать, что молодой человек страстно любил жену — скорее, он ее уважал. Второй брак оказался еще более удачным. Влияние и богатства Валленштейна возросли с женитьбой на Изабелле-Катарине, дочери советника при австрийском императоре Матвее (1612–1619). Изабелла-Катарина была молода и красива, Альбрехт ее горячо любил. Более того, эта удачная женитьба принесла Валленштейну, помимо богатого приданого и любви, расположение эрцгерцога Фердинанда Штирийского, будущего императора Фердинанда II.

В молодости Валленштейн был высок, имел рыжеватые волосы и голубые глаза замечательной чистоты. Во времена Третьего рейха о его внешности бы сказали: истинный ариец. Он был честен в отношениях с окружавшими его людьми, редко смеялся, работал молча и упорно. Валленштейн внимательно выслушивал советы, но окончательное решение всегда оставлял за собой.

Итак, наш герой богат, знатен и влиятелен в имперских кругах. Чего еще можно было ждать от жизни? Однако он, понимая, что является лишь одним из многих дворян, считал себя способным на большее. Молодой Валленштейн был от природы не только умен и талантлив, но и непомерно честолюбив. Он желал власти, но, обладая чувством рационализма, ограничивал масштабы своих желаний определенными рамками. Какими? Это покажет будущее.

Особые задатки талантливой личности проявляются в условиях, где их можно реализовать. Подъем головокружительной карьеры Валленштейна приходится на начало Тридцатилетней войны (1618–1648), охватившей весь Европейский континент. Для того чтобы понять дальнейшие действия Валленштейна, следует немного остановиться на этом событии мирового масштаба.

Тридцатилетняя война была целостным временным событием, борьбой регресса, олицетворенного империей Габсбургов и Католической лигой, и прогресса, представленного антигабсбургскими силами, следствием одновременно государственного прагматизма и религиозного рвения. Вооруженный конфликт обернулся демографической и культурной катастрофой для Германии. В Тридцатилетней войне принимали прямое или косвенное участие все страны Европы. В ней противостояли две государственные системы, две политические концепции — концепция единой универсальной католической империи, представленная в политике австрийских и испанских Габсбургов, и концепция национального абсолютизма, которую олицетворяли Франция, Англия, протестантские княжества Германии, Дания, Швеция. Обе идеи существовали в Западной Европе с начала XVI в. В качестве третьей силы, пока еще неосновной, в годы войны оформлялась и крепла еще одна модель развития Европы — сильное, экономически крепкое буржуазное государство, примерами которого могут служить в начале войны Голландия, а в конце — и Англия. Идеологическим оформлением противоборствующих сторон была конфессиональная оболочка, разделение Европы на два религиозных лагеря — католический и протестантский. В результате целой серии острых конфликтов протестантов с католиками в Германии в 1608–1609 гг. образовались Евангелическая уния (или Протестантский союз) во главе с курфюрстом Пфальцским Фридрихом V и Католическая лига, которую возглавил баварский герцог Максимилиан.

Тридцатилетняя война началась в Чехии восстанием в Праге 23 мая 1618 г. В своей массе мятежники не выступали против императора и имперской конституции. Они лишь защищали «Грамоту величества» 1609 г., предоставлявшую Чехии определенные права самоуправления и религиозные свободы. Но сам акт возмущения, получивший название «дефенестрация», когда трех имперских чиновников выбросили из окон Пражского града прямо в ров, казался революцией, покушением на святая святых — имперский закон и имперский мир. Неудивительно поэтому, что Валленштейн воспринял это событие именно в таком свете. С началом конфликта представители Чешской Директории пытались вовлечь его в свою «революцию», но он остался верен имперскому делу, выступив на стороне императора Матвея против восставших чехов, и переехал в Вену.

В военных кампаниях первого периода Тридцатилетней войны Альбрехт Валленштейн еще не занимал командных должностей. Чехи потерпели поражение у Белой Горы в 1620 г., а земли избранного ими короля — Фридриха V Пфальцского — оказались занятыми испанской армией и войсками Католической лиги. Император Фердинанд II выиграл первый раунд, но понес большие потери.

В 1625 г. война возобновилась. Антигабсбургский блок, составленный из северогерманских протестантских князей, Дании и Голландии и тайно питаемый финансами Франции, управляемой кардиналом Ришелье, возглавил Кристиан IV Датский. У императора Фердинанда возникает идея создать собственные, подчиненные лишь ему одному имперские вооруженные силы. Главную роль здесь играло не столько целенаправленное желание не зависеть от могущественной Лиги, сколько намерение утвердить собственный авторитет силой армий. При этом не исключалось параллельное взаимодействие с войсками Тилли — главнокомандующим Католической лиги.

Во главе этой новой имперской армии и был поставлен чешский дворянин Альбрехт фон Валленштейн, достигший середины своей фантастической карьеры. За 13 лет он прошел путь от полковника до генералиссимуса. В начале войны преданность Валленштейна имперскому католическому делу была вне подозрений, да и сам он своим поведением являл образец верного служения государю и вере. За подвиги в Чешскую войну над Валленштейном в 1623 г. пролился целый дождь титулов и званий. Император не ошибся на тот момент в выборе.

Будучи, по сути, единственным верховным представителем императорской власти в Северной Германии, Валленштейн скоро проявил себя способным дипломатом и прирожденным стратегом. Он использовал своих агентов на переговорах в Брауншвейге между Кристианом Датским и представителями княжеств Нижней Саксонии о союзе против императора. Эти переговоры выполняли роль ширмы, которой надлежало скрывать до поры до времени его деятельность по укреплению боеспособности имперских войск. На собственные средства Валленштейн взялся набрать 30-тысячную армию, не обременяя императора огромными расходами (богатство позволяло ему это). «Не было человека, который не издевался бы над этим предложением как над химерической идеей увлекающегося ума, но попытка оправдала бы себя даже в том случае, если бы он выполнил лишь часть своего обещания. Через несколько месяцев под его знаменами стояли 20 тысяч человек, которых он повел за пределы Австрии. Вскоре он появился в Нижней Саксонии уже с 30 тысячами войска. Для этого предприятия император не дал ничего, кроме имени. Слава полководца, виды на блестящее повышение и надежда на добычу привлекали удальцов со всей Германии под его знамена, и даже влиятельные князья под действием корыстолюбия или из жажды славы вызывались теперь поставлять войска для Австрии» — так писал Ф. Шиллер в «Тридцатилетней войне».

Когда 2 февраля 1626 г. протестанты публично объявили о разрыве с католиками и начали войну, у Валленштейна уже была прекрасно оснащенная 50-тысячная армия. В своих владениях военачальник наладил производство оружия и оснащение войск. Надо заметить, что понесенные расходы Валленштейн впоследствии с лихвой возместил. За семилетнее командование имперской армией полководец постоянными поборами и грабежом населения собрал в Германии 60 миллиардов талеров. «Чем чудовищнее были вымогательства, тем обширнее становились его военные запасы, тем охотнее стекались под его знамена: весь мир гонялся за счастьем. Его армия все увеличивалась, а земли, по которым она проходила, быстро хирели. Но какое ему было дело до проклятий, несшихся из областей, до воплей государей? — горько упрекает Валленштейна Шиллер. — Войско Валленштейна боготворило его, а само преступление давало ему возможность смеяться над всеми его последствиями».

К 1630 г. имперская армия насчитывала 100 тысяч человек. Но прав ли был Шиллер, безоговорочно обвиняя полководца? И да, и нет. Будучи литератором-романтиком, великий немец видел только одну сторону войны — грабеж и насилие. С другой стороны, шведская армия Густава Адольфа, созданная по иному принципу и восторженно встреченная в Германии, как мы увидим ниже, через несколько лет тоже превратилась в наемное войско, занимавшееся грабежом населения. Очевидно, прагматический ум Валленштейна не видел иного выхода. Чтобы достичь вершины власти, диктовать свою волю и реализовать свои намерения, просто необходимо было обладать огромными богатствами.

25 апреля 1626 г. Валленштейн разбил графа Мансфельда, возглавлявшего войска германских протестантов, в сражении у переправы через Эльбу, подле городка Дес-сау. Ловким маневром полководцу удалось отвлечь внимание противника и неожиданно ударить с тыла, вынудив его поспешно покинуть занятые позиции, оставив там 3 тысячи убитых. Мансфельд отступил в Силезию. Валленштейн погнался за ним и преследовал вплоть до венгерской границы.

Тем временем на западе Германии Кристиан Датский потерпел поражение под Луттером 26 августа 1626 г. от Тилли. Весной 1627 г. Валленштейн, очистив юго-восточные границы империи от остатков мансфельдовской армии, вернулся на север. Совместно с Тилли в летнюю кампанию он вынудил Кристиана к отступлению в Голштинию, угрожая непосредственным вторжением в сердцевину датского королевства.

С занятием Валленштейном городов Висмара и Рос-тока в войну втягиваются, помимо Дании, Ганза и Швеция. Войска Валленштейна угрожали опрокинуть сложившуюся столетиями систему контроля над балтийскими водами. В корреспонденции Кристиана и Густава Адольфа Шведского все чаще прослеживались опасения относительно намерений императора распространить на север свою «универсальную монархию» и сокрушить последнее прибежище протестантизма в Европе — Швецию и Данию.

В начале 1627 г. Валленштейн всерьез приступил к организации военно-морских баз и строительству имперского флота. Начались переговоры с ведущими балтийскими городами Ганзы. Полководцу удалось добиться согласия польского короля Сигизмунда III, тогда воевавшего со Швецией, перебазировать из Данцига в Висмар небольшой польский флот для операции под имперским флагом. В свою очередь Валленштейн обещал Сигизмунду послать вспомогательный корпус в Пруссию против шведов. Испанская сторона согласилась финансировать строительство флота.

Однако города Ганзы (кроме Гамбурга) упорно не желали вступать в союз с императором. Польский король не смог выполнить обещанного, ибо шведы блокировали данцигскую бухту, не дав польской эскадре возможности выйти из нее. В таких условиях Валленштейн отважился на радикальный шаг: силой захватить более удобную гавань, преподав одновременно урок несговорчивому ганзейскому купечеству и поторопив его выступление в помощь императору.

Выбор пал на Штральзунд — вольный имперский город и прекрасную гавань на Померанском побережье. Весной 1628 г. началась блокада города. Население отчаянно защищалось, но, несмотря на первоначальное сопротивление, городскому совету пришлось принять сперва шведскую, а потом и датскую помощь людьми и оружием. В июле 1628 г. Валленштейн был вынужден снять осаду.

Неудача со Штральзундом стала первым серьезным поражением имперско-католических сил. Впервые возникла перспектива шведского вмешательства в войну. Была окончательно похоронена идея создания мощного имперского флота. Все это заставило Валленштейна серьезно задуматься над своими дальнейшими действиями и планами. Он уже достиг много большего, чем другие имперские князья. В 1627 г. он стал генералиссимусом и получил титул герцога Загана. Кроме того, император отдал ему два макленбургских герцогства, соединенных завоеванием. Они стали залогом под полученные от Валленштейна займы. Несмотря на неудачу у Штральзунда, Фердинанд II жалует полководцу звание «генерала Балтийского и Океанического морей», а сам Валленштейн начинает именовать себя не иначе как «генералиссимус императора на море и на суше». Однако этот человек мечтал не только о собственной славе и выгоде. Ф. Шиллер в трилогии «Валленштейн» вкладывает в его уста такие слова: «Для блага всех, во имя общей пользы, а не для славы только одного». Став самым могущественным из государей Империи и добившись мира с внешними врагами, Валленштейн, как оказывается, стремился сделать Германию единой, централизованной державой, какой за Рейном стала Франция, а за Ла-Маншем — Англия. То, что Шиллер не модернизирует своего героя, показывает документированное заявление Валленштейна: «Я хочу, чтобы германский император был таким же государем в своих владениях, как и французский король». По сути, у него первого возникла идея о единстве собственно германских земель, т. е. идея объединения страны. При этом себе он отводил роль ни больше ни меньше как «немецкого Ришелье», в чем вполне справедливо упрекали его другие немецкие князья.

Вполне уместным здесь будет задать вопрос: какое место в планах Валленштейна занимала его родина — Чехия? Можно довольно точно сказать, что небольшое. Тем не менее для Чехии делалось исключение — она единственная из негерманских земель включалась в состав будущей единой страны. И это ничуть не удивляет — Германия занимала большое место в планах Валленштейна. Этот человек не мыслил своего будущего и своей карьеры вне истории великой державы, каковой себе он представлял единую Германию. Такие мысли вполне закономерны у выходца из еще не определившейся в своей самостоятельности земли. Да и какое сильное национальное чувство могло возникнуть у человека XVII в.? Как заметил современный немецкий историк X. Шиллинг, истинные националистические воззрения могут появиться начиная лишь с XIX в. Однако надеждам, планам и проектам самого могущественного государя Империи после императора не суждено было сбыться. Этому помешали события, развернувшиеся в первой половине 30-х гг.

Дальнейшие военные приготовления Валленштейна, недвусмысленно указывающие на подготовку вторжения в Данию со стороны моря, побудили Кристиана IV пойти на переговоры с императором. 7 июня 1629 г. был подписан Любекский мир, провозгласивший возвращение к довоенному статус-кво. Дания признала свое поражение и отказалась от территориальных притязаний в Германии. Никогда за годы войны реальная мощь императора не была столь внушительной и бесспорной, как весной 1629 г., даже с оглядкой на штральзундскую неудачу. Еще перед подписанием Любекского мира в марте Фердинанд II издал знаменитый Реституционный эдикт, возвещавший о восстановлении католических владений, прекративших свое существование за годы после Аугсбургского религиозного мира 1555 г.

Все эти успехи были большей частью заслугой Валленштейна. Но последнему они не принесли радости и удовлетворения. Его план объединения Германии потерпел поражение в результате неудачной осады Штральзунда и Реституционного эдикта. Победа католических князей, желавших иметь определенную независимость от императора, означала постепенное падение влияния полководца. В результате своих побед по иронии судьбы этот человек оказался в полной изоляции.

Фердинанд II отверг его план. У Валленштейна не было опоры ни среди католиков, ни у протестантских князей Германии. Католические владетели, особенно глава Лиги Максимилиан Баварский, упрекали бывшего протестанта Валленштейна в покровительстве протестантам на завоеванных землях. Действительно, полководец их не трогал. У протестантских князей возмущение вызывали бесчинства возглавляемой Валленштейном армии. Курфюрст Бранденбургский оценивал убытки своего княжества в 20 миллионов талеров, герцог Померанский — в 10 миллионов, ландграф Гессена — в 7 миллионов.

Примерно в такие же суммы оценивали ущерб и другие княжества, которым «посчастливилось» принимать на своих территориях армию знаменитого полководца. Императора засыпали жалобами на его фаворита.

Не только протестанты, но и католики вполне оправданно опасались, что Валленштейн метит в кресло «немецкого Ришелье». Невероятная популярность генералиссимуса в армии с некоторых пор внушала опасения и самому Фердинанду II. Действительно, единственной опорой этого человека было его войско, наемный разноплеменный сброд, скопище людей, которых только воля командира да вера солдат в его счастливую звезду держали в стальной узде.

Тогда Валленштейн не имел союзников не только в Империи, но и за границей. Правая рука кардинала Ришелье хитроумный капуцин отец Жозеф, прибывший в 1630 г. в Регенсбург, умело внушал императору, что после столь впечатляющей победы истинной веры над протестантской «ересью» нет никакой необходимости держать армию, численность которой далеко превосходит разумные пределы. Он особо подчеркивал, что агрессивность ее командующего внушает беспокойство «друзьям» Империи. В обмен на сокращение армии кардинал Ришелье устами капуцина обещал соблюдать нейтралитет и не поддерживать врагов Империи.

Конечно, эти посулы ничего не значили. Однако эти уговоры, давление Максимилиана Баварского плюс собственные опасения Фердинанда II решили дело. Император сократил армию и уволил Валленштейна в отставку. Его сменил Тилли. Это один из многочисленных примеров, когда блестящие генералы оказывались не у дел, поскольку становились слишком опасными в глазах правителей. Валленштейн вернулся в столицу герцогства Фрид-ланд и зажил как обыкновенный помещик. Но спокойствия и здесь не было — его окружала атмосфера постоянной враждебности и слухов. Он пытался не обращать на них внимания, ища утешения в семье. Но дальнейший ход войны скоро снова призвал Валленштейна на поля сражений.

Сокращением своей армии Фердинанд II позволил обезоружить себя накануне новой схватки, чем с успехом воспользовалась французская дипломатия. Кардиналу Ришелье удалось вовлечь шведского короля Густава II Адольфа в войну, тем самым создав очередную антигабсбургскую коалицию. В 1630 г. начался третий период Тридцатилетней войны.

До сих пор личность «северного льва» — шведского короля Густава Адольфа — и его мысли не давали покоя историкам. Зачастую отделить политику от веры в деяниях шведского монарха практически невозможно. Замысел германской экспедиции окончательно созрел в уме короля в начале 1628 г., а в конце 1628 — начале 1629 г. на заседании Государственного совета положение дел на Балтике было признано нетерпимым, открытая война — неизбежной. Было решено, что вести ее следует наступательным образом и на территории врага. Обоюдные, впрочем, не всегда согласованные усилия французских, бранденбургских и английских дипломатов привели к заключению в сентябре 1629 г. перемирия между Швецией и Польшей на шесть лет в Альтмарке. Путы упали с лап «шведского льва», освободив его для вторжения в Германию.

В июле 1630 г. Густав Адольф вступил в Штеттин — столицу Померанского герцогства, а затем начал стремительное продвижение на запад — в Мекленбург и на юг — вдоль линии Одера, вплоть до Франкфурта. Повсюду он встречал радушный прием протестантских жителей, сравнивавших шведов с ангелами, спустившимися со Скандинавских гор, дабы избавить Империю от тирании папистов. Отношение к шведским властям было тем более благоприятным, что армия Густава Адольфа радикально отличалась от наемных войск Валленштейна. Она была создана по национальному образцу из свободных крестьян-шведов, не грабивших местное население.

В войсках Густава Адольфа царила строгая дисциплина, что, собственно, вместе с поддержкой немецких протестантов было главным залогом побед. Шведский король заключил союз с Францией, согласно которому та финансирует его войну, взамен чего король обязуется не попирать интересы католиков на завоеванных землях и не трогать Максимилиана Баварского, который обещал придерживаться нейтралитета.

Узнав о таком развитии событий, Валленштейн попытался предложить свои услуги Густаву Адольфу, но тщетно. Возможно, им двигало чувство мести, но вряд ли оно было главным. Зоркий, проницательный политик, он предугадал будущее поражение Империи. Он уже давно видел причину слабости Германии в ее политической раздробленности и понимал, что Габсбурги — императоры столь пышно величаемой «Священной Римской империи германской нации» — предают, в угоду своим частным княжеским интересам, интересы Германии в целом, что им выгодно затягивать войну, которая разоряет и ослабляет немецких князей и дает возможность им, Габсбургам, как самым сильным, втихомолку прибирать к своим рукам чужие земли, округлять свои владения и усиливаться ча счет бедствий войны. Предлагая свои услуги Густаву Адольфу, Валленштейн, возможно, предполагал поскорее прекратить войну и добиться приемлемого соглашения с выгодой для Германии и, конечно, для себя. Он даже вступил в тайные сношения с Ришелье, который сейчас поддерживал его намерения, не желая усиления Густава Адольфа в Германии.

Но хитроумный шведский король не пошел на эти провокации. Он одерживал одну победу задругой. Разорение, которое произвела армия Тилли в Магдебурге в мае 1631 г., ускорило ход событий. 17 сентября близ Брейтенфельда недалеко от Лейпцига в решающей схватке армия Лиги потерпела полное поражение от шведских войск и практически перестала существовать.

В то время как союзные шведам саксонцы вступили в Чехию и заняли Прагу, Густав Адольф скорыми переходами двинулся через Тюрингию к Рейну. Города один за другим сдавались «ангельскому войску» — Эрфурт, Вюрц-бург, Франкфурт-на-Майне, Майнц. То было воистину триумфальное шествие. Брейтенфельдская катастрофа повергла Габсбургов и Лигу в состояние шока.

Густав Адольф нарушил одно из обязательств договора с Францией — объявил войну Максимилиану Баварскому и двинулся к баварской границе. Прорыв шведов на Лехе 5 апреля 1632 г. привел к слому всего баварского фронта, а смерть Тилли в этой битве лишила последние войска Лиги признанного вождя. Когда в мае были заняты Аугсбург и Мюнхен, Максимилиан в отчаянии пошел на прямой союз с Фердинандом II. Испания предоставила новые денежные дотации и энергично настаивала на назначении командующим Валленштейна вместо Тилли.

Фердинанду ничего другого не оставалось, и с лета 1632 г. Валленштейн вновь становится во главе войск Империи. При этом он получает неограниченные полномочия. Только на таких условиях (плюс новые владения в Чехии) полководец согласился возглавить императорскую армию. Он был явно удовлетворен и полон сил — новое назначение вновь оживило его надежды претворить свои планы в жизнь. Ф. Шиллер писал в «Тридцатилетней войне»: «Всякая другая власть в войсках, не исключая власти самого императора, потеряла значение в тот самый момент, как Валленштейну был вручен жезл главнокомандующего, и все приказы, не исходившее от его особы, были недействительны. От берегов Дуная до Везера и Одера все почувствовали животворное появление нового светила. Новый дух вселяется в солдат императора; начинается новая эпоха войны, новые надежды придают папистам бодрости, и протестантский мир с тревогой наблюдает перемену ситуации».

Померившись силами со шведским королем у стен Нюрнберга, Валленштейн попытался спасти Южную Германию фланговым движением в Саксонию. Чтобы защитить земли союзника, Густав Адольф стремительно двинулся на север. Под Лютценом, юго-западнее Лейпцига, 16 ноября 1632 г. состоялось генеральное сражение. Удача попеременно сопутствовала то одной, то другой стороне. Шведский король бился в бою как простой солдат и оплатил свою победу собственной жизнью — потеря, невосполнимая для протестантов. Тем не менее Валленштейну пришлось отступить.

С военной, стратегической и дипломатической точек зрения эту битву можно оценить однозначно. Подобных примеров в истории сколько угодно — взять хотя бы Бородино. Шведы одержали лишь пиррову победу. «…Когда остыла ярость сражения, стали очевидны все масштабы потери, и ликующие крики победителей умолкли, сменясь тоскливым, мрачным отчаянием», — замечал по этому поводу Ф. Шиллер.

После неудачи под Лютценом, которую многие трактовали как успех Валленштейна, генералиссимус вернулся в Чехию и приступил к формированию новой армии. Император торопил его, требуя как можно быстрее выступить в Рейнскую область, значительная часть которой была занята шведскими гарнизонами, и освободить Регенсбург. Однако имперский полководец поступил иначе — он занял Прагу и очистил от союзников весь Лаузиц. Дело в том, что теперь Валленштейн решил действовать сам и готовился окончательно изменить императору. Основой его программы, принятой в войсках, была религиозная терпимость и разрушение сепаратистского режима в Германии. Он одновременно вступил в переговоры с Саксонией, Бранденбургом, Швецией и Францией.

В начале 1633 г. в Дрездене к французскому посланнику Феньеру явился чешский дворянин граф Кински, доверенное лицо Валленштейна. Он сообщил об искреннем желании своего господина добиться политического умиротворения в Германии даже против воли Фердинанда I Кински намекал на поддержку Францией претензий Валленштейна на чешскую корону. Аналогичный зондаж генералиссимус предпринял и в отношении Оксеншерны — шведского канцлера, управлявшего страной от имени королевы Кристины после гибели Густава Адольфа, и в отношении протестантских князей. Кардинал Ришелье, еще не зная об этом, высказался на заседании Государственного совета в июле 1633 г. за продолжение контактов с Валленштейном. Каково же было его изумление, когда стало известно, что Валленштейн раскрыл содержание своих тайных переговоров с Францией шведам и саксонцам. Более того, он неожиданно возобновил военные действия против последних. Граф Кински говорил французскому посланнику о заветном желании своего патрона устранить из Германии всех иностранцев — шведов, испанцев и др. Очевидно, это было правдой. Есть все основания полагать, что в число «врагов Германии» Валленштейн включал и Францию, решив стравить ее с другими государствами.

Так или иначе, но переговоры с антигабсбургскими силами зашли в тупик. Полководец хотел слишком многого. Тем временем он разделил свои силы: один корпус отправил в Померанию против шведов, а сам во главе основных сил двинулся в Верхний Пфальц с целью разбить Бернгарда Саксен-Веймарского — талантливого военачальника протестантских войск. Он упорно не желал слушать настойчивые призывы императора и Максимилиана Баварского о спасении Баварии. Когда не выполнять приказы стало уже невозможно, Валленштейн медленно двинулся к баварской границе и окружил взятый шведами город Хамм. Осада была непродолжительной. Воспользовавшись слухами о готовящемся новом вторжении в Чехию, Валленштейн вернулся туда до наступления зимы 1633-34 гг.

Вскоре в Вене возникли подозрения, что Валленштейн ведет двойную игру, и Фердинанд II искал повод, чтобы покончить с ним. Стали распространяться слухи о странном поведении главнокомандующего, о его увлечении черной магией и колдовством. Впрочем, в те времена такие обвинения были обычным делом. Валленштейн прекрасно знал о подозрениях и намерениях императора. В начале 1634 г. он сделал попытку предотвратить свое падение. Через графа Кински он передал, что готов перейти на службу к королю Франции. Но время было упущено.

В это время полководец серьезно простудился, лежал в постели, его одолевали сомнения в правильности сделанных шагов. Однако он был твердо уверен в своем окружении и в том, что, когда для армии придет время выбирать между ним и императором, решение будет в его пользу. И здесь он просчитался, по крайней мере частично.

Валленштейн неосторожно поделился своими намерениями перейти на сторону противников императора с генералом Пикколомини, своим заместителем. Фанатично преданный католическому делу Пикколомини вместе с генералом Галласом уведомил обо всем венский двор.

Еще 12 января офицеры из окружения Валленштейна устроили в честь его банкет и подписали декларацию на верность своему командиру. Но в сердцах некоторых из них существовала только одна верность — императору.

24 января 1634 г. Галлас, назначенный Фердинандом II временным главнокомандующим, получил приказ арестовать Валленштейна и доставить в Вену, а если он окажет сопротивление, казнить на месте без суда и следствия. Непосредственно исполнить волю императора было поручено трем офицерам — ирландцу Лесли, шотландцу Гордону и австрийцу Бутлеру, которые пользовались доверием командующего.

Валленштейн бежал с целью соединиться со шведами и по пути остановился в замке Эгер.

Там в ночь на 15 февраля 1634 г. заговорщики убили сначала трех наиболее верных Валленштейну полковников, охранявших его — Кински, Терцки и Неймана. Затем, проникнув в спальню Валленштейна, они набросились на последнего и закололи его кинжалами.

Акт об опале последовал уже после смерти генералиссимуса, он был опубликован в Праге лишь 18 марта 1634 г. Судебное расследование преступления шло с проволочками и не слишком афишировалось. Валленштейн был похоронен в Мюнхенграце.

Фактически этот человек сыграл роль Кассандры конца Империи. В 1635 г. Франция вступает в Тридцатилетнюю войну и в союзе со Швецией и протестантскими князьями Германии разбивает Империю и Испанию. К концу войны религиозные проблемы все более отходят на задний план. Тридцатилетняя война закончилась Вестфальским миром 1648 г., изменившим политическую расстановку сил в Европе, сделав гегемоном на континенте Францию и Швецию и оставив существовать империю Габсбургов лишь де-юре.

По поводу замыслов Валленштейна о единой Германии лучше всех выразился немецкий философ Гегель: «Валленштейн равным образом замышляет великое и всеобщее дело — единство и мир в Германии, цель, которой он не достигает как вследствие того обстоятельства, что средства его, искусственно и внешне поддерживаемые, рушатся как раз в тот момент, когда они должны быть пущены в ход, так и потому, что он поднимается против авторитета императора и, сталкиваясь с его могуществом, терпит крах вместе с задуманным им делом. Вообще такие всеобщие мировые цели… не может проводить в жизнь один человек так, чтобы все остальные становились его послушными орудиями, но подобные цели сами пролагают себе дорогу — отчасти по воле многих, а отчасти против их воли и помимо их сознания». Объединение Германии свершилось, как и предсказывал Гегель, но только в середине XIX столетия. И, несомненно, важную лепту в предысторию этого события внес Альбрехт Валленштейн. Хотя его великая историческая цель оказалась недостижимой на избранном им сомнительном пути, и все предприятие выродилось в авантюру. При таких обстоятельствах логика измены оказалась фатальной. Но могло ли быть иначе? Раннее новое время — это в некотором смысле и эпоха авантюристов, вершивших судьбы человечества и шаг за шагом двигавших историю вперед.

Но до сих пор прямых свидетельств антиимперских замыслов генералиссимуса не обнаружено. В деле Валленштейна историки вынуждены большей частью следовать догадкам и тенденциозным версиям, вышедшим из-под пера его врагов. Мы постарались поступить иначе. Но загадка Валленштейна остается нераскрытой и по сегодняшний день.

Сейчас практически невозможно найти человека, который бы не слышал слова «Мальборо». У далеких от истории людей оно прежде всего ассоциируется с одноименной маркой сигарет. Многие наверняка знают известного премьер-министра Англии Уинстона Черчилля из рода Мальборо, сыгравшего значительную роль в европейской политике во время Второй мировой войны и после нее. Однако здесь пойдет речь о знаменитом предке английского премьера, впервые и, возможно, больше всех прославившем род Мальборо, — британском полководце и политике конца XVII — начала XVIII в. Джоне Черчилле, герцоге Мальборо. Именно ему посвятил А. С. Пушкин приведенные выше строки известного стихотворения. Правда, назвал своего героя русский поэт по-французски — Мальбрук, как тогда было принято в России.

В мировой литературе о Мальборо написано море книг. Независимо от позиций их авторов, все они отдают должное знаменитому англичанину, и подавляющее большинство из них носит скорее апологетический характер. Такая оценка не удивительна, ибо этот человек, несомненно, являлся самым блестящим полководцем в истории Англии. Пожалуй, ни до него, ни после никто из англичан не достиг одновременно таких высот полководческого и дипломатического искусства. Знаменитый адмирал Нельсон сражался на море, а честь победы в битве при Ватерлоо в 1815 г. не может быть полностью отдана командующему союзной армией герцогу Веллингтону. В этом сражении в поражении Наполеона сыграло свою роль не только военное искусство союзников, но и в значительной мере фактор случайности. Война за испанское наследство (1701–1714) выдвинула, кроме Мальборо, целую плеяду талантливых полководцев: имперского главнокомандующего Евгения Савойского — его военного соратника, французских маршалов Бервика, Вандома, Вилльруа и других, внесших достойный вклад в спасение Франции от полного поражения.

И все же, говоря о Мальборо, нельзя ограничиться только его военными и дипломатическими успехами. Не следует забывать о том, что он являлся ловким и гибким политиком нового времени. Воспитывавшийся в семье роялистов и тори, он умел в менявшихся исторических условиях пересматривать свои позиции. Как известно, его достойный потомок Уинстон Черчилль был настолько «гибок», что даже не стеснялся менять политические партии по нескольку раз.

Кстати, в Англии нет ни одного человека, который бы не читал принадлежащую перу этого политика трехтомную биографию его предшественника «Мальборо, его жизнь и время» (1933–1938). Эта работа великого человека о великом человеке — одна из самых популярных в мире биографий герцога. Книга призвана продемонстрировать роль военного фактора в истории, но вместе с тем показать, что политический и военный гений Мальборо не смог бы ничего сделать, если бы в том не было исторической необходимости. Уинстон Черчилль был рационалистически мыслящим человеком и понял, в чем заключается слава его великого предка.

Обновленная в результате двух революций Англия, разумеется, не могла не выдвинуть на европейскую арену талантливых политиков и полководцев, и один из них оставил столь значительный след в истории, что в этой стране войну за испанское наследство зачастую называют «войной Мальборо». Современники полководца отмечали: «Война Мальборо была не просто результатом национальных амбиций или территориальных планов, а войной за жизнь и свободу не только Англии, но и всей протестантской Европы». Хотя это высказывание ограничено религиозными рамками, по своей сути оно правильно. Герцог Мальборо являлся выдающимся историческим деятелем не только национального, но и европейского масштаба.

В 1650 г. в семье джентльмена-роялиста Уинстона Черчилля из Нэртфордшира (Восточная Англия) родился старший сын Джон. Отец будущего герцога был активным участником роялистских восстаний против Кромвеля, а после реставрации на английском троне Карла II Стюарта стал членом парламента, где примкнул к партии тори.

Детство Джона Черчилля нельзя было назвать спокойным и безоблачным. Жизнь отца постоянно находилась в опасности, а семья не раз оказывалась на пороге бедности. Очевидно, это наложило отпечаток на характер формирующейся личности Джона Черчилля, отличавшегося впоследствии крайней мнительностью, непомерными амбициями и любовью к деньгам. Возможно, уже тогда он понял, что быть гонимым — опасно для жизни и что необходимо делать карьеру при том правителе, который в настоящий момент находится у власти. Поэтому он процветал при дворе Карла II, предал Якова II и сотрудничал с Вильгельмом III Оранским. Карьеру молодой Джон сделал на редкость быстро. Появившись при дворе в 14 лет, он сразу попал в окружение брата Карла II Якова Йоркского и стал одним из любимцев последнего. Такое молниеносное возвышение произошло не только благодаря дипломатическим талантам и внешности молодого честолюбца. Обладая чувством собственного достоинства, он умел служить, не теряя своего «я». На портрете 1700 г. это уверенный в себе человек, излучающий силу и превосходство. Таковым он являлся с ранней молодости, что вызывало уважение к нему окружающих, а также любовь и покровительство женщин.

Для эпохи XVII в. не является из ряда вон выходящим то, что возвышению Джона Черчилля во многом способствовали женщины. Первой из них была старшая сестра Джона Арабелла. Она стала любовницей герцога Йоркского и родила ему четырех детей. Один из них — Джеймс Фитцджеймс, герцог Бервик, в 1688 г. последовал за отцом в изгнание во Францию. Впоследствии он стал одним из самых выдающихся французских полководцев в годы войны за испанское наследство. Таким образом, племянник и дядя оказались в разных лагерях. Несмотря на то, что молодой Черчилль был в фаворе у принца-католика, против наследования короны которым выступала сильная вигская оппозиция в парламенте, он был популярен как в среде тори, так и вигов. Не теряя достоинства, он обладал удивительной гибкостью и дипломатичностью. Кроме того, он был храбр и умел создавать впечатление, что на него всегда можно положиться. Ему доверяли. Черчилль делал быструю военную карьеру и одновременно оставался в милости у Якова. Он умел справляться с самыми деликатными дипломатическими поручениями, например в 1682 г. Джон совершил поездку в Брюссель и Париж с целью получить денежные субсидии от Людовика XIV для Карла II и его брата Якова, чтобы те могли успешно бороться с вигской оппозицией.

Ранним утром 13 июня 1685 г. два всадника скакали, двигаясь по направлению к королевской резиденции Уайтхолл. Они уже преодолели 200 миль и испытывали сильную жажду. Их главной целью было как можно скорее доставить письмо от майора Лима Региса члену парламента и слуге короля сэру Уинстону Черчиллю. В письме говорилось о высадке на берегах Англии трех иностранных кораблей с полуторатысячной армией. Так начиналось восстание герцога Монмута, одного из незаконных сыновей Карла II, претендовавшего на трон. Поддержку ему оказала вигская оппозиция. Сэр Уинстон и его сын капитан Джон были первыми, кто узнали об этом и поспешили сообщить о происшедшем королю. Во многом благодаря Джону Черчиллю, своевременно известившему короля и активно участвовавшему в борьбе против Монмута, это восстание было подавлено. Только что взошедший на английский трон Яков II Стюарт остался благодарным за эти услуги и сделал капитана Черчилля бароном и пэром Шотландии.

Второй женщиной, способствовавшей карьере будущего герцога Мальборо и ставшей его другом на всю жизнь, была его жена Сара Дженнингс, красивая придворная дама Анны Стюарт, второй дочери Якова II. Джон женился на Анне в 1678 г. и прожил с нею всю свою жизнь. Между супругами установились исключительно близкие духовно-интеллектуальные отношения. Сара занимала особое место в жизни Мальборо, была его лучшим советником, активно вмешивалась в политику и очень долго умела влиять на Анну Стюарт, ставшую королевой Англии после смерти Вильгельма III в 1702 г. Сара даже простила мужу короткую близость с Анной, хотя это обстоятельство и привело обеих женщин к взаимной вражде. Именно Сара помогла возвышению Черчилля, но впоследствии именно она стала одной из причин его падения.

Супруги не были лишены чувства юмора. Джон в шутку часто отзывался о Саре как о «худшей женщине на земле», а его жена в том же духе отвечала: «Я считаю вас самым лживым созданием на этом свете». В действительности же Сара являлась для Джона, как он сам писал ей, «любовью, поддержкой, утешением, чумой и вдохновением».

Супруга Черчилля выглядела очень соблазнительной и привлекательной женщиной, хотя первой красавицей при дворе считалась ее родная сестра Френсис. Но, как отмечали современники, она имела ум и темперамент, которые редко встречаются в женщине. Она хорошо разбиралась в политике, на все имела собственный взгляд. Дженнингсы, как и Черчилли, принадлежали к одному политическому направлению и участвовали в роялистском движении во время гражданских войн в Англии середины XVII в. Блондинка с огромными голубыми глазами, Сара буквально окутывала пеленой своего обаяния любого собеседника, привораживала его своим взглядом. Единственный, кто мог хоть как-то сопротивляться этому, был Джон Черчилль, за что она и полюбила его. Начало их совместной жизни было не очень счастливым — Сара потеряла первого ребенка в младенчестве, но впоследствии у супругов родились еще дети.

Беспощадная история перед каждым значительным человеком постоянно ставит вопрос: как поступить в изменившихся обстоятельствах? В преддверии Славной революции 1688 г. преуспевающий Джон Черчилль столкнулся с дилеммой, стоявшей перед всеми тори. Она состояла в том, чью сторону принять в неизбежном противостоянии: своего благодетеля Якова II или принца Оранского? Недавний барон недолюбливал вигов и был семейными узами связан с домом Стюартов. Но вместе с тем он являлся убежденным протестантом, патриотом своей страны, беспримерным карьеристом и, что самое важное, человеком, видевшим много дальше своих современников. Ему не нравилось, что иезуит отец Петр, будучи главным советником Якова в религиозных вопросах, получил исключительную власть в королевстве, что Англия восстановила дипломатические связи с Римом и находится в финансовой и моральной зависимости от Людовика XIV. Он понял также то, что падение Якова II неизбежно: большинство тори уже перешло на сторону Вильгельма Оранского. Поэтому в ноябре 1688 г. генерал-лейтенант и верховный главнокомандующий армии Якова II Джон Черчилль собирает военный совет, после чего, сопровождаемый герцогом Графтоном и 400 всадниками, спешно едет к армии. Он делает предложение офицерам и солдатам присоединиться к голландской экспедиции. Возражений почти не было. Таким образом, Черчилль внес свой весомый вклад в то, что Славная революция проходила довольно мирно и спокойно. Как человек чести, перед окончательным выбором Джон Черчилль написал письмо королю, в котором объяснял причины своего поступка. Он скромно заметил, что не надеется получить от Вильгельма так много, как получил от Якова, но сейчас наступил именно тот момент, когда высокие принципы преобладают в политике над личными интересами. Под письмом стояла подпись: «Самый обязательный и послушный придворный и слуга Вашего Величества». Неизвестно, как отреагировал на это послание король. Оно являлось довольно дерзким, что ранее не было характерным для Черчилля. Яков II приказал арестовать леди Черчилль, но было уже поздно.

Вильгельм III Оранский сразу оценил переход в свой лагерь главнокомандующего короля-католика. Черчилль остался в чине генерал-лейтенанта, а в 1689 г. получил титул герцога Мальборо. Он был активно задействован в Девятилетней войне, развязанной Людовиком XIV в Европе в конце 1688 г., успешно командовал английскими войсками на континенте. А в 1690–1691 гг. Мальборо вместе с Вильгельмом III участвовал в ирландском походе.

В карьере любого политика есть взлеты и падения, не избежал их и Джон Черчилль. В январе 1692 г. он был внезапно смещен королем со всех своих назначений и постов. Затем последовали арест и заключение в Тауэр. Позже многие современники и за ними английские историки говорили о «неисторическом характере обвинений против Мальборо», имея в виду прежде всего то, что к такому обороту событий привели амбиции его жены. Конечно, связи герцогини Мальборо с принцессой Анной Стюарт сыграли здесь свою роль. Но главная причина опалы заключалась не в этом.

Тогда в английском парламенте шла непрерывная борьба между вигами и тори по вопросу о престолонаследии. Виги единодушно утверждали, что для наследников Якова II возвращение на английский трон исключено. А многие тори единственное конституционное решение проблемы видели в объявлении Вильгельма Оранского регентом при отсутствующем в стране Якове II. Они считали, что наследовать престол имеют право только дети этого короля. Из-за этого часть тори получила прозвище «якобиты».

Якобиты отказались принять новый режим, но Мальборо их серьезно не воспринимал. Тем не менее он был замечен в связях с тори-«якобитами» (крайними) и поддержал требования умеренных тори прекратить назначение голландцев на командные посты в армии в Европе. Вильгельм III усмотрел в действиях своего командующего тайный заговор, который при случае может привести к дворцовому перевороту. Мальборо считали причастным к интригам его жены Сары в окружении принцессы Анны, сочувствовавшей изгнанному королю. Вильгельм Оранский потребовал от герцогини отказаться от службы у Анны.

Опала длилась целых три года, вплоть до смерти бездетной королевы Марии, жены Вильгельма III. Затем последовало примирение между Вильгельмом и Анной Стюарт, возможной наследницей престола. Сыграло свою роль и то, что в 1694 г. в Девятилетней войне Англию преследовали военные неудачи. Вполне возможно, что Вильгельм не раз сожалел о том, что сам себя лишил самого талантливого военачальника. В 1695 г. репутация Мальборо была восстановлена, но прошло еще три года, прежде чем тучи, сгустившиеся над ним в 1692 г., окончательно разошлись.

В годы Девятилетней войны (1689–1697) в Англии стали чрезвычайно популярными антикатолические и антифранцузские настроения. Политические принципы вигов также получили большое распространение в обществе. Неудивительно поэтому, что разница между двумя английскими политическими партиями смягчилась, стала не такой резкой. Большинство умеренных тори стали поддерживать политику короны достаточно активно.

В 1698 г. Мальборо был назначен воспитателем младшего сына принцессы Анны герцога Глостера с ежегодным доходом в 3200 фунтов стерлингов. Его сын возглавил кавалерию при молодом герцоге с доходом 500 фунтов стерлингов, а брат Джордж получил пост в Адмиралтействе и 1000 фунтов стерлингов в год. Таким образом, семья герцога Мальборо неплохо поправила свое материальное положение, пошатнувшееся в годы опалы.

Большое значение в дальнейшей карьере Мальборо имело его восстановление в Тайном совете в том же 1698 г. Годы опалы ничуть не поколебали честолюбия и не уничтожили чувства собственного достоинства и амбиций в этом человеке. Он только заметно поседел — переживания личного порядка, беспокойство за судьбу семьи немало его тревожили. Впрочем, седые волосы хорошо скрывал парик. Мальборо по-прежнему слыл интриганом и весьма эффектно выступал в палате лордов. Его друзья-министры — герцог Глостер, лорд Годолфин, граф Джерси — были видными тори и имели большое влияние в королевстве. Перед Мальборо вновь открывалась блестящая перспектива светской карьеры. Важную роль в его жизни сыграла дружба с Сиднеем, первым графом Годолфином. Годолфин и Мальборо дружили с детских лет, но особенно сблизились при дворе Якова II, чему немало способствовали политические причины. Их связывали не только товарищеские, но и семейные узы — сын Мальборо был женат на дочери Годолфина.

После смерти своего воспитанника герцога Глостера 30 июля 1700 г. Мальборо был назначен чрезвычайным и полномочным послом короля в Соединенных Провинциях и одновременно командующим английскими силами на континенте. При этом герцог сохранил свое место в Тайном совете, влияние на короля и авторитет среди тори. В октябре 1701 г. Вильгельм III поручил Годолфину и государственному секретарю Роберту Харли сформировать новое министерство. Годолфин вернулся на своей пост лорда-канцлера. Мальборо, Годолфин, Харли, граф Рочестер, который получил лорд-лейтенантство в Ирландии, сейчас, в годы надвигавшейся войны за испанское наследство, стали главными фигурами в этом правительстве.

Министерство Мальборо-Годолфина считается уникальным в английской истории в связи с двойной природой лидерства. Два выдающихся политика были не без причины названы «дуумвирами» [90], управлявшими государством во время секретариата Харли. В этом «дуумвирате» Мальборо был молчаливым старшим партнером, следившим за ходом внутренних дел наездами или посылавшим письма с континента. Его обязанности в Европе делали невозможным играть активную роль в Тайном Совете. Он, первая скрипка, предпочитал как можно больше непосредственных текущих дел оставлять на Годолфина. Но и Годолфин не являлся просто тенью или агентом Мальборо в правительстве. Он слыл самым опытным администратором в министерстве, знал все «ходы и выходы» в Уайтхолле. Он прислушивался к советам Мальборо по политическим вопросам и старался отвлечь последнего, насколько это было возможно, от кропотливых внутренних проблем. Между министрами всегда существовала тесная гармония, они удачно дополняли друг друга.

Годолфин осуществлял связь между кабинетом министров, парламентом и короной. Чрезвычайно важную роль в процессе принятия решений для него играли консультации с Мальборо. Друзей связывала постоянная переписка, которая в настоящее время издана почти в полном объеме.

Сколько бы мы ни говорили о способностях Мальборо как политика, остается непреложным тот факт, что мировую известность этому человеку принесла именно война за испанское наследство. «Искусство войны… как определенно благороднейшее из всех видов искусств, необходимо становится наиболее значительной составной частью прогресса», — писал столетием позже известный английский экономист Адам Смит в своей книге «Здоровье нации». Этим искусством Мальборо обладал в совершенстве, и именно в военные годы проявился его талант политика и дипломата.

Войну за испанское наследство 1701–1714 гг. можно вполне справедливо назвать второй крупной общеевропейской войной, коренным образом изменившей международную ситуацию и соотношение сил на континенте. Основными целями войны были ограничение имперских амбиций французского короля Людовика XIV и установление европейского равновесия в новых политических и экономических условиях.

Европейские королевские дома по причине многочисленных династических браков, можно сказать, по сути являлись одной большой семьей. Объединение владений всего двух ветвей этой семьи уже создавало определенную угрозу соседним государствам. Именно такая ситуация привела к войне за испанское наследство. Карл II Испанский был больным и бездетным королем, но имел многочисленных родственников по всей Европе. Первыми из них в ряду наследников испанской короны значились дети и внуки Людовика XIV и императора Священной Римской империи Леопольда I Габсбурга, женатых на сестрах Карла II.

Первый раздел Испанской империи осенью 1698 г. прошел почти безболезненно.

Наследником испанского престола стал малолетний Фердинанд-Иосиф, сын баварского курфюрста Максимилиана-Эммануэля и внук Леопольда I. Но спустя год он заболел и умер, и последующие разделы Испании, которые осуществляли в основном французы и англичане, не удовлетворяли Леопольда I. 1 ноября 1700 г. Карл II Испанский скончался, оставив завещание в пользу Филиппа V Бурбона, внука Людовика XIV. Французский король не замедлил заявить, что Пиренеев больше нет, и сосредоточил в своих руках власть в обоих государствах. Более того, он после смерти в октябре 1701 г. Якова II Стюарта признал права на английский престол его сына, называвшего себя Яковом III, и стал активно поддерживать якобитов в Англии.

Европейские государства почувствовали неприкрытую угрозу и были не прочь объединить усилия против чрезмерно возросшей мощи Франции. Исключение составляли несколько малых немецких государств и честолюбивый баварский курфюрст. Недовольный тем, что он оказался обделенным испанским наследством, Максимилиан-Эммануэль поддался на посулы французской дипломатии и встал на сторону Людовика XIV.

Вдохновителем и организатором антифранцузской коалиции выступила Англия. Действия французского короля сильно затрагивали ее внутренние проблемы, прежде всего вопрос о престолонаследии, а также интересы ее союзника на континенте — Голландии. Дипломатическая активность английского правительства резко возросла. Опытный политик Джон Черчилль стал вторым после короля человеком в Англии. 31 мая 1701 г., еще до официального объявления войны, он был назначен командующим союзными войсками на континенте, а 28 июня того же года выехал в Гаагу в качестве экстраординарного и полномочного посла Англии. Его личный доход в это время составлял 10 фунтов стерлингов в день. Мальборо имел инструкции Вильгельма III договориться с французским послом о запрете нарушать границы Соединенных Провинций, т. е. сохранении «голландского барьера» (линии из пяти крепостей в Испанских Нидерландах) и английских торговых привилегий в Испанской империи, а также, «насколько это возможно», удовлетворить притязания императора. Параллельно он прощупывал почву для заключения Великого союза. Последнее фактически стало делом его рук, успехом его дипломатии. Как можно было ожидать, переговоры с французами окончились безрезультатно.

В конце ноября 1701 г. между английским королем, императором Леопольдом I Габсбургом и Генеральными Штатами Голландии был заключен Великий союз с целью «удовлетворить претензии Его Императорского Величества на испанское наследство». А в январе 1702 г. Англия и Соединенные Провинции объявили войну Франции. К ним присоединились император и другие европейские государства. В годы войны Британия становилась арбитром Европы, а герцог Мальборо закладывал под это прочный фундамент.

Людовик XIV обладал превосходной армией, насчитывавшей 400 тысяч солдат. К тому же он имел в своем распоряжении испанские, южноамериканские и итальянские ресурсы. Одно из крупнейших немецких княжеств — Бавария — было его союзником. В преддверии и в начале войны папа римский смотрел на действия французского монарха с явным одобрением. Кто мог остановить его? Голландцы с их армией в 40 тысяч человек? Леопольд I, зависевший от поддержки немецких князей? Англичане с их миролюбивым торийским парламентом?

С наступлением войны начался новый этап борьбы английских политических партий. Для вигов победа в войне означала победу принципов Славной революции 1688–1689 гг.; якобиты и их союзники среди тори, в свою очередь, надеялись осуществить повторную реставрацию Стюартов. Признание Людовиком XIII претендента на английский престол Якова III привело к тому, что часть тори (не якобиты) поддержала войну в надежде, что она продлится недолго. По мнению Мальборо, принадлежавшего к этой партии, такая линия была опасной, но другого выхода для него как дипломата пока не существовало. С началом войны изменились и его политические пристрастия. Долгое пребывание на континенте в качестве представителя английской короны и главнокомандующего существенно расширило его взгляды. Он лучше владел ситуацией, поскольку находился в самой гуще политических и военных событий. В 51 год этот человек достиг пика своей карьеры.

Непосредственно перед объявлением войны Франции Вильгельм III столкнулся с обстоятельством, которое обострило его болезнь, вызванную падением с лошади. Торийское большинство 8 марта 1702 г. приняло в парламенте положение о наследовании престола Анной Стюарт. Документ исключал любую возможность немедленной передачи всех государственных дел в руки вигов, чего больше всего желал умирающий английский король. Анна была ревностной тори, и Вильгельм опасался за будущие результаты войны на континенте для Англии.

После смерти Вильгельма III герцог Мальборо на протяжении всей войны продолжал политическую стратегию короля. Ему это долго удавалось, поскольку он был любимцем Анны и умел влиять на королеву не только лично, но и через жену и Годолфина. Взойдя на трон, Анна сразу же призвала в свое правительство «дуумвиров». Премьер-министром тогда был знаменитый Генри Болингброк, в будущем английский просветитель, автор известных «Писем об изучении и пользе истории».

В жизни Мальборо Анна была третьей женщиной на пути его восхождения. Королева получила плохое образование, была интеллектуально ограниченной, больной и некрасивой особой. Она долгое время восхищалась талантами своего умного министра и доверяла ему. Ведь несмотря на то, что в Англии после Славной революции реально правил парламент, очень многое продолжало зависеть от личных качеств монарха. Капризы этой недалекой женщины влияли на принятие тех или иных политических решений. Пока королева Анна поддавалась влиянию и обаянию Мальборо, тот мог управлять положением дел в стране.

Но воздействие Мальборо на внутрианглийские дела зависело не только от его военных побед на континенте и покровительства королевы. В ходе войны его политические позиции все более смещались в сторону вигов. Уже в начале XVIII в. торийский парламент был вынужден пойти навстречу политическим планам этой партии. Было принято решение об увеличении численности армии, проведены акты, направленные против якобитского претендента на престол Якова III и обеспечивавшие наследование престола протестантами. В будущем все это гарантировало триумф вигской партии.

Между тем война диктовала свои условия. Англии пришлось не только возглавить командование союзными силами, но и оплачивать военные действия из собственного кармана. Это потребовало крайнего напряжения людских и материальных ресурсов. Однако многие денежные суммы были предоставлены союзникам (например, императору Леопольду) в долг под большие проценты, что впоследствии способствовало усилению позиций финансовой верхушки королевства.

В антифранцузском лагере было неспокойно. В первую очередь большой опасности подверглась маленькая Голландия, союзник Англии. Великий Пенсионарий Хейнсиус постоянно подозревал торийское правительство в том, что оно преследует на континенте лишь свои политические цели и не заботится о защите интересов Соединенных Провинций. Мальборо все время приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы успокоить его. Об этом ярко свидетельствует его переписка с Хейнсиусом. Накануне кампании 1702 г. герцог писал Великому Пенсионарию: «Вы увидите, что я джентльмен, и как джентльмен обещаю действовать в интересах Голландии. Я от всей души желаю, чтобы это продолжалось долго, и сделаю все от меня зависящее». Несомненно, многое давалось ему с величайшим трудом, ценой больших дипломатических и финансовых усилий.

Назначение Мальборо главнокомандующим объединенными союзными войсками было гениальным решением Вильгельма III. Война на протяжении 1702–1713 гг. была, по сути, войной покойного короля. Победы Мальборо при Бленхайме (1704), Рамильи (1706), Оденарде (1708), Мальплаке (1709) вместе с британскими действиями на морях в союзе с Савойей и Португалией обеспечили для Англии крайне выгодные позиции в международных делах в ходе войны и после нее.

В начале своей первой кампании на континенте Мальборо располагал реальной властью только над английскими войсками. У голландцев и немцев были свои честолюбивые военачальники, не желавшие попасть под полный контроль англичан. Согласовывать военные действия было трудно, и герцог настаивал в Гааге на общем командовании объединенными силами. Их в количестве 30 батальонов и 36 эскадронов он предполагал перебросить на Нижний Рейн. Его горячие аргументы не нравились подозрительным голландцам, которые хотели защитить прежде всего свою территорию, которой угрожал французский маршал Буффлер, находившийся уже вблизи границ Соединенных Провинций.

Для Джона Черчилля гораздо лучшими аргументами, нежели слова и дипломатия, явились военные действия. Голландские генералы согласились двинуться в сторону Брабанта, и первая кампания 1702 г. прошла согласованно и успешно. Угроза захвата Соединенных Провинций была устранена, появились возможности для активных действий в Германии. Кампания 1703 г. повторила предыдущую, несмотря на некоторые затруднения во Фландрии (Испанских Нидерландах). Поначалу французы избегали вступать в решающую схватку, предпочитая мелкие стычки, и Мальборо буквально приходилось гоняться за Буффлером. На это обстоятельство он часто жаловался в письмах к жене и Годолфину.

Тем временем международная ситуация обострилась.

Баварские войска осадили Ульм, французский маршал Вилльруа активно развивал военные действия в Германии, Людовик XIV вооружал Испанию и посылал туда самых талантливых своих командующих. Двое из них — герцог Бервик и герцог Вандом — фактически спасли эту страну от захвата союзными войсками и сохранили трон для Филиппа V Бурбона.

Мальборо был пессимистически настроен, когда в декабре 1703 г. посетил Лондон. Из английской столицы он писал Хейнсиусу: «Если мы не будем сильнее в следующей кампании, Франция может победить нас». В самом деле, верховный главнокомандующий являлся очень мнительным человеком, обладавшим исключительной чувствительностью к критике, особенно в прессе. Последнее тогда было не редкостью, и переживания Мальборо явственно проявлялись в его корреспонденции. Герцог хорошо понимал, что военные неудачи ослабят позиции вигов в Англии. Поэтому в начале 1704 г. он готовил, забыв про сон, планы больших союзных кампаний в Германии. Военная удача у Маастрихта, проведенная по всем правилам осада Бонна и успехи имперского главнокомандующего Евгения Савойского в Ломбардии на севере Италии изрядно подняли его боевой дух.

Для Мальборо было ясно, что сейчас основные действия развернутся на территории, прилегавшей к Рейну. Он планировал двинуть армию в Южную Германию, вместе с принцем Евгением провести кампанию на Мозеле и Дунае, захватить территорию Баварии и тем самым выбить из игры главного союзника Людовика XIV — баварского курфюрста, являвшегося одновременно правителем Испанских Нидерландов.

Мальборо долго дискутировал в Гааге по поводу предложенной им стратегии и тактики войны. В апреле 1704 г. он писал Саре из Голландии: «Люби меня, как ты делала это всегда…» Как никогда ему нужна была моральная поддержка жены. Ведь Людовик XIV располагал превосходными армиями в Германии, Испании, на севере Альп и в Италии. Надо было обмануть французского короля, провести кампанию почти молниеносно, чтобы тот не успел объединить свои войска в нужном месте и в нужный момент. Планы союзного главнокомандующего были одобрены.

Знаменитая кампания 1704–1705 гг., в результате которой Мальборо получил европейскую известность и признание, началась 5 мая 1704 г. маршем на юг. Через три дня армия союзников достигла Кобленца, где английский полководец впервые встретился с имперским главнокомандующим Евгением Савойским. Он увидел маленького человека, больше похожего на монаха, чем на солдата. Однако вскоре Евгений завоевал расположение Мальборо, и они стали понимать друг друга с полуслова. Оба полководца договорились удерживать от французов Рейн, пока один из союзных генералов маркграф Баденский не начнет вторжение в Баварию. Затем они собирались последовать за ним.

В июле 1704 г. союзники встретились с объединенной франко-баварской армией под командованием маршала Талара у небольшого города Бленхайм. Талар располагал 78 батальонами и 143 эскадронами, Мальборо — 66 и 160 соответственно.

Это был один из самых жарких летних дней. Атаку начали союзники в пять часов вечера и почти сразу нарушили защиту изнывавших от зноя баварцев. Удивление вызвал сам английский командующий, который лично принял участие в битве во главе пяти эскадронов.

— такую надпись на колонне у дворца Бленхайм, выстроенного Мальборо в честь победы в этой битве, предложил лорд Болингброк.

Значение победы при Бленхайме было огромным. Наголову разбитая, франко-баварская армия не могла оказывать сопротивления, Бавария подверглась оккупации. В Англии эта победа явилась сильным ударом по позициям якобитов и «крайних» тори, возглавляемых лордом Рочестером. Они потеряли многих сторонников, а Мальборо окончательно порвал некогда теплые отношения с Рочестером. Авторитет вигов, поддерживавших действия Мальборо, стремительно рос. Весной 1705 г. эта партия завоевала большинство мест в палате общин, и с подачи Мальборо «умеренные» тори вступают с ними в союз, возглавленный Годолфином и Харли. Как Джон Черчилль, так и его супруга, заинтересованные в дальнейшем продолжении войны, все больше склонялись на сторону вигов. Из-за этого королева Анна начала постепенно охладевать к Мальборо, а с Сарой и вовсе испортила отношения.

В то же время на континенте герцог продолжал одерживать одну победу за другой, причем не только военного, но и дипломатического характера. Он умело распределял доверенные ему войска голландских и немецких союзников по фронтам, постоянно устраняя ссоры между их командующими. Полководец мог видеть перспективу развития международной ситуации и предотвращать ее неблагоприятные последствия для Англии.

Так, Мальборо понял тесную взаимосвязь между войной за испанское наследство и Северной войной, ведущейся тогда между Россией и Швецией на севере Европы. Когда в 1704–1706 гг. русский царь Петр I пожелал вступить в Великий союз и просил помощи или хотя бы благоприятного дипломатического посредничества в войне со шведами, Джон Черчилль был сильно заинтересован в продолжении русско-шведской войны. Швецию, как сильного союзника, хотели заполучить в войне за испанское наследство оба лагеря. Но в середине 10-х гг. XVIII в. многим в Европе казалось, что Карл XII примет сторону Людовика XIV. Поэтому Мальборо был заинтересован в отвлечении шведских сил от западноевропейского театра военных действий и приложил все усилия к тому, что мнение королевы и парламента склонилось не в пользу Петра I.

Фактически как в политике, так и в дипломатии равных Мальборо в Европе тогда не было.

Ему могли противостоять разве что упорство Людовика XIV, героизм французской армии и таланты ее маршалов. Параллельно с победами в Германии успешно развивалась кампания союзников в Испании. В 1705 г. эрцгерцог Карл даже вступил в Мадрид и был провозглашен испанским королем. Правда, продержался второй испанский король во враждебно настроенной столице совсем недолго.

Много раз казалось, что дела Людовика XIV находятся на грани краха. Но французский король не сдавался, менял маршалов и начинал новую кампанию. Одолеть его было сложно, а английскому герцогу все же хотелось потешить свое честолюбие и завоевать Испанию.

Но обстоятельства часто бывают выше любых способностей и талантов. Кампания 1705–1706 гг. в Испанских Нидерландах в целом проходила удачно. Было выиграно несколько сражений, отвлекших значительную часть французских войск от Германии и Италии. Несмотря на это, талантливый маршал Вандом все же выиграл битву в Северной Италии, и его армия осадила Турин.

Тем временем финансовое положение Англии, несшей на себе основное материальное бремя войны, ухудшалось. Император, продолжавший просить у Англии займы, не оказывал ей никакой конкретной поддержки. Страна была вынуждена постоянно субсидировать своих немецких и североитальянских союзников, Португалию. Деньги текли без счета.

Тем временем виги, пользуясь плодами побед Мальборо, незаметно смещали со своих постов видных тори, в том числе и «умеренных». В 1708 г. был сформирован однопартийный вигский кабинет. Устранение «умеренных» тори из правительства было серьезной ошибкой вигов, которые с этого времени начали терять доверие королевы. Из тори прежним влиянием обладал лишь герцог Мальборо, фактически перешедший на позиции вигов. Как он, так и его союзники были настроены продолжать войну любой ценой.

В 1707 г. состоялась важная встреча между английским главнокомандующим, Великим Пенсионарием Хейнсиусом и принцем Евгением. На ней были разработаны баланс ресурсов и цели ведения войны на различных театрах военных действий. Кампания 1707–1708 гг. принесла союзникам полный успех. Были одержаны значительные победы в Италии, союзные силы вторглись в Бургундию, прусская армия прочно обосновалась в Седане. Война распространилась уже на французскую территорию. Якобитское вторжение в Англию, организованное Людовиком XIV, потерпело фиаско.

Под влиянием непрерывных военных и политических побед лидеры вигов, да и сам Мальборо, основательно оторвавшийся от внутренних дел, стали терять способность адекватно оценивать ситуацию. Внутри страны росло недовольство политикой этой партии.

Между тем Людовик XIV, чтобы избежать полного поражения, уже с конца 1706 г. стал подумывать о мире. Он решил сохранить Францию даже ценой потери Испании. Одновременно в это время достигли пика противоречия между тремя главными союзниками в войне — Англией, императором и Соединенными Провинциями. Между ними не было выработано приемлемого соглашения о будущем Франции и Испании, и Мальборо продолжал войну.

В 1708 г. Людовик XIV официально предложил Англии и ее союзникам заключить мир. Предложения французов вызвали ожесточенную полемику в парламенте между тори и вигами. Последние пошли на сознательный срыв переговоров, выдвинув требования, заведомо неприемлемые для французского короля. Людовик был готов к потере Испании, но согласиться на сокращение территории своей собственной страны никак не мог. Его довольно гибкий министр иностранных дел Торси был в этом вопросе непреклонным. Падение вигского кабинета стало лишь вопросом времени.

Оппозицию возглавили сэр Р. Харли и лорд Болингброк, отошедшие от Мальборо и подготовившие условия для прихода тори к власти. Своими речами в парламенте они фактически инспирировали массовые выступления народных низов Лондона против войны. Дальнейшие победы своего главнокомандующего англичанам уже были не нужны. К 1708 г. угроза безопасности Англии и английского престолонаследия была устранена.

Конечно, Мальборо и виги это понимали. Война еще продолжалась, но теперь она велась в интересах политиков и дельцов, преследовавших свои личные цели. Может быть, затягивание боевых действий отвечало честолюбивым устремлениям самого герцога, желавшего вернуться домой триумфатором и сделаться первым лицом в королевстве? Возможно, так оно и было, как возможно и то, что Мальборо просто уже не мог найти выход из положения. Он слишком долго жил вне дома, был первым человеком на континенте, на равных общавшимся с коронованными особами и зачастую диктовавшим им свои условия. Кем станет он, возвратившись окончательно в Лондон? Об этом ему надо было позаботиться раньше. Представляется также вероятным наличие у него сильных имперских амбиций и желания на место Франции в Европе после войны возвести Англию.

12 июня 1709 г. Мальборо писал Годолфину: «Я продлеваю конец войны… Мои желания и обязанности остаются теми же, что и раньше». Несколько дней спустя он одержал свою последнюю блестящую победу при Мальплаке. Силы союзников значительно превосходили теперь французские, что во многом предрешило исход битвы. Это был успех, имевший свои положительные результаты для Англии и антифранцузской коалиции, но не для Мальборо. Как политик, он был уже близок к падению.

К 1710 г. все ресурсы Английского банка были уже исчерпаны. Государственный долг вырос до неимоверных размеров, королева испытывала головную боль при виде попадавшегося ей на глаза вига. К этому времени относится событие, получившее свое художественное отражение в известном отечественном фильме «Стакан воды». При дворе появилась одна из кузин супруги Мальборо Аби-гайль Хилл, которая быстро и как-то незаметно оттеснила на задний план Сару и стала фавориткой Анны. Абигайль имела связи с Болингброком и армией: ее родной брат Джек служил в союзных войсках в Испании и Франции.

В 1707 г. Абигайль вышла замуж за офицера Сэмюэля Мэшема, познакомившись с ним через брата. Показавшийся при дворе красивый Мэшем привлек внимание старой и болезненной королевы и стал быстро делать военную карьеру. Анна, подпитываемая советами Абигайль и Болингброка, продвигала его в армии в пику Мальборо.

Годолфин забил тревогу. Мальборо был вовлечен в бесплодные и только обострявшие ситуацию диспуты между королевой и Сарой, стремившейся вернуть свое влияние.

В 1610 г. герцог еще имел беспрекословную поддержку армии, но парламент, в котором уже произошла смена власти, был против него. В безвыходной финансовой ситуации вигское министерство, наконец, решило пойти на переговоры с Францией. Мальборо без энтузиазма смотрел на мирные предложения вигов, желая продолжить кампанию в Испании, где перед тем союзники потерпели поражение от герцога Вандома. К нему поступили предложения от тори войти в новое министерство в случае победы на предстоящих выборах (впрочем, в этой победе их глава Болингброк уже не сомневался). Но главнокомандующий не принял эти предложения к сведению и попытался сорвать мирные переговоры в Утрехте. В результате он подвергся атакам как вигов, так и тори и потерял последние остатки расположения при дворе. Тори победили на выборах 1710 г. и с помпой заключили Утрехтский мир 1713 г., условия которого дали Великобритании ряд ощутимых выгод на международной арене и место в пятерке самых влиятельных европейских держав.

Но герцог Мальборо был уже далек от всего этого. Он лишился своих воинских званий и проживал почти затворником в своем новом дворце Бленхайм. Будучи мнительным, он очень сильно переживал, что наложило отпечаток на его здоровье и резко его состарило. Это была личная трагедия, типичная в истории для талантливого полководца, переставшего реально оценивать границы своих возможностей.

Когда в 1714 г. умерла королева Анна и к власти вновь пришли виги, новый король Георг I восстановил Джона Черчилля на посту английского главнокомандующего. Георг I очень уважал герцога — ведь он сам воевал под его началом. Но старый и больной Мальборо уже не мог играть сколько-нибудь значительную роль в политической и военной жизни Великобритании.

В 1716 г. Мальборо разбил паралич, и последующие шесть лет жизни он провел в жалком состоянии вдали от оставшихся друзей и всего мира. О нем уже редко вспоминали. Прославленный английский полководец умер в 1722 г. 73 лет от роду.

Значение этого человека в истории Великобритании и Европы трудно переоценить. Но при этом всегда надо помнить, что деятельность его, как и всех выдающихся личностей, — явление исторически закономерное. Джон Черчилль являлся тем полководцем, который возглавил силы, окончательно сокрушившие имперские амбиции Людовика XIV, дипломатом, утверждавшим новые принципы международных отношений в Европе. Он был одним из главных государственных деятелей, закрепивших в Англии принципы Славной революции и протестантского престолонаследия. Наконец, Мальборо, несмотря на ошибки последних лет войны, явился одним из первых образцов современного политика, способного сообразовываться с ситуацией и менять свои политические пристрастия в целях личной выгоды и пользы своего государства.

Внимание любого туриста, ступившего под своды королевской резиденции под Парижем Версаля, в первые же минуты будет обращено на многочисленные эмблемы на стенах, гобеленах и других предметах обстановки этого прекрасного дворцового ансамбля. Эмблемы представляют собой человеческий лик в обрамлении солнечных лучей, освещающих земной шар. Лик этот, исполненный в лучших классических традициях, принадлежит самому знаменитому из всех французских королей династии Бурбонов Людовику XIV. Не имевшее в Европе прецедентов по своей длительности личное правление этого монарха — 54 года (1661–1715) — вошло в историю как классический образец абсолютной власти, как эпоха небывалого до того расцвета во всех областях культуры и духовной жизни, подготовившего почву для появления французского Просвещения, и, наконец, как эпоха гегемонии Франции в Европе. Поэтому неудивительно, что вторая половина XVII — начало XVIII в. во Франции получила название «золотого века», а самого монарха нарекли «король-солнце».

О Людовике XIV и его времени за рубежом написано огромное количество книг научного и популярного характера. Авторов целого ряда известных широкой публике художественных произведений и по сей день привлекают личность этого короля и его эпоха, столь насыщенная самыми разнообразными событиями, оставившими неизгладимый след в истории Франции и Европы. Отечественные ученые и писатели по сравнению со своими зарубежными коллегами уделили сравнительно немного внимания как самому Людовику, так и его времени. Тем не менее хотя бы приблизительное представление об этом короле имеет в нашей стране каждый. Но проблема заключается в том, насколько это представление точно соответствует действительности.

Несмотря на широкий диапазон самых противоречивых оценок жизни и деятельности Людовика XIV, все их можно свести к следующему: он был великим королем, хотя и совершил немало ошибок на протяжении своего длительного правления, он возвел Францию в ранг первостепенных европейских держав, хотя в конечном итоге его дипломатия и бесконечные войны привели к ликвидации гегемонии Франции в Европе. Многие историки отмечают противоречивость политики этого короля, а также неоднозначность итогов его царствования. Истоки противоречий, как правило, они ищут в предыдущем развитии Франции, детстве и юности будущего абсолютного правителя. Очень популярны психологические характеристики Людовика XIV, хотя в них практически остается за кулисами познание глубины политического мышления короля и его умственные способности. Последнее, думается, крайне важно для оценки жизни и деятельности личности в рамках ее эпохи, понимания ею потребностей своего времени, а также умения предвидеть будущее. Здесь же сразу отметим, чтобы не обращаться к этому впредь, что версии насчет «железной маски» как брата-близнеца Людовика XIV исторической наукой уже давно отметены в сторону.

«Людовик, милостью Божьей король Франции и Наварры» — таков был титул французских монархов в середине XVII в. Он представлял собой определенный контраст с современными ему длинными титулами испанских королей, императоров Священной Римской империи или русских царей. Но его кажущаяся простота на деле означала единство страны и наличие сильной центральной власти. В значительной степени сила французской монархии основывалась на том обстоятельстве, что король одновременно совмещал во французской политике различные роли. Упомянем лишь наиболее важные. Король являлся первым судьей и, несомненно, олицетворением справедливости для всех жителей королевства. Будучи ответственным перед Богом за благополучие своего государства, он руководил его внутренней и внешней политикой и был источником всей легитимной политической власти в стране. Как первый сюзерен, он располагал самыми большими землями во Франции. Он был первым дворянином королевства, защитником и главой католической церкви во Франции. Таким образом, широкие юридически обоснованные полномочия в случае удачно складывающихся обстоятельств давали королю Франции богатые возможности для эффективного управления и реализации своей власти, конечно, при том условии, если он обладал определенными качествами для этого.

На практике, конечно, ни один король Франции не мог одновременно совмещать все эти функции в полном масштабе. Существующий социальный порядок, наличие правительства и местных властей, а также энергия, таланты, личные психологические особенности монархов ограничивали поле их деятельности. К тому же королю, чтобы успешно править, необходимо было быть хорошим актером.

Что касается Людовика XIV, то в данном случае обстоятельства сложились для него самым благоприятным образом.

Собственно, царствование Людовика XIV началось много раньше его непосредственного правления. В 1643 г., после смерти своего отца Людовика XIII, он в пятилетнем возрасте стал королем Франции. Но лишь в 1661 г., после смерти первого министра кардинала Джулио Мазарини, Людовик XIV взял всю полноту власти в свои руки, провозгласив принцип «Государство — это я». Эту фразу, осознавая всеобъемлющее и безусловное значение своей власти и могущества, король повторял очень часто.

Как видно из предыдущих глав книги, для развертывания бурной деятельности нового короля была уже подготовлена основательная почва. Ему предстояло закрепить все достижения и наметить дальнейший путь развития французской государственности. Выдающиеся министры Франции кардиналы Ришелье и Мазарини, обладавшие передовым для той эпохи политическим мышлением, явились создателями теоретических основ французского абсолютизма, заложили его фундамент и укрепили его в успешной борьбе с противниками абсолютной власти. Кризис в эпоху Фронды был преодолен, Вестфальский мир 1648 г. обеспечил гегемонию Франции на континенте и сделал ее гарантом европейского равновесия. Пиренейский мир 1659 г. закрепил этот успех. Этим великолепным политическим наследством и предстояло воспользоваться молодому королю.

Если попытаться дать психологическую характеристику Людовику XIV, то можно несколько скорректировать широко распространенное представление об этом короле как о себялюбивом и бездумном человеке. Согласно его собственным разъяснениям, он выбрал для себя эмблему «короля-солнца», поскольку солнце — податель всех благ, неустанный труженик и источник справедливости, это символ спокойного и уравновешенного правления. Позднее рождение будущего монарха, которое современники называли чудесным, основы его воспитания, заложенные Анной Австрийской и Джулио Мазарини, пережитые ужасы Фронды — все это заставляло молодого человека управлять именно так и показать себя настоящим, властным государем. В детстве, по воспоминаниям современников, он был «серьезным… достаточно благоразумным, чтобы хранить молчание, опасаясь сказать что-либо неподобающее», а начав править, Людовик старался заполнить пробелы своего образования, поскольку программа его обучения была слишком общей и избегала специальных знаний. Несомненно, король был человеком долга и, вопреки знаменитой фразе, считал государство несравненно выше себя как личности. «Королевское ремесло» он исполнял добросовестно: в его представлении оно было связано с постоянным трудом, с необходимостью церемониальной дисциплины, сдержанности в публичном проявлении чувств, строгого самоконтроля. Даже развлечения его были во многом государственным делом, их пышность поддерживала престиж французской монархии в Европе.

Мог ли Людовик XIV обойтись без политических ошибок? Было ли время его царствования на самом деле спокойным и уравновешенным?

Продолжая, как он считал, дело Ришелье и Мазарини, Людовик XIV более всего был занят совершенствованием королевского абсолютизма, что отвечало его личным склонностям и понятиям о долге монарха. Его Величество настойчиво проводил мысль, что источником всякой государственности является лишь король, который самим Богом поставлен выше других людей и поэтому более совершенно, чем они, оценивает окружающие обстоятельства. «Одной голове, — говорил он, — принадлежит право рассматривать и решать вопросы, функции остальных членов заключаются только в исполнении переданных им приказаний». Абсолютную власть государя и полное подчинение ему подданных он считал одной из основных божеских заповедей. «Во всем христианском учении нет более четко установленного принципа, как беспрекословное повиновение подданных тем, кто над ними поставлен».

Каждый из его министров, советников или приближенных мог сохранить свое положение при условии, если умел делать вид, что всему учится у короля и его одного считает причиной успеха всякого дела. Весьма показательным примером в этом отношении было дело сюринтенданта финансов Никола Фуке, с чьим именем в годы правления Мазарини была связана стабилизация финансовой ситуации во Франции. Это дело стало также наиболее ярким проявлением воспитанной Фрондой королевской мстительности и злопамятности и было связано с желанием убрать всех, кто не подчиняется государю в должной мере, кто может сравниться с ним. Несмотря на то, что Фуке в годы Фронды проявил абсолютную лояльность к правительству Мазарини и имел немалые заслуги перед верховной властью, король устранил его. В его поведении Людовик, скорее всего, видел нечто «фрондерское» — расчет на собственные силы, независимый ум. Сюринтендант к тому же укреплял принадлежавший ему остров Бель-Иль, привлекал к себе клиентов из военных, адвокатов, представителей культуры, содержал пышный двор и целый штат осведомителей. Его замок Во-Ле-Виконт не уступал по своей красоте и пышности королевскому дворцу. Кроме того, согласно документу, сохранившемуся, правда, только в копии, Фуке пытался установить особые отношения с фавориткой короля Луизой де Лавальер. В сентябре 1661 г. сюринтендант был арестован на празднике в Во-Ле-Виконт известным широкому читателю капитаном королевских мушкетеров д'Артаньяном и провел остаток своей жизни в тюрьме.

Людовик XIV не мог мириться с существованием политических прав, сохранившихся после смерти Ришелье и Мазарини за некоторыми государственными и общественными учреждениями, ибо эти права до некоторой степени противоречили понятию о королевском всевластии. Поэтому он уничтожил их и ввел бюрократическую централизацию, доведенную до совершенства. Король, разумеется, прислушивался к мнениям министров, членов своей семьи, фаворитов и фавориток. Но он твердо стоял на вершине пирамиды власти. В соответствии с приказами и указаниями монарха действовали государственные секретари, каждый из которых, помимо основной сферы деятельности — финансовой, военной и т. д., — имел в подчинении несколько крупных административно-территориальных областей. Эти области (их насчитывалось 25) назывались «женералите». Людовик XIV реформировал Королевский совет, увеличил количество его членов, превратив его в настоящее правительство при своей особе. Генеральные Штаты при нем не созывались, провинциальное и городское самоуправление было повсеместно уничтожено и заменено управлением королевских чиновников, из которых самыми широкими полномочиями были наделены интенданты. Последние проводили политику и мероприятия правительства и его главы — короля. Бюрократия была всемогущей.

Но нельзя сказать, что Людовик XIV не был окружен здравомыслящими чиновниками или не прислушивался к их советам. В первой половине правления короля блеску его царствования во многом способствовали генеральный контролер финансов Кольбер, военный министр Лувуа, военный инженер Вобан, талантливые полководцы — Конде, Тюренн, Тессе, Вандом и многие другие.

Жан-Батист Кольбер происходил из буржуазных слоев и в молодости управлял частным имуществом Мазарини, который сумел оценить его выдающийся ум, честность и трудолюбие, а перед смертью рекомендовал его королю. Людовика подкупила относительная скромность Кольбера по сравнению с остальными его служащими, и он назначил его генеральным контролером финансов. Все меры, предпринятые Кольбером для поднятия французской промышленности и торговли, получили в истории особое название — кольбертизм. Прежде всего генеральный контролер финансов упорядочил систему финансового управления. Была введена строгая отчетность в поступлении и расходовании государственных доходов, привлечены к уплате земельного налога все незаконно уклонявшиеся от него, увеличены налоги на предметы роскоши и т. д. Правда, в соответствии с политикой Людовика XIV от налогов было освобождено дворянство шпаги (потомственное военное дворянство). Все же эта реформа Кольбера улучшила финансовое положение Франции, однако не настолько, чтобы удовлетворять всем государственным нуждам (особенно военным) и ненасытным требованиям короля.

Кольбер также предпринял ряд мер, известных как политика меркантилизма, т. е. поощрения производительных сил государства. Чтобы поднять французское земледелие, он для многодетных крестьян уменьшал или совсем отменял налоги, давал льготы недоимщикам, при помощи мелиоративных мер расширял площадь обрабатываемой земли. Но больше всего занимал министра вопрос о развитии промышленности и торговли. Кольбер ввел высокий тариф на все ввозимые товары и поощрял их отечественное производство. Он приглашал из-за границы лучших мастеров, побуждал буржуа вкладывать деньги в развитие мануфактур, более того, предоставлял им льготы и выдавал ссуды из государственной казны. При нем было основано и несколько государственных мануфактур. В результате французский рынок заполнился отечественными товарами, а ряд французских изделий (лионский бархат, валансьенские кружева, предметы роскоши) пользовались популярностью во всей Европе. Меркантилистские меры Кольбера создавали ряд экономических и политических трудностей для соседних государств. В частности, в английском парламенте часто звучали гневные речи против политики кольбертизма и проникновения французских товаров на английский рынок, а брата Кольбера Шарля, бывшего французским послом в Лондоне, не любили во всей стране.

В целях активизации французской внутренней торговли Кольбер приказал проложить дороги, которые протянулись из Парижа по всем направлениям, уничтожил внутренние таможни между отдельными провинциями. Он способствовал созданию большого торгового и военного флота, способного соперничать с английскими и голландскими кораблями, основал Ост-Индскую и Вест-Индскую торговые компании, поощрял колонизацию Америки и Индии. При нем в нижнем течении Миссисипи была основана французская колония, названная в честь короля Луизианой.

Все эти меры давали государственной казне громадные доходы. Но содержание самого роскошного двора в Европе и непрерывные войны Людовика XIV (даже в мирное время под ружьем постоянно находилось 200 тысяч человек) поглощали такие колоссальные суммы, что и их не хватало на покрытие всех издержек. По требованию короля, чтобы изыскать деньги, Кольберу приходилось повышать налоги даже на предметы первой необходимости, что вызывало недовольство против него во всем королевстве. Следует заметить, что Кольбер отнюдь не являлся противником гегемонии Франции в Европе, но был против военной экспансии своего сюзерена, предпочитая ей экономическую. В конце концов в 1683 г. генерального контролера финансов постигла немилость Людовика XIV, что впоследствии привело к постепенному снижению удельного веса французской промышленности и торговли на континенте по сравнению с Англией. Сдерживавший короля фактор был устранен.

Немало способствовал престижу французского королевства на международной арене военный министр Лувуа, преобразователь французской армии. С одобрения короля он ввел рекрутские наборы солдат и создал тем самым постоянную армию. В военное время ее численность достигала 500 тысяч человек — непревзойденный по тем временам показатель в Европе. В армии поддерживалась образцовая дисциплина, систематически обучались новобранцы, каждому полку было дано особое обмундирование. Лувуа также усовершенствовал вооружение: пика была заменена штыком, привинченным к ружью, построены казармы, провиантские магазины и госпитали. По инициативе военного министра были учреждены корпус инженеров и несколько артиллерийских училищ. Людовик высоко ценил Лувуа и в частых ссорах между ним и Кольбером становился, в силу своей склонности, на сторону военного министра.

По проектам талантливого инженера Вобана было возведено более 300 сухопутных и морских крепостей, прорывались каналы, сооружались плотины. Он также изобрел некоторые виды вооружения для армии. Ознакомившись в течение 20 лет непрерывной работы с состоянием французского королевства, Вобан подал королю докладную записку с предложением реформ, способных улучшить положение низших слоев Франции. Людовик, не выносивший никаких указаний и, не желая тратить свое королевское время, а особенно финансы, на новые реформы, подверг инженера опале.

Французские полководцы принц Конде, маршалы Тюренн, Тессе, оставивший миру ценные мемуары, Вандом и ряд других способных военачальников в значительной степени повышали военный престиж и утверждали гегемонию Франции в Европе. Они спасали положение даже тогда, когда их король начинал и вел войны необдуманно и неблагоразумно. В состоянии войны в годы правления Людовика XIV Франция находилась почти непрерывно.

Войны за Испанские Нидерланды (60-е — начало 80-х гг. XVII в.), война Аугсбургской лиги, или Девятилетняя война (1689–1697) и война за испанское наследство (1701–1714), поглотив огромные финансовые средства, в конечном итоге привели к значительному уменьшению французского влияния в Европе. Хотя Франция по-прежнему оставалась в ряду государств, определявших европейскую политику, сложилась новая расстановка сил на континенте, возникли непримиримые англо-французские противоречия [92].

С международной политикой французского короля были тесно связаны религиозные меры его царствования. Людовик XIV совершил немало политических ошибок, которые не могли себе позволить кардиналы Ришелье и Мазарини. Но просчетом, ставшим роковым для Франции и названным впоследствии «ошибкой века», была отмена Нантского эдикта [93]в октябре 1685 г. Король, оценивавший свое королевство как самое сильное в экономическом и политическом отношениях в Европе, претендовал не только на территориально-политическую, но и духовную гегемонию Франции на континенте. Подобно Габсбургам в XVI — первой половине XVII вв., он стремился играть роль защитника католической веры в Европе, в связи с чем усугубились его разногласия с престолом Святого Петра. Людовик XIV запретил кальвинистское вероисповедание во Франции и продолжил гонения французских протестантов, начавшиеся еще в 70-х гг. и ставшие теперь жестокими. Гугеноты массами устремились за границу, в Связи с чем правительство запретило эмиграцию. Но, несмотря на строгие наказания и расставленные по границе кордоны, до 400 тысяч человек переселилось в Англию, Голландию, Пруссию, Польшу. Правительства этих стран охотно принимали у себя эмигрантов-гугенотов, в основном буржуазного происхождения, которые заметно оживляли промышленность и торговлю приютивших их государств. В результате экономическому развитию Франции был нанесен немалый ущерб. Гугеноты-дворяне чаще всего поступали на службу офицерами в армии государств — противников Франции.

Надо сказать, что не все в окружении короля поддерживали отмену Нантского эдикта. Как очень метко заметил маршал Тессе, «ее результаты вполне соответствовали этой аполитичной мере». «Ошибка века» резко повредила планам Людовика XIV в области внешней политики. Массовый исход гугенотов из Франции революционизировал кальвинистскую доктрину. В Славной революции 1688–1689 гг. в Англии участвовало более 2 тысяч офицеров-гугенотов. Выдающиеся гугенотские теологи и публицисты того времени Пьер Юри и Жан Ле Клерк создали основу нового гугенотского политического мышления, а сама Славная революция стала для них теоретической и практической моделью переустройства общества. Новое революционное мировоззрение заключалось в том, что Франция нуждается в «параллельной революции», в свержении абсолютистской тирании Людовика XIV. При этом не предлагалось уничтожение монархии Бурбонов как таковой, а лишь конституционные преобразования, превращающие ее в парламентскую монархию. В результате религиозная политика Людовика XIV подготовила трансформацию политических идей, окончательно развившихся и укрепившихся в концепциях французского Просвещения XVIII в. Пользующийся влиянием при дворе короля католический епископ Боссюэ отмечал, что «свободомыслящие люди не пренебрегали случаем покритиковать политику Людовика XIV». Формировалась концепция короля-тирана. Итак, для Франции отмена Нантского эдикта была воистину гибельным актом. Призванный усилить королевскую власть внутри страны и добиться не только территориально-политической, но и духовной гегемонии Франции в Европе, на деле он дал карты в руки будущему английскому королю Вильгельму III Оранскому и способствовал свершению Славной революции, оттолкнул от Франции почти всех ее немногочисленных союзников. Попрание принципа свободы совести параллельно с нарушением баланса сил в Европе обернулось для Франции тяжелыми поражениями как во внутренней, так и во внешней политике. Вторая половина царствования Людовика XIV уже не выглядела столь блестяще. А для Европы, в сущности, его действия обернулись вполне благоприятным образом. В Англии была осуществлена Славная революция, соседние государства сплотились в антифранцузскую коалицию, усилиями которой в результате кровопролитных войн Франция потеряла свое абсолютное первенство в Европе, сохранив его лишь в культурной области.

Именно в этой сфере гегемония Франции осталась незыблемой, а в некоторых аспектах сохраняется и по сей день. При этом сама личность короля и его деятельность заложили фундамент для небывалого культурного возвышения Франции. Вообще среди историков существует мнение, что говорить о «золотом веке» царствования Людовика XIV можно только применительно к сфере культуры. Вот здесь «король-солнце» был действительно великим. В процессе воспитания Людовик не получил навыков самостоятельной работы с книгами, поискам истины у противоречивших друг другу авторов он предпочитал расспросы, живую беседу. Может быть, поэтому король огромное внимание уделял культурному обрамлению своего правления, а своего сына Людовика, родившегося в 1661 г., воспитывал уже по-иному: наследника престола знакомили с юриспруденцией, философией, обучали латыни и математике.

В числе разнообразных мер, которые должны были способствовать росту королевского престижа, Людовик XIV придавал особенное значение привлечению внимания к собственной особе. Заботам об этом он уделял столько же времени, сколько самым важным государственным делам. Ведь лицом королевства был прежде всего сам король. Людовик как бы сделал свою жизнь произведением искусства классицизма. У него не было «хобби», его нельзя было представить себе увлеченным делом, не совпадавшим с «профессией» монарха. Все его спортивные увлечения — чисто королевские занятия, создававшие традиционный образ короля-рыцаря. Людовик был слишком цельным, чтобы быть талантливым: яркий талант прорвал бы хоть где-нибудь границы заданного ему круга интересов. Однако подобная рационалистическая сосредоточенность на своей специальности была феноменом раннего нового времени, для которого в области культуры были характерны энциклопедизм, разбросанность и неорганизованная любознательность.

Пожалованием чинов, наград, пенсий, поместий, выгодных должностей, другими знаками внимания, на которые Людовик XIV был изобретателен до виртуозности, он сумел привлечь к своему двору представителей лучших фамилий и обратить их в своих послушных слуг. Самые родовитые аристократы считали для себя величайшим счастьем и честью прислуживать королю при одевании и раздевании, за столом, во время прогулок и т. д. Штат придворных и слуг насчитывал 5–6 тысяч человек.

При дворе был принят строгий этикет. Все было распределено с мелочной пунктуальностью, каждый, даже самый обыкновенный акт жизни королевской семьи обставлялся чрезвычайно торжественно. При одевании короля присутствовал весь двор, требовался большой штат служащих, чтобы подать королю блюдо или питье. Во время королевского обеда все допущенные к нему, в том числе и члены королевской семьи, стояли, разговаривать с королем можно было только тогда, когда он сам того пожелает. Людовик XIV считал для себя необходимым точно соблюдать все мелочи сложного этикета и от придворных требовал того же.

Внешней жизни двора король придал небывалый блеск. Его любимой резиденцией был Версаль, превратившийся при нем в большой роскошный город. Особенно великолепен был грандиозных размеров дворец в строго выдержанном стиле, богато украшенный как снаружи, так и внутри лучшими французскими художниками того времени. В ходе строительства дворца было введено архитектурное новшество, ставшее впоследствии модным в Европе: не желая сносить охотничий домик своего отца, ставший элементом центральной части дворцового ансамбля, король вынудил архитекторов придумать зеркальную залу, когда окна одной стены отражались в зеркалах на другой стене, создавая там иллюзию присутствия оконных проемов. Большой дворец окружали несколько малых, для членов королевской семьи, множество королевских служб, помещений для королевской гвардии и придворных. Дворцовые постройки окружал обширный сад, выдержанный по законам строгой симметрии, с декоративно подстриженными деревьями, множеством клумб, фонтанов, статуй. Именно Версаль вдохновил побывавшего там Петра Великого построить Петергоф с его знаменитыми фонтанами. Правда, Петр отозвался о Версале следующим образом: дворец прекрасен, но в фонтанах мало воды. Кроме Версаля, при Людовике были построены и другие прекрасные архитектурные сооружения — Большой Трианон, Дом Инвалидов, колоннада Лувра, ворота Сен-Дени и Сен-Мартен. Над всеми этими творениями трудились, поощряемые королем, архитектор Ардуэн-Монсар, художники и скульпторы Лебрен, Жирардон, Леклерк, Латур, Риго и другие.

Пока Людовик XIV был молод, жизнь в Версале протекала как сплошной праздник. Непрерывной чередой следовали балы, маскарады, концерты, театральные представления, увеселительные прогулки. Только под старость король, уже непрерывно болевший, стал вести более спокойный образ жизни, не в пример английскому королю Карлу II (1660–1685). Тот даже в день, оказавшийся последним в его жизни, устроил торжество, в котором принимал активное участие.

Людовик XIV постоянно привлекал на свою сторону известных писателей, давая им денежные награды и пенсии, и за эти милости ожидал прославления себя и своего царствования. Литературными знаменитостями той эпохи были драматурги Корнель, Расин и Мольер, поэт Буало, баснописец Лафонтен и другие. Почти все они, за исключением Лафонтена, создавали культ государя. Например, Корнель в своих трагедиях из истории греко-римского мира подчеркивал преимущества абсолютизма, распространяющего благодеяние на своих подданных. В комедиях Мольера талантливо высмеивались слабости и недостатки современного общества. Однако их автор старался избегать всего, что могло бы не понравиться Людовику XIV. Буало писал хвалебные оды в честь монарха, а в своих сатирах высмеивал средневековые порядки и аристократов-оппозиционеров.

При Людовике XIV возник ряд академий — наук, музыки, архитектуры, французская академия в Риме. Конечно, не только высокие идеалы служения прекрасному вдохновляли Его Величество. Политический характер заботы французского монарха о деятелях культуры очевиден. Но разве от этого произведения, созданные мастерами его эпохи, стали менее прекрасными?

Как мы уже могли заметить, свою частную жизнь Людовик XIV сделал достоянием всего королевства. Отметим еще один аспект. Под влиянием матери Людовик вырос очень религиозным человеком, по крайней мере, внешне. Но, как отмечают исследователи, его вера была верой простого человека. Кардинал Флери в разговоре с Вольтером вспоминал, что король «верил как угольщик». Другие современники замечали, что «он никогда в жизни не читал Библию и верит во все, что ему говорят священники и ханжи». Но, возможно, это согласовывалось с религиозной политикой короля. Людовик ежедневно слушал мессу, ежегодно в Страстной Четверг мыл ноги 12 нищим, каждый день читал простейшие молитвы, по праздникам выслушивал длинные проповеди. Тем не менее, подобная показная религиозность не была помехой роскошной жизни короля, его войнам и отношениям с женщинами.

Как и дед, Генрих IV Бурбон, Людовик XIV по темпераменту был очень влюбчив и не считал нужным соблюдать супружескую верность. Как мы уже знаем, по настоянию Мазарини и матери ему пришлось отказаться от любви к Марии Манчини. Брак с Марией-Терезой Испанской был делом чисто политическим. Не соблюдая верности, король все же добросовестно исполнял супружеский долг: с 1661 по 1672 г. королева родила шестерых детей, из которых выжил только старший сын. Людовик всегда присутствовал при родах и вместе с королевой переживал ее муки, как, впрочем, и другие придворные. Мария-Тереза, конечно, ревновала, но весьма ненавязчиво. Когда же в 1683 г. королева умерла, супруг почтил ее память следующими словами: «Это единственная неприятность, которую она мне доставила».

Во Франции считалось вполне естественным, что король, если он здоровый и нормальный мужчина, имеет любовниц, лишь бы при этом соблюдались приличия. Тут же необходимо заметить, что Людовик никогда не путал любовные дела с государственными. Он не допускал вмешательства женщин в политику, расчетливо отмеряя границы влияния своих фавориток. В «Мемуарах», адресованных сыну, Его Величество писал: «Пусть красавица, доставляющая нам удовольствие, не смеет говорить с нами ни о наших делах, ни о наших министрах».

Среди многочисленных возлюбленных короля обычно выделяют три фигуры. Бывшая фавориткой в 1661–1667 гг. тихая и скромная фрейлина Луиза де Лавальер, четыре раза рожавшая от Людовика, была, пожалуй, самой преданной и самой унижаемой из всех его любовниц. Когда она стала не нужна королю, то удалилась в монастырь, где провела остаток своей жизни.

В некотором роде контраст по сравнению с ней представляла Франсуаза-Атенаис де Монтеспан, «царившая» в 1667–1679 гг. и родившая королю шестерых детей. Это была красивая и гордая женщина, уже бывшая замужем. Чтобы супруг не мог увезти ее от двора, Людовик дал ей высокий придворный чин сюринтендантки двора королевы. В отличие от Лавальер, Монтеспан в окружении короля не любили: один из высших церковных авторитетов Франции епископ Боссюэ даже требовал удаления фаворитки от двора. Монтеспан обожала роскошь и любила приказывать, но и она знала свое место. Возлюбленная короля предпочитала избегать просить Людовика за частных лиц, беседуя с ним лишь о нуждах опекаемых ею монастырей.

В отличие от Генриха IV, сходившего в 56 лет с ума по 17-летней Шарлотте де Монморанси, овдовевший в 45 лет Людовик XIV вдруг стал стремиться к тихому семейному счастью. В лице своей третьей фаворитки Франсуазы де Ментенон, которая была старше его на три года, король нашел то, что искал. Несмотря на то, что в 1683 г. Людовик вступил с Франсуазой в тайный брак, его любовь была уже спокойным чувством человека, предвидевшего старость. Красивая, умная и набожная вдова известного поэта Поля Скаррона была, очевидно, единственной из женщин, способной оказывать на него влияние. Французские просветители приписывали ее определяющему влиянию отмену Нантского эдикта в 1685 г. Однако не подлежит сомнению, что этот акт как нельзя больше соответствовал устремлениям самого короля в области внутренней и внешней политики, хотя нельзя не заметить, что «эпоха Ментенон» совпала со второй, наихудшей половиной его правления. В уединенных комнатах своей тайной супруги Его Величество «проливал слезы, которые не мог удержать». Все же в отношении ее перед подданными были соблюдены традиции придворного этикета: за два дня до смерти короля его 80-летняя супруга покинула дворец и доживала свои дни в Сен-Сире, основанном ею воспитательном учреждении для благородных девиц.

Людовик XIV скончался 1 сентября 1715 г. в возрасте 77 лет. Судя по его физическим данным, король мог прожить много больше. Несмотря на свой небольшой рост, вынуждавший его носить высокие каблуки, Людовик был статен и пропорционально сложен, имел представительную наружность. Природное изящество сочеталось в нем с величественной осанкой, спокойным взглядом, непоколебимой уверенностью в себе. У короля было завидное здоровье, редкое по тем трудным временам. Бросающейся в глаза склонностью Людовика была булимия — неутолимое чувство голода, вызывавшее невероятный аппетит. Король днем и ночью ел горы съестного, поглощая при этом пищу большими кусками. Какой организм это выдержит? Невозможность справиться с булимией была основной причиной его многочисленных болезней, совмещавшихся с опасными экспериментами врачей той эпохи — бесконечными кровопусканиями, слабительными, лекарствами с самыми невероятными ингредиентами. Придворный врач Валло справедливо писал о «героическом здоровье» короля. Но оно постепенно расшатывалось, помимо болезней, также бесчисленными развлечениями, балами, охотой, войнами и связанным с последними нервным напряжением. Не зря поэтому в преддверии своей смерти Людовик XIV произнес такие слова: «Я слишком любил войну». Но эта фраза, скорее всего, была произнесена совсем по другой причине: на смертном одре «король-солнце», возможно, понял, к какому результату привела страну его политика.

Итак, теперь остается и нам произнести сакраментальную фразу, столь часто повторявшуюся в исследованиях о Людовике XIV: умер человек или посланец Бога на земле? Несомненно, этот король, как и многие другие, был человеком со всеми его слабостями и противоречиями. Но по достоинству оценить личность и правление этого монарха все же непросто. Великий император и непревзойденный полководец Наполеон Бонапарт отмечал: «Людовик XIV был великим королем: это он возвел Францию в ранг первых наций в Европе, это он впервые имел 400 тысяч человек под ружьем и 100 кораблей на море, он присоединил к Франции Франш-Конте, Руссильон, Фландрию, он посадил одного из своих детей на трон Испании… Какой король со времен Карла Великого может сравниться с Людовиком во всех отношениях?» Наполеон прав — Людовик XIV действительно был великим королем. Но был ли он великим человеком? Думается, здесь напрашивается оценка короля его современником герцогом Сен-Симоном: «Ум короля был ниже среднего и не обладал большой способностью к совершенствованию». Высказывание слишком категоричное, но его автор немного погрешил против истины.

Людовик XIV был, вне всякого сомнения, сильной личностью. Именно он способствовал доведению абсолютной власти до своего апогея: система жесткой централизации управления государством, культивируемая им, явилась примером для многих политических режимов как той эпохи, так и современного мира. Это при нем укрепилась национальная и территориальная целостность королевства, функционировал единый внутренний рынок, повысилось количество и качество французской промышленной продукции. При нем Франция господствовала в Европе, имея самую сильную, и боеспособную армию на континенте. И наконец, он способствовал созданию бессмертных творений, духовно обогативших французскую нацию и все человечество. Но все же именно в правление этого короля «старый порядок» во Франции дал трещину, абсолютизм начал клониться к упадку, и возникли первые предпосылки французской революции конца XVIII в. Почему так произошло? Людовик XIV не был ни великим мыслителем, ни значительным полководцем, ни способным дипломатом. Он не обладал широким кругозором, каким могли похвастаться его предшественники Генрих IV, кардиналы Ришелье и Мазарини. Последние создали фундамент для расцвета абсолютной монархии и одержали победу над ее внутренними и внешними врагами. А Людовик XIV своими разорительными войнами, религиозными гонениями и крайне жесткой централизацией построил препятствия на пути дальнейшего динамичного развития Франции. Ведь для того чтобы выбрать для своего государства правильный стратегический курс, от монарха требовалось неординарное политическое мышление. Но таковым «король-солнце» не обладал. Поэтому неудивительно, что в день похорон Людовика XIV епископ Боссюэ в своей надгробной речи подвел итоги бурного и неслыханно долгого царствования одной фразой: «Только Бог велик!»

Франция не оплакивала монарха, царствовавшего 72 года. Неужели уже тогда страна предчувствовала разрушения и ужасы Великой революции? И неужели во время столь долгого царствования их нельзя было избежать?

Прусский король Фридрих II (1712–1786) и император Священной Римской империи Иосиф II (1740–1790) являлись, пожалуй, самыми значительными монархами германского мира и всей Западной Европы XVIII в. Их деятельность может служить ярким примером политики «просвещенного абсолютизма».

По отношению к этим государям, особенно если речь идет о Фридрихе II, часто употребляется понятие «просвещенный монарх». При этом оно обычно заключается в кавычки, что должно наталкивать читателя на мысль о том, что просветительские идеи являлись только прикрытием для феодальной по своей сути политики обоих монархов. В период существования «старого порядка», т. е. абсолютизма, государи не были полностью свободны в своих действиях, ибо во многом зависели от интересов дворянства, династий, своих родственников, наконец, от придворных партий. К тому же многие идеи и замыслы монархов эпохи «просвещенного абсолютизма» не могли быть осуществлены из-за отсутствия объективных условий. Идеология Просвещения и реальная жизнь часто расходились друг с другом.

Долгое время объективной оценке Фридриха II и Иосифа II мешали сложившиеся стереотипы, в основе которых лежало представление о прусском короле как о выразителе духа «пруссачества», германского национализма и милитаризма. Продолжателями этой политики считались Бисмарк и Гитлер. Иосифа II представляли угнетателем народов, живших во владениях австрийских Габсбургов. После Второй мировой войны конную статую Фридриха II на улице Унтер-ден-Линден в Берлине перенесли в Потсдам, где она находилась до начала 1981 г. Эта статуя не без усилий геббельсовской пропаганды долгое время являлась символом не только «пруссачества», но и германской агрессии на Восток, поскольку действительно была обращена лицом в сторону восхода солнца. По прошествии ряда лет произошла «реабилитация» Фридриха II в официальной идеологии ГДР, и статую короля, на самом деле вовсе не являвшегося германским националистом, вернули на прежнее место.

В конце 1918 г. после ликвидации власти австрийских императоров в Чехии бюсты и статуи Иосифа II сбивали со зданий и сносили с пьедесталов, считая их символами ненавистной «немецкости» и удушения национальной свободы. Теперь, правда, чешские и венгерские историки и экономисты начинают говорить о том, что с разрушением Австрийской империи исчез «общий рынок», способствовавший экономическому развитию Чехии и Венгрии. И в этих странах в оценках Иосифа II стали появляться признаки взвешенного объективного подхода. Прошло много времени, страсти улеглись, и оба наших героя могут теперь предстать в истинном свете со всеми своими достоинствами и недостатками.

Современники неоднозначно оценивали личность Фридриха II. Столь же противоречивыми являются и высказывания самого монарха. Если исходить из его фразы «солдат должен бояться палки капрала больше, чем пули врага», то перед нами предстает деспот и солдафон, все военное искусство которого сводилось к нагнетанию страха перед начальством и созданию атмосферы тупой исполнительности. Но ему принадлежат и другие слова, такие, например, как «на гербе Пруссии должна быть изображена обезьяна, ибо Пруссия лишь подражает другим великим державам, сама не будучи таковой». Конечно, невозможно судить о человеке, тем более крупном политическом деятеле, по отдельным высказываниям, они не могут служить основой для объективной и взвешенной характеристики.

Многие не любили Фридриха П. Он был ненавистен австрийцам и ортодоксальному духовенству — первым из-за ослабления Австрии, вторым из-за своего вольнодумства и безразличия к религии. Со времени создания Германской империи в 60-70-х гг. XIX в. демократы и социалисты давали ему негативную оценку как родоначальнику духа «пруссачества» и идеи собирания германских земель с помощью военной силы. В то же время в первой половине XIX в. немецкие либералы называли Фридриха II «августейшим революционером». Со времен «железного канцлера» Бисмарка, объединителя Германии «сверху», благодаря официальной пропаганде Фридрих стал как для консерваторов, так и для либералов не просто основателем великой прусской державы, но и провозвестником объединения Германии под прусским началом. И уж совсем зловещим стало пропагандистское использование фигуры Фридриха II во времена Третьего рейха национал-социалистами, считавшими его духовным предтечей Гитлера.

В этих оценках порой сознательно игнорируется тот факт, что Фридрих II был поклонником не немецкой, а французской культуры, своего рода «вольтерьянцем» на королевском троне, что он никогда не занимался самолюбованием и много работал. Его образ жизни отличался аскетизмом: король спал на железной койке, резко сократил расходы на содержание королевского двора и даже самому себе положил жалованье как «слуге государства». Он любил литературу и музыку, но не признавал пышных праздников и предпочитал придворному обществу круг своих близких друзей из числа французских ученых-просветителей, к которому прежде всего принадлежали Вольтер и Мопертюи. Фридрих делил с солдатами тяготы военных походов, ел с ними из одного котла, всегда называл их «дети мои», что вполне соответствовало характерному для германских государств того времени образу государя как «земельного отца», заботящегося о подданных словно о своих чадах. Ходивший часто в несвежем белье, в пропахших нюхательным табаком камзоле и кафтане, маленький сухонький человек, отпускавший едкие замечания, очевидно, не вызывал восхищения у окружающих и не соответствовал образу венценосного монарха, подобного Людовику XIV. Глядя на него, нельзя было проникнуться мыслью о величии королевской власти. Несмотря на постоянное общение с людьми разных сословий, с которыми он порой любил говорить на равных, Фридрих II был, по существу, очень одинок.

Будущий монарх получил довольно своеобразное воспитание и образование. Отец Фридриха II, Фридрих Вильгельм I, в отличие от его деда, Фридриха I, не любил придворных празднеств, а науки и светскую утонченность считал вредными. Его идеалом был непрерывный труд, любовь к которому он внушил Фридриху, своему старшему сыну. Единственными средствами укрепления государства он считал бережливость в расходах на управление и двор и содержание сильного войска. Его исполнительность и прилежание доходили порой до абсурда, что нередко служило предметом насмешек при многих европейских дворах. Своего наследника Фридрих Вильгельм I старался воспитывать в том же духе.

С другой стороны, детские и юношеские годы Фридриха II прошли под сильным влиянием французской культуры, говорить по-французски его научили гугеноты мадам Вакуль и месье Дюган, нашедшие в Пруссии убежище после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта [95]. Любовь к языку и культуре Франции Фридрих II пронес через всю жизнь. По-французски он говорил и писал лучше, чем по-немецки. Его «Политические завещания» написаны на французском языке, как и большая часть писем и политической корреспонденции. Этот язык был поистине языком международной жизни в XVIII в., и не владеть им для монарха европейской страны было бы непростительно. Латынь же будущий король не изучал, так как этого не захотел суровый протестант Фридрих Вильгельм I. Кстати, основы христианского вероучения преподавались Фридриху с таким педантизмом, что юный принц, которого в качестве наказания заставляли выучивать наизусть псалмы и целые главы катехизиса, не испытывал впоследствии симпатии к религии, относясь к ней с полным безразличием, если не с тайной нелюбовью. Музыка была для него отдушиной, и вплоть до самых преклонных лет он любил устраивать домашние концерты, на которых с большим удовольствием и воодушевлением играл на флейте.

Но главным пунктом в воспитании наследника Фридрих Вильгельм I считал военное дело, поэтому маленького Фридриха наряжали в мундир, возили на смотры и маневры, обучали стрельбе. Пруссия еще во времена правившего в 1640–1688 гг. курфюрста Фридриха Вильгельма I стала, по сути дела, государством, сохранявшим и расширявшим свои владения с помощью оружия, и отец Фридриха II считал своим долгом прежде всего научить сына военному искусству, дабы он мог сочетать в одном лице монарха и полководца. Недаром официальными воспитателями стали теперь генерал и полковник. Но грубость отца, узость его интересов и постоянные военные упражнения вызывали раздражение у наследника, из-за чего его отношения с королем постепенно обострились. Фридрих даже хотел при помощи своего друга лейтенанта Катте бежать из Пруссии, но попытка бегства не удалась. Вся эта история закончилась тем, что Фридрих Вильгельм I все же помиловал принца, но Катте по обвинению в сношениях с иностранными державами был казнен. Фридриха заставили смотреть из окна на казнь друга, и это до глубины души потрясло молодого человека. Несколько позднее он написал королю покаянное письмо и попросил позволения носить шпагу с темляком. Современники рассказывают, что, прочитав это письмо, Фридрих Вильгельм I воскликнул: «Мой Фриц — солдат в душе!»

В последующие годы принц стал много заниматься военными и государственными делами, очевидно, не только для того, чтобы заслужить расположение отца, но и стремясь подготовить себя к будущей роли венценосца. Постепенно он приобщился к управлению государством и перенял военную идеологию Фридриха Вильгельма I. Однако Фридрих не забывал и своих ученых занятий. Так одновременно формировался образ отца-командира и «земельного господина». При этом военачальник рассматривает солдат как инструмент для исполнения своих замыслов, но вместе с тем и сам, словно отец, подает пример воинской доблести и заботы о них. «Земельный отец», «земельный господин» и «первый слуга государства» вникает во все тонкости управления страной, своих подданных расценивает как детей, которых, впрочем, нередко полезно и палкой поучить. Одновременно складывался образ просвещенного монарха, безразличного к религии, а порой и критикующего догматиков-священнослужителей, государя, стремившегося воплотить идеи Просвещения на практике — освободить крестьян от крепостного права, развивать промышленность, совершенствовать налоговую систему.

Главным украшением библиотеки Фридриха являлся портрет Вольтера во весь рост.

Подражая последнему, будущий король написал много различных сочинений, в том числе осуждающий беспринципность в политике трактат «Анти-Макиавелли». В придворном театре принца ставились пьесы Расина и Вольтера. В 1736 г. молодой Фридрих обратился к философу с письмом, в котором предлагал ему свою дружбу. Их переписка продолжалась в течение 42 лет вплоть до смерти Вольтера. Дружеским отношениям двух великих современников способствовала схожесть характеров — Фридрих II любил насмешничать и отпускать едкие шутки и колкие замечания под стать Вольтеру. Великий французский просветитель в 1750–1753 гг. жил в Потсдаме в личной резиденции Фридриха II Сан-Суси. Однако их отношения нельзя было назвать ровными: временами они ссорились, и однажды Вольтер, оскорбившись, навсегда покинул Пруссию.

Фридрих II написал ряд исторических сочинений, среди которых самыми знаменитыми являются основанные наличных впечатлениях «История Силезской войны» и «История Семилетней войны». Тем более удивительным было то пренебрежение, с которым этот образованный монарх относился к величайшим умам самой Германии — писателям и философам Винкельману, Клопштоку, Лессингу, Гердеру, Гете и Вольфу, творчество которых, собственно, стало возможным благодаря тому, что Фридрих, взойдя на престол, отменил цензуру.

Французские философы и литераторы остро ставили вопросы политики и духовной жизни общества, тогда как их немецкие собратья были более осторожны в своих суждениях.

Фридрих мог не опасаться, что в Пруссии будут использованы идеи просветителей для борьбы против королевской власти. Фридрих II хотел укрепить государство и ослабить остроту социальных конфликтов в обществе реформами в духе просвещенного абсолютизма, что, кстати, не было сделано во Франции XVIII в., результатом чего явилась Великая Французская революция. Кроме того, существовал как бы негласный договор между Фридрихом II и прусским Дворянством, согласно которому последнее отдало в руки короля управление государством по его усмотрению в обмен на то, что король позволял помещикам распоряжаться подвластными им крестьянами. Таким образом, реформы Фридриха II способствовали укреплению прусского государства, в чем прямо или косвенно было заинтересовано дворянство. Поэтому его преобразования, не имевшие такого революционного характера, как реформы Иосифа II, все же были осуществлены.

Конечно, идея «округления» и спрямления разбросанных по всей Германии прусских владений, полученных в результате династических браков, не встречала сопротивления со стороны прусского дворянства. Но надо заметить, что представления о династической природе государства были характерны для политики практически всех государей Европы, в том числе и германских князей. Другое дело, что не всем монархам удавалось осуществлять свои замыслы в полной мере. Одни выигрывали, а другие проигрывали в этой беспрестанной войне, которая велась то на поле брани, то в кабинетах королей, министров и начальников генеральных штабов. Сами по себе территориальные притязания не были плодом воображения государей, а возникали в результате многочисленных династических браков, когда статьи брачных договоров давали возможность предъявлять претензии к другим государствам. И Пруссия в этом смысле не была исключением. Недаром Фридрих I часто говаривал, что повод для войны надо искать в архивах.

Фридрих Вильгельм I подготовил хорошую армию, которую можно было пустить в дело: в конце его жизни она насчитывала 81 тысячу человек, что являлось вполне достаточным для обороны. Фридрих II, едва взойдя на престол, создал 22 новых воинских подразделения. В течение всего его царствования армия увеличивалась в размерах, улучшалось качество ее вооружения. В Пруссии широко распространилась кантональная система: в мирное время солдатская служба продолжалась 2–3 месяца в году, тогда как в остальное время года солдаты пребывали в поместьях офицеров. Складывалась система, в которой дворяне-офицеры играли роль «земельных отцов» по отношению к солдатам и крестьянам, а король являлся «земельным господином» по отношению ко всем своим подданным. В прусской армии еще при предшественниках Фридриха воинский устав был превыше всего. Во многом прусская военная система основывалась на страхе солдат перед командирами. Фридрих II, заметим, не гнушался брать на прусскую службу военнопленных, что вызывало критику со стороны современников, с одной стороны, и ослабляло ядро прусской армии, с другой. Все же Фридрих II был крупным военным реформатором, он создал классическую пехоту XVIII в., применив к привычному для того времени линейному боевому порядку способ косой атаки. Восшествие Фридриха II на престол было встречено в Западной Европе с воодушевлением, поскольку многие знали, что этот монарх со своими литературными и музыкальными вкусами и просвещенческими взглядами резко отличается от Фридриха Вильгельма I. Поначалу действия нового короля отвечали ожиданиям просвещенных европейцев. Были отменены пытки, берлинские газеты освободились от гнета цензуры, хотя подлинную свободу печать в Пруссии так и не получила. Прекратились позорные «охота за ведьмами» и ведовские процессы. Стало широко практиковаться приглашение колонистов из других германских земель и европейских стран для заселения пустующих земель, прежде всего представителей религиозных и национальных меньшинств, которых привлекала господствовавшая в Пруссии еще со времен курфюрста Фридриха Вильгельма I и особенно укрепившаяся при Фридрихе II веротерпимость.

Но вскоре у поклонников прусского короля наступило отрезвление. Причиной тому было вторжение войск Фридриха II в Силезию, важную в экономическом и стратегическом отношении часть Австрийского дома. Силезия представляла собой обширную, густонаселенную и экономически развитую область. Отсюда императоры могли угрожать непосредственно Пруссии. Повод для нападения на Силезию с точки зрения правовых норм того времени казался вполне законным, поскольку часть ее территории ранее принадлежала Гогенцоллернам, т. е. династии, представителем которой являлся Фридрих. В конце концов Вена была вынуждена уступить Силезию, что увеличило территорию Пруссии на одну треть.

В 1744 г. под предлогом защиты интересов Священной Римской империи, императором которой под именем Карла VII был тогда баварский курфюрст из династии Виттельсбахов, Фридрих II начал новую войну против Австрии, добившись окончательного перехода Верхней Силезии к Пруссии. Правительница Австрии Мария-Терезия с трудом уступила Фридриху II.

В карикатурах того времени она изображалась в виде дамы, с которой снимают одежду другие германские государи, спешащие унести добычу в свои владения.

Фридрих II в общем-то довольно скептически относился к результатам своих тогдашних побед: «Если оценивать вещи исходя из их подлинной значимости, то надо признать, что война в некотором отношении была бесполезным кровопролитием и что Пруссия… не добилась ничего иного, как утверждения во владении Силезией». Таким скромным оценкам способствовало то, что военные победы Фридриха II вызвали опасения у Франции, боявшейся изменения выгодного для Парижа соотношения сил в Священной Римской империи и ослабления своих позиций как гаранта Вестфальского мира 1648 г. Это побудило Париж искать союза со своим старым врагом, т. е. Австрией, для того чтобы создать противовес усиливавшейся Пруссии. Складывалась мощная коалиция, к которой присоединились Польша, Саксония, Россия и Швеция. Пруссии ничего не оставалось, как заключить соглашение с главным противником Франции в Европе Англией, смысл которого состоял в том, что Пруссия намеревалась воевать на английские деньги. Фридрих II пошел в данной ситуации против своего же принципа, поскольку ранее он заявлял, что «каждое государство, поступающее так, связывает себе руки. Оно играет только вторые роли, будучи постоянно зависимым от того, кто платит». Но соблазн усилиться и расширить территорию теперь уже за счет Саксонии был настолько велик, что Фридрих II ввязался в авантюру, вылившуюся в конце концов в Семилетнюю войну (1756–1763).

Прусский король рассчитывал на быструю кампанию, которую ресурсы Пруссии вполне могли выдержать. Заметим, что именно эта концепция скоротечной войны при благоприятных внешних обстоятельствах легла в основу стратегических расчетов германского милитаризма последующих веков. Слабость ее заключалась в том, что она не учитывала быстро изменяющихся внешнеполитических обстоятельств, т. е. возможного расширения противоборствующей коалиции, недооценивала степень сопротивления населения завоеванных земель, наконец, переоценивала собственные материальные и моральные резервы. Кстати, сам Фридрих учел потом уроки Семилетней войны и предпочитал вести «кабинетные войны», создавая коалиции и стараясь приобретать новые территории, не прибегая к военной агрессии. Его апологеты в лице германских милитаристов говорили только о тактических ошибках Фридриха II, имея в виду возвышение Пруссии и игнорируя порочность самой идеи скоротечной войны.

История Семилетней войны — это череда громких побед и не менее громких поражений Фридриха. Среди первых выделяется победа в сражении под Росбахом, где войска прусского короля одолели 5 ноября 1757 г. австро-французскую армию. Французы начали атаку первыми, стремясь сокрушить левое крыло прусской армии, но оставили против пруссаков в центре только один корпус. После обеда войска Фридриха вывели вперед артиллерию и начали обстреливать наступавших французов, рассчитывавших столкнуться здесь с пехотой. Французская артиллерия повела обстрел поверх прусских войск, в то время как прусская кавалерия ударила французам во фланг, В этой битве австро-французская армия потеряла около 10 тысяч человек, из них 7 тысяч пленными, тогда как потери пруссаков составили всего 548 человек. Одной из причин поражения австро-французской армии можно назвать то, что австрийский и французский командующие во многом зависели от указаний своих монархов, а это отнюдь не способствовало единству их действий. К тому же французские наемные войска своими грабежами и насилием восстановили против себя жителей многих германских земель.

Но исход войны решался не в Саксонии или Чехии, а на восточном направлении. Сначала русская армия под командованием С. Ф. Апраксина разбила прусские войска под Гросс-Егерсдорфом и заняла Восточную Пруссию, вынудив Фридриха II вести военные действия по меньшей мере на два фронта. В 1758 г. прусский король опять столкнулся с русскими в битве под Цорндорфом, которая отличалась редкой ожесточенностью, привела к большим потерям с обеих сторон и не принесла победы ни одному из противников. Решающее сражение между прусской и русской армиями произошло 1 августа 1759 г. под Куннерсдорфом недалеко от Франкфурта-на-Одере. Прусская армия состояла из 40 тысяч человек, а русские войска с корпусом австрийского генерала Лаудона — из 70 тысяч человек. Поначалу успех сопутствовал пруссакам. Фридрих даже отправил гонцов в Берлин с вестью о победе. Казалось, русская армия должна была отойти, но тут Фридрих II совершил роковую для него ошибку, начав штурм горы Шпицберг, в результате чего пруссаки понесли значительные потери. Сам прусский король едва не попал в плен и в отчаянии написал карандашом записку в Берлин министру Финкенштейну: «Все пропало! Спасите королевскую семью! Прощайте навеки». Затем последовала еще одна записка, в которой вновь прозвучали слова «все пропало!». Прусская армия потеряла под Куннерсдорфом до 20 тысяч человек. Но командующие русской и австрийской армиями Салтыков и Даун не смогли договориться относительно дальнейших совместных действий, что спасло армию Фридриха II от окончательного разгрома.

В конце концов русские войска в 1760 г. заняли на непродолжительное время Берлин. Русские и австрийцы захватили значительную часть территории Пруссии. Кроме того, Англия после отставки правительства Уильяма Питта, поддерживавшего прусского короля, перестала выплачивать Пруссии субсидии. Но… произошло чудо. Фортуна неожиданно улыбнулась Фридриху II. 5 января 1762 г. скоропостижно скончалась российская императрица Елизавета Петровна, яростная противница прусского короля. На российский престол взошел ее родственник Петр III, немец по происхождению и воспитанию, адепт прусской военной системы и самого Фридриха II. Новый российский император тут же подписал с ним мир и тем самым внес раскол в антифридриховскую коалицию. Хотя уже в следующем, 1762 г. Петр III был свергнут с престола с согласия своей супруги, тоже немки по происхождению, будущей знаменитой императрицы Екатерины II, Россия не стала продолжать войну, несмотря на то, что императрица не питала симпатий к Фридриху II. Ее вполне устраивало равновесие сил между Пруссией и Австрией, которое она хотела использовать в целях укрепления позиций России в Польше и войнах против Турции. В итоге в 1763 г. был подписан Хубертусбургский мир, сохранивший состояние австро-прусского равновесия в Священной Римской империи.

Но одновременно произошла так называемая «дипломатическая революция», в результате которой усилилось влияние России в европейской политике. В то же время при всей малочисленности населения и ограниченности финансовых ресурсов Пруссия усилила свое влияние в пятерке ведущих в военно-политическом отношении держав Европы, хотя экономически она была очень ослаблена. В последующие годы Фридрих учитывал это, стараясь избегать больших кампаний и предпочитая проводить «кабинетные войны», а также заботиться об укреплении экономики своего государства. Во всяком случае, итогом Семилетней войны стало окончательное разрушение Вестфальской системы, гарантами которой были Франция и Швеция.

Хотя Фридрих II частенько ссылался на ошибки своих генералов, на неблагополучные обстоятельства и прочее, кое-какие уроки из Семилетней войны он все же извлек. Ему был свойствен не столько военный, сколько политический авантюризм, однако при этом он оставался достаточно осторожным. Это хорошо видно из его «Политического завещания» 1768 г. Достаточно привести несколько цитат из этого интересного документа, который по жанру скорее походит на политический трактат, нежели на завещание. Например, такую: «Существуют союзы наступательные. Они создаются исключительно для захватов и приобретения взаимных преимуществ договаривающимися сторонами. Существуют союзы оборонительные, которые имеют целью помешать амбициозному государю усилиться, потому что его мощь начинает угрожать соседям, которые по этой причине находят основание противиться ему». Для того чтобы проводить свою политику «в таких деликатных делах, необходимо, во-первых, хорошо знать силу и слабость собственного государства, необходимо, наконец, изучить другие королевства Европы, их силу, их недостатки, их систему, если таковая у них имеется, характер государя, его министров, достоинства или слабости армии, флота и ресурсов государства».

Оценки, которые Фридрих давал другим государствам Европы, очень точны и реалистичны. Например, заслуживает внимания его характеристика Российской империи, которую он считал самой опасной для Пруссии европейской державой (очевидно, сказывался синдром Семилетней войны), нацеленной на дальнейшие завоевания. Он достаточно хорошо видел намерения Екатерины II использовать противоречия между Австрией и Пруссией и отмечал, «что будет очень трудно в будущем уменьшить влияние России». Интересно, что Польшу он ни в грош не ставил, считая ее царством анархии, а поляков «последней нацией в Европе». Очевидно, эти наблюдения способствовали возникновению у него мыслей о расчленении Польши, которая целиком могла подпасть под влияние России, с тем, чтобы получить территории, заселенные немцами-протестантами, и, отдав земли с православным населением России, не дать последней возможности подчинить всю Польшу.

Особое внимание в завещании 1768 г. Фридрих II уделял Австрии. Он отмечал непредсказуемый характер замыслов императрицы Марии-Терезии и нацеливал своих преемников на то, чтобы они не содействовали мирной политике Вены, поскольку если Австрия начнет войну, то в силу финансового дефицита может быстро оказаться в состоянии банкротства и тем самым значительно ослабнет. Относительно амбициозных планов Вены, особенно тех, которые вынашивал соправитель Марии-Терезии, ее сын Иосиф II, стремившийся к подчинению Баварии, Фридрих II высказывался весьма скептически. Что касается самого Иосифа II, то Фридрих II советовал подождать до наступления единоличного правления этого государя, чтобы тогда по его собственным действиям судить о его характере и замыслах.

Позицию многих немецких курфюрстов и князей, в первую очередь Саксонии, Ганновера, Пфальца, Гессена, Фридрих II характеризовал как колеблющуюся и зависящую от субсидий крупных держав, но прежде всего — от равновесия сил между Австрией и Пруссией. Фридрих II особенно утешался ослаблением Франции, находившейся в состоянии надвигавшегося экономического кризиса и истощенной бесконечными войнами и амбициозными проектами французских королей в Европе. Но более всего прусский монарх стремился использовать в интересах Пруссии соперничество между Англией и Францией. Поскольку Англия прекратила союзные отношения с Пруссией, а Франция заключила союз с непримиримым врагом Пруссии — Австрией, рассуждал далее Фридрих II, ему необходимо заключить союз с Россией. Эта ориентация, заметим, позволила прусскому королю осуществить первый раздел Польши. Рассуждения такого опытного и зрелого государственного деятеля, каким был Фридрих II, о политике заслуживают внимания. Наиболее мудрым способом действий он считал «ожидать случая, и тогда, принимая во внимание, в каких обстоятельствах находишься, благоприятствовать тому, что нам кажется выгодным». И еще одно замечание: «Наибольшей ошибкой, в которую можно впасть, является вера в то, что короли или министры заинтересованы в нашей судьбе. Люди любят только самих себя; их интерес — это их Бог… Они Вас будут уверять, что Ваши интересы им так же дороги, как их собственные, но не верьте им и закройте Ваши уши перед песнями этих сирен». Интересно, что это писал человек, который является автором сочинения под названием «Анти-Макиавелли».

И, конечно же, нельзя обойти вниманием его оценку политики великих держав XVIII в.: «Англичане платят Вам субсидии и считают Вас наемной силой, которую можно использовать, когда у них возникнет в этом потребность. Французы с трудом дают субсидии, потому что они задолжали самим себе. Чтобы привлечь Ваше внимание, они предложат Вам владения на Луне, хотя Вам предстоит тяжелая работа, чтобы завоевать их. Австрийцы медлительны в своих намерениях и рассматривают союзников скорее как подданных, чем как независимые государства, которые вступают в союз, преследуя общие цели. Русские требуют от своих союзников больше, чем те имеют намерение сделать для них».

Идея раздела Польши уже давно завладела Фридрихом II. Ко времени написания завещания 1768 г. она уже, как видно, окончательно сформировалась: «Наши границы с Польшей дают нам возможность проникать в это королевство. Всякий, кто завладеет устьем Вислы и Данцигом, будет больше господином этого государства, чем король, который им правит». Надо полагать, что Фридрих II хотел таким путем подчинить себе Польшу, оставив России только территории современных Литвы и Белоруссии. Видимо, он испытывал страх перед Россией, поскольку в этом же завещании писал, что «есть только одно средство остановить экспансию России, оставив этот свирепый народ в его древнем логове», т. е. он хотел отдать русским земли с православным населением, а остальные части Речи Посполитой поделить между Пруссией и Австрией, создав тем самым барьер на пути России на Запад.

Собственно, тогда же он и начал действовать. В 1764 г. Фридрих II заключил с Екатериной II тайное соглашение, по которому обе державы обязывались силой оружия способствовать сохранению монархической по сути дела польской конституции от всяких попыток реформ. Это давало надежду обеим сторонам установить контроль над внутренней политикой Польши. Но Фридрих II опасался, что Российская империя окажется сильнее, и ждал своего часа. Он настал, когда Россия увязла в очередной войне с Османской империей и, не имея сил вторгнуться в Польшу, согласилась на вариант раздела, предложенный Пруссией. Австрия была «куплена» предложением получить южную часть Польши с Краковом и Галицию в качестве компенсации за Силезию. Австрийский двор колебался, но соблазн получить обширные территории без применения оружия оказался сильнее. Императрицу Марию-Терезию как будто мучили угрызения совести. Узнав об этом, Фридрих II ехидно заметил: «Плачет, но берет». Не менее колкое замечание бросил он в дипломатической переписке по поводу шума, поднятого в английской печати в связи с первым разделом Польши, поскольку видел, что Англия не в состоянии ему помешать: «Лондонские газеты еще полны сатиры и критики по адресу трех государств, совершивших раздел этого королевства, но зло не так велико, и после того как эти люди (т. е. журналисты. — Л. И.) выпустят свою желчь, они обратятся к другим темам, чтобы вновь взяться за перо».

Пруссия в результате первого раздела Польши в 1772 г. получила земли по нижнему течению Вислы, за исключением Данцига (Гданьска) и Торна (Торуни), что позволило связать в одно целое Бранденбург с Восточной Пруссией. Первый раздел Польши в известном смысле можно считать вершиной «кабинетных войн». Фридриху II удалось благодаря ему укрепить свои позиции. Через некоторое время, когда Австрия попыталась в войне за «баварское наследство» присоединить Баварию, он смог помешать ей и, наконец, в 1785 г. создать княжеский союз, ставший препятствием на пути стремления Иосифа II усилить Империю. В политике последнего прусский король увидел угрозу в первую очередь своим интересам. Он хорошо знал, что могущество Пруссии было довольно зыбким и держалось, главным образом, на противоречиях между ее противниками.

В экономическом отношении Пруссия была все же недостаточно сильна. Попытки Фридриха II отменить крепостное право натолкнулись на ожесточенное сопротивление дворянства, а ведь из него состоял офицерский корпус прусской армии. Являясь сторонником теории меркантилизма и протекционизма, Фридрих II облагал импортные товары высокими пошлинами, полагая, что доходы от повышенного таможенного обложения пополнят государственную казну, но при этом не думал о том, что страны-импортеры могут принять ответные меры по отношению к прусским товарам на своих рынках. Он всецело старался способствовать развитию мануфактур в Пруссии, но поскольку решения принимал сам, то иногда ошибался в выборе приоритетных направлений и монополий, из-за чего бюргерство нередко выражало свое возмущение. Использование в Пруссии опыта французских сборщиков налогов, принявшихся, по существу, обирать население по примеру Франции, имело негативные последствия, и Фридрих II был вынужден отказаться от услуг французов.

Сам Фридрих часто устраивал объезды своих владений, беседовал с бюргерами, крестьянами, исполняя роль заботливого «земельного отца». Так формировался культивировавшийся долгое время в германском общественном мнении образ «старого Фрица», заботящегося о своих подданных. Интересен такой эпизод. Как это было ему свойственно, Фридрих II однажды (это произошло 16 октября 1778 г.), услышав о широком использовании в кашубской местности картофеля, решил узнать о некой женщине Аманде Войке, которая, в пример новым прусским провинциям, открыла полезные свойства этого овоща. Старый Фриц посетил селение поздней осенью и, промокший от дождя, отведал горячего картофельного супа. Узнав рецепт этого супа, он потом рекомендовал его в качестве лейб-кушанья [96], после чего это блюдо обрело популярность по всей Пруссии.

Вся система управления Пруссией была основана на неограниченной королевской власти и непосредственном руководстве короля всеми делами государства — управление осуществлялось в соответствии с личными соображениями и мнением монарха. Пока Фридрих II был молод и энергичен, он мог вникать, хотя и не всегда достаточно эффективно, в различные аспекты внутренней политики королевства. Но с возрастом, приобретя подагру и страдая от астмы, Фридрих II не мог столь же эффективно следить за всеми событиями. Тем более что он привык править один, практически не проводя заседаний кабинета министров. Король беседовал с министрами поодиночке, накладывал резолюции на их доклады и решал вопросы различной степени важности во время своих инспекционных поездок, так сказать, по прецеденту. Рано или поздно такая система должна была утратить свою эффективность. Часто лишенные свободы действий министры просто переставали проявлять инициативу и самостоятельность, становясь исполнителями воли монарха, не вполне представлявшего себе суть решаемого вопроса. Сложилась ситуация, когда решения принимались слишком поздно. Однако Фридрих II, следуя идеям эпохи Просвещения, немало способствовал созданию в Пруссии основ правового государства. Конечно, отставание в этом смысле по сравнению с Англией было значительным, но и движение вперед отрицать никак нельзя. Идея верховенства закона и равенства перед ним всех подданных медленно, но верно внедрялась в практику судопроизводства и в сознание жителей Пруссии, несмотря на многие отступления от этого принципа. Высшие должности в государственном аппарате и в армии предоставлялись дворянству, что сдерживало продвижение по служебной лестнице выходцев из других сословий. Государственное регулирование развития мануфактур должно было способствовать экономическому прогрессу, но поскольку оно целиком находилось в руках монарха, то потребности рынка учитывались не всегда. Бюргерам запрещалось приобретать землю: эта политика была направлена на сохранение дворянства как привилегированного сословия и, естественно, сдерживала развитие капиталистических тенденций в сельском хозяйстве. Таким образом, в экономической политике Фридрих II не совершил решительного поворота, ибо зависел во многом от позиции дворянства, но при этом получил практически полную свободу в военной и дипломатической сферах.

Веротерпимость прусского короля носила исключительно рационалистический характер. Во-первых, она способствовала привлечению бежавших из других земель Германии, а также из некоторых стран Западной Европы из-за религиозных преследований протестантов и евреев. Во-вторых, Фридрих II, прекрасно разбиравшийся в различных вероисповеданиях, был очень близок к атеизму. Он часто говорил, что в его владениях «пусть каждый очищается от грехов, как ему больше нравится». Но в полном согласии, например, со взглядами Вольтера, он считал, что простому народу религия необходима, ибо страх перед Богом способствует большему законопослушанию.

В своем «Политическом завещании» Фридрих II уделил большое внимание вопросам судопроизводства и юстиции. Достаточно одной-двух фраз, чтобы понять это. «Хотя государь не вершит дела юстиции лично, он должен по меньшей мере следить во все глаза за ее осуществлением и за судьями». И еще: «Для того чтобы утвердить правосудие в его целостности, необходимо выбрать хорошего канцлера». В финансовых делах, учитывая скудость ресурсов Пруссии и бедность ее жителей, что не давало возможности вести длительные войны, необходимо рационально заключать финансовые и торговые сделки, используя все возможности для пополнения государственной казны.

Фридрих II старательно создавал и тщательно поддерживал свой имидж «первого слуги государства». Это было нечто новое по сравнению с типично абсолютистским представлением о монархе как «первом дворянине» в духе французского абсолютизма времен Людовика XIV. Здесь сказывалось влияние не только идей Просвещения, но и новых правовых принципов. Не исключено, что этот гипертрофированный идеал «первого слуги государства» возник отчасти как результат несложившейся личной жизни самого Фридриха II. В молодости, когда он еще был кронпринцем, ему очень нравилась Анна Мекленбургская, племянница российской императрицы Анны Иоанновны. Но Фридрих Вильгельм I женил, исходя из соображений династической выгоды, своего сына на принцессе Елизавете Христине Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Не будучи счастливым в браке, от которого к тому же не было детей (в результате чего прусский трон достался племяннику короля Фридриху Вильгельму), Фридрих II более ревностно занялся политическими и военными делами. Он долго жил со своей супругой врозь. Набожная Елизавета Христина занималась рукоделием и переводами на французский язык немецких богословских книг. В Берлине она появлялась редко, во время смотров войска отдавали ей все необходимые королевские почести, иногда король и королева обедали вместе. В Сан-Суси, дворцовом комплексе в Потсдаме, где Фридрих II проводил большую часть своего времени, она никогда не бывала. Вообще Елизавета Христина была полной противоположностью своему мужу. Высокого роста, нескладная блондинка, хотя и отнюдь не уродливая, неразговорчивая, она плохо себя чувствовала в обществе Фридриха II и его приближенных, а ее бесплодность совсем отдалила короля от супруги.

Фридрих II привык вести уединенную однообразную жизнь, рано вставал, по утрам писал и играл на флейте, вечера проводил в беседах с друзьями, которых с годами становилось все меньше и меньше: Вольтер давно уехал во Францию, остальные же умирали один за другим.

С Иосифом II, соправителем своей матери Марии-Терезии и единоличным правителем в 1780–1790 гг., он в чем-то сходился, но в чем-то и расходился. Иосиф II, который был моложе Фридриха II на двадцать восемь лет, одновременно ненавидел последнего как государя державы-соперницы и восхищался им, стремясь ему во многом подражать и стараясь перенять те принципы управления государством, которых придерживался прусский король. 25 августа 1769 г. в городе Нейсе в Силезии они впервые встретились, и Иосиф выразил свое восхищение в следующих словах: «Теперь я совершенно счастлив! Желания мои исполнились: я вижу и обнимаю величайшего монарха и полководца». Фридрих II сказал тогда же Иосифу, что считает день их встречи наисчастливейшим, поскольку он может послужить основой для сближения Австрийского и Прусского домов. Разумеется, это были обычная дипломатическая вежливость и лукавство. Но Фридрих понял, что Иосиф, обладавший энергией и предприимчивостью, может значительно усилить Австрию, и стал его опасаться. Он даже поместил портрет Иосифа у себя в кабинете, сказав одному из своих приближенных, что сделал это, «чтобы иметь его всегда перед глазами. Император Иосиф — человек с головой, он мог бы многое совершить, но жаль, что всегда делает второй шаг раньше первого».

Фридрих II умер в довольно преклонном по тем временам возрасте. Не желая упускать из своих рук бразды управления армией, он в августе 1785 г. семь часов под проливным дождем и при сильном северном ветре командовал маневрами, усугубив астму воспалением легких. Здоровье его резко ухудшилось, и через год он скончался. Его имя оказалось навсегда связанным как с эпохой Просвещения и вольтерьянством, так и с пруссачеством и германским милитаризмом. Образ реального Фридриха не всегда согласовывался с представлениями как его критиков, так и его апологетов и, конечно, должен быть рано или поздно очищен от конъюнктурных наслоений.

Император Священной Римской империи Иосиф II (годы жизни 1741–1790, годы правления с Марией-Терезией 1765–1780, годы самостоятельного правления 1780–1790) был, как уже говорилось, одновременно поклонником и противником Фридриха II. Но если прусский король всегда приспосабливался к обстоятельствам и ловко их использовал, то Иосиф II был в известном смысле доктринером и даже догматиком своих идей и упрямо стремился осуществить свои планы, даже если они встречали сопротивление со стороны его подданных в многочисленных габсбургских владениях, населенных чехами, поляками, русинами, венграми, итальянцами и даже французами. Разделение его власти как бы на два уровня, — т. е. императора с весьма ограниченными правами в германских землях, зависевшего во многом от позиции и интересов князей и сословий, и суверенного правителя комплекса наследственных габсбургских земель, в который входили Чехия, Венгрия и другие территории, где он мог проводить реформы, не обращая внимания на протесты местных органов самоуправления, — порождало противоречия в его политике и стремление усилить свои позиции в Германии, где ему успешно противостоял прусский король. Впрочем, как и Фридрих II, он был фанатиком идеи государства и «слугой государства», работавшим порой по 18 часов в сутки, утомляя до крайности свой организм беспрестанными занятиями, в результате чего этот высокий, красивый и в молодости крепкий здоровьем мужчина умер от сильной простуды, не выдержав напряженных трудов, в возрасте 48 лет. Безусловно, ему было сложно управлять государственными делами, будучи императором как бы в двух лицах: идея единого сильного австрийского государства часто не совпадала с интересами населявших его народов, особенно с интересами национального дворянства, в руках которого находились органы местного самоуправления. Прямолинейность Иосифа II, не считавшегося с национальными чувствами и традициями и, мало того, не любившего аристократию и стремившегося к равенству дворянства с буржуазией, часто вредила его реформам. Так, он оскорбил национальные чувства чехов, не став короноваться в Праге короной чешского короля, и венгров, игнорировав подобную же церемонию в Буде, но приказав привезти соответственно короны св. Вацлава и св. Стефана в Вену и поместив их там на хранение во дворце Шенбрунн. Введя повсеместное использование немецкого языка в делопроизводстве, поклонник физиократов [97]Иосиф II хотел только создать единообразие в государственном управлении, но волей-неволей оскорбил тем самым национальные чувства своих подданных.

Возможно, на Иосифа II давил психологический груз наследства Карла V. Надо учесть также, что сам он не был чистокровным немцем, в его жилах текла кровь лотарингских предков по отцу Францу I, и вообще, как и Фридрих И, он предпочитал писать и говорить на французском языке и поэтому не понимал приверженности, скажем, венгерского дворянства к своему родному языку. Язык для него был средством общения, а не душой народа. Ко всяким проявлениям национальных чувств он относился как к предрассудкам и в этом смысле не понимал многих своих подданных. Точно так же в высших интересах государства он был сторонником веротерпимости и примирения всех христианских конфессий (кроме сектантов), хотя в душе оставался верующим католиком, в отличие от близкого к атеизму Фридриха II. Тут, конечно, сказалось влияние его матери, довольно набожной Марии-Терезии, не любившей иезуитов, но считавшей религию необходимой и, мало того, полагавшей необходимым сохранение господствующего положения католической церкви в австрийских владениях.

Мария-Терезия оказывала большое влияние на сына и, пока была его соправительницей, сдерживала многие инициативы Иосифа, в том числе и в религиозных вопросах. Она, например, сильно препятствовала введению акта о веротерпимости, который был объявлен лишь после ее смерти, в 1781 г. Ее отношение к замыслам сына в области религии очень хорошо отражено в письме к Иосифу в июле (точной даты нет) 1777 г.: «Без господствующей религии? Терпимость, безразличие — в самом деле наилучшие средства для того, чтобы все подорвать и ничего не поддержать; более того, мы можем попасть в ловушку. Это не Нантский эдикт, разрушивший те провинции (имеются в виду южнофранцузские гугенотские территории. — Л. И.); в Бордо эдикт никогда не действовал, и страна не стала богаче… дурная администрация, слабые министры или интриганы, которые разрушили королевство… недостаток религиозности у чиновников, которые были заняты только своими интересами и охвачены своими страстями, разрушившими все… Я говорю только в политическом смысле, а не в христианском: ничто не является столь необходимым и спасительным, как религия». Императрица-мать, в самом деле, умела сдерживать рвение своего сына. Она знала его деятельный, непреклонный и упрямый характер и опасалась, что его действия могут вызвать сильную оппозицию, которая погубит реформы Иосифа. Как любящая мать и сама не чуждая реформаторства, она полностью сделала ставку на своего сына, что видно из того же письма: «Я действую не только во имя блага государства и Вашей сохранности, сын мой, ставший после своего рождения единственной целью моей жизни, но и во имя Вашего собственного благополучия».

Был Иосиф II революционером или деспотом — историки спорят до сих пор. Суть дела, очевидно, заключается в следующем. В нем сочетались революционность замыслов с деспотизмом их осуществления. Традиции монархического образа правления, несмотря на всю склонность этого монарха к идеям Просвещения и либерализму, сказывались в политике Иосифа II. К тому же он торопился осуществлять свои планы, словно боясь, что жизнь его на исходе и он не успеет сделать все задуманное. Очевидно, он боялся отстать от Пруссии и ослабить Австрию в соперничестве с державой Фридриха II. Одно можно сказать определенно: Иосиф II опережал свое время, и, увы, многие его замыслы осуществились много позже.

Многие идеи и планы Иосифа II возникли еще в юные годы, однако зарождению их не способствовали ни воспитание, ни образование принца. Хотя Мария-Терезия с ее умеренным католицизмом сильно повлияла на то, что принц остался католиком в душе, ее супруг; император Франц I, происходивший из Лотарингии, сторонник просвещенного янсенизма [98], привил сыну критическое отношение к религиозным догматам и особенно к практике католицизма. Вообще воспитание Иосифа было подчинено конкретному четкому плану, занятия проводились согласно тщательно составленному расписанию. Иосиф владел латынью, французским и итальянским языками, понимал по-чешски и по-венгерски, религиозное образование он получил от отцов-иезуитов, которых впоследствии недолюбливал. Благодаря собственной любознательности Иосиф интересовался философией, математикой, географией, естественными науками. Он изучил естественное и международное, а также немецкое государственное и ленное право, получил хорошие знания по истории Священной Римской империи, по политическому и административному устройству Австрийской монархии и подчиненных ей территорий. Среди воспитателей Иосифа был крупный военачальник, родом из Венгрии, фельдмаршал Баттянь, прививший ему страсть к военному делу, в результате чего идеалом наследника стала военная система Фридриха II. С другой стороны, Иосиф мало интересовался изобразительным искусством и литературой. К другу Фридриха II Вольтеру он относился с неодобрением, даже запретил издание его сочинений в переводе на немецкий язык, не желая распространения среди своих подданных «философского яда». Он не хотел выделять средства на основание академии наук в Вене. Однако император питал слабость к музыке, любимому времяпрепровождению всех Габсбургов, покровительствовал музыкантам и сам любил играть на виолончели.

Когда юный Моцарт начал концертировать в Вене, он первым делом был представлен Иосифу II. Совсем молодым Иосиф II стал присутствовать, а затем и участвовать в заседаниях центральных правительственных учреждений, например, воссозданного в 1761 г. Государственного совета. Так что этот монарх был в общем и целом хорошо подготовлен к государственной деятельности, которую он рьяно исполнял в соответствии со своими представлениями о государе как «слуге государства».

Многое в деятельности Иосифа II определялось его впечатлениями от частых поездок как по самой Империи, так и за границу. Бывал он и во Франции, где посещал королеву, свою сестру Марию-Антуанетту, супругу Людовика XVI. Иосиф II хорошо видел, куда катится французское общество, закосневшее в высокомерии и легкомыслии. Он понимал, что аристократия не желает идти по пути реформ, — итогом, как известно, была Французская революция конца XVIII в., которая смела абсолютизм и отправила на эшафот Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Он многое примечал в своих поездках, стараясь своими реформами исправить положение дел и укрепить государство для того, чтобы избежать в будущем великих потрясений и сохранить австрийскую монархию.

Самое грандиозное путешествие Иосиф II предпринял в 1780 г. в Россию. Его путь лежал через бывшие земли Речи Посполитой, ставшие в результате первого раздела Польши владениями Российской империи. В письме из Смоленска, где Иосиф II встретился с всесильным фаворитом Екатерины II князем Григорием Потемкиным и вел переговоры о заключении военнополитического союза, он писал Марии-Терезии, что город и дороги отличаются большей культурой, чем в бывших восточных землях Польши.

Вообще Иосиф II был сторонником идей физиократов, отождествлявших общество с природой и считавших развитие сельского хозяйства основой общественного блага. Иосиф II был всецело поглощен замыслами осуществления учения физиократов на практике, считая одной из наиважнейших целей своей политики отмену крепостного права. Другой важнейшей линией политической деятельности Иосифа II было подчинение имперской идеи австрийской государственной идее; имперской идее отводилась преимущественно «инструментальная роль», во всяком случае в первые годы его царствования. Австрии так ведь и не удалось вернуть большую часть захваченной Фридрихом II Силезии и, несмотря на все военные реформы, ослабить агрессивность северного соседа. Возможно, что это обстоятельство заставляло прежде всего укреплять австрийскую армию и австрийскую государственность, а уж затем пытаться переломить соотношение сил в Империи в свою пользу.

Основные принципы своей внутренней политики Иосиф II сформулировал еще в молодые годы, когда ему было всего лишь 20 лет от роду, и неуклонно им следовал. Он изложил их в письме Марии-Терезии от 3 апреля 1761 г.:

«1. Покровительствовать торговле и сельскому хозяйству.

2. Ограничить роскошь и уменьшить излишние расходы.

3. Реформировать бесполезные должности, чтобы 20 человек не делали работу, для которой хватит и восьми.

4. Не платить щедро людям за то, что они ничего не делают, и не компенсировать дурным должностным лицам их отстранение от службы, потому что мой принцип состоит в том, что всякий человек должен быть использован в обществе с пользой и платить следует за заработанное.

5. Навести порядок в финансах.

6. Создать менее дорогую и хорошо управляемую военную систему.

7. Наконец, использовать все преимущества власти, которые Ваше Величество имеет под рукой».

Главным врагом своих реформ Иосиф II считал аристократию и стремился подавить ее в подвластных ему землях. Но поскольку он не владел искусством социальной демагогии, которая бы ему очень пригодилась для того, чтобы обосновать необходимость проведения реформ в глазах общественного мнения и особенно в глазах потенциальных противников, союзников в этом деле у него было мало. Его энтузиазм до 1780 г. сдерживался Марией-Терезией, которая после смерти мужа и собственной болезни в 1787 г. (она болела оспой и едва не умерла) охладела к реформам. Без формального согласия императрицы-соправительницы Иосиф II ничего не мог сделать, и споры между ними перерастали в острые конфликты. Тем не менее Иосиф оставался послушным сыном. Их разногласия удавалось примирять не только благодаря родственной близости, но и с помощью миротворческих, иначе не скажешь, усилий канцлера (с 1753), опытнейшего политика князя Венцеля Антона фон Кауница, рационалиста и сторонника реформ, тщеславного, но осторожного и неподкупного, к тому же достаточно последовательного в своих политических пристрастиях. Кауниц в общем-то во многом соглашался с Иосифом II, но не торопился с проведением в жизнь реформ императора. Он прекрасно видел возможные трудности в их осуществлении и старался предостеречь Иосифа II от опрометчивых шагов.

В 1781 г. Иосиф II отменил крепостное право сначала в австрийских и чешских землях, а в 1785 г. в Венгрии. Дело было не только в осуществлении идей физиократов, т. е. в улучшении социального статуса крестьянства, что позволило бы увеличить производительность сельскохозяйственного труда, но и в чисто фискальных соображениях — в увеличении числа налогоплательщиков. В 1784 г. была проведена перепись населения для того, чтобы получить более полную информацию об имуществе подданных. Но, скажем, венгерское дворянство проявило большое недовольство, поскольку в Венгрии неприкосновенность дворянского жилища гарантировалась особой статьей закона, и существовал налоговый иммунитет для дворян в стране, где каждый двенадцатый житель принадлежал к дворянскому сословию. Отмена крепостного права также задевала сословные привилегии венгерского дворянства, в результате чего в Венгрии оппозиция реформам просвещенного абсолютизма приняла в известной мере форму национального движения. Масла в огонь подлило введение немецкого языка как обязательного в делопроизводстве и обучении.

Иосиф II в общем-то понимал, что проводимые им революционные реформы встретят широкое сопротивление, и поэтому решил с помощью отмены цензуры сформировать благоприятное для себя общественное мнение. Однако либерализация цензуры способствовала появлению огромного количества брошюр и листовок оппозиционного содержания, с другой стороны, стала широко распространяться грамотность и резко возросла культура чтения. Иосифу II так и не удалось с помощью введения тайной цензуры выправить положение дел, т. е. создать все же благоприятное общественное мнение для проведения реформ и одновременно подавить их критику в печати.

В итоге реформы в духе просвещенного абсолютизма способствовали появлению тайной полиции, подчиненной графу Пергену, и Иосифа II стали объявлять творцом полицейского режима и полицейского государства. Оппозицию возглавила аристократия. Бюргерство, в котором были еще живы традиции самоуправления, боялось наступления на цеховые привилегии. Крестьяне, получившие свободу, но, как это часто бывает, невежественные и плохо информированные, больше доверяли своим помещикам, распространявшим всякие небылицы о планах Иосифа II, нежели официальной пропаганде, которая, в общем-то, до них доходила редко. Либералы были настроены против полицейского режима, а реакционеры — против реформ. Двойственность самого существа проводимых Иосифом II реформ, направленных на демократизацию общества, но при этом сохранявших авторитарный монархический режим, создавала множество проблем. Император пытался опереться на чиновничество, обеспечив его постоянным жалованьем и пенсиями, но оно оказалось неготовым поддержать своего благодетеля. Высший чиновный слой был близок к аристократии, средние и низшие звенья этой касты были напуганы и не уверены в себе. Армию ослабили бесконечные войны против турок. В итоге началось восстание в Южных Нидерландах, т. е. в Бельгии, где реформы Иосифа II задели интересы практически всех слоев населения — города дали деньги дворянству для найма солдат, чиновники разбежались или вышли в отставку. Оппозиция усилила в самой Австрии нажим на правительство, в результате чего ближайшие соратники Иосифа II Кауниц и Перген поставили перед ним вопрос о необходимости отмены реформ.

Эти неудачи и появившиеся вследствие колоссального перенапряжения сил болезни сделали Иосифа II в конце его жизни желчным и раздражительным. А ведь раньше он, несмотря на всю свою внешнюю суровость, был добросердечен и, как видно, искренне сострадал бедам и несчастьям своих подданных из низших классов. Он порой намеренно не делал различия в общении со знатью и людьми скромного происхождения. Ненавидя аристократию, Иосиф пытался ограничить ее амбиции. По большей части он был весьма требователен и строг, его замечания отличались едкостью и сарказмом, он не щадил самолюбие людей, на что ему нередко указывала Мария-Терезия, на собственном опыте знавшая, как чувствительны люди к внешним знакам внимания.

Армию, подобную прусской, Иосиф II так и не создал, хотя упорно пытался это сделать. Составленная из представителей разных народов, имевших подчас менее жесткий характер, нежели пруссаки, эта армия не была столь же боеспособной, как армия Фридриха II. Интересно замечание императора по поводу высказанных министрами в его адрес упреков в том, что он слишком подражает Фридриху II: «Министры делают мне слишком много чести, говоря, что я считаю короля Пруссии образцом для подражания; он неподражаем для честного человека, характер его, как я полагаю, не может превзойти никто». О первых встречах с Фридрихом II в 1769 г. Иосиф II оставил довольно подробное письмо, адресованное Марии-Терезии, в котором сообщал не только об ученых беседах, в частности о Вольтере и Мопертюи, но и о том, что он попытался внушить прусскому королю доверие, сняв все подозрения относительно замыслов венского двора расширить свои владения за счет Пруссии, «наконец, дав ему понять, что нашим общим желанием является мир и безразличие к его связям с Россией. Он мне сказал, что первой его целью является нейтралитет в случае войны между Англией и Францией».

Странно, но у Фридриха II и Иосифа II было немало общего, хотя прусский король оправдывал прозвище «лиса со Шпрее» (Берлин находится на реке Шпрее), а Иосиф II отличался прямолинейностью. Оба они являлись «слугами государства» и фанатиками «государственного интереса». Иосиф II работал, может быть, даже больше, чем Фридрих II. Двор он не любил и предпочитал проводить время в обществе «пяти княгинь», в число которых входили его родственницы, ездил в манеж посмотреть лошадей, любил посидеть в театре, поиграть на фортепиано. Он был не похож на большинство австрийцев, привыкших хорошо поесть и попить, неторопливых и не особенно прилежных в труде. Иосиф II нарушил строгий этикет венского двора и сократил расходы на его содержание, экономя таким образом один миллион гульденов ежегодно.

В жизни он был не менее одинок, чем его прусский собрат. Оба брака Иосифа II завершились печально. В 19 лет он, согласно желанию Марии-Терезии, по династическим соображениям женился на принцессе Изабелле Пармской, приходившейся внучкой французскому королю Людовику XV. Брак поначалу был очень счастливым. Изабелла оказалась образованной и интеллигентной женщиной, что роднило ее с Иосифом II. Но в том же 1760 г. она умерла от оспы, причем незадолго до этого у нее произошел выкидыш. Второй брак, заключенный в 1765 г. с Марией-Йозефой Виттельсбах, сестрой бездетного курфюрста Баварского Максимилиана III Иосифа, также завершился смертью жены, последовавшей через два года после свадьбы, и снова причиной безвременной кончины супруги была оспа. Иосиф не желал больше жениться, а Мария-Терезия не настаивала на этом, поскольку будущее династии было обеспечено многочисленными детьми ее младшего сына Леопольда. Иосиф отдался главной своей страсти — заботе о государстве, стремясь избежать влияния женщин на свою жизнь и тем более на государственные дела.

Первый раздел Польши «округлил» владения Иосифа II, которому были близки мысли Фридриха II о методах расширения подвластных территорий. Императору захотелось повоевать за «баварское наследство» после смерти уже упоминавшегося бездетного Максимилиана III Иосифа, но этому воспрепятствовал Фридрих, выступивший в качестве защитника имперской конституции. Тещенский мир 13 мая 1779 г., заключенный при посредничестве России и Франции, остановил экспансионистские намерения Иосифа II.

Россия стала гарантом мира в Империи и окончательно вошла в «концерт великих держав». Пфальц и Бавария Иосифу II не достались, но зато он развил деятельность на западном направлении и обеспечил избрание своего родственника, младшего брата баварского курфюрста, Кельнским архиепископом, т. е. приобрел в свою пользу голос еще одного влиятельного князя церкви и курфюрста Империи. Если говорить в целом о внутренней политике Иосифа II, получившей название «йозефинизма», то в ней удивительным образом сочетались развитие начального образования и недостаток внимания к университетам, которые были лишены прежней автономии.

Что касается экономической политики этого монарха, то ее нельзя назвать со всей очевидностью преимущественно протекционистской, меркантилистской или либеральной. Иосиф II не вмешивался, подобно Фридриху II, в экономические дела, стараясь, тем не менее, способствовать развитию мануфактур прежде всего в Чехии и Нижней Австрии, в т. ч. с помощью создания единого таможенного пространства в чешских и австрийских землях. Относительно законотворчества Иосифа II можно определенно сказать, что вступление в силу введенных им законов было замедлено: это касается отмены смертной казни, введения единых судов для всех сословий, установления правового паритета во всех территориях, поскольку особенности отдельных стран и земель не были учтены. Хотя эти реформы имели лишь частичное применение и многие из них были отменены, они опережали свое время. Это были реформы уже наступающего XIX в., поэтому современники не поняли и не приняли их. В этом заключалась трагедия самого Иосифа II и внутренняя слабость «йозефинизма». Еще перед смертью императора реформы были свернуты, а при его преемнике Леопольде II (1790–1792) отменены. Независимо от своих собственных планов и желаний Иосиф II, как и его противник Фридрих II, способствовал приближению конца Священной Римской империи, или Старой империи, как теперь чаще говорят специалисты. Лишь в XIX в. эти незрелые и несвоевременные реформы были наконец поняты и оценены.

Во время турецкой кампании 1788 г., проходившей в жаркой и болотистой местности, Иосиф II заболел малярией, которая усугубила начавшийся у него ранее туберкулез. Он вернулся в Вену и вскоре слег. 5 февраля 1790 г. врачи сообщили монарху, что бессильны его спасти, а через 15 дней он умер. Последние дни Иосифа II представляли собой мучительную агонию человека, потратившего много сил на осуществление своих планов и так и не увидевшего их триумфа. На третий день после кончины Иосифа, согласно его последней воле, похоронили без пышных церемоний в Склепе Капуцинов. Рядом с погребением императора находится монументальная гробница его родителей, выполненная в стиле барокко, который Иосиф не любил и против которого боролся всю жизнь.

На пороге истории стояли Французская революция, наполеоновские войны, ликвидация Священной Римской империи и новое, XIX столетие.