Сижу в аэропорту. Рейс на Прагу задерживается. Смотрю в окно. Нашего самолета пока не видно.

— Я тоже курил, три пачки в день. Мотор отказал. Теперь хожу дышать в курилку, — заводит со мной разговор некто с орлиным взором.

Не дождавшись ответа, он подсаживается к другой женщине — видимо, с тем же сообщением.

Как-то в большой компании я увидела маленького старичка в голубом костюме и белой рубашке, он ходил между гостями и рассказывал историю.

— …Перелез и говорю: скорей сюда плоскогубцы! А он меня не слышит. Или его выследили?

Сказал — и пошел к следующему.

— С той стороны — тишина. Думаю — все, конец. И тут…

Так он и рассказывал — каждому по кусочку. Кроил мелко. Народу много — история одна. Никто ее целиком не знает, кроме него. Сам маленький, а история у него большая, на сотню человек хватит.

Мой московский приятель все записывает. В нагрудном кармане — блокнот и ручка, для походных мыслей. В его комнате даже стены расписаны словами. При этом он свой почерк не разбирает.

— Ничего, когда-то все соберется в целое жизни.

— Целое жизни — что это?

— Все что попало, — говорит.

— Никакой иерархии ценностей?

— Никакой.

— По-твоему, целое жизни — это архив, где все единицы хранения равны?

— Именно так.

— Посадка. Пристегните ремни!

Мои соседи надвинули черные повязки на глаза. Старые безоружные пираты — головы свисают, рты открыты. Зато можно спокойно (или неспокойно) писать послание первокурсникам. Пятьдесят человек ждут начала занятий. Заглядывают в компьютеры, а там — ноль.

Дорогие мои, начну свысока (самолет меж тем набрал предельную высоту): абсолютная свобода аморфна, у нее нет никаких видимых признаков — ни цвета, ни очертаний, ни границ. К абсолютной свободе наши занятия не приведут. Разве что подведут.

Наша задача скромней — иметь дело с предметами, которые не что иное, как помещение свободы в разные формы.

Свобода и форма.

Форма выражения свободы.

Это то, чего ищет всякое искусство.

Взглянем на наших собственных детей. Они куда свободнее нас, поскольку находятся в неустанных творческих поисках. Отсутствие жизненного опыта у них компенсируется невероятным воображением.

Однако превращение во взрослых заставит их задуматься о том, как отразить или выразить реальное, видимое, а не только воображаемое. Как нарисовать или вылепить то или это. Тут и происходит ломка.

Когда мы были маленькими, звуки и линии органично связывались в нас через ритм. Если бы мы двигались дальше по этому пути, то дошли бы и до отражения реальности. Но не общей. А своей собственной.

Бессмысленное требование научиться рисовать, похоже, привело многих к неверию в свои силы. Вернемся к тому моменту, когда мы стали связывать изобразительную деятельность с умением копировать жизнь.

Начнем с простых упражнений. Через каляки-маляки, которые есть не что иное, как метод анализа простых форм (дети с этого начинают!), мы попадем в мир искусства. Оно, как и мы, в вечных поисках. Только подумайте, что бы стало с Рембрандтом, если бы ему показали картину Клее! Для нас они классики — оба. Мы не знаем, как будет развиваться искусство в эпоху компьютеризации, когда реальность строится в виртуальном мире. Но какие бы трансформации ни переживала форма, ее строительным материалом есть и будет божественная материя.

Как же образуется форма?

Некоторые вещи придется просто копировать — чтобы понять, как они образуются. Это как стихи наизусть заучивать.

Очень важно выполнять задания. Отнеситесь к этому как к послушанию, не ждите немедленного результата, просто выполняйте задания. У кого туго со временем — обращайтесь ко мне, дам взаймы без процентов.

Не предлагаю вам ничего, что вы не могли бы сделать.

Все случится само по себе.

Со взрослыми я впервые начала заниматься в иерусалимском Музее Израиля. Это были, правда, весьма специфические взрослые, умственно отсталые и душевнобольные. Они были не способны осмыслить никакой опыт и этим отличались от нас, автоматически причисляемых к категории нормальных.

К счастью, я не психолог по образованию, с меня никто не требует дефиниций. Какими бы мы ни были, мы плачем, когда нам больно, смеемся, когда смешно, грустим, когда грустно. Однако бывает, мы вдруг мрачнеем, когда все веселятся, или слезы не пророним, когда больно. Почему? Не знаю. Но причина наверняка есть, за каждым таким случаем что-то стоит.

Искусство выявляет состояние души. Терапия искусством не устраняет причин, но своим воздействием на иррациональное помогает справиться с теми глубинными явлениями, которые не формулируются в словах. Невыразимые состояния находят разрешение в красках и формах. Творчество высвобождает из-под спуда не только грусть и печаль — оно дает выход радости. Радости бытия, радости быть тем, кто ты есть.

Моим больным ученикам нравилось рисовать и лепить вместе, нравилось повторять то, что у них получалось, нравилось, когда их за это хвалили, нравилось пить на переменке чай с печеньем, нравилось устраивать спектакли по праздникам. Их любовь была безграничной — почти все хотели на мне жениться, и мужчины и женщины, каждый норовил меня поцеловать или обнять (а объятия у них очень крепкие). Так же бурно они расстраивались, если что-то у них не выходило. Обижались, если не оказывалось под рукой того, что им в этот момент нужно, плакали, если не скатывался шарик…

Однажды двадцатилетний олигофрен Дуду спросил у меня:

— Ты постриглась?

Я поймала его взгляд: он смотрел мне на грудь, туда, где обычно был прицеплен беджик Музея Израиля — фотография с именем, и на этой фотографии у меня были длинные волосы.

— Да.

— Зачем ты это носишь? — спросил он.

— Чтобы знать, что я — это я.

Он подпрыгнул на месте, замахал руками:

— Я тоже хочу знать, что я — это я!

Я предложила ему нарисовать себя, принесла из учительской пластиковые рамки для беджей, он сам написал «Дуду», мы вложили его «фотографию» с подписью в рамку и прицепили на грудь.

Конечно же, всем захотелось ощутить: я — это я. Пришлось каждому дать по картонке. Все быстро нарисовали себя и написали свое имя. Понятно, что реализмом тут и не пахло. И все же эти оформленные кружочки и закорючки выглядели как настоящее удостоверение личности, и мои пациенты, нацепив «себя» на грудь, ринулись на выход, к автобусу. Воспитательницы остановили их: снять немедленно, мы едем в городском транспорте! Однако уговоры не подействовали. Пришлось мне ехать вместе с ними, с музейным беджем на груди.

В автобусе было весело. Уставшие после рабочего дня люди улыбались нам, а может, в глубине души и завидовали — ведь не всем относящим себя к категории нормальных дано знание: я — это я.

Эта история меня не отпускает. Впервые она появилась в книге «Преодолеть страх, или Искусствотерапия», потом затесалась в предисловие к новому изданию «Освободите слона», теперь угодила и сюда. Не про меня ли рассказ о маленьком старичке в большой компании?

Эммануэль, попечитель группы, с которой я занималась, хотел, чтобы слабоумные были признаны художниками и чтобы я работала с ними без всяких скидок. Помню, мы сидели с ним на солнышке, все было так красиво вокруг — скульптуры Ботеро, детские лазалки, музей свитков Торы — белая луковица, омываемая водой, — и не хотелось спорить. Эммануэль же гнул свою линию:

— Дала бы им копировать Ван Гога, как прежняя учительница…

— Но они же от нее убежали!

— Да. Тебя они любят. И ты, если бы захотела, смогла бы сделать из них художников. Организовать выставку, выпустить каталог. Деньги я бы достал. В Европе есть целый музей искусства сумасшедших…

Чтобы сменить тему, я решила рассказать ему смешную историю про того же Дуду. Он вбежал в класс возбужденный и сказал, что завтра не придет. В чем дело? Оказывается, сторож спросил, есть ли у него оружие. А Дуду ответил: мол, зачем ему оружие, ведь он пришел на кружок искусства! И кто здесь сумасшедший?!

— Вот видишь, — рассмеялся Эммануэль, — ты сама себе все время противоречишь. Дуду — художник, а ты его не учишь.

— Он не художник! Просто раньше ему все надоедало за пять минут, а теперь он может рисовать картину полчаса. Он способен концентрировать внимание. И это грандиозный успех.

— Мы говорим с тобой на разных языках, — сказал Эммануэль.

И он был прав.

Я собиралась в Москву и рассказала об этом своей израильской подруге Вики.

Мы познакомились с ней во время отборочного тура: известный пражский режиссер ставил спектакль по моей пьесе про терезинское кабаре и проводил мастер-класс в Иерусалиме. Смуглая красавица в голубом платье в белый горох вышла на сцену босая, с веревкой, обмотанной вокруг длинной шеи, и спела песню, которую сочинила в ожидании очереди. Режиссер был потрясен не только голосом (слов он не понял), но и невероятным артистизмом девушки. Он выбрал ее, однозначно. Однако, вернувшись в Прагу, он надумал сделать кабаре марионеток, и израильские актеры ему уже не понадобились.

Вскоре на нашем пути возникла немецкая режиссерша, которую потрясла история про лагерное кабаре. Не вышло с театром — что ж, будет документальный фильм. Я была сценаристом и сорежиссером, а Вики — исполнительницей песен, ноты которых она якобы нашла в архиве и с тех пор ездит по всему миру в поисках информации об их авторе. Мы скрыли от режиссерши, что Вики не знает нот. Да та бы и не поверила — как же тогда Вики поет с симфоническим оркестром? Очень просто: она запоминает свою партию, а на сцене делает вид, что поет по нотам.

Во время съемок в Чехии мы с Вики жили в двухместном номере и по вечерам выдумывали разные истории, но в сценарий они не поместились. Мы ездили вместе на презентацию нашего фильма в Париж и Берлин, и везде у нас случались невероятные приключения.

— Как же ты поедешь без меня в Москву, что ты там собираешься делать? — спросила меня Вики.

Я объяснила: заниматься с учителями и воспитателями в Сахаровском центре.

— Чем?

— Не знаю пока.

Вики сказала, что она тоже едет в Москву — заниматься со мной не знаю чем.

— Но как же с визой, с билетами?

Не проблема. Она обратится в министерство иностранных дел, скажет, что едет давать концерт в Сахаровском центре. Сахаров… Откуда ей знакомо это имя? «Сады Сахарова»! Эту надпись видит каждый въезжающий в Иерусалим. Большущие буквы выбиты на отшлифованном участке камня на четырех языках, включая русский. А если Сахарова окажется мало, есть запасной козырь — Далай-лама. Вики недавно пела в Индии по его личному приглашению. Все вместе должно сработать.

Сработало. Вики прилетела в Москву.

Первое, что мы сделали, — отправились к детям с нестандартным поведением (именно такими занимается учебное заведение, в которое я ее привезла).

— Заики тут есть? — спросила Вики.

Она заикается. Когда поет — не заикается, когда говорит — заикается.

Заики были.

— Тогда я им расскажу про свое детство, а ты переводи.

И она стала рассказывать о том, как над ней, маленькой, издевались, как ни у кого не хватало терпения ее выслушать и как она от этого страдала. Пока в один прекрасный день не начала петь. Пела — и не заикалась! Обидчики, услышав, как она поет, просили у нее прощения.

За полчаса Вики превратила зал в хор, тамошние заики потеряли голову от счастья, они пели — и не заикались. И те, кто над ними подтрунивал, попросили у них прощения.

По дороге Вики расспрашивает о Сахаровском центре. Сколько там человек, что я с ними собираюсь делать? Кто будет на семинаре? Знаю ли я этих людей?

— Только по анкетам. Да и то не всех. Будет учительница рисования из Грозного, там сейчас идет война. Вот я и думаю о заданиях на контрасты. Фридл в Терезине часто давала упражнения на эту тему. В экстремальных ситуациях важно определиться, что да, что нет, что свет, что тьма. Тут не до сложносочиненных композиций…

— Ладно, я все равно ничего не запомню, — говорит Вики. — На каком языке говорить? По-английски, на иврите?

— На любом. Тебя все поймут.

Перед работой с детьми мне всегда нужно полчаса пройтись в полном бездумье. Наверно, это своего рода медитация, ведь занятие начинается с того момента, как входишь в класс. Если я заранее знаю, что буду делать, я этого никогда не сделаю. И когда нужно будет воплотить задуманное, я уже так устану от желания достичь поставленной цели, что и сама цель, и движение к ней обесценятся — ведь я уже все проиграла в уме. Незнание интригует.

Зачем люди записались на этот семинар? Их чаяния изложены в анкетах. Нужны методики по работе с аутистами, слепоглухонемыми, даунами, детьми в стрессовой ситуации, детьми из спец-изоляторов и спец-интернатов, детьми, больными раком, детьми-сиротами, детьми, усыновленными из домов ребенка…

Двадцать пять вымотанных жизнью людей разного возраста выстроились по периметру. От них веет усталостью. Какие методики!

— Линшом, линшом амок! — говорит Вики, что на иврите значит «дышать, глубоко дышать», — и затягивает в тишине песню без слов.

Мы рисуем в воздухе круги: вдох — руки вверх, выдох — руки вниз, дуем на воображаемую свечу, которую будто бы держим на расстоянии вытянутой руки. Вики стучит кулаком под ключицами, ее голос начинает вибрировать, все повторяют за ней. Вибрация нарастает, мы попадаем в резонанс. Вики опускает руку, голоса стихают. Она начинает зевать, и все за ней. Мы зеваем и зеваем, все глубже и глубже, разводя руки в стороны и открывая грудную клетку.

Позевали, закрыли глаза. Попробуем ходить по прямой — от стены до стены, но так, чтобы не задеть друг друга. Оказывается, это нелегко. Но весело. Другой ритм.

Открываем глаза, рассаживаемся вдоль стен на матах, смотрим друг на друга и улыбаемся. Изменилось общее состояние — вот что случилось.

Последнюю фразу я произношу вслух. И все кивают. Да, так и есть.

Пока еще не пора разговаривать, нужна другая энергия. Деятельная. Расстелить рулонную бумагу, достать уголь. Во время подготовки начинается общение: просят — дай мне скотч, придержи бумагу, спрашивают — какое расстояние должно быть между раскатанными полосами бумаги, как садиться — лицом друг к другу или еще как-то. А я приглядываюсь.

Наверно, это Хава из Чечни. Стройная, высокая, в белом свитере, открывающем шею и плечи. У нее «нервная кожа», она кожей чувствует. Лицо красное, на шее красные пятна.

— Хава!

Она оборачивается.

Тяжело ей приходится. В такое время работать с детьми в Грозном… Я подсаживаюсь к ней.

Попробуем выполнить упражнения, которые помогали детям в концлагере внутренне собраться.

— Звук и линия. Вики будет петь, а вы вместе с ней рисовать. Приготовились. Движение руки должно повторять движение звука. Закройте глаза. — И к Вики: — Ташир шаблюль! — Спой улитку!

Не открывая рта, она заводит круговые звуки. Голос нарастает, линия усиливается, голос поднимается вверх по спирали, вдох, с нажимом, выдох, отпустить руку…

— Посмотрите, что вышло?

— Улитка, — говорит Хава.

Она выглядит более спокойной, краснота с лица ушла, но на шее еще есть пятна.

— Вики, спой, пожалуйста, прерывистые линии!

Вики поет. Все рисуют.

Те, кто никогда в жизни не нарисовал ни одной абстрактной композиции, на глазах превращаются в Кандинских. Никто не спрашивает, что это у них нарисовано, люди отдались музыке.

Если бы кто-то посторонний вошел к нам в класс, подумал бы, что здесь происходит сеанс гипноза. Голос Вики способен рисовать и живописать. Но самое главное — Вики чувствует людей на той глубине, где не нужны слова.

Бумага закончилась. Мы ходим и смотрим, у кого что получилось.

Круги, спирали, знаки бесконечности — их можно пропеть. И мы поем. И снова каскад упражнений, без передышки. Джазовая импровизация.

Сделать паузу? Нет. Сменить материал. Перемена материала — это тот же перерыв. Лепка. Спирали, круги, абстрактные композиции — мы переводим их в объем. Кто-то хочет делать это в глине, кто-то в одноцветном пластилине. Лепка сбавляет скорость, в ней задействована не вся рука, с плечом и предплечьем, а мелкая моторика, во время лепки люди начинают болтать. Дать им поболтать? Нет. Включить Вики. Она может и лепить, и петь, у нее великолепная концентрация.

Вики поет нам потрясающую цыганскую песню на ладино, это меняет настроение, движения становятся упругими, а главное, мы не теряем драгоценную энергию, которую могли бы растратить на слова.

— А теперь то, что слепили, превратите в коллаж.

Все по-деловому раскладывают на полу наборы цветной бумаги, клей, ножницы, всматриваются в то, что слепили. Как же это сделать? Ну как — подобрать цвета, формы… А, тогда понятно! Неужели понятно?

Коллажи заняли еще полчаса. Теперь диктанты, расстилаем рулонную бумагу, берем уголь. Возвращаемся к звукам и линиям. Звук скорого поезда и мельничного колеса, шум прибоя… Поем и рисуем, синхронно. Рука останавливается, как только пропадает звучание.

Теперь возьмем пастель и обратимся к мелодии. Она многоцветна, в отличие от простых звуков.

Хава запевает. Она сидит на коленях, поджав под себя пятки, и поет. Она не может петь и рисовать разом. А Мария, мадоннистая мать огромного семейства (четверо своих и шестеро приемных), может делать и то и другое одновременно.

Является пожилая женщина, корреспондентка «Семьи и школы». Я предложила ей влиться в нашу компанию. Невозможно ведь заниматься и отвечать на вопросы. Она согласилась. В конце урока она прошептала мне на ухо:

— Правда, я здорово леплю?

Потом по нашу душу явился еще один репортер, высокий худой мужчина в очках с толстыми линзами. Сказал, что понаблюдает. Но наблюдал недолго. Вскоре я увидела его сидящим на корточках и рисующим корабль в море, а часом позже — радостно танцующим около своего рисунка!

Обеденный перерыв в саду. Сок, плюшки, ватрушки — и жуткие рассказы. О том, что действительно происходит здесь с детьми, о тысячах беспризорных, о детдомовцах, достигших совершеннолетия и оставшихся без жилплощади. По закону она им положена, да на всех не напасешься. Что делать? Есть патент. Выпускников провоцируют на хулиганские выходки с тем, чтобы сдать их в дурдом и тем самым снять с себя ответственность за обеспечение жильем. У Николая, работающего с трудными подростками, дома живет беглец. Он сбежал из дурдома без протеза, на одной ноге доскакал до станции… И ведь совершенно нормальный парень! Николай теперь ищет кого-то, кто может мальчику бесплатно поставить новый протез. Или заплатить за работу. У Николая на это средств нет. Впрочем, о средствах можно было бы и не говорить. На нем старомодный костюм с чужого плеча, видно, одолженный для представительности, сношенные мокасины…

Кстати, о тяготах жизни речь шла только в первый день, во второй все будто бы (или впрямь) о них забыли. В свое время мы тоже пытались просвещать иностранцев, а они, вместо того чтобы передать на Запад информацию о происходящем, приносили нам поношенные свитера и щипчики для снятия заусениц. Бедным все пригодится!

Николай с беглецом приезжали ко мне в Химки — нужно было оценить глубину педагогической запущенности этого беглеца, ведь не мог же он остаться на иждивении Николая, который, как потом выяснилось, тоже был из Грозного и в Москве скитался по знакомым правозащитникам, а сироту поселил на квартире у одного из них. Запущенность была основательной, но схватывал парнишка быстро, и мы решили, что, если правозащитники позанимаются с ним пару месяцев, он сможет поступить в кулинарный техникум и получить общежитие. Так, собственно, и вышло. А деньги на протез собрал светлой памяти отец Георгий Чистяков.

Некоторые из семинаристов стали моими близкими друзьями. Приезжая в Москву, я занимаюсь с педагогами, работающими в их учебных или лечебных заведениях. Так что ни один семинар не заканчивается после отвальной.

С палатками, спальниками, кастрюлями, баками, поварешками и прочими художественными принадлежностями быта мы загрузились в автобус. Полный автобус педагогов, работающих с аутистами, олигофренами, даунами, дэцепэшниками, шизофрениками, слепоглухонемыми, онкологическими больными, выруливает на Окружную. Мы с Таней устроились на предпоследнем сиденье. Она тихонькая, вся в сером, да еще и в косыночке. Тихая-тихая, а подбить умеет! Сначала по ее просьбе я провела семинар для педагогов детских садов (в одном из них она работает логопедом), а теперь еду на Валдай. Мы познакомились на Сахаровском семинаре. С тех пор как ни приеду в Москву, нахожусь у нее в послушании.

Таня верующая, как почти все в этом автобусе, — дети педагогов все с крестиками на груди. На мне ни креста, ни звезды Давида. Как-то Таня спросила меня, неужели при такой работе я не верю в Бога. Я сослалась на профессора Эфроимсона — он хоть и был атеистом, помогал всем, кому мог. И на то, что живу в Иерусалиме. Прозвучало неубедительно.

Маленький мальчик рвется к водителю — рулить, мама его не пускает.

— Иди ко мне, будем отсюда рулить.

Мальчик подходит:

— Где руль?

— Сейчас будет.

Скручиваю газету в баранку, сажаю его на колени — едем.

— Крути быстрей.

Он крутит — мы едем быстрей.

— Два водителя в одном автобусе, — говорит мальчик. — А самолет сделать можешь?

Первая остановка. Все выходят из автобуса. Небо сгустилось — к грозе. Но перекусить успеем. Бетонные столы и лавки. Украсть невозможно.

Где это было? До Твери, после Твери? Я не запоминаю дорог.

Танина новая знакомая, яркая блондинка с красными ногтями, забивает место. Крестик с брильянтиком на тоненькой золотой цепочке. Похоже, неофитка, которую Таня приобщает к добрым делам. Точно. Она работает с детьми в отстойнике.

— Что за отстойник?

— Там содержатся дети, чьи родители под следствием, но еще не осуждены. Я туда хожу на добровольных началах.

— У нее муж — бизнесмен, — объясняет Таня, — хочет, чтоб Катя баклуши била. Увидишь еще, как она рисует и как ее любят дети!

— Елена Григорьевна, угощайтесь! — женщина с темными курчавыми волосами (типично семитская внешность, и тоже с крестиком) подносит персики. — Я вообще-то тут чужая. Прочла ваши книги и напросилась в поездку. У меня непростой случай, — показала она на стоящего поодаль юношу. — Вы о таких писали…

«Случай» приблизился к нам.

— Толя, это Елена Григорьевна, мы едем к ней на семинар.

— А руль она мне сделает? Я хочу руль!

В автобусе мы поменялись местами — Таня уступила место Толе, а сама села рядом с его мамой. Маленький мальчик, которому я сделала руль, вертелся около нас с Толей. «Российская газета» уже была свернута в большую баранку, так что теперь у нас было два руля — от игрушечного автобуса и от почти что настоящего. Толя посадил ребенка себе на колени, и они рулили вместе — шумно, но миролюбиво. То, что Толя время от времени странно дергает головой, ребенка не смущало. Дети спокойно относятся к такого рода отклонениям.

Разразилась гроза. Автобус плыл по водам.

— Рули быстрей, — волновался малыш, — а не то застрянем посередь чиста поля…

Толя рулил быстро. Баранка доживала последние секунды. Таня подкинула мне «Труд», и мы совместными усилиями сделали новый руль — прочнее прежнего.

Хляби раздвинулись, блеснуло солнце.

Валдай. Густой лес. Мириады меленьких мошек, как капельный душ, взбалтывают воздух, и он дрожит перед глазами. В ушах стоит зуд, в носу щекочет. Машу руками, как мельница, — нет, этого не выдержу.

Из кустов на нас надвигается огромный человек, движениями напоминающий заводного медведя, за ним женщина, кричит:

— Петя, Петя, иди ко мне!

Еще один больной, лет тридцати. Толя бросается к нему, они обнимаются и падают в траву.

Оказывается, где-то в глубине леса обитают летом социально опасные больные, они живут в деревянном домике со своими мамами под присмотром воспитательниц и медперсонала. К нам они ходить не будут.

Наш дом на вырубке, в нем мы будем заниматься и трапезничать, около него и разобьем палатки. Спать я буду в доме, мне дадут спальник. Или даже два. Дом еще холодный.

Все что-то носят из автобуса в помещение, а я стою где стояла, сражаюсь с мошками. Уже не понять, кусают они меня или это нервный зуд.

Таня отводит меня в дом, опрыскивает аэрозолем.

— Адаптируйся, — говорит она и уходит за очередной порцией вещей.

Места много, заниматься есть где. Но этот зуд… Я вся распухла, нёбо, горло… Может, уехать этим же автобусом в Москву?

Таня втаскивает в комнату тяжеленный мешок.

— Материалы для занятий! Есть еще один. Все в комнату сложим, а вечерком рассортируем. Рулонная бумага, все как ты просила.

Чтобы не мозолить всем глаза, я сажусь на пол в углу пустой комнаты, где буду спать, и достаю книжку Евфросинии Керсновской «Сколько стоит человек». Второй том, про побег из лагеря. Страница 167. «Упрямством можно многого добиться: можно победить голод, усталость, страх… Повернувшись лицом к месяцу, я тяжело дышала, открывая рот, и единственной мыслью, оставшейся у меня в голове, была безмолвная молитва: «Хоть бы месяц еще немного не заходил»…»

Мне стало стыдно. Я закрыла книжку и вышла на крыльцо. Молодая женщина в декольтированном платье без рукавов улыбнулась мне. Нет ли у меня опыта работы со слепыми? Она учит их ориентироваться на местности. Хотелось бы узнать, как с ними заниматься искусством. Только лепкой? Или можно попробовать и рисование?

Я смотрела на нее во все глаза — неужели ей не холодно? Неужели ее не донимают проклятые насекомые?

Потом подошла уже знакомая мне Даша. Она работает с даунами и с детьми, которым пересаживают костный мозг. Это она мне рассказывала про кукольный спектакль, который устраивала с даунятами, про то, что им больше всего было жаль Бабу-ягу. Потому что ее никто не любит.

А вот и Коля — маленький, борода клинышком, ноги враскоряку. Тот самый Коля, что показывал мне свечи для детей, больных раком.

— Ручки у них слабые, а воск этот специальный, мягонький, приятно в руках держать, а еще они любят смотреть на пламя.

Коля привез на Валдай взрослую дочку, она очень любит рисовать.

Стало тепло на душе. В конце концов, переживу ночь с Керсновской, утром выпью кофе, ничего мне не сделается. Не сахарная.

Таня принесла мне что-то против аллергии.

— Комары тебя любят, — сказала она. — Выпей таблетку, станет полегче.

Ночью, замерзая на полу в спальнике (предлагали еще одно одеяло, сдуру отказалась), отбиваясь от комаров, я с фонариком, как в свое время в интернате, дочитывала второй том. «Много сотен верст исходила я, потеряв уже всякую надежду где-нибудь прижиться. Я видела феноменальную по своему плодородию землю со слоем чернозема в несколько аршин и людей, питающихся пареной крапивой, чуть сдобренной молоком. Я видела бескрайние степи, в которых пропадала неиспользованная трава, и худых коров, пасущихся на привязи возле огородов. Всему я искала объяснение…»

Светало. Послышались шаги — это Толя. Он пришел бриться. Рядом с моей комнатой был туалет и умывальник.

— Вам холодно? Вы не спите.

— Я книжку читаю. Ты умеешь читать?

— Нет. Не хочу быть мужчиной. Волосы везде. Хочу быть мальчиком с кудрями, хочу рулить.

Топот не прекращался. Дети бегали в туалет, умываться. Уже не уснуть. Начинается семинар, а я совсем никудышная. Душа нет, одежда мятая — отвыкла я от такой жизни.

Пришли дежурные по кухне:

— С добрым утром! Как спалось?

Я встала, убрала Керсновскую в рюкзак и вышла искать палатку Тани и Ани. Но искать не пришлось. Таня и Аня, свеженькие, выспавшиеся, шли мне навстречу.

— Прогуляемся до озера?

— А кофе у вас нет?

— Для тебя у нас все есть, — сказала Таня.

Она сбегала за термосом. В нем был ненавистный цикорий. Но Таня так радовалась, что у нее все для меня есть, — пришлось пить.

Озеро красивое, как на открытках. Вот только вода ледяная. А что делать? Как-то надо вымыться после ночи. Разделась, запрыгнула в воду. Мамочки! Полотенца нет!

— Для тебя у нас все есть! — Таня держит полотенце наготове. Растерла меня докрасна.

На завтрак давали овсяную кашу. С детства ее не ем. Таня принесла мне бутерброд с сыром, яйцо и жиденький чаек — очередное воспоминание об интернате.

Мы начали с глины. Детей забрал дежурный на прогулку, а мы, сидя за убранными после завтрака столами, лепили. Любимая тема — мы лепим, что мы лепим… Как нам стало хорошо!

Толя тоже участвовал — он же взрослый! Его я взяла на себя, чтобы Аня могла «оттянуться». Она приехала сюда, будучи на грани душевного срыва. Месяц тому назад она похоронила мать. Толя был привязан к бабушке, и ее смерть (не неожиданная, после долгой болезни) вызвала тяжелую агрессию. Никакие таблетки не помогали. В это время Аня прочла мою книгу «Преодолеть страх, или Искусствотерапия», а вскоре кто-то сказал ей, что я приезжаю в Москву и еду с группой на Валдай.

Толя устал от глины, и, пока продолжалась лепка, мы пошли с ним в соседний зал развешивать веревки для следующего занятия. Это занятие пришлось ему по душе. Я заметила, что он любит быть полезным, любит помогать, и сделала его своим «ассистентом по трудностям». Все дни семинара Толя был рядом. И случилось внеплановое чудо — он научился писать слова.

А было это так. На второй день мы превратили мою комнату в «Весь мир». Живописные работы висели на прищепках в центре комнаты, наши портреты углем заняли стенку почета, скульптуры тоже нашли свое место, а вот пол оставался пустым. Из похода дети нанесли всяких коряг, веток и прочих прелестей, и мы провели реки, разбили озера, наполнили их рыбами и водорослями.

— Как перейти? — спрашивает Толя.

— Мост надо строить, — говорю.

— Не могу.

— Тогда надо написать «река». И что мост будет. Чтобы не утонули.

— А каким цветом?

— Выбери.

Побежал за гуашью, принес три краски — красную, синюю и желтую.

— Красный — это мост красный.

— Пиши «мост».

— А как писать?

— Так и пиши: м-о-с-т.

— Написал!!! Правильно?

— Правильно.

«Р-е-к-а» синяя. Вышло!

— А что будет желтым?

— Светофор!!!

— В светофоре нет синего.

Толя умчался. Принес зеленую краску.

— Пиши «светофор».

— Зеленым?

— Давай зеленым, раз принес.

— А желтый куда?

Толя обеспокоен. Дергает плечами, крутит головой. Сбила я его с толку зеленой краской.

— Пиши «светофор» желтым. Зеленый — это трава.

— Зеленый — это трава, — в светофоре трава? Т-р-а-в-а… — машет он руками и припрыгивает.

На счастье, в комнату влетают дети. «Мост», «река», — читают они корявые надписи.

— A-а, строить мост через реку?

— Да, — отвечает Толя, — я это для вас написал. А «светофор» не успел.

— Успеешь, пока мы мост построим…

Толя налил зеленой краски на картон — лучше будет видно, — макал в нее кисть и, проговаривая каждый звук, писал букву за буквой. Моя помощь больше ему не требовалась.

В это время взрослые «лепили» из газет гигантских бабочек, кузнечиков и стрекоз.

Коля-педагог, отведя меня в сторону, спросил:

— Если на лист просится одна чернота — не бояться, выплескивать?

— Выплескивать!

— Тогда, с вашего позволения, я пойду рисовать на улицу, чтобы дочка этого срама не видела.

Потом он сказал мне: стало легче, спасибо.

Кому спасибо?

В один из дней Аня с Толей и еще одна воспитательница увели детей на озеро, и мы, взрослые, остались совсем одни. Наконец-то пришло время выговориться. Коля изображал нам своего подопечного аутиста, как тот, спрятавшись за умывальник, ест мыло. Отберешь — будет биться в припадке. И ничего не помогает, ничего! Другая девушка рассказывала о дочери-аутистке, которую она сюда не взяла. Та ходит на четвереньках и мяучит, и так целый день. Рассказывая это, она сама встала на четвереньки и принялась мяукать. Дочка-кошка раздирает когтями материнскую душу. Как тут помочь?

Любая передышка — это помощь. Дрессировщику (а сейчас мама дочки-кошки играет именно эту роль) необходимо бесстрашие. Иначе тигр разорвет его на части. Дрессировщик не живет с тигром в одной клетке. Он наполняется силой и отвагой за пределами вольера. Вот и матери дочки-кошки надо как можно чаще выбираться на свободу. Как только ее отпустит страх, она перестанет ощущать себя дрессировщиком, и дочка перестанет быть тигром.

Время, насыщенное свободным творчеством, лечит, оно другого наполнения, другого качества.

Не помню, кто это сказал, скорее всего Таня. Она у нас философ.

По вечерам, уложив детей, взрослые собирались у костра. «Выхожу один я на дорогу», — запевала Аня. Лермонтовские слова звучали как плач.

Наутро — джаз-сейшн. Перебить ночное настроение.

Ищем голоса. Где живет голос? Во рту? В груди? А есть ли голоса у предметов?

Дети спорят:

— Кастрюли не разговаривают…

— А ты стукни ложкой!

— Если стукнуть, любой заговорит.

— Они говорят не словами, а звуками.

— Тогда это не разговор.

— А что?

— Музыка.

— Харабурда, а не музыка.

Я принесла из кухни три кастрюли, усадила за них детей.

— Первая кастрюля — говори!

Бумс-бумс.

— Вторая — отвечай!

Бумс-бумс.

— А теперь хором.

Оглушительное бумс-бумс.

— А если не руками по ним колотить, а маленькой ложечкой?

Попробовали.

— А если одним пальчиком?

Пошли искать голоса предметов на кухню. Потом на улицу.

Железо грохочет, а дерево тихонько кряхтит.

Дала детям задание выбрать себе инструмент, на котором они будут играть. Нашли, сыграли. Понравилось. Давайте еще!

На эти «уроки музыки» меня сподобил сын Федя. Как-то мне в руки попала видеозапись, где он в каком-то пустом сарае играет на всем, что попадается под руку, — водосточной трубе, железяке, керамической плитке. И тут к воротам подбегает девочка лет семи, останавливается и смотрит во все глаза на Федю. Он оборачивается, и девочка скрывается из виду. Через какое-то время появляется снова — видно, любопытство пересилило страх, — на цыпочках подкрадывается к Феде. Тот намеренно ее не замечает, продолжая играть. Девочка берет в руки консервную банку и начинает отбивать ритм ладошкой. Федя подхватывает, и они играют в унисон. Сарай превращается в концертный зал.

После бурной разминки переходим к «тихому делу» — подготовке к спектаклю «Соломинка, уголек и боб». Эти три предмета легко сделать большущими.

Стеснительная дочка Даши ни за что не хотела появляться на сцене со своим бобом. Мы ее закрыли шторой, боб выступал, она за него говорила бобовым голосом.

Сказку попросили повторить на бис. И тут Дашина дочка осмелела и вышла из подполья.

После спектакля она меня подкараулила и говорит:

— Я такая счастливая, такая счастливая, что сейчас прямо расплачусь.

Я бы ни за что не призналась в том, что вот-вот расплачусь, хотя, глядя на девочку, еле сдерживала слезы.

Счастливые дни на Валдае подходили к концу.

В купе я оказалась одна, открыла наугад Керсновскую.

«Птица знает, куда ей лететь, зверь знает, как ему жить, а человек — «царь природы», умеющий мыслить и рассуждать, вынужден полагаться не на безошибочный инстинкт, а на свой зыбкий разум и горький опыт».

Семинар с группой московских студентов, изучающих еврейскую историю, был разбит на три этапа. Сначала я приехала к ним в зимний лагерь в Менделеево, на неделю. Мы начали с упражнений на контрасты, которые давала Фридл Дикер-Брандейс своим ученикам в Терезине, и через них вошли в тему добра и зла, света и тьмы. Дневники погибших мы развернули в пьесу, и их авторы стали для нас живыми людьми, которые влюблялись, решали мировые проблемы, раздумывали над режимом и существованием социума.

Мы даже сняли фильм, без монтажа. Самые шумные, самые амбициозные ребята, которые приехали на семинар оттянуться после сессии, отыграв свой кадр, ходили на цыпочках по коридору, чтобы не помешать съемкам очередной сцены. Мы взяли за основу нацистский пропагандистский фильм, снятый в сорок четвертом году в Терезинском гетто. Выбрали сцены. Всю ночь шли съемки, а в шесть утра мы пошли смотреть в зал наше кино. За всю ночь мы отсняли всего пять минут! Но эти пять минут перевернули наше сознание. Мы поняли, что способны понять уму непостижимое.

В конце концов мы устроили однодневную выставку в зале гостиницы «Космос», и студенты были не только дизайнерами и авторами текстов, но и гидами.

Второй мой приезд был подготовкой к летней поездке в Терезин. За два дня мы определились с темами исследований. «Дети», «Медицина», «Транспорт», «Театр», «История жизни одного человека» и т. д. Они получат доступ в архив, научатся работать с документами.

Терезин. Нас поселили в Магдебургских казармах, где во время войны располагалось еврейское начальство гетто, где в техническом отделе работали знаменитые художники, чьи работы теперь висят в музеях всего мира, и в самом Терезине, разумеется. В этом же здании находился так называемый транспортный отдел, в котором готовились списки на отправку в Освенцим. После московских семинаров студенты узнавали все улицы, они не знакомились, а удостоверялись в том, что да, здесь жил автор вот этого дневника, а здесь был детский дом, где жила Фридл, здесь она учила рисовать.

Все, что удалось собрать за день по теме, с фотографиями и видеосъемками, представлялось на суд публике, и после этого начиналось бурное обсуждение.

Рядом с нами жили студенты из Америки. У них была совсем другая программа. С утра до обеда они слушали лекции, которые им читали работники музея, через переводчиков. Они страшно завидовали «этим русским», которые целый день ходят по архивам, что-то пишут, фотографируют, рисуют.

Американцы попросили меня прочесть лекцию их студентам о Фридл и детских рисунках. Спросили, могу ли я оставить своих студентов на полтора часа. Разумеется, могу. А вот они ни на минуту не могут оставить своих — сбегут в соседний город пить пиво. Такое уже случалось дважды. А ваши не сбегают? Да нет, они же заняты!

Американские студенты приготовились рисовать крестики-нолики, но я предложила им диктант Фридл. Они растерялись. Рисовать? Да. Они стали рисовать и не могли остановиться. Потом мне было проще рассказывать им о Фридл, а им — понимать, что она делала с детьми и как это им помогало жить, пока они жили.

Этой историей я хочу проиллюстрировать не глупость американских педагогов — скорее, порочность такого метода преподавания конкретной темы.

Вместо того чтобы изучать то, что было здесь создано, — вчитываться в тексты, вслушиваться в музыку, всматриваться в рисунки и картины, — студентов загоняют в классы и пичкают общей информацией, которую они могли бы спокойно получить в интернете. А сам город! Если бы они прочли исследование заключенного Хуго Фридмана об архитектуре Терезина, они бы узнали, что казармы выкрашены совсем не в те цвета, что беседка у бывшего немецкого казино, а ныне ресторана, где они по вечерам пьют пиво, никогда не была застекленной и что лампочек, превративших эту очаровательную постройку в стиле рококо в новогоднюю елку, на ней уж точно не было. Как не вспомнить акцию украшательства гетто перед визитом Красного Креста в 1944 году! В 90-х годах власти бросились подновлять город в ожидании грядущего потока туристов. Рукописи Хуго Фридмана они не читали. А ведь она хранилась в том самом здании, которое вместо серого выкрасили в желтый цвет.

Его труд мы тоже изучали на московском семинаре. Денис, студент университета печати, начертил от руки огромный план города, и мы, читая рукопись вслух, отмечали «архитектурные достопримечательности» на плане.

С Денисом мы подружились. Человек-соло, он плохо переносил «коллективное творчество» и приходил ко мне в комнату советоваться. Как быть — он никого не хочет обижать, но при этом физически не может выносить дурацкие театральные идеи. Он готов станцевать Вилли Малера, но только не произносить вслух текстов.

— Конечно, они опять будут надо мной смеяться…

— Никто не будет смеяться. Тебе нужна музыка?

— Да, если можно, дайте мне записи терезинской музыки.

Получив от меня диски, он удалился репетировать.

Следует сказать, кто такой был Вилли Малер. Провинциальный журналист, который описал жизнь в Терезине по дням. Что он ел, на какие лекции ходил, какие спектакли видел, кого любил. А любил он свою невесту чешку Маженку, которая осталась дома, и девушку Труду, заключенную из Берлина. Что будет, когда кончится война? Он не сможет оставить Труду — и не сможет жить без Маженки. Труда его утешала: мы будем втроем. В результате Вилли погиб, Труда выжила. Дневники сохранила мать Вилли.

Как это станцевать?

Я по сей день помню этот танец. В нем жил Вилли Малер — страстный, жизнелюбивый, вечно голодный.

С Денисом мы не расстаемся. Работая над книжными проектами (он оформлял мой двухтомник в «НЛО», три тома в «Самокате», теперь вот эту книгу), мы продолжаем вести метафизические беседы о неосязаемых сущностях.

В Терезине Дениса не покидало ощущение присутствия тех людей, в жизнь которых мы вторгались, навещая пристанища духов и фотографируя уцелевшие «достопримечательности». Бывшее помещение библиотеки… здесь работал Хуго Фридман. Ганноверские казармы… здесь он жил до депортации в Освенцим. Познакомившись с человеком, который в свободное от работы время изучал архитектуру своей тюрьмы, мы читали вслух его рифмованное послание сыну, и в этих стенах оно звучало обращением к нам:

Не знаю, потащат ли на полосатой телеге больничной вместе с другими останки моей измученной плоти наружу, в редут шестнадцатый крепости краснокирпичной времен Йозефа, чтоб схоронить в ямине общей как бесценный хлам смерти. Или еще живого затолкают в товарный вагон, как живые мощи, и повезут к неведомой цели пространства чужого. Но ты, мой потомок, живешь в непопранном мире, и стенами гетто живое не сковано время, тобою не будет править чужак в комендантском мундире, ты смеешь быть человеком, свободным евреем.

Изучение истории через человека и его деяния мне кажется куда более гуманным, нежели массовое изъявление скорби с возжиганием факелов в день Катастрофы.

Еще в 1948 году чешский кинодокументалист и известный правозащитник Зденек Урбанек говорил об этом в предисловии к книге об убитом еврейском режиссере Густаве Шорше (1917–1945):

«Мы не умеем спрашивать мертвых и не слышим их. Мы боимся мертвых и потому обращаемся к памяти, а не к душам. И потому они молчат, они не могут жаловаться или лгать нам в лицо. Мириады душ подступают к нам, чтобы пробудить наш слух, а мы, по трусости, защищаемся от них памятниками, чтобы убить их вторично пафосом бесчувствия, чтобы они более не мечтали вернуться сюда. Мы закрываемся от них мемориалами, мы отдаем дань, чтобы забыть.

А они хотят говорить через нас, продолжать жить через нас. Им не нужны камни с надписями».

Ия Павлова, русская девушка, примкнувшая к еврейскому семинару, прислала мне письмо-размышление на тему Терезина.

«Главное, что я вынесла из поездки и что дало пищу для размышлений уже в Москве, — осознание одной важной вещи, которое произошло именно во время пребывания в Терезине. Как-то вечером я гуляла одна на мосту возле Малой крепости, еще не побывав внутри. Закрытые ворота и отсутствие людей спровоцировали во мне такую мысль: почему вообще у одного человека возникает желание уничтожать (и морально, и физически) другого? Как получается, что непохожесть на тебя порождает у тебя желание избавиться (ведь тогда надо убить весь мир!) или унизить, подчинить, поработить? Разве могут свободные, счастливые люди заниматься этим? И тут я буквально почувствовала: это отсутствие любви приводит к подобному уродству! Человеку необходима необусловленная, абсолютная любовь. Не та, при которой ему говорят: «Если ты будешь таким-то, мы тебя будем любить» или «Я тебя люблю, но ты не должен любить того-то и того-то», — это подделка, желание показать, продемонстрировать любовь и заботу себе и остальным, но не истинная любовь. Истинная ничего не требует и не ожидает взамен. Дай ее человеку, и невозможно будет заразить его какой бы то ни было идеей, возникшей в чьем-то лихорадочном мозгу! Он скажет: «Почему я должен это делать? Разрушать? С какой стати? Это абсурд!» Он просто не пойдет за Гитлером, Сталиным или Хуссейном, если они прикажут убивать. Только идеей можно отравить душу человека — и только любовь дает иммунитет от Идеи. Только любовь не признает авторитетов, ей наплевать на них, она самодостаточна и не нуждается в подпитках и доказательствах, она — само созидание. Для разрушения не остается места, если к человеку прикоснулись волшебной палочкой любви. Пишу и вспоминаю слова одного из педагогов Терезина о том, что если дать ребенку прекрасное, отрицательное будет выброшено как ненужный балласт.

Думаю, если бы я сначала ознакомилась с крепостью изнутри, ничего, кроме ужаса, мне бы на ум не пришло, а посмотрев на нее со стороны, я и ситуацию смогла оценить более глобально. Если приподняться над ней еще повыше, то приходит жалость к нацистам: жестокие от отсутствия добра, обделенные красотой, сыгравшие такую незавидную роль в спектакле жизни, в какой-то степени жертвы собственной слепоты.

Когда я приехала домой, я пошла дальше в своих размышлениях. Как же так, подумала я, не все здесь сходится: да, доброта преображает человека, дает ему защиту от идей, но ведь существует множество людей, которых не очень-то угощали любовью, но которые при этом не пойдут ни за каким знаменем. Значит, что-то еще влияет на человека, на его выбор. Отсутствие любви не означает автоматическое примыкание к какому-либо лагерю. Пока я не смогла понять, что же это за факторы, которые формируют человека, помимо отношения к нему окружающего мира. Он сам? А если он мал, а натиск силен? Или, может быть, даже маленькая толика любви на фоне общей озлобленности способна изменить человека, и если она ему попадается, то он хотя бы задумывается?

Вспоминаю свое детство и юность: собственный пример перед глазами. Ты не поверишь, но я мечтала об интернате, думала, там братство, никто не унижает, не издевается, не играет в подлые игры. И все-таки, пройдя через годы унижения, страха и одиночества, я всегда чувствовала категорическую невозможность причинить другому боль и желание подставить руки в защиту. Вспомнив об этом, мысленно я поделила мир на два полюса — черный и белый. Я подумала: наверное, те, кому изначально достался белый кусок, говорят себе: да, белое — это белое, мне с ним по пути, я буду идти этой дорогой и расширять ее. А те, кому достался мрак, могут либо застрять в нем, либо, наоборот, с ожесточением устремиться в светлую половину. Вот только в чем импульс? Где корни бунта? Тогда получается, что самая страшная область — серая. Она вроде бы и не резко отрицательная, вроде бы и менять что-то повода большого нет, но, похоже, именно до серой части труднее всего достучаться, а вот внушить ей что-либо — легче всего. Это та часть, которая не задает себе вопроса о правильности своих действий, она всегда все делает «как надо», как научили. Похоже, она самая подверженная стереотипам и влиянию извне. Но в любом случае за человеком всегда остается выбор, только бы вовремя увидеть, что он есть.

Неужели надо было поехать в Терезин, чтобы задуматься над этим?»

Ранним терезинским утром, когда мои студенты спали крепким сном, мне привиделся трюм корабля, в иллюминаторах вода-вода-вода, и всплывающие лица… История молодых евреев, которые в 1940 году пытались выбраться из Европы в Палестину. Корабль из металла, ярко освещен. На стенах рисунки, сделанные на плывущем корабле художником Бедей Майером и его младшим другом, тоже художником и тоже Бедей. Но не Майером, а Генделем. Корабль плывет под панамским флагом сквозь войну, и вот уже видны берега Хайфы… Но англичане не пускают корабль в порт. Переживших этот опаснейший круиз они силком пересаживают на другой корабль и отправляют в тюрьму на остров Маврикий, где оба Беди продолжают рисовать. В 1945-м младший кончает жизнь самоубийством, а старший доплывает до земли обетованной, где днем продает в магазине краски, а по ночам пишет ярчайшие полотна.

Картины — это уже второй зал. Темная комната. Освещено каждое полотно в отдельности. Мистерия, сновидение.

С 90-летним Бедей Майером меня свела судьба в Израиле в 1996 году. Тогда же я устроила его первую выставку в Иерусалимском театре. В 2003-м Бедя умер, оставив мне, почитательнице его таланта, свои картины. Он мечтал, что они попадут в Ходонин — чешский город, где он родился. Я написала в тамошний музей, но мне ответили отказом. Бедя был на Маврикии, а его старший родной брат, архитектор, в Терезине. Здесь он нарисовал свой автопортрет. И Бедю-то я нашла в Израиле именно благодаря этому рисунку.

В полседьмого утра я сидела в кабинете директора мемориала Терезин. Как он там оказался в такую рань? Не знаю. Я показала ему маленький каталог 1999 года и рассказала историю. В семь утра я вышла от него окрыленная. Он отдает в наше распоряжение оба выставочных зала Малой крепости Терезина. 2005 год. Решено.

Бедя вел кружок искусства в доме престарелых в Герцлии. Там он и жил с женой в маленькой уютной комнате.

Что дают старикам занятия искусством — не рукоделием, а именно искусством, — я поняла, посещая уроки Беди.

90-летний, он возвышался над 70-80-летними учениками как скала. Каким-то невероятным образом он возвращал их в детство, в ту пору, когда они жили кто в Марокко, кто в Сибири, кто в Берлине, к оркестровке цветов — яркое Марокко, блеклый Берлин… Я до сих пор вижу эти картины, развешанные по стенам класса, — помесь детства и старости, непосредственности и мудрости.

— Это не искусство, — говорил Бедя, — это раскрытие души.

В нашем возрасте дышать полной грудью — ни с чем не сравнимое удовольствие.

Как дирижер симфонического оркестра, он выходил на сцену последним. Оркестранты с кистями и красками наготове ждали взмаха его руки.

Свои картины Бедя держал в чулане, чтобы не смущать учеников. Последние работы на метровых холстах он рисовал ползком, пальцами.

— Стоять у мольберта и держать в руках кисть — в мои годы это непозволительная трата энергии!

Материализация видений приводит в экстаз.

За три месяца мы построили все, о чем я мечтала. Видения обрастали деревянными каркасами, покрывались стальными медными листами, пришурупливались друг к другу. Мы извели все шурупы в терезинском магазине и опустошали соседний, литомержицкий. Представляю, какой экстаз испытывает архитектор, когда видит спроектированное им здание, — когда-то и оно было видением.

Каждая новая выставка, а затем ее переезд и установка на новом месте — огромный, я бы сказала, ни с чем не сравнимый труд. Он приносит радость. Особенно последняя фаза, когда все фрагменты — актеры огромного шоу — занимают свои места, убирается строительный мусор — и ты видишь цельную вещь. Наверно, это можно отнести к рождению всего на свете — человека, книги, картины. Это сильное переживание.

Иерусалим. Суббота. Толстенький мальчик лет двенадцати, в кипе, и девочка лет шести идут куда-то вдвоем.

Куда они идут? К «Страшилищу», с горки кататься. А это километров пять отсюда.

— Мне надо худеть, — объяснил мальчик, — а ей — играть с детьми.

Он снял куртку, дал сестре бутылку с водой, — становилось жарко. Я слушала музыку в наушниках, они о чем-то говорили.

— Что ты слушаешь?

Мальчик очень добрый, это было видно по тому, как заботливо он обращался с сестренкой, с какой любовью смотрел на нее, как вел ее за ручку в довольно далекий поход — километра четыре, не меньше, да еще в гору.

— Французские песни.

— А у меня бабушка из Франции. Ты русская?

— Да.

— А почему ты слушаешь французские песни?

Забыв, что религиозным людям в субботу запрещено слушать музыку в плеере (там батарейки), я протянула ему наушники.

Мальчик отпрянул, сестричка осклабилась.

Вскоре она начала капризничать. Устала. Теперь мальчик нес сестричку на руках, вдобавок две куртки и маленькую сумочку. Хотя носить что-то в руках тоже запрещается законом.

— Ничего, надо худеть, — подбадривал он сам себя.

Сестричка захотела писать. Он поставил ее на землю и стал стягивать с нее колготки. Она покраснела и что-то шепнула ему на ухо. Я пошла вперед, думая, что девочка меня стесняется. Но они меня нагнали.

— Все в порядке?

— Не соглашается, только дома.

— Ты ее уговори. Она же намочит штанишки.

— Она не хочет, — повторил мальчик.

Он готов вернуться, так и не достигнув цели похода, лишь бы не навязывать свою волю другому, даже если этот другой — малютка сестра.

Зима, холодрыга. Химкинская больница, травматологическое отделение. Я сижу около папы. Ему сделали операцию на шейке бедра.

Звонит телефон. Незнакомый женский голос спрашивает, можно ли привести на консультацию ребенка. Не слушается никого. В детском саду сказали — переведут в спецотделение.

— В спецотделение?

— Да. Как неадекватного.

Что за ерунда, думаю, где она взяла мой телефон? Объясняю ей, что дежурю у больного отца в Химкинской больнице. Безвылазно. Единственная возможность показать ребенка — это здесь. Но везти его для этого…

— Если позволите, я сейчас его привезу. Это где травмы?

— Да.

— Как войдем, перезвоню.

Не прошло и часа, как они приехали. Хорошо, что я успела покормить папу, объяснила, что отлучусь всего на двадцать минут. Чтоб не беспокоился.

Спускаюсь в холл. Высокая женщина в пальто с пышным меховым воротником держит за руку насупленного мальчугана в ушанке, надвинутой по самые брови.

— Где бы нам присесть?

Почти все помещение занимают гардероб, аптека и стол с книгами. Их и бахилы продает гардеробщица с никакой внешностью. Лицо как сырое тесто. Именно она и нашла нам место — сдвинула книги в сторону и разрешила взять табуретки.

Суетливые приготовления непонятно к чему вконец смутили мальчика. Чтобы разрядить атмосферу, говорю:

— Дам-ка тебе трудное задание.

А он и головы не подымает, уткнулся глазами в стол.

— Ты как сюда приехал, на автобусе?

Кивает.

— Билеты при тебе?

Он посмотрел на меня с удивлением. Озорные глаза.

Мама порылась в сумочке и нашла билеты.

— Ручка есть?

И ручку нашла.

— Так ты готов выполнить очень трудное задание?

Кивает.

— Нарисуй точку.

Точку? Да это запросто.

— А теперь еще трудней. Нарисуй линию.

Нарисовал.

— А теперь еще трудней — нарисуй мамину сережку, только одну.

— Где рисовать-то? Бумаги нет.

Гардеробщица подсобила. Принесла листок в клетку, на обратной его стороне корявым почерком были нацарапаны требы за упокой. Но нам другая сторона не нужна. Мы за здравие. Пригляделся внимательно — нарисовал. Точно!

— А вторую?

— То же самое?

— Да.

Нарисовал то же самое.

— А на чем серьги висят?

— На ушах.

— А уши где?

— На голове.

— Ну это, наверное, нарисовать невозможно…

— Нарисую.

Нарисовал — замечательно!

— А что у мамы на ногах?

— Сапоги, с каблуками. Сейчас нарисую.

Залез под стол, чтобы посмотреть на сапоги повнимательней, вылез, перевернул лист и на свободном месте нарисовал сапог.

— Как вылитый, — восхищается мама.

— Ну все, — говорю, — до свидания. Спасибо тебе. Меня ждут.

— Коль, ты постой тут, около тетеньки, я сейчас… Сколько я вам должна? — шепчет мне на ухо.

— Нисколько.

— А что же с ним такое, с моим сыночком?

— Ничего. Отличный парень.

— Значит, по-вашему, он нормальный?

— Нормальный.

— А почему они говорят, что ненормальный?

— Хотите мне заплатить?

— Да.

— Назначаю плату.

— Какую? — бедная женщина аж побледнела.

— Не водите его к психологам, никого не слушайте. Меня в том числе. Вы же чувствуете своего ребенка. Он какой, по-вашему?

— Хороший. Добрый. А в саду никак.

— Значит, сад ему не подходит.

— Ой, ну спасибо вам, успокоили… Может, справочку дадите?

— А печать вам не нужна? — пошутила я, но она моей шутки не поняла. Видно, достали ее в детском саду.

— Пока, — помахала я с лестничного пролета мальчишке, — рисуй давай!

— Я тебе завтра внучку приведу, — донесся до меня голос гардеробщицы, — а то цельный день телевизор смотрит…

Как-то в юности меня потрясла женщина в белом плаще. Она шла по платформе, размахивая бутылкой кефира. И по сей день, если я думаю о свободе и независимости, я вижу эту женщину — как она идет легким размеренным шагом по платформе города Бреста и размахивает бутылкой.

Что было в ней? Легкость бытия. То, к чему я стремлюсь. Но какие непростые пути — двадцать пять лет заниматься наследием убитых художников, актеров, режиссеров, детей, философов… Какая тут легкость?!

А если посмотреть иначе? Эта работа дает мне веру в бессмертие. Утверждает в ней. А дальше все легко. Свобода.

Наткнулась на свою запись 1998 года — на удивление, весьма амбициозную. Она касалась выставки Фридл, к которой я тогда готовилась.

«Моя концепция — живая выставка. Живой опыт. Ощущение того, что все, что предстанет перед нами, никогда не существовало вместе, что это собрано и затем отобрано мной по мотивам, мне самой не всегда ясным. Не знаю, правилен ли мой выбор. Не у кого спросить, я не могу посоветоваться с автором.

Это представление истории Фридл, которая не замкнута сама в себе, она открыта, направлена вовне и должна касаться многих людей. Как золотые стрелы лучей в барочном алтаре.

Идея отданности. В мире сгущенного эгоцентризма, себялюбия, непродуктивной пустоты — это важно произнести. Через Фридл.

Синтез обрывочности. Не сумма документов, картин, писем, не суммарность, но синтез. Это относится к любому элементу проекта. Идея незримого присутствия Фридл в этом мире, ее растворенность в эпохе, ее говорение через и в конце концов проявление вовне, материализация в незаконченности, недоговоренности, в недооформленности.

Эти «не» — не из-за отсутствия внутренней цельности. Напротив. Идеальная сущность проявлена именно во фрагментарности. Оттого Фридл подвижна, витальна в любой работе. Она — сколок идеальной сущности.

Посему эта выставка не боится изменений, перестроек, сокращений и увеличений. Концепция проступания, проявления, выхода на сцену жизни не пострадает ни в каком случае. Статические формы здесь неприемлемы».

Что интересно — тогда я не знала, что выставка будет путешествовать пять лет и видоизменяться в шестнадцати совершенно разных музейных интерьерах.

Первый семинар в музее (назовем это практическим занятием) я провела со школьниками в иерусалимском мемориале Яд Вашем — по детским рисункам из Терезина. Это было двадцать лет тому назад, когда еще были живы те немногие, кто рисовал в Терезине. Представьте, что вы видите пожилую женщину, которая стоит у своего рисунка и рассказывает вам, как и почему она нарисовала свечу и корабль во тьме. Потом она переходит от рисунка к рисунку и рассказывает, как выглядела та или иная девочка. Она плачет, все плачут.

В Вене на выставке я решила построить программу для детей иначе. Дать им войти в этот мир не через воспоминания, а через предметы. Например, вот деревянный конструктор, созданный Фридл Дикер и Францем Зингером в их берлинском ателье. К нему нельзя прикасаться — он экспонат. Но вот вам палочки для насаживания бутербродов, колесики, пробки — можно придумать свои игрушки. Можно выбрать понравившийся рисунок и слепить его. Существует бесконечное количество возможностей ощутить что-то через взаимодействие с предметом. Этим мы занимались в Музее Израиля с детьми, этим же занялись и на венской выставке. Да, дети могут огорчиться, когда учитель в классе расскажет им на следующее утро, что случилось с Фридл и ее учениками. Но это уже совсем другой урок. Исподволь. Как движение по касательной.

Легкость. Почему мысли о ней вернули меня к Фридл? Куда делась женщина в белом плаще, размахивающая кефирной бутылкой?

Сейчас будет!

Без кефирной бутылки, в белой кофточке и белых брюках, но той же беспечной походкой она прошлась по кафельному полу нашей иерусалимской квартиры. Ассоль. Видно, ее родители были почитателями Александра Грина. Им зачитывалось не одно поколение. Но мне никогда не встречалась девочка с таким именем. Кафе — да. На Химкинском заливе. Красная будка, полная алкашей.

Я спросила, что ее привело ко мне, как она меня нашла.

— Легко, — ответила она.

А нашла она меня, поскольку я отвечала на вопросы родителей на сайте Лены Даниловой. Там значилось, что я живу в Израиле. Ассоль тоже здесь живет, только в Хайфе. И тоже много пишет у Даниловой.

Виртуальный мир. Сайты, блоги, порталы… Чего же хочет Ассоль?

Чтобы я занималась делом. Если соглашусь, она организует семинары для семей — родители вместе с детьми — в Хайфе и Тель-Авиве, где угодно. Легко.

Кстати сказать, наш форум «Мой канон» (http://forum.mykanon.com) — тоже дело рук Ассоли. Поначалу он был рассчитан на узкий круг единомышленников, но постепенно этот круг настолько расширился, что мы подумываем о создании виртуального лицея. Впрочем, боюсь, что при нашей бестолковости до этого дело не дойдет. Всякий статус обязывает, а мы, как кто-то сказал, скорее отвязанные, чем привязанные.

Я никогда не занималась с семьями. В Москве родители ждали в коридоре. В Иерусалиме — у входа в детское крыло Музея Израиля. Понятно, что после «свободного парения» родители заберут детей, и те не смогут объяснить им, что они делали и почему им от этого так хорошо.

Взяться за родителей? Отобрать их у детей, лишить их на время семинара взрослой ответственности? В присутствии детей я не могу превратить родителей в детей — а ведь это именно то, с чего начинается освобождение.

— Ладно, попробую. В первый день — одни родители, во второй — вместе.

— Как скажете, Леночка.

Как-то я попросила своего ученика сменить маленький формат бумаги на большой. Он был очень высокий, большерукий, а рисовал на клочочках.

— Ты хочешь, чтобы я сошел с ума?! — воскликнул он.

В первую секунду я не поняла его реакцию, но потом сообразила: малый формат позволяет ему держаться в рамках, вырисовывать детали. Будь он художником, он бы не боялся сойти с ума. Но он математик с философскими наклонностями, и рисование — его терапия. Рисует — и думает о своем.

А мне для занятий нужно много людей и большое пространство, где можно стать невидимкой. Где нет меня — есть лишь траектория моего движения.

Ассоль сняла зал в каком-то большом здании в центре города. Теперь я живу в Хайфе и все думаю, где же это было. Кафе у фонтанчика рядом с театром помню — там мы что-то ели в перерыве и шли от самого здания недолго. Хайфа в тот первый приезд показалась мне заграницей.

Людей собралось немного, невидимкой не станешь. Кого-то я знала по сайту Даниловой. С одной девушкой, приехавшей из Тель-Авива, нас связывала теплая дружба.

На занятиях был и муж Ассоли Игорь. Не князь Игорь, а царь Давид. Высокий, в белоснежных одеждах, он рисовал углем, вместо того чтобы играть на арфе. Как я потом узнала, он играет на фортепиано и гитаре — инструментах новой эпохи. Неравнодушный к поэзии и музыке, этот человек лепил из рисунков скульптуры, переводил их в коллажи, то есть выполнял всю программу. С царственным спокойствием выливал он яркие краски на палитру. Цвета были явно не те. Его цвета — цвета пустыни, охра, светлый песок… Но мы такими не запаслись.

Игорь оказался врачом.

«Каждый практикующий врач имеет склонность к искусству. Одна из причин этой склонности — желание немного отдохнуть, расслабиться, перевести дух, получить от жизни часть той самой энергии, которой он, врач, постоянно подпитывает ее и укрепляет. Методичность для него недостаточна — ему нужна некоторая иррациональность. Он любит музыку, театр, изобразительное искусство. Он творит и сам: пишет стихи, рисует, сочиняет музыку. Он вносит элемент искусства в науку и немного науки в искусство. Он возводит мосты понимания; протягивает дружескую руку представителям смежных профессий».

Так писал другой врач, Карел Фляйшман, в своей терезинской статье «На грани медицины и искусства». В ней же он привел примеры знаменитых врачей, которые внесли весомый вклад в искусство. Вот один из них:

«Имхотеп (Египет, III тысячелетие до н. э.), еще долгое время после смерти обожествлявшийся как маг медицины, был великолепным архитектором, строителем пирамиды в Саггаре и храма Хора. Он был визирем фараона и главным жрецом, астрономом и мастером церемоний, но прежде всего врачом. Говорили, что он был сыном бога Птаха. Это был врач, обладавший универсальным диапазоном знаний, огромным воображением, творческой интуицией, — короче говоря, он обладал всем тем, что необходимо как для строительства зданий, так и для заботы о человеческом здоровье».

Карел Фляйшман был врачом-дерматологом, художником и поэтом.

Игорь изучал китайскую медицину в Непале. Он видит человека, понимает его — и лечит по-своему. С иголками и без. Такие врачи были описаны в русской литературе девятнадцатого века. Они не учились в Непале, но тоже видели человека в его целостности.

«Современная медицина превратилась в коммерческое предприятие, и это повлияло как на характер медицинской работы, так и на образ врача. Он перестал быть гуманистом и сделался роботом, автоматом, который чинит поврежденные людские тела на конвейере. Доктор все меньше и меньше врачеватель, гуманист, художник, работающий с опорой на воображение и интуицию.

Он вынужден быть бюрократом, администратором, писцом, который заносит в формуляры истории болезней, протекающие сплошным потоком через его кабинет. Время стало определяющим фактором, каждая минута на счету. Но куда подевалось творчество?»

Сейчас темп жизни куда стремительней, чем во времена Фляйшмана. Каждая секунда на счету. Создатель знал, что все в этом мире будет держаться на человеке, и сработал его так, чтобы тот на протяжении отпущенного ему срока мог выдерживать огромные нагрузки. Фляйшман был калекой от рождения, он не прошел селекции в Освенциме. Хотя его жизненные ресурсы были неисчерпаемыми: днем он лечил, ночами рисовал, писал стихи и прозу.

Никакие формы жизни не могут изменить сущности человека. Раньше, чтобы познакомиться с девушкой, молодой человек ходил на танцы или еще куда-нибудь, теперь он знакомится с ней, не выходя из дому. По интернету. Однако суть дела остается прежней — молодой человек стремится найти себе пару.

Представьте, что Достоевский ищет интересный сюжет не на газетных полосах, а на страницах веб-сайтов. Ну и что? Все равно он не остановится, пока не обнаружит сюжета, который возбудит его писательское воображение.

Когда-нибудь люди за несколько минут до старта будут подлетать к космодрому (они обязательно будут летать) и рассаживаться согласно купленным местам в космическом корабле. И будут думать о нас: как медленно люди жили! Секунды длились куда дольше, чем теперь. Но суть человека остается неизменной — он всегда любил путешествовать и познавать новое. Какая разница куда — в Петушки или на Марс?

В переходные моменты истории, когда происходит резкая смена форм жизни, западная цивилизация устремляет духовный взор на Восток. Вот и сейчас мы занимаемся «медитацией прозрения» (випассана) и ходим в пустыню с учителем. Мы проводим время в полном молчании в надежде обрести высшее видение. Спокойствие, собранность, сосредоточение. Мы пытаемся избавиться от эго, ощутить себя частицей всецелого.

Думаю, мои занятия выполняют терапевтическую функцию хотя бы уже тем, что обращены к самым что ни на есть очевидным явлениям жизни — скажем, наблюдению за закипающей водой, запечатлению в рисунке трех фаз — покоя, закипания и кипения, которые, по сути, не что иное как три состояния души. Мы наблюдаем за обыденными явлениями, о которых задумывались лишь в раннем детстве. Внутреннее и внешнее — структура предмета и ее внешнее обличие; жизнь щетки, например, — как она образована, какие следы оставляет на бумаге ее щетина, — это художественное исследование заставляет задуматься о функции вещи, читай, месте каждого предмета в этом мире. И своем. Проникновение в суть явления — вот что нас занимало в детстве, когда мы подолгу смотрели на листик, плавающий в луже.

«Я всегда была настолько уверена, что рисование — это не мой талант, что даже не сожалела об этом (не расстраиваюсь же я из-за неумения ходить по канату!), даже и мысли не было пробовать и учиться. Прошло два с половиной месяца — и я не только учусь, а делаю это с радостью, и не спрашиваю себя «зачем?», и почти не боюсь! И открылся какой-то «третий глаз», как нюх у парфюмеров, что ли…»

Как по первой написанной фразе можно сказать, что это будет — рассказ, повесть или роман, так и по первой встрече с учеником или пациентом можно понять и жанр наших отношений, и их протяженность во времени.

С Ассолью сразу стало ясно: долгосрочная связь. Она с удовольствием выполняла все упражнения, именно с удовольствием, но все, что выходило из-под ее рук, не связывалось у меня с ней — вернее, с моим представлением о ней. Решительная. Независимая. А линии неуверенные.

Понадобилось несколько лет, чтобы Ассоль полюбила лепить. Это событие произошло на нашей кухне в Хайфе. Кто-то из форумных доброхотов прислал из Москвы детский восковой пластилин, и мы решили вылепить базар. Ассоль взялась за продавца, а я — за покупателей. Увлекшись тетенькой с кошелкой, я на какое-то время забыла про Ассоль. Поднимаю глаза — и вижу выразительное живое лицо со здоровенным шнобелем и усами, выразительную позу, а самое удивительное — Ассоль, слепив фигуру, одевает ее в одежду, как дети. Но получается у нее не по-детски профессионально — у тела и одежды разная фактура. Так дети не умеют.

— Я все поняла, Леночка, я все поняла, — повторяет Ассоль, и я вспоминаю, как смотрела в детстве на змею, которая вылепилась и ползет с ладони.

Ассоль меж тем сделала настоящие гирьки, обернула их серебряной фольгой и теперь самозабвенно лепит весы. Моя покупательница еле за ней успевает.

У Ассоли открылся талант. Теперь она умудряется лепить, держа на руках младшую дочку. Уверенные формы, яркие характеры.

Все по Фляйшману: лепка оказалась тем делом, которое дает Ассоли возможность «получить от жизни часть той самой энергии», которая необходима для подпитки и укрепления духа.

Уходя со взрослых занятий, мы оставили для детей заготовки — газетные деревья с коробками. Теперь детям нужно было отыскать «мамино дерево» (некоторым это удалось!) и довести его до ума: раскрасить, если хочется, населить цветами, фруктами, птицами — чем угодно, хоть тапками. Навести порядок в доме. Нарисовать обои, повесить картины, понятно, работа долгая. Ее могут выполнять дети постарше. В основном девочки. Мальчики не любят возиться с мелочевкой. Они готовы строить дороги (клейкая лента на полу — это уже дорога), мосты, запускать пластилиновые машины (их еще надо слепить!), а кто-то задумывается над подвесной дорогой над морем — в Хайфе такая есть. Ребенку любого возраста есть чем заняться. Малыши красят стены и крыши, скатывают шарики (яблоки) и шарички (яйца), на которых будет сидеть птичка. А где птичка? Да вот! Лепешка, кусочек газеты, салфетка — все для них птичка. Им не важно подобие. Важна какая-то одна функция. Бумажка легкая, подбросил — летит. Значит, птичка. Лепешка лежит. Птица лежит на яйцах. Скоро вылупятся птенцы. У одного малыша они уже летают. Где они? Да вон, на потолке.

За малышами нужно следить — не затем, чтоб они не заляпались краской, это пожалуйста, но затем, чтоб они не перевозбудились. Много людей, все что-то делают, везде что-то происходит. Представьте себя в каком-то людном месте — на вокзале, на базаре.

Так и они себя чувствуют. При всех положительных эмоциях это огромная нагрузка. Полуторагодовалая Маша, дочь Ассоли и Игоря, красит большой кистью мамин дом. Она его узнала!

Маша поразила мое воображение еще вечером. Я ночевала у Ассоли и Игоря. Перед сном мы пошли прогуляться — небольшая экскурсия по Хайфе растянулась чуть ли не на два часа. Маша ни разу не попросилась на ручки, а на обратном пути несла в гору картонные ящики. Золотистая головка, крутой затылок, тоненькие ножки.

Угольные круги и спирали покрыты цветными отпечатками ее маленьких ступней. Этот лист можно было бы повесить в Музее современного искусства в разделе двадцать первого века.

В конце занятий были сольные выступления в костюмах. Маша встала на стул, развела ручки и замерла. Все хлопали, а она продолжала стоять. Мальчик, который должен был выступать после нее, в нетерпении тянул ее за подол платья. Никакой реакции.

Маша — настоящая актриса, или, как теперь говорят, перформер. В три года она устраивала нам грандиозные концерты. Исполняла перед воображаемым микрофоном рэп на каком-то непонятном языке. Сегодня ей шесть, и она может изобразить характер любого человека, только назови имя — и вот он перед тобой.

Интересно наблюдать за детьми. Что меняется, что остается неизменным?

На семинаре в помещении Музея современного искусства в Рамат-Гане собралось около тридцати взрослых. Одно из заданий углем — человек тяжело взбирается по уступам крутой горы, да еще с поклажей, там он передыхает и легко сбегает вниз — вызвало неожиданный отпор у одной из семинаристок (назовем ее Светой).

— Почему я должна это делать?!

Я спросила Свету: как она представляла себе семинар, на который записалась?

Она записалась из-за дочери. Чтобы завтра ее привести. Дочь очень любит лепить и рисовать, а сама Света не любит. Она программист, ей нужна ясная задача.

Я объяснила. Это упражнение дает возможность ощутить связь дыхания с движением. Нажим-напряжение при подъеме (вдохе) и «отпускание себя» на выдохе — линия сходит на нет. Вот и все.

Она кивнула — ладно, мол, продолжайте свои упражнения.

Перед перерывом Света подошла ко мне и говорит:

— Можно я уйду? Мне тяжело все это. Завтра приду с дочкой.

Я предложила дать ей индивидуальное задание, отдельно от группы. Она тяжело вздохнула.

— Дайте, я попробую.

— Усталая женщина идет по улице темной ночью. В красивой шляпе. Что с ней, куда она идет?

— Это рисовать?

— Да.

— Чем?

— Гуашью.

Мы прикрепили бумагу к стенке (я подумала: может, ее раздражает рисование на полу — бывает такое).

Света начала рисовать. Я отошла, чтобы не смущать ее.

— А почему она в красивой шляпе? — спросила Света.

— Не знаю.

— Я думала, вы обратили внимание на мою шляпу…

— А где ваша шляпа?

— Висит в коридоре.

— Как же я могла ее увидеть? Я не выходила из класса.

Света развела грязь на листе, поставила кистью несколько цветных точечек. Видимо, они изображали красивую шляпу.

— Все. Хватит?

— Если тема исчерпана, наверное, хватит.

— А как понять, исчерпана она или нет?

— По ощущению.

— У меня нет никаких ощущений.

— Тогда лучше продолжить — может, появятся? Попробуйте.

Она не рисовала, но с интересом рассматривала краски. Я подошла к ней, взяла чистую пластмассовую тарелку, накапала в нее разных красок, смешала две, получился один цвет, добавила третью — другой цвет.

— Ну и что мне с этим делать?

— Не знаю. Я просто решила показать, что происходит с цветами, когда не смешиваешь их разом, бездумно.

— Меня не интересуют цвета. Разве вы не видите, что я не могу добиться перспективы… Ведь женщина куда-то уходит…

— Она не уходит — она идет.

Зазвонил телефон, и я вышла на улицу.

Вернувшись, я увидела такую картину: Света замазала черным все, что было до этого, нарисовала белой краской силуэт и раскрасила шляпу в яркие тона.

— Замечательно!

— Что вам тут нравится? Я не ответила ни на один из поставленных вопросов — кто она, почему идет ночью в красивой шляпе, куда…

— Мне нравятся цвета и композиция. Покажите дочери, интересно, что она скажет.

— Она не поверит, что я такое нарисовала. Это на меня не похоже…

Перерыв закончился. Все собрались в зале. Света не ушла.

Я предложила обсудить ситуацию. Что делать, если всем нравится играть в игру, а одному — нет? Надо ли этого одного привлекать к игре любыми путями или отпустить?

— Я остаюсь, — сказала Света. — Спасибо, мне стало легче.

И всем стало легче.

Строим город. В эту игру можно играть бесконечно. Это один из универсальных способов тут же превратить взрослых в детей. Света понастроила светофоров на всех перекрестках. Ей доставляло огромное удовольствие изготовлять светофоры — палка, прямоугольник, три краски. Она научилась их делать! Безопасность движения обеспечена.

Свете полезна терапия искусством. Она поможет ей скинуть груз неуверенности, с которым невозможно взобраться на гору.

Точно по Эдит Крамер: «Искусствотерапия главным образом существует для поддержания эго».

Такое ощущение, что это я, маленькая, пришла сюда, только мама не та. Темненькая, с редкими веснушками, жидкой косичкой, в рейтузах, и поза моя — выпяченное пузо, ноги вместе, носки врозь. И лепит как я, в полном самозабвении. Гору — это я сейчас! Несет на ладони бумажный конус, облитый клеем. Это ж моя ледяная гора из детства! И так во всем.

На какое-то время я потеряла Свету из виду. Утром мы вместе с детьми повторили не понравившееся ей упражнение — про человека, взбирающегося в гору с тяжелой поклажей. И она ни на что не сетовала. A-а, вот и Света — рисует красками горы на сложенном гармошкой картоне. Японские ширмы.

Лена меня прямо загипнотизировала. Что ни сделает, у меня точно такое было! И так же я сидела с коробкой пластилина под большим кустом олеандра в бабушкином дворе. Лишь бы никто не мешал…

Вторая половина дня была занята подготовкой представлений. Детям было предложено распределять роли внутри своей семьи. Пришел мой Федя — вести программу. Он потрясающе чувствует детей. Ничего не делая, просто стоя и глядя по сторонам, он притягивает их к себе как магнит. Детский человек. Он сразу же нашел материал, из которого легко делаются носы (пластическая масса из мельчайших цветных шариков), и приставил себе нос. Через десять минут все были с носами. Ну а что делать, если ты с таким вот носом? По-моему, с таким носом удобнее всего танцевать бальные танцы. Танго, к примеру. Федя берет за руку бабушку одной девочки, включает музыку, и они танцуют на сцене. Бабушка с носом и Федя с носом.

— Теперь уберем носы! Будет ли нам легче танцевать? Все, кто без носа, выходят на сцену!

— Может, и рот убрать?

— Не-ет!!!

— Оставим. Он пригодится для поцелуя.

— Я буду танцевать со всеми по очереди. А где же очередь?

Все выстраиваются в очередь.

— Но где теперь публика? Ничего, я буду публикой.

Сходит со сцены.

— Но как же я могу с вами танцевать и быть публикой? Может, разорваться на части?.. Что главное у публики?

— Глаза!!!

— А для танцора?

— Ноги!!!

— Тогда все легко. Мои глаза остаются тут — Федя снимает «глаза», то бишь очки, и протягивает руку к сцене. — Помогите подняться, я ничего не вижу.

Все бросаются поднимать Федю. Можно танцевать. Музыка! Теперь, «не видя», Федя выхватывает из очереди самых стеснительных девочек, которые никогда бы не осмелились шага ступить по сцене. Как он их видит?

Я убираю Федины очки в сумку. Заигрываясь, он забывает обо всем.

После танцев начинается подготовка к семейным спектаклям. Это ролевые игры, и меня разбирает любопытство, кем же назначит Лена себя и маму Свету.

Себя она назначает поваром, а маму Свету — официанткой.

— Нужна плита, как я понимаю, — говорит Федя и ставит на сцену ящик.

Закусив нижнюю губу (точно как я в детстве), Лена смотрит на «плиту».

— Можно я дырку вырежу, откуда огонь идет?

— Разумеется, — Федя подает Лене ножницы.

Лена кромсает ими картон, Федя просовывает в дырку ладонь, имитирует пламя растопыренными пальцами. Оно высокое, на него кастрюлю не поставишь. Уменьшить газ! Нужна ручка. Лена приносит пластмассовую пробку, Федя приделывает ее скотчем к коробке.

— Все, давай регулируй.

Лена налево поворачивает — пламя уменьшается, направо — увеличивается, до отказа — гаснет.

— Неси спички.

Лена приносит палочку.

— Зажигай. Регулируй. Ставь кастрюлю.

Федя вылезает из-за коробки.

— Что варим?

— Кашу.

— Официантка, готовьтесь к раздаче. Каша поспевает.

Света в переднике из бумаги несет «тарелки».

Лена следит за каждым движением мамы — кажется, она не может поверить, что ее мама так вот запросто стоит на сцене и смеется, глядя на Федю, который на всякий случай протирает невидимую тарелку и инспектирует невидимую ложку, поднося ее к самым глазам.

Лена раздает кашу (пластилиновые лепешки), Света разносит.

Зачарованный взгляд. Так я смотрела в детстве на маму, когда та танцевала.

— К вашим услугам — живой телевизор. Семья Шварценеггеров, на сцену!.. Нет Шварценеггеров? Может, есть семья с другой фамилией?

— Есть!!!

— Ура! Поприветствуем семью с другой фамилией!

Зал аплодирует.

Федька нахлобучил на себя коробку, высунул голову. Говорит на английском. Никто не понимает. Переключает ручку — на китайском. Переключает снова — на испанском. Все умирают со смеху.

Номер с живым телевизором у нас был на московском семинаре, на который Федька случайно угодил. Он летел с Полуниным и компанией играть в Корею. И на пару дней остановился в Москве. С Тёмой, еще одним актером из «Снежного шоу», они пришли на семинар. Тёма надел на Федю все ту же картонную коробку и переключал программы — от «Спокойной ночи, малыши!» до «В мире животных» и обратно. В заключение был репортаж с космодрома, и все захотели в космос.

Взлетали и приземлялись на стуле. Во время взлета и мягкой посадки все махали цветами и платками. Помню маленькую толстенькую девочку Злату с огромным цветком — она провожала и встречала всех с таким сочувственным лицом, настоящая мать космодрома!

Заметит ли ее Федька, тягая детишек то вверх, то вниз?

Заметил! Вытирая пот с лица, он подошел к ней, встал на колено, подал ей руку и вывел на сцену.

Я испугалась. Не задумали ли они с Тёмой отправить Злату в космос? Она явно не из летчиков.

Нет, конечно же! Они увенчали Злату короной — естественно, золотой, — и девочка сияла от счастья. И в космос не отправили, и корону подарили!

Федя проводит семинары для клоунов в разных странах мира. С Маней мы работаем вместе над выставочными проектами (я в роли куратора, Маня в роли дизайнера), в последние годы она ассистирует мне на миланских семинарах. Мы стали сотрудниками, мы сочиняем вместе. Это, наверное, самый крупный подарок, который преподнесла мне жизнь.

Опять Терезин. А не купить ли вот этот огромный дом-развалюху у самой реки? Отреставрировать его и устроить там институт. Преподавать то, что я знаю и люблю…

Проехали. Автобус подъезжает к центральной площади города, останавливается напротив Музея гетто. Прежде здесь был детский дом для мальчиков.

Мой чемодан весит двадцать пять килограммов, а каждому заключенному разрешалось брать в гетто пятьдесят. Я волоку чемодан к дому, где мы с Маней прожили всю весну. Мы уехали десятого мая. Сейчас конец июля. Пора проверить выставку. Все ли работает, не превышен ли уровень влажности? Что пишет пресса и посетители выставки? Выставка, как и книга, живет своей жизнью, но книга рядом, а выставка далеко. И скучаешь по ней, как по собственному ребенку.

Сторож отпирает ворота. «Опять к нам!» — говорит он, уже не удивляясь, и дает мне ключи. В углу двора — подпольная синагога, сюда водят туристов. По этому случаю старую водокачку покрасили в голубой цвет. По огрызку стены вьется плющ — точно как на рисунке художника Блоха, убитого в Малой крепости, там, где сейчас наша выставка «Посадочный талон в рай».

Та же комната номер два на втором этаже. Та же игрушечная собачка в окне напротив — улица Длоуга неширокая, окна смотрят в окна.

Словно бы кто-то цепями приковал меня к этому городу.

Отдышавшись, я наконец раскрываю второй том «Крепости над бездной» — «Я — блуждающий ребенок: Дети и учителя в Терезине. 1941–1945»… Этого «ребенка» доставили в Музей Цветаевой за пятнадцать минут до презентации. Там я успевала только подписывать книги. А наутро — самолет.

Взгляд падает на стихотворение четырнадцатилетнего Гануша Гахенбурга в переводе моей мамы Инны Лиснянской. Когда мама жила в Иерусалиме, я показала ей подстрочник. Думала, может, оставить как есть, без рифмы. Но мама велела мне прочесть стихи вслух, по-чешски.

— Нет, так нельзя, раз было в рифму, должно быть в рифму.

Маме удалось их зарифмовать, не отходя от текста оригинала.

Кто я такой? Какого племени, роду? К какому я принадлежу народу? Кто я — блуждающий в мире ребенок? Что есть Отечество — гетто застенок или прелестный маленький певчий край — вольная Чехия, бывший рай?

Несмотря на июльскую жару, температура и уровень влажности в помещении бывшей тюрьмы гестапо, а ныне выставочном, не превышали нормы. Техника работала. Несколько лампочек надо было заменить.

В чешских газетах вышли большие статьи, в одной из них говорилось, что эта выставка нарушила геометрическое пространство бывшей лагерной тюрьмы. «Дугообразная форма трюма с черно-белой водой, из которой проступают разные истории и лица, с одной стороны, и фантасмагорическая живопись Веди Майера — с другой, — создают два лица истории, реальной и мифической».

Из книги отзывов я переписала имена и адреса тех посетителей, которые были вместе с двумя Бедями на Маврикии. Только один из Чехии, остальные из Америки. На выставке были и группы, и одиночки. Группы, как правило, пробегали по выставке быстро. В Терезине три музея и один выставочный зал, за полдня пересмотреть столько всего невозможно. Да и сам город, как мы знаем, полон достопримечательностей.

Бедя говорил с экрана:

— Я не принимаю эту жизнь всерьез!

Второй день я провела в архиве Малой крепости — искала дополнительные материалы к русскому изданию «Терезинских лекций». Словно чувствовала: там должно быть что-то, что мы искали и не нашли, готовя английское переиздание. Четыре лекции по французской литературе Карла Арнштейна — Сережа не поверит своим глазам!

Пора домой. Директор мемориала любезно предложил отвезти меня в аэропорт. По дороге я рассказала ему о своей мечте по имени Франц Петер Кин. Сколько создал этот юноша, уничтоженный в свои неполные двадцать пять лет! В Терезине хранится большая часть его архива — рисунки, картины, стихи, проза, фотографии… Я бы хотела за него взяться.

— Берись, — говорит он. — А что с этой выставкой?

— Пока она будет ездить по Европе, я буду заниматься изысканиями.

— Сколько тебе нужно времени?

— Два года. Я хочу найти все пьесы Кина, его письма, в Лондоне в одном доме хранятся его рисунки, в Израиле тоже живут люди, у которых что-то есть, я у них бывала дома…

— Договорились.

При подъезде к Иерусалиму взошло солнце и обдало жаром выжженные желтые холмы с белыми домами. Микроавтобус въехал в город, скоро дом. С весны я была дома всего один месяц.

Сережа выбежал навстречу, взял чемодан.

— Жуткая тяжесть — как ты это волокла?!

— Там книги.

— Наши?

— Только одна наша. Больше мне не досталось. Раскупили на презентации.

Всякий раз, возвращаясь в Иерусалим, я удивляюсь: где мы живем! Светло, балкон выходит в сад и тихо, как в деревне, притом что до Старого города — пятнадцать минут ходу. Все наши съемные квартиры на одно лицо — они напоминают библиотеку или архив. У нас нет гостиной, везде стоят компьютеры и валяются бумаги. Мы с Сережей работаем в смежных комнатах и пересылаем друг другу тексты и электронные сообщения. Общение в реале происходит на кухне.

Сережа вынимает из чемодана нашу книгу. Здорово вышло! И эта обложка с куклой…

Весной, вернувшись из Терезина, мы отметили удачное окончание проекта, для которого Сережа писал гранты, а теперь, тридцатого июля, в день рождения Фридл, — выход книги про детей и воспитателей гетто. Я принесла куклу с обложки и посадила ее на стул, рядом с нами.

Кукла — объект, всплывший после наводнения 2002 года. Ее я тоже купила во время семинара со студентами. Вот, оказывается, сколько всего произошло тогда! Стоит ли переживать, что Сохнут не дал нам довести проект до конца? «Жизнь умнее нас», — говорил мой дед. В свете наших исследований это, конечно, спорное утверждение.

В антикварном магазине были две вещи из гетто, всплывшие после потопа, — самодельная кукла и самодельная игрушечная коляска. С драгоценными покупками я шла по солнечному парку — по тому самому парку, где в июне 1944 года маленькие девочки возили кукол в колясках. Это шоу было разыграно перед инспекцией Красного Креста, но маленькие девочки об этом не знали. Инспекция отбыла, шоу закончилось. Но девочки продолжали возить своих кукол — теперь уже на рисунках.

Я остановилась и внимательно посмотрела на куклу. Это же работница туалетной службы! Именно о ней упоминала Фридл в своей лекции о детском рисунке! И эта история тотчас превратилась в предисловие к книге. Все материализуется.

От вина, от усталости или оттого, что мы с Сережей уже столько лет вместе, не всегда понятно, кто из нас что говорит.

— У меня было странное ощущение в этот приезд (это точно я). Лето такое же жаркое, как в сорок четвертом году. Помнишь, Вилли Малер в июле писал в дневнике: война окончена. А в конце сентября его депортировали в Освенцим. Я смотрела на старые каштаны и вязы, ходила по тем же дорожкам в парке… Помнишь, кто-то, увидев ряды терезинских папок на стеллаже, сказал: «Прямо как в адвокатской конторе!» Мы адвокаты!

— Терезин изменил нас. Образовался иной круг друзей. Старики, пережившие Освенцим, походы смерти, потерю близких — и при этом всегда готовые нас принять, помочь, утешить…

— В Герцлии я навестила Мириам, припомаженную старушку в красном костюме, которая играла в бридж с Бедей и Ханой. Ее имя значилось на афише терезинского кабаре. «Никакого кабаре я не помню, — сказала она с огорчением. — После Терезина был Освенцим, поход смерти, пьяные русские солдаты…» Она готова была мне рассказать все, что угодно, раз уж я приехала, — видно, ей очень одиноко. Ну и рассказала. Одна история страшней другой. При этом утешала: «Сейчас это кончится, а дальше будет хорошо». Хорошо не становилось, и она меня жалела. А наутро позвонила и говорит: «Я вспомнила песню из кабаре!» Они всю жизнь молчали, не хотели огорчать близких, хотели жить новой жизнью. Как Мауд. Все, что осталось у нее после гибели возлюбленного, спрятала в сейф.

— Если бы ты не задала ей тот вопрос — есть ли у нее в жизни секреты, — не было бы ни фильма, ни книги. Я уж не говорю о детских рисунках… Как ты их перерисовывала, сидя в кабинете тогдашнего директора Еврейского музея. Тебе приносили оригиналы, кажется, по сто рисунков в день… Тогда весь твой интерес был сосредоточен на лечении детских травм. Начался Терезин. Я переводил тебе с немецкого, ты мне — с чешского. В советской крепости в ту пору образовались проломы. Это и помогло тебе попасть в Прагу после двадцати лет невыезда.

— У нас ведь еще где-то лежат две общие тетради… Это перерисовывание помогало следовать за ребенком. Думать его мысли.

— И устроить выставку детских рисунков из Терезина в ЦДХ на Крымском Валу…

— Все это было так давно… Когда мы взялись за эту тему, точнее, когда она взялась за нас, мы все переводили на русский, печатали на машинке в трех экземплярах под копирку, и нам казалось, что мир будет потрясен этим феноменом…

— Ничего нам не казалось. Это и есть феномен.

Я рассказываю Сереже про новый проект. Франц Петер Кин.

— Ты с ума сошла, — говорит он, — опять немецкий язык… Когда мы закончим еще два терезинских тома?

— Кин был иллюстратором книг, учил студентов, писал потрясающие вещи, одно либретто к «Императору Атлантиды» чего стоит…

— А семинары? — выдвинул Сережа последний аргумент.

— Буду давать уроки из Терезина. Ведь никто не знает, откуда я пишу.

— Но как можно сосредоточиться на таких разных вещах?

— Это не разные вещи, в том-то и дело.

Прошло несколько лет. Мы с Маней опять в комнате номер два, с бессмертной игрушечной собачкой в окне напротив. Конец марта, утром легкие заморозки, днем градусов двенадцать. На солнце. В шесть утра мы пьем кофе, в полседьмого быстрым шагом идем в Малую крепость. На этот раз нам, как проверенным кадрам, вручили ключи от выставочного зала и входа в крепость. Можем работать ночами. Можем запереть в крепости местное начальство вместе со сторожем и его овчаркой. Он грозится спустить ее на нас.

Воскресным утром мы пробуждаемся от барабанного боя. Что случилось? Опять война? Нет, военный парад. В Терезине действует молодежная организация «Друзья армии». Молодые люди в мундирах времен Первой мировой войны и девушки в одеяниях сестер милосердия движутся стройными рядами. Замыкает колонну двухметровый Павличек с огромными ушами, метровыми ступнями в босоножках и руками, взбалтывающими воздух; несколько поодаль от Павличека шествует невероятных размеров Марушка в кофте, стягивающей тяжелые груди; рядом с ней, нога в ногу, марширует безымянный герой в сомбреро, с которого свисает бобровый хвост, изрядно поношенный. Эти трое живут в сумасшедшем доме на главной площади. Обычно больных выпускают на прогулку после пяти, когда последний автобус с туристами оставляет город. Парад «Друзей армии» — событие исключительное, своего рода амнистия для мирных сумасшедших.

Колонну догоняют толстяк и худырка, эти двое по вечерам собирают пустые бутылки и сдают в маленький магазинчик. Там старая добрая продавщица, она их не гонит, берет бутылки и выдает запрещенное пиво. Раньше на противоположной стороне площади было еще несколько маленьких магазинов, теперь на их месте — один большой, вьетнамский. Туда толстяк с худыркой не ходят. Не из националистических настроений, а потому что вьетнамцы бутылок не принимают.

Барабаны бьют, на редутах грохочут пушки. При виде такого шествия сама Мария Терезия, которую трудно упрекнуть в сентиментальности, пролила бы слезу.

Все. Больше в окно не смотрю. Включаю компьютер, вхожу на форум. Первый урок.

Круг, спираль, бесконечность

Вспомним Кандинского: «Каждая форма, даже когда она совершенно абстрактна и выглядит чистой геометрией, имеет собственный звук и духовное существование с особыми свойствами… острые цвета звучат острее в острой форме…»

Я намеренно выделила эти три понятия, с ними мы и будем иметь дело на первом уроке.

Теперь дадим слово Иоганнесу Иттену. Он делит три ступени творческого процесса на последовательные фазы: переживание — восприятие — воплощение. Можно перевести поточнее, хоть и покорявее: переживание увиденного — пропускание его через всего себя — воплощение в образе.

Эти фазы Иттен иллюстрирует встречей с чертополохом.

«Передо мной чертополох. Мои двигательные нервы воспринимают рваное, скачкообразное движение. Мое осязание, вкус и зрение схватывают остроту и колючесть его формо-движения, а мой дух видит его природу.

Я переживаю чертополох.

Во мне возникает форма чертополоха, раскачивающаяся между мозгом и глубиной сердца. Когда я представляю эту форму каким-то, ей соответствующим, образом, то я (вос)создаю физическую форму чертополоха».

Затем Иттен укладывает ветвь чертополоха на подставке посреди комнаты, ученики долго созерцают чертополох, после чего переходят к воссозданию его формы.

«Все живущее открывается человеку через движение — все живущее проявляет себя в формах, и любая форма — это движение, и любое движение проявляет себя в форме. Формы — это сосуды движения, а движение — это сущность форм…»

С помощью разных упражнений под музыку или просто под звуки пытаемся освободить руку. И тогда нам будет куда проще образовывать всевозможные формы движением.

Расстелите рулонную бумагу или, если нет места в комнате, прикрепите большой лист бумаги к стене или двери. Приготовьте уголь. Угольная палочка должна быть не длиннее трех сантиметров.

Рисуем круг всей рукой, предплечьем и корпусом, усиливаем давление на подъеме круга и снижаем на спаде.

Округлые формы создаются кручением. Попробуйте вылепить из воздуха шар и цилиндр. Представьте, что движение ваших рук оставляет в воздухе видимый след. Если бы у нас вместо пальцев были карандаши или краски, нам бы не понадобились художественные средства. Они нужны для запечатления, фиксации. Как ноты для записи музыки.

Чтобы сделать спирали, как на рисунке Эдит Крамер, постарайтесь смотреть на них, когда рисуете, а не на то, что получается у вас на листе. Распечатайте, может. Или пойте под руку «круглые звуки». Не умеете? Попросите своих детей, они вам споют. Посмотрите видеоролик, где знаменитая Эдит Крамер, в ту пору восьмидесятисемилетняя, рисует круг. Теперь попробуйте круги и бесконечность еще раз. Рука идет вверх — тяжелеет и напрягается, рука опускается — ослабевает нажим. Весь фокус этих упражнений в том, что рука «дышит», то есть движется синхронно с дыханием. Вдох — вверх, выдох — вниз. Если вы предоставите руке возможность дышать, это сразу отразится в рисунке.

Там, где рука идет вверх (в гору), налегаем сильней, а где вниз — отпускаем руку. Со временем она сама все это будет делать, а пока вы ей говорите, как Эдит Крамер в фильме: и-и — раз, и-и — два…

Отрывистые линии.

Глубокий вдох — и резкий выдох. Должны выйти стрелы с заточенными концами.

Включите музыку (музыкальные файлы у вас есть — к каждому уроку свои) и танцуйте. Сначала, не рисуя, дайте телу услышать ритм. Вам покажется смешным, возможно, танцевать в одиночку, но это самый простой способ войти в рисунок, в котором, кроме линий разного напряжения, никакого содержания нет.

Подумайте: ведь, танцуя, вы рисуете своим телом в воздухе разные фигуры.

Отдышитесь и возьмите в руки уголь. Попробуйте перенести эти ощущения на бумагу. Делайте это синхронно со звучанием музыки. Не до, не после — только вместе с музыкой. Сколько длится музыка, столько и рисуйте.

К этому упражнению полезно возвращаться. Оно помогает высвободить руку настолько, чтобы та двигалась за углем, чтобы он вел руку, а не рука — его.

Если вы можете нарисовать точку и линию, вы можете все!

Я прохожу мимо огромной полукруглой казармы, единственной в своем роде. В этом помещении под названием «Судеты» содержались мужчины, прибывшие в гетто двумя «рабочими транспортами» в ноябре и декабре 1941 года, чтобы подготовить город к прибытию сотни тысяч евреев. Они, разумеется, не знали, сколько прибудет и сколько, увы, отбудет.

На этой же улице, но по другую сторону жили так называемые евреи-проминенты — те, кто отличился в Первой мировой войне или имел другие заслуги перед рейхом. В основном это были люди пожилые.

Мальчишки играют в войну. На скамейке перед этим самым домом разложены на подстилке игрушечные кортики, пистолеты, танки и бронетранспортеры. Спрашиваю их: «А где враг?» Смотрят по сторонам, растерянно пожимают плечами.

Из дневника Евгении Физдель:

«Сегодня страшный день — приехали в Терезин. Как передать все, что пережито за эти часы? Победа! Ликующая Чехословакия, объятия, поцелуи, цветы, танцы на улицах…

Мы въехали в крепостные ворота. Машина остановилась. Навстречу нам двигалась процессия живых трупов. Дети, взрослые, старики. Кто шел, кто полз на четвереньках. Один старик обхватил колесо нашей машины, целовал его и кричал: «Хайль Сталин!»

Разместили госпиталь в Судетских казармах. Наше помещение на втором этаже, очевидно, здесь прежде была канцелярия. Много пустых металлических шкафов. Мы кладем их на пол. Так и будем спать — на металлических шкафах. Поступление больных начнется завтра. Сидим на своих новых «кроватях», молчим онемело. Казалось бы, после всего, что мы, врачи, пережили на фронте, нас ничем не проймешь. Мы чудом остались живы, мы молоды, мы хотим жить! Но ведь и эти живые трупы хотят жить… Сумасшедший блеск глаз из черепов, обтянутых кожей. На войне мы такого не видели. Что предстоит нам завтра?!

11 мая 1945 года»

Пожилая женщина, одетая с иголочки, аккуратно причесанная, прихрамывая, выходит из лифта еврейского общинного центра в Марьиной Роще. Здесь проходит выставка «Да будет жизнь! Театр в Терезине, 1942–1945».

Евгении Адольфовне, понятно, не довелось увидеть в Терезине ни одной театральной постановки. Но Терезин она помнит. Она даже дневник там вела. Слишком личный, она его уничтожила.

Об этом она обмолвилась по дороге в ресторан, куда я пригласила ее, чтобы побыть в тишине. На выставке было много народу, к тому же она ее видела. Пришла во второй раз, чтобы познакомиться со мной.

Заметив мое огорчение, она пообещала восстановить дневник по памяти.

— День за днем?

— Да, для вас я это сделаю.

Сделала.

В безлюдном грузинском ресторане с красными скатертями, ненавязчивым обслуживанием и неслыханными ценами было тихо.

Взглянув в меню, Евгения Адольфовна возмутилась: непозволительное расточительство!

— Мне оплачивают проживание и пропитание, — соврала я, не задумываясь.

В Праге я тоже приглашаю своих любимых терезинских стариков, которые любят вкусно поесть, в хорошие рестораны и произношу все ту же сакраментальную фразу: «Мне оплачивают проживание и пропитание». Однако с Евгенией Адольфовной этот номер не прошел — она отказалась от еды. С трудом я уговорила ее на блинчик. Победил главный аргумент — жаль растрачивать драгоценное время на пустые препирательства.

Мы сидели, влюбленные друг в друга, в тени большого бизнеса, при блинчиках.

— Ленонька, я так счастлива, что мне довелось с вами познакомиться, — говорила она. — Какие люди, какие таланты! — восклицала она. — Кто узнал бы о них? Где вы это раскопали? Боже мой, маленькая хрупкая женщина, что вы несете на своих плечах! Кто вам помогает? Как относится к этому ваша семья? Я расспрашивала о вас на выставке, милая девушка-гид сказала, что у вас двое детей, что она у вас училась и хорошо знает и ваших детей, и вашего мужа, с которым вы вместе работаете. И что ваша мама — Инна Лиснянская! Вообще невероятно! Ленонька, я врач, и если вам что-то нужно — для себя, для мамы, — в любой час дня и ночи наберите мой номер (сейчас я вам его дам… записывайте) — все, что только смогу, я для вас сделаю…

Я привожу это не для самовосхваления, хотя кому не приятно, когда хвалят за работу, в которую вложена не одна чайная ложка души? Про «чайную ложку» — не мое. Однажды я спросила писательницу Ширу Горшман, как у нее получается такой вкусный форшмак. Она объяснила: возьмите то, добавьте это, смешайте с тем и тем… И закончила: «Главное — не забудьте добавить туда чайную ложку души!»

Минуло десять лет с той первой встречи. Евгения Адольфовна уже с трудом передвигается, но у нее есть шофер, которого раз в неделю ей выделяет социальная служба. За все эти годы я не слышала от нее ни одного слова жалобы. Ей жалуются все. Телефонная трубка служит ей теперь фонендоскопом. «Але, але, я вас слушаю». И после длительной паузы: «Голубчик, это же тривиальный цистит, послушайте меня, сделайте то-то и то-то, и все пройдет» или «Голубушка, сдайте такой-то анализ и перезвоните мне, когда будут результаты на руках. Не беспокойтесь, ничего страшного не происходит…»

— Как вы не устаете?

— Я? Кто бы меня об этом спрашивал! Я избрала профессию, ставшую образом жизни. И это приносит мне глубочайшее удовлетворение. У меня есть три принципа…

— Ой, погодите, я включу магнитофон!

— Ленонька, ну посидите вы спокойно, ничего выдающегося вы от меня не услышите!

— Готово, работает…

— Первый принцип — драться до последнего, но драться разумно. Стоит мне увидеть больного, как в моей голове уже проигрываются все возможные ситуации, которые его ко мне привели. Врач — это доверенное лицо больного, его друг и советчик. Увы, сегодня медицина похожа на странное здание, в котором каждый этаж отделан по последнему слову техники, а вот лестниц, соединяющих этажи, нет. Человек поделен медициной на отсеки. А я лечу по старинке, дую на холодное, слежу за тем, чтобы лечение отдельного отсека не привело к обвалу всего здания. И рискую только в том случае, когда риск обоснован. Второй принцип — не давать страдать. Если я вижу безысходность — не жалею наркотиков: люди должны уходить из жизни легко. И третий принцип: в любой ситуации оставаться в ладу с собственной совестью. Потому что чем старше становишься, тем труднее жить с ощущением собственной непорядочности. Возможно, я достигла бы значительно большего и в материальном благополучии, и в карьере, но я не шла на компромиссы с совестью, и за это я в первую очередь благодарна своим родителям — они преподали мне урок.

По кухне расхаживает ее единственный родственник — малюсенький попугайчик.

— Он очень музыкальный, перебирая лапками по железным крышечкам, он сочиняет целые симфонии.

Приемы на дому попугайчик не жалует. По мнению Евгении Адольфовны, это попросту мужская ревность. Ее муж тоже был ревнив.

Круги, спирали, бесконечности, танцы… Десятки страниц… А ведь мы только начали. Какой сильный этот первый курс! Второй и третий только раскачиваются.

Четвертый работает вовсю, это моя профессура.

Т. У.: «Вчера очередной раз перечитала отдельные куски у Уилбера и Матисса, и возникло такое ощущение целостности мира, его единства… И разве удивительно, что все каналы познания ведут в конечном итоге в этот самый центр?»

С. М.: «Ой, как мне понравились работы! Пошла искать ваш дневник с прошлого курса. Больше всего понравились засохшие розы. Очень хорошо передана форма и душа, поэзия увядания, эдакая декадентская нежность».

Т. У.: «Точно, у меня именно слово «декадентский» вертелось. Такая изломанность в этих засохших кустовых розах и изысканность линий при этом. Меня сейчас особенно сухие цветы завораживают… этап прощания с иллюзиями, верно…»

И все в таком духе.

Старенькие ревнуют меня к новеньким: я уделяю им меньше внимания. На самом деле внимание делится поровну, просто стареньким я реже пишу — они прекрасно общаются между собой, а новенькие друг друга еще не знают. Робко открывают чужой дневник, смотрят пока лишь на те работы, которые я отправляю на выставку. Все, кстати! Новенькие пока адресуются ко мне, ждут моей реакции. Некоторые до поздней ночи не ложатся спать, горит зеленая кнопка «в сети». Я отвечаю всем и каждому.

«Представьте себе, что мы изучаем ноты, но только в линиях и формах; представьте себе, что мы сейчас проходим тот путь, который в детстве вам не удалось пройти самостоятельно.

Некоторые растерялись: что это за линии под музыку — каляки-маляки, двадцать метров бумаги коту под хвост… Я же умею рисовать домик, и ребенку своему могу показать, как он рисуется. Зачем я со всем этим связалась?

Наберитесь терпения.

Вы спрашиваете, зачем нужно это нудное упражнение с растяжкой от белого к черному. Возьмите мягкий карандаш и от самого светлого тона штриховым движением с короткими паузами наращивайте темноту. Сколько оттенков серого вы получите?

Проведите рукой по клавишам пианино, если оно у вас есть, справа налево. Вот вам и путь — от верхов до басов. Это та же самая бело-черная растяжка.

Я не фанат Баухауза, зря вы так решили. Однако педагогическая система Баухауза возвращает к первоэлементам, именно к тому, с чего начинают дети, пока их не остановят. Я пытаюсь помочь вам не срисовывать, а проникнуть во внутреннюю жизнь вещей. Если не помогу, то не наврежу — точно.

Чтобы очистить сознание от штампов и стереотипов, нам необходимо творчески пройти те этапы, которые мы не смогли пройти в нужном возрасте.

Может, есть и другие пути, но я их не знаю».

«После этих зигзагов под музыку я поняла, что во мне скукожен и зажат и закрыт на сто замков сундук с сокровищами».

«Вчера рисовала вместе с дочкой. Все-таки, когда она меня не отвлекала, было проще. Очень важно уметь услышать, несмотря на внешние раздражители. Слышать, как муравей по травинке ползет. Пока нет этого навыка, мешает буквально все: часы, шум за окном.

Когда у меня получалось сосредоточиться на внутреннем, круги выходили ровнее и рисовалось проще.

Еще очень интересные ощущения в плане доверия себе, своему телу, своей руке. Если доверяешь, то результат ложится на душу. Если пыталась рисовать «от головы», получалось искусственно, вымученно.

Свободное движение, свободный танец — это мне знакомо. Но высвободить вот так руку в рисовании практически не приходилось. Очень интересный, дополняющий опыт. Открываются новые грани. Еще очень интересная параллель со звучанием. Когда училась звучать, хотелось попробовать все: от самого низкого звука до самого высокого, от самого тихого до самого громкого. Помню, как лежала и пела. И внутри себя находилась, где рождался звук, и как бы слушала себя со стороны. Сейчас тоже хочется попробовать всё — все формы, все размеры. Чем и планирую сегодня заняться».

«Как же давно я не рисовала углем! Забыла, какое это удовольствие. Больше всего мне нравится остающаяся от линий «пыльца», похожая на зимнюю поземку. Уголь оказался по-настоящему живым в руках. Провела линию — а за ней тянется «пыльный» след, ах.

С «бесконечностью» то же: хотелось экспрессии и наполненности. Начинала с внешней стороны, а потом рука вела меня вглубь».

«Включала музыку, слушала, совершала непонятные движения в воздухе руками (сразу вспомнился этап увлечения духовными практиками)… и захотелось достать русские — настоящие, исконные — руны, прочувствовать их рисунок… но это другая история уже. И вот наконец решилась».

«На кафеле особо не размахнешься, так как уголь начинает бумагу рвать (икеевская тонкая все-таки). Но был задор! Сначала чувствовала, что рука напряжена. Как только осознавала это, отпускала ее, и становилось так легко водить углем по бумаге!»

«Я уже двенадцать лет как закончила художественную школу. Но мне все время снится один сон с похожим сюжетом: я вдруг понимаю, что я не закончила ее, что мне нужно вернуться еще учиться или сдавать экзамен. И вот я прихожу в свою художественную школу и сажусь за мольберт рисовать. После окончания школы мне этот сон снился часто и сама художка тоже. Со временем он стал сниться мне примерно раз в полгода-год. В этом году я уже видела этот сон. И вот наконец я вернулась туда, куда мне действительно надо было попасть, — на этот семинар».

«Мне очень хотелось каких-то идеальных условий. Но сегодня решила, что ждать больше нет сил и надо просто брать и делать».

«Стала рисовать круги. Когда мыла руки, с удивлением обнаружила, что рисовала правой, а не левой. Когда дышишь, действительно получается совсем по-другому, как бы само собой».

«Мне кажется, что это я раб угля. А надо, чтоб наоборот? Я за равноправие и дружбу. В общем, душа не выдержала, и я с утра опять приложилась к углю.

Кстати, я раньше всегда очень дотошно старалась выполнять правила и указания (синдром отличницы вам не знаком?), а тут меня прям потянуло попробовать и так и эдак. Наверно, я насмотрелась на сына, ну и книги Елены разбудили во мне меня как ребенка.

Я люблю танцевать, но никогда не задумывалась о том, что движение можно перенести на бумагу.

Когда взяла уголь в руки и включила музыку, то все само по себе поскакало, и я вообще про все забыла.

Фраза этого дня: людьми движет не цель, а жажда познания».

«Не закончился и первый урок, а у меня полное ощущение, что я отлично рисую, леплю, творю, причем без тени иронии и самодовольства, ощущаю это как данность… Эх, радоваться и не морочить себе голову! Вот что хочется приобрести для себя на этом семинаре.

Тут многие из нас оказались как бы «для детей». На самом-то деле в глубине души мы знаем, что это для нас, но не позволяем себе признаться в этом. Но надо сказать, что и прямое воздействие на нашу детвору — тоже огромное».

«Интересно, что в рисунках заметна энергия, а я последние несколько лет все время жалуюсь на упадок сил. Теперь понимаю, что силы-то есть, просто я им выхода не давала, не занималась тем, чем хочется. Недавно начала учиться петь; оказалось, что у меня голос есть — если не зажимать. Стала вдруг видеть во всем параллели — в танце, рисунке, пении. Сегодня на уроке моя учительница пела, а я прямо видела, как это отображается в рисунке, какие она красивые кренделя выводит голосом. Все — тело, голос, рука — инструменты, и все идет через дыхание и расслабление-сосредоточение.

Еще хотела написать про побочный, но очень приятный и важный результат этого семинара. Обычно у меня проблема уложить днем Буню при бодрствующем Виле, потому что он скачет, грохочет и кричит, а вчера вдруг наступила тишина, минут на двадцать. Я, лежа в другой комнате с малышом, мысленно приготовилась к худшему, потому что, как известно, ребенок затих — жди крупного урона хозяйству. И тут является Виля и сообщает: «Мама, я что-то нарисовал!» И ведет меня в другую комнату, где он — сам! — вытащил из рулона большой лист, сам достал уголь и сам нарисовал несколько картинок, про которые безо всяких моих вопросов рассказал, что «вот это пароход, а это (дорисовывая по ходу рассказа) море…» Раньше такого не бывало никогда».

«Как здорово, когда можно с кем-то объединяться. Я поняла, чего мне не хватает для раскрепощения: именно компании — безумной, творческой и озорной».

Счетчик фиксирует количество сообщений на форуме. У меня их на сегодня 17240. Половина, если не больше, — записи в дневниках семинаристов, остальное — рассуждансы.

Жизнь одна — и книга одна. При всем жанровом многообразии там и тут действуют сквозные герои. Эдит — одна из них.

В шведском городке по имени Худиксваль она, разглядывая люпин, провалилась в канаву.

— Эх! — взмах кулачка. — Все так спешно цветет — лето короткое, нужно успеть вылезти из земли, вытянуться, расцвести, пока морозом не прихватит! — Выбираясь из канавы, Эдит не спускает глаз с семейства люпинов — фиолетовые, розовые, белые… — Только бы простояли до утра!

Спросила ее о вдохновении — насупилась:

— Вам нужно вдохновение, чтобы дышать?

Эдит охотится за цветами. Высмотрела полевые гвоздики, укрывшиеся среди трав и кашки. Скоро полночь, а она сидит за мольбертом на маленьком складном стульчике, водит кисточкой по полотну. На ней штопаная-перештопанная кофта грубой вязки и черная фетровая шляпа.

— Краски в свете белых ночей — что может быть прекрасней?!

Ее рюкзак-этюдник состарился вместе с ней. Похудел.

Австрийская еврейка из Нью-Йорка в шведские белые ночи забралась на веранду маленького дома и, сощурившись, смотрит оттуда на зеленое поле с оторочкой из белой кашки.

— Это на завтра, а теперь можно и чаю попить!

Пили чай, говорили о книгах, об искусстве, почему оно проваливается. Эдит считает — из-за утраты социальной функции. Оно не служит, оно самообслуживается в салонах. Оно перестало себя осознавать. В наше время почти невозможно быть хорошим художником. Все губит манерность. Претенциозность. Желание создать новый язык, не зная старого. Искусство — где оно? Храпит по салонам да шляется по подъездам! Служка! Да и того хуже!

И все это по-английски, с венским акцентом…

Если искусство перестало осознавать себя, возможно ли с его помощью «осознать» другого? Совершенствуясь в формах и красках, Эдит искала социального применения не искусству самому по себе, а его гуманистической функции. Из этих поисков и родилась ее искусствотерапия.

Как-то в Вене она предложила мне выбрать тему для семинара с тамошними психоаналитиками. Эдит не знает, что делать завтра?

Я ляпнула:

— Перевод.

А она:

— Чушь! Что это значит?

— Перевод из материала в материал, из плоскости в объем. Помните, вы задали дерево, велели найти похожие, и начался разбор элементов — ствол, крона, корни и их отсутствие, расположение на листе и так далее? А если взять три фазы? Рисунок, рельеф, скульптура.

Эдит молча барабанила пальцами по столу.

— Это урок по искусству, здесь нет терапевтического момента.

— Но вы же сами говорите, что занятия искусством и есть терапия! А тут надо пройти трансформацию. Дерево — образ «я» — должно найти себя в разных формах.

— Тогда зачем рельеф? Та же глина. Лучше коллаж. Или живопись.

— Я имела в виду не разные материалы, а разные формы. Постепенный переход из двумерного пространства в трехмерное.

— Хорошо, тогда промежуточная фаза будет такой: одним зададим рельеф, другим — коллаж, третьим — живопись.

Так мы и сделали.

Я навестила ее в Грундлзее в июне 2011 года. Дверь мне открыла Маргарита, сиделка из Словакии, с ней я говорила по телефону.

Эдит читала книгу на кухне. В той же кофте, в которой она теперь утопала, с той же косичкой, перехваченной аптечной резинкой. При виде меня она сжала руки в кулачки и потрясла ими в воздухе. Какая, мол, радость! Эдит уже почти ничего не слышит, хотя уши у нее отросли как у Будды, мочки почти на уровне подбородка.

Мы переместились с кухни на веранду.

Все те же толстые керамические чашки с бело-зелеными разводами, тот же вид на озеро, та же купальня… Пять лет тому назад Эдит оставила Нью-Йорк, вернулась в родные пенаты.

Я спросила у Эдит по-английски, рисует ли она.

— Нет, — ответила она по-немецки.

Маленькие, но по-прежнему яркие глаза занавешены веками. Взгляд вбок, птичий.

— Принеси карандаш и бумагу.

Маргарита всплеснула руками:

— Два года предлагаю ей карандаш и бумагу — нет!

В мастерской на втором этаже нет ни красок, ни свежих полотен, посреди комнаты большая кровать. Низкий стол для инструментов, прежде уставленный баночками с мастерками и стеками, замурзанными коробочками с углем, пастелью, сангиной, белыми мелками, стерками, тряпочками, перьями, баночками с тушью, — пуст. Карандаши и бумагу я нашла на полке над маленьким топчаном, где Эдит иногда задремывает среди дня.

Я села рядом с Эдит, и она, вперившись в меня взглядом, начала рисовать.

Глаза-глаза-глаза… Они наезжали друг на друга. Эдит повернула лист другой стороной — та же история.

— Дункель, морген! — сказала она.

Эти слова по-немецки я понимаю: темно, утром.

Веранду заливает солнечный свет, а ей темно. Судя по рисунку, ее зрение выхватывает отдельные детали, она не видит предмет целиком. Может, уголь — он ярче карандаша?

Маргарита принесла уголь.

Эдит всматривалась в меня изо всех сил, попросила меня пересесть — темно. Попробовала рисовать углем — не выходит.

Мы перебрались с веранды на открытую поляну. Она опять взялась за карандаш. Рисовала-рисовала — одни глаза.

— Хватит, завтра будет свет!

Я попросила у нее рисунки. Она пожала плечами. Велела мне найти в мастерской ее книгу статей по-немецки, это она мне подарит.

Я сбегала за книгой. Эдит поставила свою подпись. Этого достаточно.

— Лена, Фридл… — произнесла она и вздохнула. Помолчав, спросила: — Как Маня?

Я прокричала ей в ухо, что много рисует, работает…

— Маня талант, пусть учится у великих и у натуры, эти не подведут, — сказала она по-английски. — Генук, шлафен.

Маргарита довела Эдит до кровати, принесла книгу и включила лампочку.

Что же она читает? Все ту же книгу, про Ван Гога и его брата Тео. Два года тому назад она встретила нас с Маней разговором о Тео, об участи брата гения, который посвятил Винсенту всю жизнь, о безумии, которое никого не щадит, и о гениальности, которой все простительно.

Каждый читает свою книгу. Даже если не видит букв.

Сколько я помню Эдит, она никогда не начинала портрета с глаз. Мой из них состоит.

Глаза-глаза-глаза…

Занятия «простыми вещами», у которых нет прямой привязки ни к чему, кроме как к своей сути, вызывают множество вопросов. Как к самим этим сущностям (точка, линия, звук — пятно, мелодия, цвет), так и к себе.

1. Зачем мне это нужно?

2. Зачем я учусь тому, что не есть моя профессия?

3. Что из этого я могу взять для занятий с детьми?

Ни на один из этих вопросов я ответить не могу, ибо они не ко мне обращены.

Продолжаю гнуть свое: чтобы понять слитность и цельность (в жизни, в творчестве, в произведениях искусства, в картине за окном), надо задуматься над составляющими этой цельности, что уже само по себе парадокс.

Мы складываем или умножаем?

Мы видим целое явление или его фрагменты?

Как сделать видимой мысль вещи о самой себе — линии, например?

«Пункты 1 и 2 — «Зачем мне это нужно?» и «Зачем я учусь тому, что не есть моя профессия?» — для меня оказались тесно взаимосвязаны. Дело в том, что если считать необходимыми компонентами полноценного развития личности творчество и свободу то мой кораблик дал сильный крен в сторону.

С творчеством всегда были проблемы. Вернее, проблем не было, как и самого творчества. Только я всегда ощущала свое сиротство, как будто у меня в детстве отняли близкого и родного человека, но он жив, и мне обязательно нужно отыскать его для того, чтобы быть счастливой. Поэтому я и учусь на вашем семинаре рисовать. Я встречаюсь здесь не только с вами, с сокурсницами, — я встречаюсь с собой, с той маленькой девочкой, которую звали Лидася и которая увлеченно рисовала на клочках бумаги кули-мули маминой учительской красной ручкой. И если, как говорила Фридл, занятия искусством призваны «освободить такие источники энергии, как творчество и самостоятельность, пробудить фантазию, усилить способности к наблюдению и оценке действительности», то в моем случае смело отметаем оценку действительности и самостоятельность и плескаемся в пересохшем, еле текущем тонкой струйкой ручейке моей фантазии и творческой наблюдательности, что я с упоением и делаю уже почти месяц…

Что касается детей, то тут все просто. Я хочу перестать быть зашоренной взрослой теткой и хотя бы немного приблизиться, почувствовать, а если повезет — и побыть самой творящим ребенком, вспомнить, как это было, и не оказать своим мальчишкам медвежьей услуги. Ведь все дети — гении, они и не читая Пастернака знают, что «цель творчества — самоотдача», а не красивый рисунок, за который учитель рисования выведет приглаженную пятерку в альбоме (вообще что за дикость — оценки в детском альбоме!).

Назавтра я выпадаю из всех дел, сегодня на работе распечатала из сети журнальный вариант «Фридл» и еще несколько ваших рассказов, так что появлюсь, когда очнусь…

Утром несколько минут смотрела в окно. Наш дом стоит на краю города, и, просыпаясь утром, я обычно вижу поля, перелески и небо — каждый раз другое. Только раньше я мало вглядывалась в него, а сейчас подолгу рассматриваю оттенки, переходы, свет и тени… Сегодня на бледно-голубом чистом небе плыло одно-единственное фиолетово-дымчатое облачко. И пока я смотрела в окно, оно растаяло, прямо на моих глазах. Раньше я никогда в жизни не видела так быстро тающих облаков. Спустя несколько часов читаю одно из писем Фридл: «Я сейчас уткнулась в маленькую картину — в пятнышко коричневатых елок — рисую ее из окна. Все возникло из коричневатого пятнышка, которое вдруг резко обозначилось на фоне розового и голубого мерцания снега… И так я рисую и рисую, вздыхая все чаще, думая о маленьком мерцающем пятнышке, — но где же оно, куда запропастилось? Его нет…» И потом, когда читала, все подспудно думала об этом пятнышке… Сохранилась ли эта картина Фридл? Как бы мне хотелось хоть на одно мгновение взглянуть на нее.

Я часто прерывалась, меня одновременно накрывало столько разных чувств, которые просто не опишешь словами… Чтобы успокоиться, опять вспоминаю сегодняшнее растаявшее облако и пятнышко Фридл…

Знаете, Лена, когда я дошла до слов, которыми вы закончили эпилог, я прямо онемела.

С работы я примчалась и сразу бросилась делать копию рисунка Петра Гинца. Было такое ощущение, что если я его не нарисую немедленно, то просто не смогу больше никогда ровно дышать. У Гинца на этом рисунке одновременно находишься внутри и вне Земли, меня он так потряс! Как и вообще книга.

В голове какой-то сумбур: у вас и у Фридл — одно и то же лицо, Чижек, Кандинский, Гроппиус, Иттен ожили и заговорили».

Я оставила компьютер и вышла из дому. Заперла за собой ворота. Позвонила Мане. Она все еще в Малой крепости, размечает стены для покраски. Мы выбрали несколько работ юного Кина, выполненных в пражской графической мастерской. Они будут фоном для разных экспозиций — книжной графики и производственного дизайна.

Кто такой Кин? Юный гений. Родился первого января 1919 года в Варнсдорфе, погиб в Освенциме в октябре или ноябре 1944-го. Оставил после себя более двух тысяч рисунков, сотни картин и стихов, десятки рассказов и сказок, пять пьес, либретто оперы «Император Атлантиды».

Это то, что удалось пока найти.

Заглянула по дороге во двор дома, где жила Фридл. Передала ей привет от девушки Лиды. Разумеется, я не сошла с ума и прекрасно понимаю, что ее здесь нет. Другие дети катают кукол в колясках, другие мамы сидят на лавочках. Даже фиолетовых облаков нет.

Двадцать минут — и я у Кина. Опять же, его здесь нет — одни свежевыбеленные стены. Завтра рабочие будут их красить по Маниному чертежу. Только после этого тут появится Кин. В одном помещении будет его пражская квартира, в другом — чертежный зал техотдела гетто, где он работал.

Строить мы будем из деревянных ящиков для затаривания фруктов. Директор завода выдаст нам девяносто ящиков размером 105x107x78 сантиметров. Рейки ящиков — как нотный стан или разлинованная тетрадь. На них будут тексты — стихи, отрывки из пьес, автобиография, цитаты из писем. Некоторые ящики послужат витринами, в двух мы вырежем дно, чтобы можно было видеть объекты насквозь, с обеих сторон. Все застеклим. В первом зале ящики составят секции, по пять штук в каждой: на нижнем уровне два плашмя, на верхнем — три стоймя. Между нижними и верхними образуется зазор в 35 сантиметров, там будут узкие витрины с фотографиями. Внутрь вертикальных ящиков мы поместим увеличенные фотографии и на их фоне разные объекты. Всего двенадцать секций. У стен ничего не будет стоять, они для экспозиции графики. Картины развесим на стенах, образованных из ящиков. В «комнате» будет «ковер» по эскизу Кина — реклама кофейных зерен, Маня сделает его из ковролина. В центре поставим настоящий стол тридцатых годов, арендованный у пражского Театра на Виноградах. Над столом повесим люстру — ее еще предстоит найти. Посетители смогут сидеть за столом и читать каталоги на трех языках. Скоро-скоро они прибудут из типографии.

Во втором, чертежном зале в центре будет стоять большой стол с гравюрами, повествующими о великих деяниях еврейских заключенных, его мы покроем стеклом. Окном послужит фотография из киноархива, на которой изображен комендант, сидящий за столом у окна, и рядом с ним стоящий навытяжку глава еврейского самоуправления гетто; к экспозиции рисунков, развешанных вдоль стен, и к трем экранам, где будут проплывать тексты писем Кина, будет вести настоящая дверь. Мы притащили ее со свалки, ее надо покрасить и приделать к ней петли. Для кукол, которых шили в гетто по эскизам Кина, Маня построит настенные витрины.

К четвертому двору, где прежде были общие камеры (две из них переоборудованы в выставочные залы), ведет узкая булыжная дорога, над ней тюремная смотровая вышка. Напротив вышки расстрельная стена, к ней ведет лестница. На ступеньках сидит Маня с чашкой в руке. Допивает кофе.

По небу и в самом деле плывут фиолетовые облака.

Я рассказываю Мане про письмо Лиды.

— Мам, неужели ты до сих пор удивляешься всем этим совпадениям? Меня скорее удивляют несовпадения.

Она встает, поправляет лямки комбинезона и решительно направляется в первый зал.

— Раз пришла, стой у этой отметки и держи скотч. Ровно, не тяни на себя. — Маня протягивает ленту скотча вдоль стены, останавливается у второй отметки. — Прилепляй. Подпиши здесь по-чешски «желтый», здесь — «синий», здесь — «красный». — Она открывает ведра, опускает в них по очереди деревянные палки, ставит отметины на стене. — Посмотри, по-моему, что надо.

— Может, красный ярковат?

— Проверяла, — Маня показывает мне высохшую уже краску на белом картоне. — Одобряешь?

— Да.

— Завтра и послезавтра покраска, я буду с рабочими, а ты сиди с Франтой над текстами. Время, мама, время!

Небо темнеет, собирается дождь. Мы идем быстро, но на мосту останавливаемся, смотрим на плотину, на бурную воду и спокойную гладь. Стихия и покой.

Начинается дождь, вода покрывается рябью, покой нарушен. Мы бежим вдоль дома с испанской мебелью, вдоль первого редута, от которого берет начало улица Фучика, и пилим по ней до конца к «Вечирке».

Выходим с покупками, поворачиваем у здания Музея гетто, в котором прежде был детский дом для мальчиков, и я передаю Петру Гинцу привет от Лиды.

Пока я готовлю ужин, Маня сидит в фейсбуке. Переписывается на иврите и английском с друзьями.

— Ну ты и строчишь!

— На себя бы посмотрела, — отвечает Маня, — ты вообще пулемет.

Дорогие мои! Не представляю своей нынешней жизни без вас. Утром, еще до того, как все начнется, я заглядываю на форум, смотрю на работы. Это дает мне силы на весь оставшийся день.

Я рада тому, что происходит. Не все безоблачно, разумеется. Некоторые задания вызывают отторжение, неприятие, нежелание их выполнять. На самом деле, и я это уже говорила не раз, задания — это палочка-выручалочка, не в них суть. Если представить себе цельность, абстрактно, то любая ее точка является цельностью. Цельность — сплав, она не слагается из элементов. Исходя из этого, любое задание апеллирует к цельности в вас. Когда вы реагируете на что-то, отрицая задание или отворачиваясь от него (не по уважительной причине), у меня возникает вопрос, как попасть в эту точку в вас с другой стороны, с черного хода, скажем.

Настроение нельзя сбрасывать со счетов. И если что-то не выйдет сразу — не сердитесь на себя, попробуйте вернуться к заданию позже.

Когда Мане было одиннадцать лет, она провела со мной такую игру: нарисовала по клеточкам двадцать четыре рожи и велела определить характер каждой. Я определила. Она записала. На следующий день опять просит: определяй! Я же начисто забыла свои определения. Маня записала новые ответы и сверила их со старыми. Ее тогдашний вывод: «Половина зависит от настроения — вчера ты говорила просто так, а сегодня задумалась, — поэтому половина самых выразительных характеров совпали, а половина менее выразительных совершенно не совпали».

Теперь к уроку.

Упражнение на синхронность.

Мысль не опережает руку, рука не опережает мысль.

Закройте глаза. Возьмите в обе руки по кусочку угля. Готовы? Начали.

Рисуйте вазу снизу вверх, старайтесь ощутить форму.

Откройте глаза.

Что вышло?

Что-то вышло.

Переведите получившийся рисунок в форму. Выберите материал Для объемного отображения того, что у вас спонтанно получилось:

можно сделать а) коллаж из цветной бумаги, б) скульптуру из бумаги, пластилина или глины.

«Елена Григорьевна, смотрите, моя ваза стала человеком-вулканом!

Что-то происходит… стала замечать то, мимо чего бы раньше прошла… куст кружевной с шапкой снега на нем, как ложатся тени от лампы на стеллаже с детскими игрушками, потрясающее…

Нарисовала вазу с ленточками. Посмотрела, расстроилась из-за своей скудной фантазии и решила пририсовать что-нибудь, как рука захочет. Добавились уши сверху. Тут вообще мой критик внутренний включился: что за уши в вазе? Решила сделать вид, что это листики. Порывалась нарисовать еще и цветок, но потом подумала, что зеленые уши с цветком будут уже лишними. Что-то есть в этой вазе, но и этим вариантом я осталась недовольна.

Хочется рисовать двумя руками долго… но слово «ваза» говорит: у меня есть форма. Чуть-чуть еще порисую — и хватит. Потом на другом листе синхронизируй движения сколько влезет, а сейчас — ваза.

Я совершенно не самокритична. Наверное, во мне много детского. Но я получаю такое колоссальное удовольствие от этих линий! Мне так нравится, что у меня рождается. Причем рисуется совершенно не то, что задумывается. А руки-то двигаются у меня не одинаково. Открыла глаза — косовата. Закрыла опять. Еще. Еще. Эти несимметричные линии так напоминают женскую фигуру. Она закинула руки вверх и поет. На сцене, среди огней».

«Когда я закрыла глаза, в голове появились вазы, руки рисовали уже то, что придумалось в голове. Когда я начала рисовать, был страх выйти за границы листа сбоку или наверху. Левая рука хотела удрать, я чувствовала, что она обгоняет правую».

«Я нарисовала еще несколько ваз. Но в каждой последующей погрешность симметрии была все ярче. А что делать с вазой дальше, было непонятно.

Я решила вернуться к первой. Тут я увидела свою авоську в кружках. Мелькнула мысль про пуговицы. С пастелью я раньше не сталкивалась. Я терла и покрывала вазу новым слоем пастельных кружков. Очень интересное ощущение, как будто через руки я проникла внутрь вазы. Меня смущал яркий угольный контур, я решила растереть его. А еще я увидела, что ваза светится, как бы изнутри».

«Крутила тут просто так очередные вазы и горшки (а они у меня вечно кривые выходят, хотя и пузатые) и вдруг поняла: то, что мы делаем, сродни гончарному ремеслу — когда движение круга заставляет кусок глины подниматься, принимать форму, а руки эту форму ведут в нужном направлении…»

«Ваза родилась очень быстро. Я закрыла глаза. Позже ваза всколыхнула воспоминания о родах моей второй дочери. Потом я стала думать про коллаж. Витраж, стекла, солнце, проникающее сквозь цветное стекло… Но тут я увидела пластилин — и… получился коллаж».

«Елена Григорьевна, а мы уже со второй доченькой! Вчера вернулись домой. За два часа до ее рождения я еще старалась вылепить вазу, которую надо с закрытыми глазами рисовать…»

Моей подруге Жанне, увы, не надо закрывать глаза, чтобы «ощутить синхронность». Она ничего не видит, кроме отдельных фрагментов, которые еще вылавливают из тьмы островки непораженной сетчатки. Ничего целого.

Мы познакомились, когда родилась Маня. В конце восьмидесятых Жанна с мужем и дочкой уехали в Америку в надежде спасти зрение. Процесс удалось приостановить, но ненадолго. Я бывала у них в Америке, они приезжали к нам в Израиль. Жанна никогда не путешествовала одна. И вдруг звонит ее муж и говорит, что она летит в Израиль. Одна. Да еще с пересадкой в Нью-Йорке. У нее идея фикс, она хочет научиться рисовать. Она тебе прямо этого не скажет, и ты меня не выдавай. Но имей в виду.

В аэропорту Жанну встретила двоюродная сестра, которая живет в Иерусалиме. Но уже на следующий день я поджидала ее у остановки 940-го автобуса в Хайфе. Стройная женщина в кепи с длинным козырьком, прикрывающим глаза, взяла меня под руку, и мы пошли.

— Ленуся, это море? — спросила она, внюхиваясь в воздух и вслушиваясь в звуки волн. — Я так и представляла себе нашу встречу: я беру тебя под руку, и мы идем на море.

— А то, что мы усядемся с тобой в кафе на берегу?

— Вот теперь представляю и это, — Жанна споткнулась о пластмассовый стул. — Садиться?

— Погоди, — я вызволила стул из песка и развернула его.

Заказали апельсиновый сок. Под цвет стульев.

— Ленуся, что там вдали, пальма? Я так мечтаю нарисовать пальму…

Никакой пальмы в направлении, указанном Жанной, не было.

— Именно пальму?

— Да. У нее такой ствол… — Жанна сомкнула растопыренные пальцы и повела вверх руками, — а оттуда, — она развела руки в локтях и подняла ладони кверху, — во все стороны таки-и-ие ветви…

— Вот ты и нарисовала пальму. Осталось то же самое проделать углем на бумаге.

— Ленусь, научишь? А уголь дома есть?

Жанна горит изнутри, а глаза не горят. Нет в них света. С виду совершенно нормальные, большие, карие. Незрячесть выдает неуверенная походка, но не глаза.

— А ты когда-нибудь занималась с такими, как я?

— Таких, как ты, не бывает.

— Ленусь, ты же понимаешь, что я имею в виду.

Жанна никогда не скажет о себе «слепая» или «незрячая». Звучит как приговор. А она все еще надеется на чудо.

— Я научу тебя рисовать пальму.

— Думаешь?

— Знаю.

Дома я застелила стол белой бумагой.

— Рисуй, где хочешь. — Я вкладываю Жанне в руку яблоко. — Как возникла эта форма? Нарисуй мне его в воздухе.

Жанна вращает кистью в разные стороны.

— Если крутить по горизонтали, получается как бы его ширина, а если по вертикали — высота. Но оно же не идеальной формы… Тут вмятина…

— Положи яблоко на стол. Бери уголь.

— Ты хочешь, чтобы я его обвела?

— Нет. Я хочу, чтобы ты его нарисовала.

— Понятно.

Жанна стоит прямо, рука, которая держит уголь, напряженно вытянута.

— Хочешь сразу пальму?

— Погоди… сейчас… — Она проводит круг.

— Наседай на него. Дыши! Нажим — волосная, нажим — волосная… Раз и два-а-а…

Жанна склоняется над бумагой и начинает раскачиваться.

— Слушай, у меня такое ощущение, что я улетаю в космос…

— А у меня такое ощущение, что я могу взять с бумаги твое яблоко и съесть.

— Такое объемное?

— И линии потрясающие. Не вру.

— Настоящее объемное яблоко?! Ленусь… лимон у тебя есть?

Даю лимон.

Жанна щупает его — пупырчатый и не шибко симметричный.

Несколько точных, интенсивных движений углем — лимон готов. Я не понимаю, как она это делает. Кажется, она и сама этого не понимает.

Мы перерисовали все фрукты и овощи.

— Во саду ли, в огороде… — Жанна водит кончиками пальцев по бумаге. — Это лимон?

— Лимон.

— А это, по-моему, банан.

— Банан.

— А это… картошка… Нет, это не картошка… Яблоко?

— Яблоко.

— Ты видишь, как я ориентируюсь… во всем этом богатстве и многообразии… Так что не переживай, Ленусь, — утешает она меня. — А теперь я возьму и нарисую пальму.

Она берет в руки уголь и рисует пальму. Кольцеобразными движениями ствол, из него выбросы линий, как салют.

— Где она стоит?

— Вот тут она стоит, — говорит Жанна и проводит линию земли. — Попала?

— Попала!

Жанна нащупывает рукой сиденье стула, садится аккуратно, нюхает свои руки:

— Даже мыть их не хочется…

Отдохнув, мы тренировались рисовать бабочку обеими руками. С крыльями все просто, но как быть с тельцем, как попасть в середину?

— А ты не думай, двигайся вверх от нижних крыльев, спускайся вниз, снова вверх…

Жанна вошла в раж. Она рисовала бабочку за бабочкой, и линии становились все более живыми, певучими.

Перемазанная углем, она «дирижировала» бабочку в воздухе и снова склонялась над листом.

— Ленусь, я летаю…

Следующая сессия, увы, происходила без меня.

У мамы случился инсульт, и все последующие дни я практически не выходила из больницы. С Жанной, по моей просьбе, продолжила заниматься Маня. В моменты «прозрения» лучше не останавливаться. Когда-то Жанна носила малютку Маню на руках, и теперь эта малютка учила ее рисовать пейзаж. Вещь почти невозможная для незрячего человека. На занятиях присутствовала Ассоль, и она все сфотографировала.

— Как Маня объясняет! — восторгалась Ассоль. — Рисуй гармошку, еще один ряд, еще один ряд. Отлично! Теперь вертикаль. Вот тебе и дерево на фоне гор!

Фотографии Жанниных творений мы выслали ее мужу. Пальму она нам не оставила, забрала с собой в Америку.

Нынешнее начальство обосновалось в Малой крепости, в том же здании, где заседали высшие чины нацистского главнокомандования. Здесь все симметрично. У здания газоны с тюльпанами и нарциссами, здесь же стоят черные машины директора и замдиректора. Машина главного оформителя, маленькая и рыженькая, прячется на складском дворе, так что никогда не известно, на работе он или нет. А вот с начальством ясно.

Опять совещание. Теперь по поводу ящиков. Поступило сообщение, что на территорию завозятся ящики. Для чего?

Объясняю.

— Кто за них платит?

— Никто. Завод в лице директора господина Махачека отдает нам их бесплатно. Кроме того, их возят на заводской машине и устанавливают на месте, тоже бесплатно.

— Тогда все в порядке, — говорит директор мемориала. — В чем проблема?

Подчиненные пожимают плечами. Вроде ни в чем.

Главный оформитель стучит на нас начальству. Слишком уж вольно мы себя ведем, игнорируем все его советы.

— Нам нужна физическая помощь, а не советы. Все чертежи у вас на столе.

Два дня с рассвета до заката Маня с рабочими воздвигали ящичные стены «квартиры» и «чертежного зала». Какие-то ящики пришлось заменять, не тот формат; рабочие ездили взад-вперед на открытом грузовичке с подъемником, отвозили одно, привозили другое. Плотник Ярда принес специальные подпорки, с помощью которых он выровняет секции. Пол неровный, стены неровные, а ящики должны стоять прямо.

Ярда никогда не сидит; по-моему, он не знает о существовании такой позы. Измерил расстояние между секциями, где будет дверь, еще что-то измерил, записал в блокнот. В синем халате много карманов, и в одном из них всегда что-то припасено для Мани. Пряник, конфетка. Он ее уважает — «файна голка», то бишь хорошая девчонка, «вельми хытры а ма златэ руце» — очень умная и руки золотые.

Руки на самом деле черные. И у Мани, и у меня. И в ноздрях черно. Так хочется в душ, отмыться от грязи. Зато красота! Стены покрашены, Франта-график привез на пробу цветные распечатки «Пива и раков» и «Красных наездников» — такие у нас будут «обои» на двух участках стены. Эти эскизы киновского пром-дизайна, скорее всего, предназначались для салфеток или упаковочной бумаги. Приложили к стене — смотрится.

С Франтой мы работали над Бединой выставкой и чешским каталогом. Огромный, с всклокоченной седой гривой, быстрый как молния, он легко управляется с тяжелыми прессами и печатными машинами. Смешно смотреть, как он тычет большущими пальцами в клавиши лэптопа. Не его формат. Однако именно за лэптопом мы и проводим с ним эти дни.

Тексты на трех языках — самая трудоемкая работа. Особенно на этой выставке, где так тесно переплетены искусство и литература.

Название выставки: Франц Петер Кин (1919–1944). Думаю, люблю, ненавижу в цветах и в формах.

Тексты на ящиках. Автобиография (первый зал, первая стена)

«Я родился 1 января 1919 года в Варнсдорфе. Посещал реальную школу в Брно. Аттестат с отличием плюс особая похвала по трем предметам. Шесть семестров Академии в Праге. В прошлом году одна картина куплена министерством образования. Одновременно я посещал чешский киносеминар, где выучился на сценариста, и Официну Прапензис (частное училище книжной графики в Праге. — Е. М.). Последние политические события ставят под вопрос мое развитие как художника».

На этом и обрывается автобиография, начертанная на оборотной стороне альбома для набросков. 1939 год. Через пять лет история выставит в его биографии последнюю дату. Незадолго до этого, в минуту отчаяния, Кин напишет любимой женщине: «Как слепые у Брейгеля погружаются в трясину, следуя за слепым поводырем, точно так же тонут в дерьме все мои надежды, планы и виды на будущее, невозможно это остановить. Мне 25 лет, я восемь лет учился, но так и не постиг смысла этой простой профессии. Неудача, которая постигает художника в его высоких намерениях, прибавляет ему чести; увы, в моем случае это не так. <…> Я слишком поздно научился применять верные методы работы в живописи, не под силу мне реализовать это знание в нынешних обстоятельствах… Нет, это просто невозможно». (Из письма к Хельге Вольфенштейн, Терезин, 1944 год).

— Убери слова из статьи, — говорит Франта. — Тогда вторая часть будет во втором зале. Со слов «Как слепые у Брейгеля…». Сорок четвертый год, Терезин. Все правильно.

Франта был влюблен в прошлую выставку и теперь влюблен в эту. Его вдохновляет идея с ящиками и текстами, вытисненными на рейках. Тексты изготовляются по шаблонам. Сначала дизайн и печать, потом нанесение полос на деревянные рейки, прокраска белым, снятие негативного слоя типографской бумаги, проверка, все ли буквы на месте, чистка (иногда краска остается внутри буквы, острым ножичком все это убирается) — полно работы! Местный оформитель склонял нас к ленивому пути — отпечатать все на прозрачной бумаге и наклеить на дерево. Маня сказала твердое «нет».

Франта обещал отрядить на работу старших дочерей; директор варнсдорфской школы, где учился Кин и где ныне висит памятная доска, тоже пообещал помочь.

Справимся. Пока надо разобраться с типами текстов и, соответственно, размером букв, определиться со шрифтами. Какие еще есть виды текста, кроме ящичных? Для больших витрин, тематические. Например, этот. Относится к периоду, когда Кин преподавал на курсах промграфики в Виноградской синагоге.

С января 1941-го Кин вел два курса в день — утренний и вечерний. Помимо практических занятий в программу входили теория композиции, история искусства и прикладной графики, учение о красках, материалах и стилях, а также применение разных шрифтов в оформлении рекламы. Среди сорока четырех его учеников были люди разного возраста и профессий.

«Я многому научился в области прикладной графики, настолько, что смог пойти на такое рискованное предприятие, как преподавание, и теперь, спустя два месяца преподавательской деятельности, результат показывает, что я был прав. Я рисую очень много, но все мои коллеги из академии презирают меня, потому что реализм — фуй. Кроме того, делаю обложки для книг, кроме того, я должен работать почти до одиннадцати часов, поскольку курс занимает очень много времени. А еще читаю замечательные книги, которые дают мне новую систему координат и которых хватит, по-видимому, на ближайшие два года».

(15 августа 1941 года)

— Стой, — говорит Франта, — где-то я видел план курсов, написанный Кином от руки.

— В макете книги. На выставке его не будет.

— Знаешь, на что я обратил сейчас внимание?

— На что?

— Перечисление через запятую — это поток. Он не читается. Покажи, как было у Кина.

— Пожалуйста.

«Курсы в Виноградской синагоге

План

Практика

1) Шрифт: гротеск, антик, готический, древнееврейский

2) Плоский орнамент, узорная бумага на форзаце, узор или орнамент на ткани, упаковочная бумага и т. д.

3) Упаковки и коробки

4) Объявление-анонс, газетное объявление в рамочке, марки, типографическая композиция (набор)

5) Плакаты в помещениях и на улице, проспекты и журнальная обложка

6) Суперобложка, обложка, иллюстрация, страница набора

7) Приглашение, календарь, меню и т. д.

8) Обнаженная натура, голова, натюрморт, этюды к пейзажам (для использования в графике)

9) Декоративная скульптура

Теория

1. Теория композиции, история искусства и прикладной графики, учение о красках, материалах и стилях

2. Применение разных шрифтов в оформлении рекламы»

— Другое дело! Все конкретно. Человек читает и видит перед собой вещи из перечня.

— Не все. Декоративную скульптуру не видит.

— Тогда вычеркни девятый пункт.

— Так я не могу. Или документ, или авторский текст.

— Берем документ. А вот этот текст будет рядом с ним в узкой витрине.

«В застекленных витринах экспозиции участников групповой выставки — работы художника Петера Кина, ученика пражской академии. Даже при беглом осмотре они не могут не привлечь к себе внимания. Он особенно талантлив в области иллюстрации — психологическая аранжировка в стиле сфумато передает главное настроение романов Достоевского, Вассермана и прочих».

— Франта, не путай меня. В узкой витрине будет отрывок из газеты с переводом. Это — подпись к экспонату. Я разделила тексты по рубрикам, смотри: первое — к ящикам, второе — к большим витринам, третье — к узким витринам с фотографиями и мелкими объектами, четвертое — обычные подписи к объектам, рисункам и картинам. Рецензия — это маленькая подпись, относится к третьей категории. План курса — ко второй.

— Теперь все ясно. В любом случае замени свой текст киновским. Вернемся к ящикам. Автобиография — с ней мы решили. Дальше: стихи, отрывки из пьес, отдельные высказывания. Давай пример.

— Вот — из либретто к опере «Император Атлантиды»:

Дуэт

Ангел смерти и Арлекин

Дни, дни, кто купит наши дни?

Красивые, свежие и нетронутые, все как один.

Кто купит наши дни?

Быть может, удача зарыта в одном из них —

станешь ты королем!

Кто купит дни? Кто купит дни? Старые дни по дешевке!

Речитатив

Арлекин

С тех пор как сам себе я надоел смертельно,

мне в шкуре собственной так стало неуютно…

Уж лучше ты меня убей… В конце концов,

это твоя работа.

А мне, признаться, скучно невозможно.

Ангел смерти

Оставь меня в покое;

мне не убить тебя, ты все смеешься

сам над собой и потому бессмертен.

Что, откуда и когда — внизу курсивом. Теперь смотри: умножь то, что есть, на три языка, подели строки на три ящичные рейки — никак не поместится. И это нам на пользу. Делим текст на две колонки: дуэт слева — речитатив справа. Там, где ты хочешь это расположить, секции стоят друг к другу под углом девяносто градусов. Получится диалог. Это будет красиво. Белые буквы проступают на темном дереве, не лезут в глаза. Тот, кто не любит читать, пройдет мимо. Тот, кто любит, остановится. Теперь давай стихи. Любые.

Из дней, которые прячутся по углам, я создаю свой портрет и вешаю на стену, а он срывается со стены и идет по горам и полям в погоду солнечную и в погоду ненастную. Он во времени ледяная прореха, он прошлого замызганное эхо. У портрета лица моего черты и говорит он моим голосом. Глаза мои слепы, его — пусты. Он идет, спотыкаясь о правду голую, любит и ненавидит, плачет, смеется портрет, но сердца моего у портрета нет. Сердца моего нет. Иногда возвращается и глядит на меня в упор. Понатворил много дурного он, бессовестен он. А я одинок и хвор. К рукам его липнут чужие печальные новости и горе чужое. И сердце бьется в груди моей: себя пожалей, а его убей. А я говорю портрету: ступай дорогой своей.

— Посчитай строчки. Три секции заняты. Ох уж эти ящики… Как ты на них напала?

— Это они на меня напали. Мы шли с Маней по дороге в Богушовице и видим — заводской забор, ворота открыты…

— А, это там, где затаривают фрукты!

— Да. Мы с Маней заглянули туда. Мы все время искали материал. Самым подходящим был строительный картон, но тексты он бы убил, как любая стена. Они бы уже не играли самостоятельной роли.

— Зато потом в ящики с текстами уложат яблоки, заколотят и отправят куда подальше. Передвижная выставка!.. А что с письмами Кина, ты хотела показывать их на экране, как кино?

— Да.

— Покажи какое-нибудь.

«Прага, 25 ноября 1940

Мой дорогой Вольфганг!

Впервые хочется подкрутить номер года в дате, ибо кто знает, когда настигнут тебя эти строки. 20 месяцев тому назад мы сказали адье на Вильсоновском вокзале, после чего меня еще долго приветствовали твои вдохновенные открытки из Италии; в то время я действительно думал, что скоро за тобой последую. Я еще полностью не расстался с этой надеждой, и очень надеюсь на то, что мы, пусть и через двадцать лет, но отпразднуем встречу, которая невозможна сегодня. Но кругла Земля, и друзья со схожей судьбой не могут быть разлучены навечно. Фактически ты мой единственный друг периода тех душевно-счастливых лет, когда я жил в предчувствии какого-то невероятного будущего.

Не то чтобы эти пару месяцев меня уж очень состарили, но я усвоил кое-что из опыта еще-не-прожитого: интеллектуальная изоляция совсем не способствует резвости духа; однако происходящее гораздо страшнее, чем ты можешь себе представить; в нашей ситуации мы можем думать только о выживании.

Таковы приблизительно рамки, в которые мы поставлены.

У меня курс графики с 25 учениками, работаю 10 часов ежедневно и стараюсь рисовать в субботу и воскресенье для себя.

С какой завистью смотрел я прежде на своих друзей, которым, чтобы дышать, нужно было писать картины; мне же казалось, что я тут человек случайный. Теперь я живу живописью. Как тебе это объяснить? Я думаю, люблю, ненавижу в цветах и в формах!»

— Это же строка, вынесенная в название выставки!.. Последний абзац я бы обязательно включил в экспозицию, в секцию живописи. Звякни Мане, пусть высчитает количество реек на стене перед входом, минимальную высоту и длину каждой.

Пока я говорю с Маней, Франта открывает программу «Индизайн», переносит туда текст автобиографии. Первый зал.

— Ну что она там?

Не дожидаясь звонка, Франта делит текст на равные отрезки.

— Видишь, одно под другим не встанет, ты забываешь, что мы все умножаем на три!

— Вот, Маня прислала эсэмэску с размерами.

— Не надо было ее утруждать, — говорит Франта. — Смотри, если даже брать по самому минимуму — четыре сантиметра высота слова и два сантиметра интервал между словами, — уже можно сказать, что названию вставки нет места на досках. А значит, оно не должно там быть. Знаешь, где ему место? На белой стене против входа, там, где фотография. Стена 2,4x2 метра. Фото — 1,8x1,5. Мы входим и видим: подросток Кин снимает сам себя в витрине магазина, и тут же большими буквами — название выставки. Все собрано.

— Теперь ты забыл про три языка!

— С этим я еще поиграю. На следующей неделе привезу несколько вариантов, испробуем на месте. Мне еще нужны картинки и тексты для буклета и приглашения.

— Я хочу вот этот акварельный автопортрет.

Франта всматривается в плывущее лицо в берете.

— Какой рисунок! Но тут нужна тонкая цветопередача. Может, проще взять черно-белый, с бабочкой? Или фото, где он сидит на мусорном баке?

— На мусорном баке он у нас будет сидеть в центре двора, это фото я берегу для инсталляции. Представь себе форму кровати…

— Не могу. Не помню, как она выглядит…

— Тогда представь букву U. На одной ее стороне, лицом к смотровой вышке, будет сидеть Кин, а с внутренней стороны — зеркало, в него будет смотреться киновская семья, — помнишь фотографию, где его родители, бабушка и дедушка, дядюшка Ричард с женой Марией сидят на скамейке? Где-то в метре от них будет стоять настоящая скамейка, похожая на ту, что на фотографии, и тот, кто на нее сядет, станет частью киновской семьи…

Я объясняю, Франта чертит в компьютере.

— То есть вся эта штука будет метров пять в длину и метра три в ширину?

— Где-то так.

— Но фотография на мусорном баке узкая.

— Да. И зеркало будет таким.

— А что на той стороне, которая смотрит на расстрельную стену?

— Фото Кина за мольбертом в пражской квартире. И название выставки.

— Все это сложи в отдельный файл, с текстами. Акварельный портрет, говоришь? Только на дорогой бумаге. Вместо трехсот напечатаю сто. По цене пройдет. Все, я пошел. Нет, не пошел. Кто-то обещал кофе.

Я варю кофе, Франта разговаривает с женой. Марушка, Терезка, Кочка… Одну забрать из садика, другую отвезти на вокзал… Ездит он на сумасшедшей скорости, однажды ему чуть голову не снесло. «Его не переделаешь, — говорит Милада, — только Богу молиться». Жена у Франты верующая, другая бы его не выдержала.

— Три ложки сахара, если можно!.. Я заметил, — говорит Франта, — что ты выбираешь похожих людей. Фридл, Ведя, Кин — все художники, все педагоги, все занимались дизайном, писали что-то выдающееся…

— Бедя не писал.

— Не писал, так говорил. Его ж не убили.

Франта сбегает по лестнице, влетает в машину и исчезает из виду.

Он прав, меня действительно притягивает к себе особый тип людей. Может, втайне я мечтаю о том, чтоб и меня не забыли? В книге о Кине воспоминаниям его учеников отведена отдельная глава.

«Это был гениальный человек, в свои двадцать лет он успел прожить целую жизнь, жениться, стать большим художником, поэтом, — стихи он писал по-немецки, говорил по-чешски… Вокруг него всегда были люди.

Я с малолетства черкала бумагу, и родители устроили меня рисовать к Петеру Кину. Занимались мы в пражской Виноградской синагоге, на нашем курсе было человек двадцать. Мы не имели права ходить в школу, и еврейская община организовала различные курсы. Я была очень стеснительной, всегда забивалась в угол, боялась быть на виду. Петер это заметил и помог мне освоиться…

Мы рисовали модель, а Ильза, жена Петера, читала нам вслух стихи, иногда мы слушали прекрасную музыку, а в перерывах рассматривали книги по искусству. Помню, на меня огромное впечатление произвели рисунки Домье, и Петер, заметив это, разрешил мне взять книгу домой.

Это была какая-то невероятная атмосфера, в ней рождались удивительные мысли и чувства, ничего подобного я в жизни не испытывала, ни до, ни после. Райский остров в эпицентре землетрясения. Остановленное время».

(Из интервью с Ханой Андеровой, 2002 год)

«Для нас, еврейских ребят, эти курсы были оазисом. Здесь мы снова чувствовали себя учениками, полноценными людьми. И делали потрясающие успехи. У Петера была уникальная система преподавания. Он вдохновлял нас, и мы легко выполняли сложнейшие задания. Петер подсказывал мне, какие выставки посмотреть и какие книги прочесть. Чтобы не ходить на выставки, где надо было прятать звезду, я ходил рисовать в читальню, брал альбомы Дюрера, Леонардо, Жерико и других и делал копии.

Петер был неисчерпаем, в его альбомах для набросков можно найти все — пейзаж с видом на Градчаны, Ильзу за швейной машинкой, лица студентов, философские размышления, эскиз плаката, письмо к ученикам, эскизы детских игрушек, мосты, парки, жанровые сцены или пса, спящего перед дверью. Жаль, что курсы продолжались всего десять месяцев. Кин с грустью объявил, что курсам пришел конец, и для поддержания в нас веры в будущее раздал всем свидетельства: господин такой-то десять месяцев посещал курсы прикладной графики…»

(Из воспоминаний Яна Бурки)

Так же, как и Фридл, Кин не только учил практическому делу, но и читал своим студентам лекции по искусству, рекомендовал художников. В Терезине ему удалось, пользуясь расположением влиятельных лиц из организации еврейского самоуправления, пристроить своих пражских учеников в чертежный отдел. Тем самым Кин подарил им бесценный подарок — год, а то и два жизни. Служащие этого отдела продержались в Терезине до конца сентября 1944 года.

От Кина — к форуму.

Сколько оттенков можно получить при смешивании двух основных? Кто больше? Первокурсницы сочиняют цвета. Девушка из Ханты-Мансийского округа подписала каждое цветовое пятно — сколько капель воды и краски она берет, чтобы получить тот или иной оттенок.

Другая девушка наконец влюбилась в акварель.

«Все кругом сейчас нарисовано акварелью, и раньше я это все с удовольствием вдыхала. А сегодня вдруг захотелось нарисовать. И не потому что показалось — смогу, — просто образовалась какая-то доселе неизвестная потребность. Наверное, все дело в семинаре!»

Мы с Маней отправляемся в поход в неизвестном направлении. Весна в разгаре, все бурно цветет, теплынь, красота. Вышли из ворот Малой крепости и двинулись по направлению к Праге. Прошли несколько километров и увидели красивую дорогу, ведущую в направлении далеких гор. Среднечешская возвышенность — так, кажется, это называется. Дошли до маленького городка с огромным костелом, за ним, в низине, текла река. Или озеро. Мы решили идти вдоль берега в надежде, что где-то появится мост. Или проезжая дорога. Или просто дорога, которая выведет нас в доселе невиданный город.

Вечерело. На том берегу было все — ездили поезда и машины, светились магазины и ресторанчики, а на нашем — ничего, одна лишь тропинка да полуразваленные скамейки.

Мы сели на скамейку и стали смотреть на воду. Проехал поезд вверх ногами. Проехала машина вверх ногами. Деревня на пригорке, что напротив, встала на макушку. Австралийский цирк! Я видела его представление в Стокгольме: под самым куполом человек вниз головой шел к своему другу вниз головой, и они пили пиво вниз головой.

Маня достала фотоаппарат.

— Такого идеального перевернутого отражения я никогда не видела, — сказала она, щелкая деревню в воде.

Мы стали ждать, когда проедет поезд. И дождались. Красные вагоны промчались по воде вверх ногами.

Стемнело. Фотографировать стало невозможно. Мы продолжали идти по тропинке. Маня завела разговор о том, есть ли смысл писать такую картину. Как только она увидела это, ей немедленно захотелось нарисовать ее, но вместо этого она достала фотоаппарат.

— А что если налить воды в огромный таз, — размышляет вслух Маня, — сесть в него и рисовать свое отражение? Нет, не выйдет. Любое колебание уничтожает зеркальность.

Наступила тьма, бледный месяц прятался за облака. Сворачивать назад? Нет, мы идем вперед! Наконец-то справа появилось несколько домиков. К ним вела тропинка, которая постепенно перешла в дорогу. Сонный хутор. Ни души. Миновав его, мы пошли дальше. Минут через пятнадцать — еще одна деревня, но тут уже горел свет в некоторых окнах, и даже пивная была открыта. В ней никого не было, кроме хозяйки. Пиво мы пить не стали, взяли чай и чипсы. Главное, здесь можно узнать, как добраться до Терезина. Хозяйка взмахнула руками. А как добраться до моста? Еще десять километров, но тогда мы окажемся совсем в другой стороне. Поразмыслив, хозяйка сказала, что дорога есть, но в темноте ее не найти. С этими словами она вывела нас из пивной и показала рукой направление.

Мы пошли. Ни зги не видать. Вдалеке какое-то шоссе, судя по звуку. Мы шли долго, но вышли не к шоссе, а к другой деревне. Оттуда — на проселочную дорогу, которая вывела на шоссе.

— А это не наш ли терезинский костел? — указала Маня на светящееся что-то.

— Сомнительно — у него острый шпиль.

— Шпиль отсюда не виден, а свет яркий. Пошли туда.

Пошли. В темноте невозможно понять расстояние от точки до точки. Мы шли долго, пока наконец не стало ясно, что это и есть наш костел. Как мы обрадовались, когда увидели стену крепости! Мы в Терезине!

Я рассказала Мане, как в ноябре сорок третьего всех жителей гетто повели в Богушовскую котловину на пересчет, как они стояли там под дождем двенадцать часов, никто не знал, убьют их там или будут держать всю ночь под конвоем. И какое же это было счастье, когда поздно вечером шеренги заключенных повели обратно в гетто. Люди бегом бежали в свою тюрьму.

И мы с Маней бежали.

Дома мы еще долго не могли прийти в себя. Маня что-то писала в альбом, а я села за компьютер.

«Поставьте кипятить воду, наблюдайте внимательно за процессом. Лучше всего он виден в прозрачном сосуде. Если такого нет, смотрите в кастрюлю сверху, встаньте на стул, что ли. Чайник рисовать не надо.

Возьмите черную бумагу и белую пастель.

1. Попробуйте передать сначала крайние состояния — начальное (спокойная вода) и конечное (бурная вода).

2. Попробуйте передать промежуточное состояние (момент перехода)».

Наутро я плавала в водах, которые ночью, уложив детей спать, развели на бумаге мои ученицы.

«Что ни день, то новое открытие. Впервые в жизни кипятила воду в прозрачной посуде на электрической плите — зрелище неописуемое и почти ненарисуемое».

«Ощущение от процесса было совершенно неожиданным. Спокойная вода не давалась, и я решила ее бросить и вскипятить. С закипающей водой все было просто и понятно: сначала дно покрылось блестящими серыми семечками размером чуть больше маковых, а потом семечки раскрылись, и в каждом оказалась белая серединка и пушистый белый ободок; некоторые, самые пушистые, потом поднимались на поверхность… А потом вода закипела. И я увидела в ковшике… те упражнения, которые мы рисовали здесь всю неделю. Там были и круги, и пунктирные звуки, и танцы, и пятна и линии. И все это двигалось с бешеной скоростью, мешалось между собой и не давалось в руки… Не знаю, насколько мне удалось передать то, что там, у меня в ковшике, творилось, — я выложила самую удачную, на мой взгляд, из попыток. А самая неудачная подарила мне… спокойную воду. Когда я рисовала очередной круг, у меня слетела рука, мне стало жалко бумаги (которой испорчено к тому моменту было изрядно) — и я принялась стирать нарисованное ладонью. Пастель послушалась — неудачный кипяток превратился в спокойную воду, которая меня наконец устроила.

…Это возбужденное состояние (закипание). Оно скорее нервозное какое-то получилось. Я пыталась нарисовать, как из одной случайной крохотной мысли рождается паника. Не знаю, вышло ли… Если бы я была моей дочерью, я бы, наверное, рисовала эту музыку так: сначала сидящую фигуру, сжавшуюся в комок, обхватившую себя руками, а потом — шаги по комнате, туда-сюда, сначала почти на одном месте, а в конце уже из угла в угол, и пастель крошится в руках…»

«Тишина для меня — это не отсутствие звука. Скорее наоборот — наполненность. Маленькая, я проводила теплое время в глухой среднерусской деревне, окруженной лесами. Мы любили с мамой гулять в сумерках, потому что именно в это время вдруг начинали появляться совершенно неведомые звуки. Они жужжали, гудели, звенели, трещали. И в то же время с точки зрения общепринятого понимания стояла абсолютная тишина. Но не мертвая, а наполненная, живущая, движущаяся. И вот с тех пор это и есть для меня настоящая тишина, которую слышно.

Вода, только что налитая в кастрюлю и вскоре приведенная теплом в движение, для меня тоже не символ абсолютного спокойствия и тишины. Она просто еще сама в себе. И скоро начнет вырываться наружу изнутри. Нарисовала дорогу в сумерках, по которой мы с мамой молча бродили».

«Сложнее всего мне было почувствовать и нарисовать спокойную воду. Наверно, это потому, что мне кажется, что там пустота.

И, собственно, по жизни я все бегу куда-то. Сделала вывод, что надо чаще останавливаться и открывать для себя полноту спокойствия, его умиротворенность и гармонию».

«Начала со спокойствия. Долго смотрела, ходила вокруг, все не понимала: как вода может быть спокойной? Светит на нее солнышко из окна — она смеется, поставлю на плиту без огня — она трепещет от предвкушения, спрячусь с ней в темноту — она готова к колдовству (ой, даже в рифму!).

Подумала: может, она у меня в посуде неспокойная? Стала вспоминать, где вода спокойная. Вспомнилось озеро на заре, когда солнце еще не встало. Поставила свою воду в тенек за диван — вроде успокоилась. Нарисовала.

Дальше дело пошло быстрее. Прокипятила воду раз пять, насмотрелась. Нарисовала. И промежуточное состояние.

Только показалось мне, на огне она быстро умерла… Вроде пузыри, движение, огонь — а душа ее куда-то подевалась. Другое дело пар! Он да — и бурный, и живой».

Первокурсницы начали ходить друг к другу в гости, обмениваться мнениями.

Девушка из Италии пишет девушке из Москвы:

«Вот и идейные споры у нас начались!

На мой взгляд, в нашем двадцать первом все имеет право на существование. И твоя любящая точность рука рождает замечательные по своей поэтичности образы — взять хоть море, или вечерний пейзаж в альбом Лене, или весенний микроскопический пейзаж с озером. Хотела бы я, кстати, взглянуть на твой можжевельник с иголочками!

Хорошо, что мы начинаем сами чувствовать, чего нам не хватает, а что нам и вовсе не нужно. Я вот считаю, что мне надо упражняться в двух направлениях: набивать руку и глаз в точности передачи форм, движений — и одновременно учиться еще выше парить над конкретикой, тогда будет больше легкости и поэзии. Ведь взять модернистов: тот же Модильяни, создавая утрированные образы, прекрасно чувствует и передает индивидуальные черты. И гогеновские женщины — все ж при них: и позы естественные, и никуда не заваливаются, и похожи на таитянок, а не на египтянок».

Девушка из Москвы отвечает девушке из Италии:

«Я не могу ответить на вопрос, что делает картину картиной. Наверное, пока не могу. Мне кажется, ответы будут разными — как с субъективной, так и с временной точки зрения. То есть конкретно для меня и сегодня (впрочем, как и раньше) играет большую роль похожесть. Я честно пытаюсь изменить такое восприятие, точнее, не изменить, а дополнить. Но пока плохо получается.

Хотела бы я нарисовать что-то, как О. Но не выходит у меня. Скатываюсь к детализации и похожести. Но, может быть, именно это мое? Может, пока и не надо себя ломать?

Так же, как и О., не стоит стремиться к фотографической точности. Ведь у нее так здорово получается изображать увиденное! Каждому свое, все имеет право на жизнь».

Возникло то чувство общности, которого не было вначале:

«Я даже не ожидала, что просто так приятно знать, что где-то в самых разных местах есть люди, которые рисуют луну или лепят фараонов».

Муж одной из курсисток назвал нас сектой.

Снять бы документальный фильм о том, как в разных странах на трех континентах представительницы прекрасного пола (у нас один мужчина на все четыре курса), уложив детей спать, или запершись от них в ванной, или вместе с ними, если уж без них никак, расстилают на полу рулонную бумагу или прикнопливают листы к стенам, кликают мышкой или пальцем на музыкальный файл и рисуют под ту же музыку совершенно разные картины; как они прослаивают акварелью бумагу, устраивая разным цветам рандеву на перекрестках, «спиралят» домашнюю утварь и перед тем, как съесть фрукт, подумывают, не нарисовать ли его сперва.

При этом:

«Дата конца света, назначенная по календарю майя на 21 декабря 2012 года, начинает волновать очень многих. Парад планет и приближение планеты Нибиру рисует самые разнообразные картины конца света в сознании многих. Предсказания майя, Нострадамуса и Ванги… Может, это и есть тот самый Судный день, описанный в Библии, который уничтожит всех людей на Земле?»

Мир сходит с ума, а мы себе рисуем. С нелегкой подачи Фридл.

Из дневника 2000 года:

«Ох, скорей бы все осталось позади — и выставка, и книга… Просто не верится, что через полтора месяца в типографии изготовят печатные формы — и в первых числах июля из всей этой многолетней головной боли возникнет вещь и скоро станет привычной, как ножницы или ручки, раскиданные по всей квартире.

Осталось полтора месяца от всех этих двенадцати лет исследований. Не знаю, как будет оценен наш труд и будет ли. После Оксфорда я смогу, надеюсь, перевести дух, осмотреться и если не определиться в ином направлении, то хотя бы жить в прежнем с меньшей интенсивностью».

Речь шла о первом издании книги на английском языке «University over the Abyss» и ее презентации в рамках международной конференции в Оксфорде. На русском она появилась в 2006 году в четырехтомнике «Крепость над бездной» (книга третья — «Терезинские лекции, 1941–1944»).

Про беспорядок я написала мягко. На самом деле в то время у нас жила Алиса из Вены, которая в 1999-м верстала немецкую книгу про Фридл, довольно-таки шустро, и я решила позвать ее в Израиль, чтобы вместе быстренько сверстать эту. Нас поджимали сроки. Красотка Алиса влюбила в себя пол-Иерусалима. Квартира заполнилась ухажерами, один из них в припадке ревности вывалил на Алису дуршлаг с макаронами — к счастью, не горячими. В верстку постоянно вносились правки, в кухне сидела безумная англичанка, которую нам сосватал Федя для «окончательной корректуры». Англичанка эта преподавала в Лондоне английскую литературу, а в Израиле училась на клоуна, вместе с Федей. Она сказала, что наш английский заплюют в Оксфорде, что он американизирован и надо его англизировать. Англизированный текст укорачивался, картинки подскакивали кверху, Алиса сходила с ума. Она не отпускала меня от компьютера: я должна была следить за текстом — где курсив, где жирный шрифт, как соотносится документ с тем, что говорится на этой странице (английского Алиса не знала). В перерывах я готовила на десять человек, включая соавтора Виктора Купермана, англичанку, Алису и ее ухажеров, число которых всякий раз колебалось, Федю, Маню и их друзей, — так что тогдашнее желание жить с меньшей интенсивностью можно считать вполне оправданным.

Мечты о покое посещают и поныне. Что за страсть заполнять чем ни попадя праздное пространство времени? Почему вместо того, чтобы смотреть на море (кстати, сегодня, в жару, оно похоже на лед), я отвечаю родителям на вопросы, хорошо ли пользоваться раскрасками и что делать, если у двухлетнего ребенка нет позывов к художественному творчеству?..

«Сейчас издается достаточно много книжек-пособий по лепке и рисованию с детьми раннего возраста. Обычно эти книжки содержат некий образец, по которому ребенок должен создать аналог. Елена, стоит ли ими пользоваться или же ребенку должна быть предоставлена полная свобода действий и фантазии»?

«Я не очень хорошо знакома с современными пособиями по лепке и рисованию. И в силу своего характера ими не пользуюсь. Например, в жизни ничего не готовила по рецептам. Но многим это доставляет удовольствие.

Если пособия не вызывают неприятия, можно ими пользоваться. Тут вот как можно посмотреть: скажем, ребенок хочет все сам, а вы ему предлагаете рецепт. Та вещь, которую он мог бы сам для себя открыть в процессе исследования, — например, что вода может течь, а может застыть, — не удивит его. Хорошо ли это?

Готовые знания точно вредны для «лунатиков» — художников и поэтов. Обратите внимание, что больше влечет ребенка — земля или небо. «Земные» дети нечасто устремляют мечтательный взгляд в небо, они заняты тем, что у них под ногами. Это ни в коем случае не схема, а наблюдение».

«Елена, а бывают дети без творческого начала? Моему сыну два года. Мы перепробовали практически все виды творчества — и рисовать, и лепить. Я вижу, что его ничего особо не увлекло. Он, конечно, может что-то сделать, но, как мне кажется, только из желания угодить маме. Никогда ничего не делает по своей задумке, только что я подскажу. И когда я спрашиваю, что он нарисовал (слепил), он снова повторяет то, что я ему говорила, например, в прошлый раз. Такое впечатление складывается, что у него напрочь отсутствует фантазия. Еще его очень устраивает вариант, когда мама сама сделает или нарисует, это ему нравится. Даже разукрашки не особо идут. Что бы вы посоветовали в такой ситуации? Заниматься с ним по шаблонам?»

«Оставьте ребенка в покое. Наблюдайте за тем, что его интересует. Может, музыка? Не все дети восприимчивы к визуальным образам. Созерцание — это тоже творческий процесс, мышление — это тоже творческий процесс. Что вы хотите от малыша! Позвольте ему жить в собственном ритме.

Не смотрите по сторонам: у этой ребенок уже рисует, а у меня — нет. Дети развиваются неравномерно. Будьте аккуратны. Чтобы помогать, надо прежде всего не мешать».

Баста! Не мое это дело — давать советы, а уж тем более человеку, о котором ничего не известно.

Мы идем по дороге с внучкой Лизой и ее двоюродным братом Амитаем. Обоим по три года. Дорога — одни сплошные камни. Среди них мы ищем что-то, похожее на что-то, выясняем, на что, и откладываем в сторону. На обратном пути надо будет найти эти камни и вспомнить, кем они были назначены. Лиза подняла камень, говорит: лед. Положили его на макушку большого пористого камня. Солнце жарит.

Я говорю:

— Пока мы вернемся, лед растает…

Лиза на это:

— Хорошо, муравьи воды напьются.

Значит, для нее это уже точно не камень, а лед, который, как известно, тает. Но откуда взялись муравьи?

Около дома лежит огромный камень с изъязвленной поверхностью, в нем невероятных форм углубления, из которых торчат то зеленые веточки, то цветочки, то еще что-то растущее. Там живут муравьи. Мы с Лизой как-то решали, где у них спальня, где уборная, где библиотека. Она это запомнила. Так и сошелся лед с муравьями.

Как понять эту метафору вне контекста?

«Для меня самое главное, что практически все задания у меня получалось делать с ребенком. Точнее, ко всему, что я делала, стал присоединяться мой ребенок. И так как ее вежливо просили не мешать, она и не мешала (ну разве только краски), но требовала лист и старалась повторить. Ее никто не просил об этом, не показывал — как. И для нее, и для меня это стало откровением».

«Оказывается, можно рисовать не только замки и принцесс в немыслимых количествах. Нам нравится рисовать также непонятных кошек, несуществующие цветы, и абстракции, и черные угольные снежинки, маму грустную и маму веселую, и все-все-все. А еще вчера она самостоятельно сделала коллаж. Просто тихо нашла бумагу, клей и ножницы. И это самый большой подарок! Так как ножницы — это было главное «не умею»…»

«Иду очень медленно. Сначала злилась, так хотелось со всеми вместе и все успеть. Потом отпустила: я беру то, что могу взять, и так быстро, как могу. Главное — получать удовольствие, быть в процессе. Вообще очень мышление, видение мира меняется — я стала такие мелочи замечать (приятные!) в окружающем, какие-то неожиданные ритмы предметов, образы, иногда просто на крошечных листочках рисую какую-то ерунду и страшно довольна этим. Младший сын так вдохновился нашим рисованием, что тоже стал рисовать. Он когда видит карандаш, ручку, краски, кисти — голосит и требует. Он может рисовать минут по пятнадцать (для почти 11 месяцев это ж колоссально много!), ищет поверхности, на которых удобнее рисовать (пока фаворит — бумага, стены и балконная дверь, выяснил, что на маме и собаке карандашом рисовать не получается вообще, и перестал это делать)».

«Хочу поделиться тем, как Саша (ей полтора) стала рисовать — видимо, насмотревшись на меня. В течение дня периодически подбегает к мольберту и рисует разными цветами мелкие загогулины, одним цветом в разных местах, потом закроет фломастер, возьмет другой — добавит чуть-чуть и т. д., пока все пространство не заполнится. Изрисовала уже полрулона».

«Этот семинар был выходом в той довольно тяжелой ситуации, в которой я оказалась. Я буквально спасалась семинаром. Выйдя из декрета, я сразу же решила начать работать. Мне предложили продолжить учиться в аспирантуре и при этом работать врачом-нефрологом в отделении искусственной почки. Это было так сложно, что я каждый вечер подумывала бросить все и уйти из медицины. И тяжелые больные, невозможно трудные в общении, и сами технические сложности процедуры, и конфликты между начинающим врачом и медсестрами, и заговор больного и медсестры, публичные обвинения и последующие раскаяния. Мне все тяжело давалось, я не спала по ночам и утром просто тащила себя за волосы, чтобы встать, отвести ребенка в сад к семи часам, доехать до работы и, пройдя долгих 63 шага по коридору, зайти в диализный зал. К середине дня я чувствовала себя лучше, я знала, что еще пару часов — и я уйду домой, и там меня будет ждать мое задание, то, во что мне надо будет проникнуть, попытаться понять, хотя бы немного, и тогда мне станет лучше, появятся силы, и на следующий день я смогу, преодолев себя, снова зайти в зал и все-таки учиться дальше.

Это чувство — самое главное из того, что я вынесла из семинара. Я могу спасаться рисованием, деланием коллажа, лепкой, и эти занятия восстанавливают гармонию во мне, появляется чувство причастности к природе, когда замечаешь каждый листочек и каждую веточку на улице. Это окрыляет, кажется, что все можно пережить, главное — держаться за что-то. Хотя бы за эту ломаную линию или спирали Фридл. Теперь я уже понимаю, насколько они важны».

«…У меня потихоньку выстраивается цельная картина искусства как такового, а не отдельных художников, скульпторов и направлений. Скульптура, живопись, музыка вдруг стали вращаться вместе. Это еще одно открытие — целостности искусства. Банально, но для меня это было прочувствованным открытием. О самой Фридл и о Терезине писать не могу. Каждое обращение к книгам про Терезин — это душевное потрясение…»

«Пауль Клее. Мне всегда казалось, что рисовать надо так, чтобы было максимально похоже. Чтобы рот был именно под носом и расстояния между глазами были одинаковыми. И я почти не рисовала, потому что у меня совсем не получалось рисовать похоже. Рисунки Клее, особенно его ангелы, которых он рисовал, будучи тяжело больным склеродермией, стали просто откровением. И я незаметно для себя стала рисовать каких-то невообразимых животных, совсем не похожих на реальных, смутно их напоминающих. И недовольства собой не было, был интерес.

Вы заставили поверить нас в свои силы! Хочется верить в свои силы. Ведь нет ничего хуже слов «нет» и «плохо». Отдельное спасибо от дочки, она придумывает какие-то замысловатые комбинации-подарочки из бумажек, ниток, пуговиц, бутылочек — из всякого хлама, короче, — и очень этими подарочками дорожит. Больше ничем не занимается сама. Это самое ее любимое занятие последние месяцы».

«Весь вечер к заданиям не подходила, много же на свете и других дел. Но посмотрела дневнички сокурсников и вдохновилась. Странный феномен — все читают друг друга и вдохновляются. Синтез реального восхищения чужими работами и необходимости работать самой, догонять, улучшать, показывать. Такое впечатление, что за неделю у меня в голове что-то переключилось, внутри меня возникла какая-то непреклонная уверенность. Еще три часа назад я неохотно пользовалась красками, потому что предыдущие опыты меня не вдохновляли. А теперь я знаю, что и красками буду рисовать. Не знаю как, но буду! Я смотрела чужие восхитительные работы, читала чужие сомнения и Ленины ободрения. Уверена, во многом скачок произошел именно благодаря этому. Почему? Пока непонятно. Семинар смелости и силы духа. Лена умница, что всех хвалит! Хвалит не просто так, а находит, как похвалить за дело. Вот корни этих волшебных крыльев. Но совершенно точно, что помимо этого существует какое-то иное совместное волшебство.

Почти в каждом дневничке видишь сомнения и опасения: не получится! не смогу! не удается!!! Что это? Откуда? Почему в нас вбита эта неуверенность в себе и каким образом Лена и окружающая ее атмосфера эти страхи снимает? Что это — волшебство или все-таки арт-терапия?

Вот вчера я открыла сайт с утра, у меня было пять минут перед выходом на учебу. Я прочитала Ленины слова, подскочила, подлетела, подпрыгнула, восемь раз покраснела, побелела, посинела. Отпрыгнула от компа. Побегала по комнате. Перевернула коробку с грифелями на столе. Умчалась совершенно окрыленная».

Мы с Маней драим ящики изнутри и снаружи. Существует прибор, который снимает верхний слой с дерева. После такой обработки дерево шкурить не надо, разве что на стыках. Похож прибор на большую электробритву, он громко жужжит, но, в отличие от электробритвы, не собирает грязь в мешок, а распыляет в воздухе. Что неприятно.

Плотник Ярда уже снял мерки для двери, окна, стола и маленьких витрин — и теперь готовит в мастерской все, что мы заказали. Самая большая трудность — это оформление работ. Нам с Маней этого дела не доверили, а тот, кому это доверили, ничего не делает. За работу над привозной выставкой мы платили, и работа шла. А эта выставку заказал Терезин, у нас нет своих фондов. Недавно оформитель заявил, что уезжает в отпуск в Лондон, вернется за неделю до открытия.

Работы для выставки отобраны, разнесены по разным директориям, вставлены (в компьютере) в рамы, программа подсчитала все до миллиметра. Но надо успеть сделать… Меня охватывает паника. Последняя неделя — это угар. Бессонные ночи. А оформление работ требует особой концентрации внимания.

После долгих препирательств мне разрешили дооформить то, что не будет готово до отпуска. В любом случае, пока надо привести помещение в порядок. Как только мы будем готовы, Франта приедет с подмогой.

Четвертый курс. Урок третий: суть вещи

Первое, что приходит на ум, — это зеркало, правда?

Задание 1

Найти произведение искусства, в котором есть зеркало.

Их много, но я хочу, чтобы каждый из вас нашел что-то свое, то, с чем ему будет интересно работать.

Сделать набросок и трансформировать картину в живопись, или в коллаж, или в скульптуру.

Задание 2

Отражение предмета в воде. Найти произведение искусства на эту тему.

Сделать рисунок акварелью или пастелью.

Это для разминки.

Самое интересное — это отражения в лужах.

Если луж поблизости нет, воспользуйтесь ванной с водой. Если и ванны нет — налейте воду в таз, поставьте его туда, где не дует, положите в воду любой деревянный предмет.

Задание 3

Отражение предметов друг в друге. Посмотрите, что делали художники на эту тему. Кубисты, к примеру.

Мы уже столкнулись с этим явлением в натюрморте Фридл.

Создайте такую композицию, в которой отражаемые предметы выглядят утрированно (не обязательно прозрачные предметы; вспомните, как мы смотрелись в никелированные чайники, скажем, и смеялись над искажением своей физиономии), попробуйте даже усилить искажение.

Материал — по вашему выбору.

«Мне очень нравится тема отражений. Причем теория не менее увлекательна, чем практика, поэтому я на некоторое время уходила в чтение и разглядывание картинок с зеркалами.

Сегодня я притащила много мусора, но процессы, в результате которых он возник, меня некоторое время занимали, и мусор непосредственно связан с нашей темой. Так что извините.

Я хотела нарисовать несколько натюрмортов с отражениями. Поскольку блестящего дома немного, я сняла со стены зеркало, которое крутила и вертела на полу и нагружала разными предметами, годными для натюрморта, с целью найти более или менее интересную композицию и поразглядывать отражения и изменения, происходящие с предметами в разных ракурсах. Как правило, с помощью фотоаппарата я вижу лучше, поэтому фотографировала.

Нельзя сказать, что я что-то поняла в композиции, но процесс меня увлек.

Например, забавно было наставлять предметы на потолок, как на стол, и сочетать разные уровни (реальность — отражение)».

«Жили в античности два художника: Зевксис и Паррасий, и решили они поспорить, кто из них лучше владеет кистью. Зевксис нарисовал виноград, да так реалистично, что к нему слетелись птицы. Уверенный в своей победе, он стал поторапливать Паррасия: «Сколько можно томить, открой уже занавеску и покажи свое творение!» Занавеска и оказалась творением Паррасия. Он сумел ее передать так искусно, что сам Зевксис не заметил подвоха.

К чему это я? А к тому, что мне до Паррасия как до Парижа. Я хотела сделать два плана: отражение (нерезкое) и то, что не отражается в стекле (очень резкое и реалистичное). Вышло совсем не то, что хотела.

А вчера я сделала копию с картины, которую приписывают ученику Риверы. Предполагают, что человек с зеркалом — Сократ. Диоген Лаэртский писал, что Сократ советовал молодежи почаще смотреться в зеркало. Человеку красивому оно поможет не забывать о своей красоте и совершать поступки, достойные его прекрасной наружности. А человек непривлекательный, увидев в зеркале свои изъяны, постарается прикрыть их умом и образованностью. Как известно, Сократ принадлежал ко второй группе, из-за уродливой внешности, большого курносого носа его сравнивали с силеном. То есть тема картинки — «Познай себя!». Наверное, это тоже про самопознание. Но мне кажется, не только о нем. В живописи весьма популярна тема пяти чувств, очень многие художники рисовали циклы на эту тему. Зеркало — это непременный атрибут аллегории зрения. Только зрячий может видеть свое отражение.

У меня уже давно стало портиться зрение, особенно заметно это становится после рисования, когда глаза долго напрягаются и устают. Вчера, рисуя вторую картинку, я уже была не в состоянии нормально фокусировать взгляд, так и рисовала, глядя на нерезкую картинку. Мне это не очень нравилось, может быть, отсюда и разбитое зеркало. Начинала я рисовать себя, но быстро поняла, что это просто девочка.

А еще в связи с этим я подумала вот о чем. В эпоху Возрождения в Италии очень много спорили о том, какое из изобразительных искусств благороднее, важнее. В основном спор шел между живописцами и скульпторами. И те и другие приводили свои аргументы. Леонардо написал на эту тему целый трактат, Бенедетто Варки проводил опрос и т. д. Спор не затихал и в более позднее время и распространился за пределы Италии. Я много занималась этой темой, она очень интересная. Аргументов было множество, но меня сейчас интересует один. Скульпторы говорили: «Наше искусство доступно даже слепцам! Слепой может на ощупь понять, что изображено, тогда как с живописью это невозможно». Начиная с эпохи Возрождения в аллегории пяти чувств осязание часто выступало в образе слепого старика, ощупывающего мраморную античную голову или целую скульптуру. То есть старик, глядящий в зеркало (Сократ), может быть не только аллегорией зрения, но и аллегорией живописи, так как зеркало — это еще и метафора картины (изображение в раме). А старик, ощупывающий скульптуру, может выступать и как аллегория осязания, и как аллегория скульптуры».

«Как нарисовать поверхность воды, чтобы ощущалась глубина? И чтобы поверхность была поверхностью?.. Не успела я построить натюрморт на бумаге — начал капать дождь. Капать, размывая уголь. И название «После дождя» превратилось в «Под дождем»…

Вижу непрокрашенные стены, гуляющие ножки бокалов. Завтра поставлю бокалы ближе друг к другу — правый далековато стоит.

Отражения захватили меня в плен. И мое время тоже. Мало того, что мир просто отражается, — он дробится, складывается заново причудливыми кусками.

У нас три комнаты и кухня выходят на юг. Солнце весь день. Я люблю просторные светлые квартиры.

На окне стояли бутылки. И блики солнца играли на занавеске. Первый курс рисует, лепит бутылки Моранди. Переставляю бутылки ближе и рисую отражение, цветные тени на занавеске с бликами солнца.

Вчера вся семья вздрогнула, завидев в ночи мой силуэт на балконе. А я просто наблюдала отражения. А потом я замерзла и пошла греться. Горячий чай с лимоном… и тут отражения! Свет расплывается золотистым обручем в чашке.

Неосторожное движение — и капля чая на паркете… В ней тоже отражение».

«Постоянно рассматриваю отражения в воде. Они очень разные в зависимости от ветра и времени суток. Днем, кажется, только солнце отражается в воде, а по вечерам — как зеркало…

После того как я столько всего увидела в бутылке, я ходила по кухне и искала куда посмотреть. Нашла ложку.

— Вот это да! Как это происходит?! — громко задумалась я.

— Да, я тоже раньше об этом думала, — говорит мне дочь.

Или я недосмотрела что-то в детстве, или все окончательно забыла».

«Сколько дивных минут ты мне доставила сегодня своими ложками! Я взяла самую блестящую и долго вглядывалась, меняя угол зрения. Так вот, в твоих ложках мое отражение вылезло из плоскости в объем и стало голограммой. Пришлось снова щупать, чтобы понять, как это может быть».

«У нас совсем нет луж, но воды вокруг очень много — каналы, пруд, океан, наконец.

Я все время смотрю, пытаясь запомнить, но памяти у меня никакой.

Отражения в пруду как уж запомнились. А это придуманные лужи.

Да, наверное, основная проблема, что моменты у меня никогда не совпадают, ни разу ничего не вышло, в лучшем случае (очень редко) выходит что-то другое…

Но как же художники? Как им удавалось изо дня в день возвращаться в одно и то же пространство в одном и том же состоянии? Я часто думаю об этом и ничего не понимаю.

(Немножко подумала и решила дописать.)

Я вообще не уверена, что сегодня я — это я; когда меня что-то или кто-то сильно впечатляет, я превращаюсь в «это», вернее, в то, как я себе это представляю…

(Еще подумала.)

Но ведь и рисую я в основном в таких состояниях.

Тогда где же я?..

Когда-то давно я уже думала об этом. Я представлялась себе рамкой, сквозь которую все время что-то проходит, что-то проходит быстро, а что-то задерживается, и в какие-то моменты можно даже увидеть картины».

Когда-нибудь мы устроим невиртуальную выставку работ и издадим к ней каталог с текстами. Это обязательно случится.

С. М. из группы «профессоров», на четвертом курсе онлайнового семинара. Еще на первом она поразила нас разбором картины Вермеера «Бокал вина».

Эту картину Фридл в Терезине перерисовала акварелью, чтобы дети сделали по ней коллаж. На этом материале и был построен урок, который назывался «Войти в пространство картины».

С. М. ответила на него статьей с пошаговыми иллюстрациями и назвала свой труд «Вермеер с линейкой».

«Сегодня я решила наконец расстаться с Вермеером, в обществе которого провела не один вечер. Всегда найдется какая-нибудь мелочь, которую захочется доработать, но я не буду. Лучше расскажу, что же я с этим самым Вермеером вытворяла по вечерам. Не из эксгибиционизма: а вдруг кому пригодится…

Начну с геометрии. Простите, если длинно.

Лена предполагала, что кафельный рисунок на полу, ведущий вглубь комнаты, поможет нам в нее войти. Немало трудов написано о картинах-интерьерах, приглашающих внутрь и как бы являющихся продолжением той комнаты, в которой стоит зритель. Но одно дело — забежать взглядом (хотя нас там, похоже, не ждут), а другое дело — выстроить такое же или похожее пространство. Конечно же, я сразу споткнулась об эту плитку, потому что она была выложена по правилам линейной перспективы (хоть и с небольшими огрехами, но все же), а я никогда не блистала глубокими знаниями в этой области даже в теории, не говоря уже о практике.

Так что пришлось взять линейку и ручку и отправиться на поиски точки зрения. Если есть окно, то ее проще всего вычислить по нему. Шерлоки Холмсы от искусствоведения в первую очередь направляют стопы к этой точке в поисках разгадки тайны, заложенной в картине. Действительно, здесь нередко располагаются «улики», проливающие свет на скрытый дополнительный смысл произведения: картина, зеркало, эмблема, надпись… В нашем случае — пейзаж.

Найдя эту точку (в левом углу картины, почти там, где начинается рама), прочертила линию горизонта, а на ней нашла еще несколько важных точек схода: от кафеля, стула и т. д.

Так как я сначала взяла тупой карандаш (подобный эпитет в контексте начертательной геометрии годится и для меня), а копия была маленькая, точка обнаружилась не сразу — отсюда множество неверных линий на картинке, которые я перечерчивать не стала.

Потом я взяла лист бумаги, положила его на другой, длинный лист, закрепила скотчем и прочертила на маленьком (черном) листе линию горизонта — приблизительно на той же высоте, как у Вермеера. И не щадя стола своего, воткнула кнопку-гвоздик там, где предполагалась точка зрения. Что такое икеевский стол по сравнению с полотнами великого голландца, который поступал с ними так же бесцеремонно?! (Рентген обнаружил на всех картинах Вермеера, за исключением первых трех или четырех, дырочки для гвоздя.)

На гвоздик я привязала нитку, провела по ней мелом и получила отпечатки первых линий — линий оконной рамы, а потом от другой точки провела линии для открытого окна.

Уж не знаю, какой ниткой и мелом пользовался знаменитый живописец, но мои никуда не годились, отпечатки получались бледные, так что в конце концов я стала натягивать нитку, приставлять к ней линейку и проводить линию карандашом. Это потребовало дополнительного времени и отразилось на точности.

После окон провела лучи, которые будут делить наши кафельные плитки по диагонали.

Потом от двух других точек на горизонте провела лучи, пересечения которых образовали рисунок плитки.

Обратите внимание, что комната по глубине напоминает скорее тронный зал, чем небольшую комнатку в бюргерском доме.

Дорисовала фигуры — чудовищное несоответствие больших фигур на переднем плане, близкой, судя по величине картины, стены на заднем плане и убегающей вдаль плитки. Где находится стол, каких он размеров, что с лавкой?

Эти вопросы я задавала себе, пытаясь как можно точнее копировать. Но, несмотря на отсутствие грубых ошибок в построении (как мне кажется), результат получался очень странным. Я на практике убедилась в том, о чем многократно читала: в сложности определения размеров предметов на картинах Вермеера и расстояния до них. Еще один пятачок в копилку загадок Вермеера.

Нарисовала стул на переднем плане (еще две дырки в столе на линии горизонта) — стало не так страшно.

Стерла вспомогательные линии, и стало совсем хорошо (на платье линии стирать не стала — все равно сверху будет цветная бумага).

Ну все. Занимательная геометрия (привет Перельману) закончена. Уж простите меня, если я выставляю банальности (это они и есть), но я подумала, может, не только я одна такая темная в математике, и вдруг кому-нибудь это поможет.

А теперь собственно коллаж.

Использовала только цветную бумагу, в основном от рекламных буклетов (только на «пошив» платья ушел симпатичный диванчик и часть кресла). Стол — черная и цветная бумага, полоски красной и желтой плюс «роспись».

С самого начала сделала глупость: стала вырезать черную кафельную плитку и наклеивать — потеряла массу времени, а могла бы просто нарисовать; в конце сдалась и самые маленькие плиточки нарисовала — отличаются только на ощупь. Зачем этот мартышкин труд — непонятно. Так вышло».

«В три часа ночи, прочитав и посмотрев поэтапно все построения, я пришла к выводу: ты прирожденный учитель. Вот никогда бы мне и в голову не пришло содеять такое. Нужно быть тобой или Иттеном, на худой конец (именно так он и разбирал картины в своей «Утопии»), чтобы ясно и четко продемонстрировать то, как не на глаз, а с умом войти в картину, не бегать на носочках по кафелю, а войти — и сесть за стол.

Эту историю надо опубликовать».

На это предложение я получила отповедь от автора. В весьма пространной и корректной форме.

«Интернет предоставляет прекрасные шансы найти человека, сгущая пространства, сводя их на нет. Мне очень нравится пренебрегать пространством. Когда-то, оказавшись в эмиграции, на пустыре, я очень тосковала от недостатка того самого качественного общения. Думаю, если бы не придумали интернет, я была бы давно в другом месте. Но сейчас я нахожу интересных собеседников, не отрывая задницы от кресла.

Это совсем другой вид общения, многие видят в нем суррогат живого общения, но это не суррогат, это просто другой жанр. И у него есть свои прелести. Если бы мы с вами встретились, то наш разговор, скорее всего, потерял бы глубину, стал другим. Не хуже и не лучше — просто другим. Офлайн-общение более сжато во времени, позволяет быстро узнать друг друга, узнать подробности биографии и составить картинку. Когда мы узнаём кого-то онлайн, мы получаем информацию порционно, часто не представляем, как выглядит собеседник, почти не знаем подробностей его личной жизни. Это добавляет таинственности, которая нужна многим людям, уставшим от ежедневной предсказуемой реальности. К тому же, когда выносятся за скобки физический образ собеседника, его возраст, голос, весь его внешний вид, остается лишь самая суть: его мысли. Мне нравится узнавать человека, начиная изнутри.

Письменное общение изначально предполагает большую глубину: рассказывать бытовые детали письменно обычно скучно, к тому же у человека пишущего значительно больше времени, что склоняет к неспешным размышлениям, обдумыванию, которое длится некоторое время и лишь потом может вылиться в текст, и он в результате скорее всего будет глубже разговорного уровня «Привет! Как дела?» (хотя есть люди, способные общаться смайлами, — искусство для меня совершенно непостижимое).

А еще в интернетном общении я люблю момент, который вслед за Искандером называю «Праздником ожидания праздника». Хорошую беседу, как вино, приятно смаковать и растягивать, время ожидания ответа томительно и сладостно, и в конце этого ожидания случается праздник. Это так приятно! Вчера таким праздником мне явился ваш комментарий.

Эпистолярное общение требует больших затрат времени, но, когда это стоит того, времени не жалко, для меня это шанс подумать о чем-то, что почти не получается в водовороте ежедневных бытовых перемещений. Спасибо, что вы меня на это вдохновляете.

Мне важно, что иногда я могу о чем-то подумать и рассказать, Рассказать кому-то, кому мне хотелось бы рассказать. И мне приятно, когда кому-то это интересно, и мои мысли образуют первые звенья возникающей цепочки интересного живого общения. Так что если вам нравится — это для меня награда и радость. В том, что вы прочитаете и вам станет интересно. Все остальное — отдельные публикации и прочее — гораздо менее интересно.

Ну вот. Опять настрочила. Забыла, кто-то из великих писал: «У меня не было времени написать коротко, поэтому пишу длинно».

Купили люстру! Оказывается, за высокими полуприкрытыми воротами скрывается огромный двор, а в нем — «Базар», и вещей тут видимо-невидимо. Заправляет «Базаром» странная пара — тихая неприметная женщина и ее муж-алкоголик. Цены грошовые. Старинные карусели, жемчуга, сервизы из фарфора, картины, одежда, игрушки — страна необычных вещей. Тут мы и присмотрели люстру. Изящные крепления, классическая форма плафонов. Берем!

Алкоголик подцепил ее палкой с крючком, снял с потолка.

Мы проверили плафоны — на одном была небольшая трещинка. Чепуха.

— С упаковкой проблема — нет тары, — объяснил алкоголик и куда-то пошел.

Вскоре вернулся с картонным ящиком и, чтобы не оборачивать каждый плафон, снял с вешалки полушубок из лисьего меха и положил его на дно коробки.

— Не жалко? — спросила Маня.

— Да ну, — махнул он рукой, — добра на всех хватит.

Мы с Маней стали захаживать в «Базар», купили мне розовый пиджак на открытие выставки за десять крон, игрушки для всех знакомых детей.

Как-то в автобусе, следующем из Праги в Терезин, Маня познакомилась с большой израильской семьей.

— Мама, ставь чайник, я веду интересных людей!

Не успела я воды налить, как раздался топот. Интересные люди уже поднимались по деревянной лестнице на второй этаж. Пожилая пара и двое сыновей с женами, одна из них была японкой. Шалом, шалом! Отец семейства попал в Терезин в конце войны в составе так называемых возвратных транспортов. Он был в Освенциме, Бухенвальде и напоследок — здесь.

Вскоре выяснилось, что семейный круиз по болевым точкам истории имеет и побочную цель. У японки в Токио свой магазин типа нашего «Базара», и по дороге они скупают вещи, которые могут понравиться японцам. Кое-что приобрели в Польше и Германии…

Маня тотчас отвела семейство в нашу Мекку. Вернулись они оттуда через два часа с полными чемоданами. Чемоданы купили там же.

— Потрясающе, просто потрясающе! — повторяли они.

Нигде на свете не видели они такой богатой коллекции — и все за бесценок!

Через пару дней мы отправились в «Базар» за стульями, которые Маня присмотрела для комнаты Кина. «Базара» не было. В пристройке, где стояла плита, на которой хозяйка варила кофе, торчал пыльный диван бывшего синего цвета. Мы пошли в «Вечирку», к знакомой продавщице. Она сказала, что «Базар» переехал за мост, ближе к Малой крепости. Мы пошли туда. Жалкий магазинчик, другие хозяева.

— Надо было сразу брать эти стулья, — огорчилась Маня, — но семейство на меня так насело — и то им переведи, и цену сбей…

— Надо было сразу брать проценты, — пошутила я, но Маня не поняла шутки.

— С семьи выжившего?!

Дело, конечно, не в стульях, а в пропаже чуда. Мы привыкли к тому, что в любой момент можно оказаться в сказочном пространстве, бродить по его лабиринтам, крутить пальцем диск старого телефонного аппарата, примерять кольца… За все время мы не видели здесь ни одного покупателя. Хозяйка сидела во дворе в шезлонге, курила, пила кофе, что-то вязала. В случае надобности (упаковать люстру, например) она звонила своему алкоголику, и он тотчас являлся. «Базар» был для нас с Маней «оазисом покоя». Так определила Хана Андерова атмосферу в квартире Кина.

Мы «выбрили» все ящики. Работяга привез на тачке здоровенный пылесос и отправился восвояси.

— Это уж слишком, — сказала Маня. — Иду жаловаться начальству. А ты сиди.

Вскоре появился другой работяга, включил пылесос и стал возить им по полу.

— Сначала ящики, — попросила я его.

Он молча передвинул пылесос, взялся за ящики.

— Видишь, как я хорошо говорю по-чешски, — сказала Маня, вернувшись. — Во всяком случае, ругаюсь лучше тебя. Ты не умеешь себя поставить. Ты — куратор, автор проекта… Конечно, это было смешно, когда я получала за тебя израильскую премию за лучшую книгу года, а ты в это время мыла стекла в Дании. Тебя спрашивают по радио, что вы сейчас делаете, то есть что вы сейчас пишете, а ты отвечаешь: в данный момент мою стекла. Я тебя так за это люблю… Получай подарок!

Маня достает из сумки большую белую книгу. «Франтишек Петер Кин». Чешское издание. Прозрачная суперобложка, набросок автопортрета, в углу — золотом мои любимые слова: «Я люблю жизнь, глупую, безобразную, грубую, мучительную, великолепную, нет никакого «почему», просто люблю — и все…»

— А где немецкое и английское?

— У директора. У зама только чешское. Видишь, какие они… Нормальные люди первым делом бы показали книгу автору. Тем более он тут, за углом.

— Книга жизни. За это надо выпить!

— Мам, отправляйся со своей книгой жизни домой и жди меня там. С едой и бутылкой.

По дороге я вспоминала все перипетии с книгой. Кажется, я писала о них. Но где? Дома я положила книгу на стол, налила бокал вина, включила компьютер, вошла в форум… Есть! «Приключения в Терезине, 28 мая 2008 года».

«Мои дорогие! Если бы видели, как меня тут давят и как я превращаюсь в лепешку с начинкой по имени «Кин», вы бы меня разлюбили!

Сегодня было заседание «старейшин»: директор музея — колобок в подтяжках, безликая пара — издатель с издательшей, финансовый директор, страдающий от тучности и головной боли, главный историк — блин-башка и секретарша в платье-скафандре — нагибаться в таком нельзя, только стоять и сидеть, да и то с трудом. Она вела протокол.

Решали судьбу проекта. Имя Кина не произносилось. Приговор: книга будет одна на трех языках (то есть все будет в ней повторяться трижды), стихи перевести не успеем — вышкртнуть (вычеркнуть), деньги за выставку платить не будем — пусть платит ваша организация (то есть я). Не хочешь — мы все сами сделаем и деньги сэкономим. И все в таком духе. Я еле выдержала.

Ушла, решила собрать вещи и уехать. Но как же Кин?

Взяла себя в руки, пошла в архив. Села смотреть рисунки дальше. Стало полегче. Рисунки изумительные. И никто их в глаза не видел. Нет, я должна это выдержать. На меня уставлены четыре глаза здешних служительниц. Чтобы ничего не украла. Вспомнила совет Ассоли — постараться увидеть в них что-то хорошее, пусть даже пуговицу на платье. Долго смотрела на пуговицу — не помогло. Пошла курить в казарменный двор. Где-то здесь, на втором этаже, жил Кин, здесь он писал пьесы, стихи, рисовал, тосковал, отсюда его отправили в Освенцим.

Теперь здесь заседает выморочный народ. Без единой собственной мысли. Зато они хозяева мыслей тех, кто здесь прежде жил — и погиб. Вон ту подайте, а вот эту вышкртните!

Не думайте, что я все могу вынести, меня тоже можно сломать».

Группа поддержки:

«Весь этот ужас уйдет, а то, что выделаете, — останется.

Если в человеке нет ничего прекрасного, можно представить его ребенком или пациентом… Все проходит, Леночка!»

«Лена, мы с вами! Подумайте, в конце концов, о Фридл! Ей приходилось хуже, но она все вынесла до конца. Те, кого она учила, погибли. А те, для кого вы пишете книгу, живы и будут с восторгом ее читать, вспоминать Кина, поражаться его творениям…»

«Я, честно говоря, мало поняла: почему от мнения так называемого совета старейшин столько зависит. Почему они решают, быть ли книге, какой книге быть и кто за это платит…

Но главное одно: Елена, нет на свете таких людей (или группы людей), которые смогли бы вас сломить! У вас есть надежная защита: наша огромная любовь!»

И это правда. Начались чудеса.

На выходные я уехала к знакомым, на другой край Чехии, подальше от Терезина, в лесные края. В ближайшем от их дома лесу проживал пень по прозванию Лесной царь. Надо пойти к нему на поклон и загадать желание! Я не только загадала желание, но и прихватила с собой в Терезин кусок коры, видимо, кем-то срезанный и забытый у подножья его величества. Поставила его в застекленный шкафчик, жду, когда сработает. Тишина. Звоню директору. Он говорит: или соглашайся на уступки, или до свидания. Вот тебе и Лесной царь…

«1 июня 2008 года

Огромное спасибо всем-всем! Мы с Кином выиграли!

Представьте, иду я по мосту через реку говорить директору «до свидания», а навстречу — главный историк.

— Читал всю ночь до утра. Ты права. Мы издадим три книги — на английском, немецком и чешском.

Я ушам своим не верю. И тут звонит директор.

— Мы были неправы, прости.

Теперь мне и пуговицы их нравятся, и сами они. Издатели пригласили меня на обед. Честное слово, наш форум творит чудеса, и это не первое чудо».

Интересно, почему я ни словом не обмолвилась о Лесном царе? Он, единственный свидетель этой истории, теперь живет у нас в Хайфе на книжной полке. Записи на форуме — еще одно подтверждение подлинности фактов.

На самом деле мое прошлое кажется мне сплошной выдумкой. Наверное, потому, что у меня нет к нему эмоционального отношения. Оно меня не касается. Это чьи-то истории. То, что я в свое время не записала — в повестях, дневниках или письмах, — исчезает бесследно.

Недавно к нам в гости приехала женщина из Америки. До этого мы переписывались в интернете, у нее были проблемы с младшей дочкой. Сидим, беседуем. То, что она писала мне про младшую дочку, помню дословно. А вот то, что она была у нас в Иерусалиме, и, по ее словам, мы всю ночь проговорили, и ей было так неловко за то, что она отняла у меня столько времени, — не помню вообще. Ни ее, ни наших бесед.

Когда мы переселились в Хайфу, нас разыскала «старая знакомая». Ни имя, ни фамилия мне ничего не говорили. Я пригласила ее в гости. Она пришла с мужем. Оба не вызвали во мне даже смутных воспоминаний. Оказывается, они друзья Жанны и жили у нас в Иерусалиме десять дней.

— Может, я была в отъезде?

— Нет, ты была дома. Ты тогда еще работала в Музее Израиля и протаскивала нас туда без билетов.

Не записано — считай, пропало.

А на форуме и про собачку написано!

«Напротив меня — старый дом, облезлое окно, в нем старая игрушка типа собачки, на ночь хозяева убирают ее в комнату и затворяют окно, утром выставляют на воздух. Эта собачка такая трогательная, ей, наверное, лет сорок, не меньше. Будь здесь Манька, она бы ее точно нарисовала».

Собачку Маня нарисовала, как только мы сюда приехали.

Где я, где Бернини? С чего мне пришло в голову дать второму курсу это задание? Наверное, захотелось чего-то, связанного с пластикой и архитектоникой пространства. По контрасту с предыдущей темой — «Предмет и состояние».

Всякое задание — это приглашение к размышлению. Как гадалкам, на самом деле, не нужны карты, так и мне, по большому счету, не столь уж важно, что именно задать.

Урок четвертый

На повестке дня — скульптура. Фонтаны Джованни Лоренцо Бернини.

Вот что он сказал сам о себе: «Я победил мрамор и сделал его гибким, как воск, и этим самым смог до известной степени объединить скульптуру с живописью».

А вот что я сочинила о нем в романе «Смех на руинах»:

«Боязнь пустоты одолевает Бернини.

Он заполняет Рим статуями и фонтанами, воздвигает колоннаду на площади перед собором Святого Петра, возводит церкви-двойняшки на Пьяцца-дель-Пополо. Он не отвоевывает Рим у предшественников, но одолевает пустоту, никем, кроме него, не видимую. Постройка собора Святого Петра была завершена задолго до Бернини. Собор устраивал всех, Бернини счел его пустышкой. Он взялся за пуповину. Выстроил под самым куполом бронзовый балдахин и с этой точки в течение многих лет, без всякого плана, одним эллиптическим движением выписывал иные пространства. Криволинейные волны носили его по храму, и там, где останавливался его взгляд, вырастали скульптуры. В финале этого грандиозного спектакля он ослепительным нимбом прорвался в небо, поток золотого света влился в апсиду, и весь собор наполнился светом и объемными светотенями.

Мрамор в руках Бернини — это мрамор, не шелк. Намеренно создавая впечатление реальности, он тем самым убивает к ней всякий интерес. Превосходно имитируя натуру, он не боготворит ее. Он возвращает ее на позицию, которую она занимала во времена эллинизма, когда вещи изображались не такими, как есть, но такими, как их воспринимал художник. Не объект, а образ. Бернини занимает ценность образа как подобия, утратившего прототип. Мифологический образ обретает реальность. После Бернини антитеза «реальность — воображение» теряет всякий смысл. Изображение реальности как таковой больше не является задачей искусства.

Пропасти сновидений наутро заполняются мраморными иллюзиями, изощренная техника помогает Бернини балансировать между реальностью и воображением. Сновидения принимают позу скульптур, превращаются в соборы и фонтаны, реальность, напротив, приобретает характер сновидений.

Бернини трансформирует центростремительное микеланджеловское движение в спиралевидное. Витые бронзовые опоры «балдахина» рождают вибрацию в центре собора, откуда она эллиптическим движением распространяется по всему приделу. Балдахин становится сценической площадкой театра, действие спектакля выходит за рамки сцены».

Биографию и произведения Джованни Лоренцо Бернини найдите в интернете.

Пожалуйста, посмотрите на фонтаны, выберите тот, что вам больше по душе, и вылепите его из глины.

Создайте вокруг фонтана особое пространство. Где он? На городской площади, в парке, перед зданием? Не обязательно, чтобы вокруг были стены Рима. В порядке абсурда, фонтан можно поместить и в деревню, но это так, для экстремалов.

Кто там гуляет вокруг? Если это площадь, можно сделать кафе, прогуливающихся людей — все, что захотите.

Желательно, чтобы можно было смотреть на фонтан и на все, что происходит вокруг, со всех сторон.

«Вечерком решила приступить к неприступному фонтану. Пыталась хотя бы определить, откуда ноги растут, а также руки и голова у главной фигуры. Это что-то типа заготовки, детали не прорабатывала, даже не представляю, как это делать, особенно голову. Нептун из скульптурного пластилина, я из него леплю второй раз.

Сегодня докупила пластилин, правда, цвет немного другой, думала продолжить — слепить осьминога, хотя хочется еще какое-нибудь тело человеческое слепить. Может, без осьминога и груды камней оставить?

По секрету всему свету: приятно, однако ж, лепить мужское тело!

…Я, наверное, сошла с ума, но я с ним разговариваю и люблю его очень, хоть и ростом он (измерила) всего 20 см. Девочки, Бернини создал настоящего мужчину, пусть он и Нептун, дотроньтесь до него! Пойду его будить, пора ему глаза открывать…»

«Ну и скорости у тебя, однако… Я себя чувствую «горячим эстонским парнем», убила вечер только на набор объема и приблизительное выстраивание позы, а у тебя уже готово, причем скорость не сказалась негативно на качестве (как это очень часто бывает). Очень здорово! Кстати, насчет потери формы, я вчера своему правую ногу мучила, вроде по пропорциям все сходилось, решила пригладить — и получилось, вроде он у меня в женских колготках, гладенький такой… На будущее сделала вывод: не заглаживать раньше времени».

Глядя на ваши натюрморты и скульптуры, подумала вот о чем: когда вы рисуете с натуры натюрморт, вы видите вещи с одной стороны. Если вы будете рисовать его с разных точек, те же вещи в их соотношении друг с другом и пространством будут выглядеть совсем иначе; я уже не говорю о том, что если вы будете рисовать сверху, то они будут выглядеть ну вовсе по-другому.

Но откуда бы вы ни лепили круглую скульптуру, хоть с потолка, результат будет один. Искажение формы произойдет в рельефе, поскольку там вы имеете дело с плоскостью и выступающей над ней формой (или формами).

Рисунок — это отражение объема на плоскости. Оно, отражение, меняется в зависимости от ракурса.

Круглая скульптура дает возможность увидеть воспроизведенный предмет со всех сторон, поэтому, скажем, отлепленные от листа бутылки Моранди дают вам возможность увидеть и пощупать их со всех сторон, не только глазами, но и руками. Однако с какой стороны вы начали их лепить (если это круглая скульптура), не имеет никакого значения.

Для рисунка все имеет значение — что дальше, что ближе, что светлей, что темней и т. д.

Всего этого детям до десяти лет и знать не надо. Но вам желательно. Дети эти вопросы решают по-своему. Больше у них то, что важней. В центре (композиции) — самое главное. Неважно, что это — человек, цветовое пятно, цветок, кружок.

Обратите внимание еще на одну вещь: как только вы начали лепить фигуры, вас стала занимать анатомия. Но ведь до этого вы видели много разных скульптур… Однако стоило вашим рукам всмотреться в форму, вы тотчас ощутили нехватку элементарных знаний по анатомии. Занятно, правда?

Точно так же и дети — они в творческом процессе делания задумываются над разными жизненными процессами. При пассивном наблюдении этого не происходит. Ну ладно. Пока все.

У Бернини ключи от Рима, а у нас с Маней — от терезинской крепости. Не знаю, открывал ли художник ворота в Рим, но мы наши открываем и закрываем беспрестанно. В основном Франте. Он приезжает по вечерам — то с фотоувеличениями, то с текстами, то с красками… А сегодня привез всех своих дочерей, да еще и подругу старшей.

Мы начинаем оформлять работы. Рамы со стеклами 50x70, 100x70 сантиметров, для плакатов 180x120 расставлены вдоль стен. Оригиналы — в папке на столе. Маня, Франта, его старшие дочери Мышка и Кочка (кошка по-чешски) плюс Кочкина подруга расположились за столом чертежного зала. Младшие дочери, Марушка и Терезка, тоже хотят участвовать. Но Франта против.

— Шуп креслить (быстро рисовать)! — велит им Франта, и они тотчас достают из портфеля альбомы и фломастеры.

Марушка-певунья, когда была помладше, сочиняла на ходу тягучие баллады про принца и его несчастную любовь, которая завершалась смертью, но это не беда, ему обеспечен рай. Марушка — в мать, мелкая и набожная, а Терезка — в отца, крупная и без царя в голове. Она верховодит, и все принимают ее за старшую, хотя старшая — Марушка. Марушка учится играть на аккордеоне, ее за ним не видно, одни пальцы тоненькие на клавиатуре и большой лоб, а Терезка ходит на балет, где всю ее видно.

Сегодня мы здесь с самого утра. Сначала приходил Мартин-работяга, и они с «сестричкой Маней» приделали большие фотографии к днищам ящичных витрин. После обеда пришли электрики устанавливать флюоресцентные лампы в поддонах витрин, так, чтобы они не были видны, когда витрины застеклят. Заодно и люстру подключили. В комнате Кина зажегся свет.

— Сначала закончим «Прагу», — говорит Франта. — Тогда в одном зале уже можно будет начать развеску. Но первым делом надо вычистить стекла с внутренней стороны. — Мы стоим около Франты, следим за его действиями. — Лицевую сторону стекла пока не трогаем. Смотрим: чисто? Чисто. Затем кладем оригинал лицом к стеклу и выравниваем по центру. Те папки, где рисунков несколько, оставьте нам с Маней. Аккуратно кладем сверху белое паспарту, на него, с четырех сторон, прокладки. И только после этого — фанеру. Прижимаем этот сэндвич к раме железячками, они тут уже есть, — и смотрим: ровно? Ровно. Не попала ли случайно на стекло соринка или волосинка? Не попала. Но если попадет — все по новой. Марушка нам будет петь.

— А я — танцевать, — говорит Терезка.

Кочка похожа на Франту — глаза горящие, зеленые с черными ресницами. Мышка — на маму: тоненькая, бледнолицая и такая же аккуратная.

Подруга Кочкина с цыганской примесью, темпераментная. Во Франте тоже что-то есть от цыгана из фильмов Кустурицы.

Мы чистим стекла под Марушкино пение и Терезкины танцы. На улице темно — у нас светло. Гремит гром. Его раскаты все ближе и ближе.

Мы оставляем стекла и выбегаем во двор. Небо сумасшедших цветов, как на картинах всемирного потопа, — лиловый, желтый, черный; всполохи пронзают облака. Девчонки прижались к Франтиной ноге, трясутся от страха.

— Папа, папа, идем, тебя убьет!

— Никого не убьет, а папу убьет, он самый высокий… — рыдает Терезка.

— Шуп, голки, за работу!

Мы входим в чертежный зал и закрываем за собой дверь. По крыше барабанит дождь.

— Как мы отсюда уедем, папа?

— Утром все высохнет — и уедем, — говорит Франта. — Спать будете здесь, на матраце. Встанете — а у нас все готово.

— А мама разрешила?

— Конечно, она вам и пижамы с собой дала, и зубные щетки. Дождь утихнет, и я вам все принесу.

— Марушка, мы тут заночуем! — у Терезки сверкают глаза.

— Я к маме хочу, — говорит Марушка. — Здесь уборной нет.

— А вот и есть, — говорит Терезка, — я ходила.

— Там темно, я боюсь, Терезка, это же концентрак… Тут людей убивали.

— Это давно было.

— А тут их духи.

— Духи в уборную не ходят.

— Девчонки, ну-ка рисовать!

— Грозу? — спрашивает Марушка деловым тоном.

— Да!

Обе умолкают, склоняются над альбомами. Терезка рисует высунув язык, Марушка — поджав губы.

— Может, хватит стекол? — спрашивает Кочка Франту. — Давай оформлять что есть, а то как-то монотонно.

— Мы с Маней можем продолжить со стеклами за другим столом.

Франта работает на глаз, девчонки измеряют, чтобы было по центру.

Конвейер в действии.

— Хорошо, что мы не курицам головы отрезаем, как бедная Мария из Воднян. Та после Освенцима пять лет на таком конвейере проработала.

— Мам, не рассказывай жуткие истории, — просит Маня.

Марушка с Терезкой трут глаза, а матрац остался в машине. Ливень не унимается, Франта подбирает клеенку с полу, накидывает ее на себя и вылетает во двор. В свете фар искрится вода.

Завороженно глядя в дверной проем, Маня идет за Франтой, Терезка с Марушкой — за ней.

Кочка настигает их у порога.

— Папа рассердится, — говорит она, и девчонки останавливаются у дверного проема.

Пока Кочка с Мышкой устраивают лежбище, я ищу во втором зале рабочий халат. Моя взрослая Маня вся промокла.

— Ну что ты вечно выдумываешь! — сердится Маня.

— Слушайся маму, — говорит Франта.

Теперь она уж точно не переоденется в халат.

Переоделась. Повесила кофту и джинсы около рефлектора.

Продолжаем мыть стекла.

Франта работает быстро. При этом он рассматривает каждый рисунок, прежде чем положить его лицом на стекло. Ему нравится Кин.

— Эта его свобода в каждом движении… Композитор. Во всем. А фотографии! Мальчишка тринадцати лет снимает как мастер Баухауза. Эти перспективы сверху и вглубь… Помнишь то фото, где он с балкона снимал родителей?

«Помнишь»… Я помню все, с той секунды как мне в архиве принесли коробку с альбомом и разрозненными снимками… Чтобы понять, кто здесь кто, мы с Ирой Рабин, соавтором по проекту, объездили не только всех оставшихся родственников и знакомых, но и кладбища. Люди на фотографиях постепенно обретали имена, обрастали историями.

— Пара линий, пара красочных пятен, одно ударное, — Франта показывает мне обложку к «Обломову». — Неужели все это лежало в архиве? — поражается он в очередной раз.

А я всякий раз поражаюсь ему. Кроме как за графическую работу и печать, он ни за что денег не получает. Рамы, развеска — дело оформителя, который сидит на зарплате и плюет в потолок. Сейчас — в лондонской гостинице. Именно он-то и любит распинаться о чувстве вины, которое в глубине души испытывает каждый чех.

Франту, как и Георга, смущает пафос. Георг в таких случаях чешет лысину, а Франта утыкает пальцы в распатланную шевелюру. Видно, точка неприятия пафоса находится на темени.

— В архиве лежит чемодан рисунков из Терезина. Около пятисот.

— Как же ты их отбирала?

— Я их не отбирала. Они не для выставки. Они не принадлежат мемориалу.

— Не понял…

— Да. Это собственность Киновой любовницы. Когда-то ее тетушка, которая жила в Брно, передала их по просьбе бывшего директора мемориала на выставку. Сама она позже уехала в Ливию, а рисунки так здесь и остались. Потом произошла бархатная революция, и любовнице Кина уже можно было навестить Чехословакию. Она приехала из Америки в Терезин и потребовала чемодан с рисунками. Начался суд, который ни к чему не привел. Рисунки находятся в архиве, в здании Магдебургских казарм, где и жил Кин. В полном смысле этого слова — под домашним арестом.

— Ты их видела?

— Да. Это лучшее из всего, что он сделал в Терезине.

— Скажи об этом на открытии! Люди должны это знать! Художника убили, а его работы арестовали…

— За меня это сделает чешское телевидение. Там будет вся эта история про чемодан.

— А что скажет начальство?

— Узнаем из интервью. Думаю, будет выкручиваться. Это единственное, что оно умеет.

С Ирой мы полгода пытались получить разрешение на публикацию «чемоданных» работ. Ездили к Киновым родственникам, ходили в министерство культуры. Мы были на волосок от удачи. Начальству осталось сказать «да» на все предложения душеприказчика (любовница Кина давно умерла), а тому, получив положительный ответ, — дать согласие на демонстрацию и публикацию работ из чемодана. Но пока начальство советовалось с адвокатами, «умные люди» уговорили душеприказчика отсудить чемодан у мемориала. Интерес к Кину растет. Денежные музеи раскупят его работы. Разрознить коллекцию?!

Мы с Ирой переметнулись на сторону мемориала, заручились письмами поддержки от прямых родственниц Кина. В правовом отношении такие письма явились бы серьезным препятствием для душеприказчика.

— Пока мы не получим доступа к чемодану, мы не имеем никакого права писать о Кине книгу и устраивать выставку, — сказала Ира.

Я добилась доступа к чемодану. Мы были первыми людьми со стороны, которым разрешили посмотреть на эти рисунки. «Для изучения, но не для публикации». Три дня мы сидели в архиве под прицелом уже не двух, а трех пар глаз, одна из которых принадлежала начальнице, вышедшей из декрета. Я коротко описывала содержание рисунков, Ира вчитывалась в рукописные заметки и переводила мне то, что ей удавалось прочесть.

Меж тем время шло, а враждующие стороны не предпринимали никаких попыток урегулирования. К апрелю 2008 года стало ясно, что мы сорвали все сроки. В мае рукопись должна была быть передана издательству. Писать ее Ира согласилась: она видела рисунки из чемодана и со спокойной душой готова приступить к делу. История жизни Кина может быть рассказана и без них. Но не выставка!

— Никто ведь не опубликует каталог без выставки!

Это ее не касается.

За месяц мы написали книгу. Я думала, что по ходу дела Ира смирится и с выставкой. Нет. Обозвав меня советским конформистом, она оставила проект.

Обиделась ли я на Иру? Наверное, нет. Скорее, было жаль терять близкого человека. Кин, как казалось нам поначалу, свел нас навеки. Мы так сдружились, особенно в путешествиях по Чехии. Нас принимали за сестер, хотя внешне мы совсем не похожи. Наши письма друг другу чем-то напоминали переписку юной Фридл с подругой Анни Вотиц. Роль Фридл играла Ира, а я была той неуверенной в себе Анни, которую Фридл пыталась перевоспитать.

Третий курс. Урок четвертый:

абстрактная композиция

Посмотрите внимательно на работы Василия Кандинского.

Выберите одну по своему вкусу и превратите ее в черно-белый коллаж.

Превратите ее в рельеф.

Нарисуйте свою композицию. (Для Кандинского само слово «композиция» «звучало как молитва, наполняло душу благоговением, вызывало внутреннюю вибрацию».)

Можете использовать любые краски — цветную тушь, пастель, акварель, гуашь, акрил.

Лучше все это делать в отключке. Или под музыку (файлы приложены), или в тишине. Кого что вдохновляет.

Что выйдет, то выйдет.

Вот вам для размышлений. Из того же Кандинского.

«Постепенно мир искусства отделялся во мне от мира природы, пока наконец оба мира не приобрели полную независимость друг от друга».

«Должны были пройти многие годы, прежде чем путем чувства и мысли я пришел к той простой разгадке, что цели (а потому и средства) природы и искусства существенно, органически и мирозаконно различны — и одинаково велики, а значит, и одинаково сильны.

…Эта разгадка освободила меня и открыла мне новые миры. Все «мертвое» дрогнуло и затрепетало. Не только воспетые леса, звезды, луна, цветы, но и лежащий в пепельнице застывший окурок, выглядывающая из уличной лужи терпеливая, кроткая белая пуговица, покорный кусочек коры, влекомый через густую траву муравьем в могучих его челюстях для неизвестных, но важных целей, листок календаря, к которому протягивается уверенная рука, чтобы насильственно вырвать его из теплого соседства остающихся в календаре листков, — все явило мне свой лик, свою внутреннюю сущность, тайную душу, которая чаще молчит, чем говорит. Так ожила для меня и каждая точка в покое и в движении (линия) и явила мне свою душу. Этого было достаточно, чтобы понять всем существом, всеми чувствами возможность и наличность искусства, называемого нынче в отличие от предметного абстрактным».

Завидки берут, когда такое читаешь, — написано ведь всеми чувствами. Теперь поди отличи письменную речь от устной. Интернет-литература как жанр настроена на стремительный обмен информацией. Ладно, что-то и из этого произрастет.

Вот еще из Кандинского, про живопись.

«Живопись есть грохочущее столкновение разных миров, призванных методом борьбы и посреди данной борьбы миров меж собою сделать новый мир, который зовется произведением. Каждое произведение возникает и технически так, как появился космос, — оно проходит методом катастроф, подобных хаотическому реву оркестра, выливающемуся в конце концов в симфонию, имя которой — музыка сфер». («Точка и линия на плоскости»)

Как видите, путь предстоит нелегкий — от хаотического рева оркестра до музыки сфер.

«Сегодня, в продолжение темы игр с геометрическими фигурами, решила показать детям картины Пикассо и Кандинского. В итоге дети переключились на книгу о кузнечиках, а я застыла перед Кандинским. Щелкала пультом с картины на картину — глаза открывались все шире. Мне захотелось закричать: «Вижу! Я вижу!!! Вижу, как из цветового пятна выходит форма! Вижу точку и линию, которая держит всю композицию! Я не знаю, что такое композиция, но я ее вижу!» Грудь опять заполнило огромным облаком невыдыхаемого эфира, и захотелось или погрузиться в небытие от счастья, или творить с размахом руки и сердца…»

«Вот что-то типа наброска. Именно что-то… не знаю, как назвать. Мрачноватое нечто (внутренняя зажатость, как в каменном мешке).

Целый день обдумывала ваши слова, сначала растерялась, после вдохновилась, бросилась рисовать — и… с разгону налетела на бетонную стену, свою собственную».

«Но как тебе удалось передать это состояние! Формы, которые размываются взволнованным умом. Крик в трубу. Давай сменим палитру. Возьми ту же композицию, все темное преврати в светлое, разными оттенками цветом, светлое сделай темным. Что получится?»

«Крик в трубу» — красиво звучит!

Да-да, очень интересно, что получится, жаль только, придется ночи ждать, иначе детульки не дают. Сашуля еще ничего, сядет рядом, порисует, а вот Кимундер норовит на стол влезть, все отобрать, начекать и т. д.»

«Не спеши. Чтобы делать свое, надо не бояться повторять повторяющееся. Так думала Фридл. Намек: возвращайся почаще к простим упражнениям.

Понять линию, понять звук, понять точку, понять паузу — нас этому не учили. Зато учили бездумно срисовывать (зачем, если фото лучше?) и рисовать на расхожие темы. Таким образом в нас притупили и дар восприятия красоты. В лучшем случае утешили нас тем, что все субъективно. Один любит кофе, другой — чай, слить вместе — выйдет бурда.

Незнание нот не мешает наслаждаться музыкой. Но не чувствуя гармонии, ею невозможно наслаждаться.

Гармония — это совершенная композиция, это не сложенность, а слитность. В изобразительном искусстве — слитность линии, цвета и формы. Композиция!»

«Я уже в который раз ваш пост перечитываю. Почему-то о слитности не задумывалась, у меня все как-то рвано получается. Вы однажды сказали: «Хотела сказать все — не сказала ничего». Так пока. Что-то пытается вырваться изнутри, но пока безуспешно.

А вот муж посмотрел на эти метания и изрек: «Ты занимаешься всего пару недель!» Конечно, я занимаюсь всего ничего, но то, что уже открывается глазу, просто потрясающе. Действительно, открываются глубины внутри себя, о коих и думать прежде не смела.

А вот что мы вчера с Бетховеном натворили!

…Я часто думаю об ответственности за то, что делаю. Все-таки черная работа мне очень не нравится, я обозвала ее «мряка». Вдруг кто-то посмотрит на нее и в депрессию впадет, мало ли, люди разные бывают. Хотя если это важно для контраста, я, конечно же, отнесу ее на выставку.

А еще я вам хотела сказать огро-о-омное спасибо!

Не перестает удивлять ваше чувство такта. Даже в самой никчемной работе вы умеете найти граммулечку чего-то хорошего!

Когда я делала работу по Бетховену, то на каком-то этапе застряла… Не идет — и все. А разгадка оказалась проста — я мыслила штампами: небо должно быть тут, такого-то цвета, море — тут, ну где ты видела облака такой формы и цвета и т. д.

Могу объяснить так. Внутри есть какая-то мелодия, я ее не слышу — я ее чувствую. Когда пытаюсь эту мелодию материализовать, выходит что-то плоское.

Ваши комментарии меня поддерживают очень и участие девочек тоже, иначе я бы давно бросила все, успокоив себя тем, что Бог не дал мне крыльев, и пусть будет как есть. Просто никак пока не удается приблизиться к внутреннему звучанию, отсюда и метания-терзания.

Наконец-то купила себе две книги Ван Гога — письма к брату Тео и письма к друзьям. Мои переживания, конечно, рядом не стояли, но повествование успокаивает.

…Письма Ван Гога продолжают на меня положительно влиять:

«Что такое рисование? Как им овладевают? Это умение пробиться сквозь невидимую железную стену, которая стоит между тем, что ты чувствуешь, и тем, что ты умеешь. Как же все-таки проникнуть через такую стену? На мой взгляд, биться об нее головой бесполезно, ее нужно медленно и терпеливо подкапывать и продалбливать. Но можно ли неутомимо продолжать такую работу, не отвлекаясь и не отрываясь от нее, если ты не размышляешь над своей жизнью, не строишь ее в соответствии с определенными принципами? И так не только в искусстве, но и в любой другой области. Великое не приходит случайно, его нужно упорно добиваться. Что лежит в первооснове, что превращается во что: принципы человека в его действия или действия в принципы, — вот проблема, которая, на мой взгляд, неразрешима и которую так же не стоит решать, как вопрос о том, что появилось раньше — курица или яйцо. Однако я считаю делом очень положительным и имеющим большую ценность попытку развить в себе силу мышления и волю».

Я остановилась на том, что стала больше понимать, лучше чувствовать, но пока подкоп под стену (по словам Ван Гога) у меня куда-то не туда направился, в том смысле, что нужно копать под стену, а я копаю в сторону.

…Елена Григорьевна, спасибо за похвалу. Сижу пунцового цвета. Ранее я не только пастелью не рисовала, но и вообще с цветом не связывалась (знала, что не могу, и все тут); впрочем, с карандашом я тоже не особенно дружила».

С этой девушкой мы никогда не встречались. С мужем и двумя малышами они живут в квартире, в которой не то что на полу — на двери нет места для большого листа бумаги. Когда мы начали заниматься, она показала нам фотографии своих ювелирных работ. В них была выдумка, но еще не было вкуса. Прошло несколько лет, и она стала делать уникальные вещи. Это — побочный эффект семинара.

И таких «побочных эффектов» становится все больше. Мы отвели им отдельную страницу.

«Я сейчас не успеваю делать задания, потому что занята большим проектом в школе. Тут на нашем семинаре есть тема «Побочные эффекты», так у меня почти вся моя деятельность — сплошной побочный эффект. Эти занятия придали мне храбрости и наглости, что можно браться за разные дела, которые не делала раньше, и из этого может что-то получиться.

Короче, я первый раз в жизни снимаю с детьми фильм! Небольшой, минут на пятнадцать. Я его сценарист, режиссер, бутафор и оператор. Только с монтажом мне обещали помочь. Так что вместо заданий я пока что рисую заставки и клею реквизит. Получится ли что-то? Пока не знаю…»

«Весь лагерь — это прямой, а не побочный эффект нашего семинара.

Дети, родители, дух и взгляд… Таня слепила из марципана не символ кошки, а совершенно живую кошку! Салфеточные куклы, бумажная скульптура — все вдохновленные московским семинаром… Все это передается детям, а значит, они это передадут своим детям, так как все это происходит в возрасте запечатления матрицы детства!»

«За последний год у меня резкий скачок в игре на гитаре, а именно — плавность, непрерывность, чувство темпоритма, беглость пальцев, свободное движение кисти.

Это же все эффекты лепки!

Дети вышли в самостоятельную лепку и рисование.

По выходным, когда у нас ансамбль, мы оставляем малышей одних дома. Чем, вы думаете, они занимаются? Рисуют и лепят, радуют нас своими открытиями.

Один из побочных эффектов — может, не самый приятный, но мы терпимо к этому относимся, — пластилин у нас всюду. Вроде и место отведено, и немалое — большая часть комнаты, но все равно: Сема лепит то в туалете — потому что рядом вода, где можно погреть пластилин, то на подоконнике — потому что рядом батарея, и можно кусочки расплавить. В общем, достается папе при уборке квартиры».

«Дорогие мои, то, что вы описываете, на скучном языке называется междисциплинарным обучением.

В Терезине нельзя было учить еврейских детей, но можно было проводить с ними досуг. И вот тамошние взрослые придумали обучать детей математике через музыку, музыке — через рисунок и т. д. Они писали в лагере, что создают школу будущего. В результате те из детей, что выжили, сдавали экзамены экстерном по всем предметам с перескоком в несколько лет, и это при такой психологической травме! То есть, занимаясь творчеством, ты получаешь дивиденды в областях совершенно разных. Мир — цельный, и, постигая законы гармонии в любом виде искусства или в точных науках, ты совершенствуешься в разных областях.

Понимание приходит, потом понимаешь, что ничего не понимаешь, потом — что что-то понимаешь, потом бац — озарение — и на секунду понимаешь все. Потом опять не понимаешь… но уже на более высоком уровне непонимания. Потом опять прорыв. Так это и идет».

Последняя неделя до открытия. Все работы, кроме детских, оформлены и сгруппированы, картины принесены из архива. Стол и стулья — на месте. Тексты на рейки разрезаны на полосы и разложены по местам. Витринные ящички готовы для заполнения фотографиями, тексты в большие витрины отпечатаны. Витрины для кукол сделаны, три экрана для писем Кина установлены, чертеж для объекта в центре двора утвержден начальством, Франте осталось напечатать огромные фотографии на водонепроницаемой бумаге. Зеркало, на котором будет написано «Ты подумай о том, кто, в зеркало глядя, безотрывно рисует себя самого», вырезано по формату.

Пора «капитально оттянуться», как говорит Маня. Она едет в Прагу на чемпионат по снукеру, а я — в Брно, где мы встречаемся с моим давним приятелем и его друзьями и все вместе идем в поход — двадцать пять километров по горам и долинам. Лет десять тому назад с ним же и его студентами, которые, наверное, за это время стали докторами наук, мы из Брно ехали до Микулова и оттуда шли двадцать пять километров по направлению к австрийской границе. Первые десять километров — сплошные скалы. Рядом со мной оказался студент из Голландии. Он изучал цыганский вопрос в Чехии и вообще был озабочен ростом националистических тенденций в Европе. Сам он был метисом, усыновленным ребенком в добропорядочной голландской семье. Как и я, он не умел лазать по горам. Истекая потом, с высунутыми языками, мы брали очередной рубеж.

Под вечер мы выбрались на асфальтированную дорогу. Я летела по ней, едва касаясь ступнями тверди. Никогда прежде не испытывала я такого состояния легкости.

«Капитальный оттяг» начался с поездки в битком набитом автобусе. Он привез нас из Брно на центральную площадь какого-то города с булыжной мостовой, барочным костелом и скульптурой местного святого. Здесь мы позавтракали и отправились на смотровую площадку, буквально утопающую в лиловой и белой сирени. Завороженная буйным цветением, я не заметила гор вдалеке, однако обратила внимание на то, что многие явились с лыжными палками. Мой приятель тоже. И обувь на всех была основательная.

— Это специальные палки для ходьбы, — объяснил он мне. — Те, кто без них, будут идти медленней, вот и все.

— Но я могу потеряться.

— Держись вон той женщины, — указал он на толстую тетку в красной кофте. — Если что, позвони мне по мобильнику.

Если такая глыба решилась идти в поход без снаряжения, мне беспокоиться не о чем, подумала я заносчиво.

Поначалу дорога была приятной — перелески в цветочках, узкие тропинки в уже высокой траве, родник, где все по очереди наливали воду в пластмассовые бутылочки, десятиминутные передышки на полянах, под развесистыми деревьями, женская болтовня, в которую я не вникала, пиво, которое я не пью, — и снова в путь.

Потом начались овраги. Дороги разветвились, люди с палками скрылись из виду, женщина в красной кофте тоже куда-то пропала. Ни души. Один лес — густой, лиственный, темный, земля в старых листьях, буераки, поломанные ветки, стволы деревьев, лежащие поперек, через которые надо перелезать… Где-то через час у меня кончилась вода, а просвета все не было. Тропинка забирала вверх, по обе ее стороны возвышались молодые папоротники, их яркая зелень радовала глаз, но дышать среди них становилось все тяжелей. Я вспомнила, как в парке секвой потеряла сознание от переизбытка кислорода, и прибавила шагу — выбраться бы поскорей из этого оазиса зелени на проторенную дорогу.

Тропинка стала пошире, под ногами была уже не трава, а мягкая влажная земля. Тропический участок остался позади, и начался разреженный сосновый лес, земля устлана иголками, почти никакой зелени. Где же дорога? Куда идти? Вперед и вверх. Если это поросшая лесом гора, значит, у нее должен быть пик, откуда пойдет спуск. Сосны молчали, их кроны не продувал ветерок, как бывало в Прибалтике.

На «сиреневой площадке» я краем уха слышала про какие-то колышки с кружками… Скорее всего, речь шла о дорожных указателях. О том, где ставить машину тем, кто не ехал автобусом.

Никаких колышков с кружками я не видела. В любом случае, сначала надо выйти на какую-нибудь дорогу, а уж потом искать колышки.

Сосны отступали, лиственный лес распростер свои объятия, на этот раз не столь удушливые. Когда он расступился, я увидела дорогу. Настоящую. По ней недавно проходили люди — свежий окурок, зеленая пачка от сигарет с ментолом… Я так обрадовалась этим признакам цивилизации, что и про колышки забыла.

Дорога круто забирала вверх. Но куда бы ни забирала, с нее я уже не сверну.

Неба становилось больше. Или, может, деревья становились ниже и уже не застили свет.

Добравшись до вершины, я перевела дух: отсюда открывались и впрямь необозримые дали. Внизу был крутой обрыв. Вдоль хребта вела хорошо утоптанная тропинка. Невыносимо хотелось пить, но как назло — ни ручейка, ни лужи. Я бы и из лужи выпила. Вдруг впереди мелькнуло что-то красное.

— Ау!!!

Это была та самая тетка в красной кофте.

— Жизень… — проговорила я, что означало «жажда».

Она протянула мне бутылку, воды в ней было на донышке.

— Пей, пей!

Я выпила.

Оказалось, она потеряла меня из виду в самом начале пути. Собиралась звонить приятелю, узнать мой телефон. Шла она строго по колышкам. Километр за километром. Досюда вышло восемь. Скоро должен быть еще один.

— То есть мы идем правильно?!

— Да, вот он, смотри!

На моем пути это был первый колышек с красным кружком.

— Как же ты шла?

— Не знаю.

Мы шли по тропинке вдоль хребта. Откуда она знает, что это правильная дорога?

— Если бы впереди был поворот, на кружке был бы указующий перст.

— Это говорили на той площадке?

— Ну да.

Выходит, пропустив мимо ушей походную инструкцию, я продиралась сквозь овраги и всевозможные леса в правильном направлении!

Вскоре перед нашим взором открылась поляна, на которой возлежали путешественники. Нам выдали по рюмке сливовицы, а воды — сколько хочешь, пожалуйста.

Раздался телефонный звонок. Грустная, почти плачущая Маня сказала, что она все проиграла и что если парень, у которого болит живот, покинет турнир, она останется в списке на второй раунд, на последнем месте.

Пока я тут покоряю природу, моя дочь продувает турнир? Такого быть не может!

— Мань, иди в туалет, посмотри на себя в зеркало и скажи себе: я сейчас всех обыграю.

— В туалете нет зеркала.

— А где есть?

— В холле.

— Пойди в холл.

Вскоре она перезвонила и сказала, что парень покинул турнир. Есть шанс. Не выиграть, конечно, но хотя бы не уйти с позором.

— Позвони, когда всех обыграешь, — сказала я ей и нажала на отбой.

Наш поход продолжался по сосновому лесу, но не такому густому и гористому, как предыдущий, идти было куда приятней. Лес кончился, и мы оказались в деревне. Плетни, увитые хмелем, старушки, в три погибели согнувшиеся над грядками, — родные картины. В каком-то дворе мой приятель разжился бочонком домашнего пива, и, выйдя из деревни, все залегли у перелеска — выпить и закусить.

Я думала про Маню и про выставку.

Пошли поля — ярко-зеленые, отороченные клевером, кашкой и меленькими анютиными глазками. В поле была тропинка. Мы или гуськом. Люди с дорожными палками под мышкой походили на кузнечиков. Солнце палило, приятель нахлобучил мне на голову свою шляпу. Миновав еще несколько нескончаемых полей со злаковыми, мы вышли на какую-то улицу; с одной ее стороны стояли добротные виллы, с другой был пустырь с видом на поле. Внизу вилась речка, по ней плыли утка с селезнем. Торжественно, словно под венец, проплывали они под низкими корягами.

Оказывается, это и есть конечный пункт похода. Опять винный погреб, опять лучшее вино в Моравии. В прошлый раз наше путешествие тоже завершилось лучшим вином в Моравии. Памятуя это, я решила выпить чуть-чуть. В порядке дегустации.

Мы прошли семнадцать километров. Отсюда до ближайшей станции около семи. Все как обещано.

В погребе был туалет с зеркалом. Я смотрела в него, думая о Мане. Позвонить? Если играет, не ответит.

Позвонила. Она не ответила.

Мы выпили вина, действительно очень вкусного, что-то съели. За кем-то приехала из Праги машина. Но для меня в ней места не было.

Садилось солнце. Мы вышли на асфальтированную дорогу. Пройдя несколько километров быстрым шагом, я ощутила некоторую летучесть, но того чувства, что тебя несет дорога, так и не возникло.

Поезд опаздывал. Я позвонила Мане. Она не ответила и на сей раз.

Стемнело. Приехала какая-то таратайка, и мы каким-то образом все туда поместились. Во всяком случае, когда мы отъезжали, платформа была пуста.

Я по сей день не знаю, где была и кто были все эти люди.

Поезд прибыл в Брно. В город, где жил Кин с десяти до шестнадцати лет. Мы с Ирой обошли все места, связанные с Кином, даже балкон нашли, с которого он снимал родителей, идущих по улице. Дом был неподалеку от главного вокзала.

До поезда на Прагу оставалось сорок минут. Мой приятель оставался в Брно, и он вызвался проводить меня на улицу Сейл. Хотя тут я бы точно не потерялась.

Мы подошли к дому с балконом, и раздался звонок. Это была Маня. Она выиграла турнир и получила кубок чемпиона.

Дорогие мои! Я даю вам большущее задание. В первую неделю я буду только заглядывать, а во вторую присоединюсь полностью. Выставляйте работы, обсуждайте их в дневниках, ходите почаще друг к другу в гости.

Упражнения на фактуру

1. Разделите лист плотной бумаги или картона на шестнадцать частей.

Выберите шестнадцать самых разных предметов, включая ткани, песок, рифленую бумагу от конфетных коробок, что угодно, и попробуйте расположить их в ритме.

Нарисуйте получившееся, обращая внимание на фактуру предметов.

Возьмите глину или пластилин, положите на дощечку и разровняйте поверхность. Возьмите нож, палочки, зубочистки, что угодно — и сделайте копию предложенного вам рельефа.

2. Посмотрите внимательно на упражнения, выполненные Эдит Крамер в 1932 году.

1) Только спиралевидные движения, никаких теней, тонов и полутонов.

2) То же самое, но с тонами. От черного до белого — все тона ваши.

Фридл говорила: в черном и белом много цветов. Не дайте цвету сбить вас с толку.

Пожалуйста, на этом этапе все ваше внимание направьте на практическое изучение образования формы движением.

3. Отправляйтесь на кухню. Поставьте себе натюрморт из разных предметов, желательно простых форм — типа блюдца, тарелки, скалки, взбивалки, бутылки, чашки.

Нарисуйте натюрморт 1) углем, 2) пастелью (предпочтительно) или красками (какими хотите).

Старайтесь не срисовывать, сосредоточьтесь на форме, не думайте ни о бликах, ни о тенях. Если им нужно будет, они сами появятся.

4. Пока мы имеем дело с предметами неподвижными, нам ничего не страшно. Где они стояли, там и стоят. И могут позировать нам часами. Например, как на картине Моранди.

Возьмите уголь и черную пастель и проанализируйте форму этих бутылок тем же образом, что и натюрморт у вас на кухне. Вылепите их.

5. Следующая история посложней — с живыми существами, которые только и знают, что меняют позу.

Скопируйте спиральных человечков, нарисованных Эдит Крамер на занятиях у Фридл.

Скопировали?

Что-то вышло. На этом и остановимся.

6. Веселое задание для семьи.

Маленький театрик по рисункам Пауля Клее.

Выберите одну из двух предложенных вам работ.

Разберите рисунки на планы: задник — горы, солнце и месяц; средний план — домик; первый план — деревья, дорога.

Вырежьте все элементы из цветной бумаги, старайтесь следовать за оригиналом; если какого-то оттенка не окажется, покрасьте бумагу в нужный цвет и вырезайте из нее — естественно, когда она высохнет. Приклейте все скотчем к картону (найдите правильный фон). Придумайте сказку и запускайте в театрик героев.

Этот театрик сможет долго служить вам.

«Сегодня луна холодна как лед, глаза замерзают, если долго на нее смотреть! Когда я был маленьким, я боялся стать лунатиком».

Первый текст на трех языках красуется на ящичных рейках. Франта прав: белые буквы на темном дереве выглядят красиво, черные смотрелись бы издалека как муравьиные тропы, создавали бы мельтешение.

У трех учениц из варнсдорфской школы на одно предложение ушел час. Так мы далеко не уедем. Нужна подмога.

Я позвонила Мартину. Он всегда готов. В хорошей компании и не бесплатно. Лишь бы ничего не перепутал.

Приехал из Вены Георг, привез настоящий кофе и кофеварку. В каптерке напротив выставочного зала (тоже бывшая тюремная камера) есть холодильник и газовая плита. Маня предусмотрительно купила к его приезду сыр и рогалики.

Мы пьем кофе и строим планы. Георг уже осмотрел наши угодья, одобрил конструкцию. Он отговаривал нас от ящиков — громоздкий материал, но теперь видит: смотрится весьма элегантно.

«Элегантно» — самый большой комплимент в устах Георга.

Но есть и критика. В мой адрес. Слишком много работ.

— Мы высчитывали размер рам и расстояния между ними!

— Сколько времени в среднем проводит посетитель на выставке? Час — максимум. А твоя мама думает, что он тут будет жить. Спать на надувном матраце, завтракать за столом Кина, читать с экрана его письма… С твоей мамой каждая выставка превращается в эпопею. До последней секунды мы бегаем по залам и клеим подписи. Сколько их? Двести, триста, сколько? Ни один человек не прочтет все тексты и не рассмотрит все объекты. Чтобы впечатлить публику, хватило бы половины. И того много.

— Когда все вещи займут свои места, впечатление будет цельным, и в этой цельности каждая ее часть будет цельной. Как в соборе. Сколько там напластований, сколько избыточности! Сколько бы ты ни ходил в Миланский собор, ты всегда увидишь что-то, чего не замечал прежде. А уж что тебя восхитит — витражи или свечной огарок, — это вопрос другой. Разные по значимости, все они неотъемлемая часть целого.

— Все, — Георг подымает руки, — я готов строить собор.

То, что я задаю девушкам, и то, чем занимаюсь сама, и есть одно целое. Они складывают вместе разнородные предметы — и я складываю. Они создают театр по картине — и я создаю театр по картине. У них Клее — у меня Кин. Как большинству из них, мне нравится то, что выходит. Как и они, я смотрю на все как на чудо.

«У меня ощущение, что мне открылась тайна. Некоторые предметы так явно на нее намекают: ракушки, горлышки стеклянных банок с нарезкой. Меня учили «строить» предметы — рисовать среднюю линию, измерять, учить теорию о том, где какие окружности и овалы получаются у округлых предметов. И мне это никогда не удавалось, предметы выходили кривобокие, я злилась и скучала. А тут так легко создается форма и объем. Я теперь хищно смотрю на окружающие предметы и даже в воображении рисую все спиральками».

«Сразу захотелось найти ритм в каких-то случайных вещах, не подбирать специально, что будет смотреться красиво, а вот прямо что под руку попадется, то и взять, даже если на первый взгляд эти вещи совсем не сочетаются и вызывают полный диссонанс (не говоря уж о том, что некоторые вещи и сами по себе вызывают у меня раздражение).

Просто в жизни так много вещей, на первый взгляд, таких несовместимых, что режет глаз, а если присмотреться, то можно найти очень ритмические сочетания несочетаемого…

Вот моя первая попытка.

Попались на глаза и под руку в течение пяти минут: кусочек ткани, бобы, кусок картона из-под коробки для яиц (из мусорки), несколько монет, несколько бусин, кожаная штучка из-под сломанного браслета, засохший кусок хлеба, два гвоздя, морковина, плетеная закладка для книг, бинт, засохший цветочек, несколько камушков, ватка».

Георг — еще один сквозной персонаж жизни и книг. Когда мы с ним встретились, ему было двадцать восемь, а мне тридцать семь. К тому времени он издал каталог к выставке дизайна, созданного в ателье Фридл Дикер и Франца Зингера, а я — каталог к выставке Фридл в Яд Вашем. На моей выставке были работы из коллекции Георга Шрома, но самого его я никогда не видела.

Оказавшись в Вене, я ему позвонила, и он пригласил меня к себе.

Я поднялась на лифте на последний этаж старого дома в центре города, нажала на кнопку звонка. Дверь открыл изящного вида молодой человек, провел меня в огромную комнату — ателье архитектора и куда-то вышел.

Через какое-то время он снова появился и спросил, чем может служить. Я сказала, что жду архитектора Шрома.

— Тогда я к вашим услугам, — улыбнулся он как-то смущенно.

Глядя на него, я подумала про Ульриха, главного героя романа Музиля «Человек без свойств».

Чем дольше я его знаю (а мы проработали вместе уже пятнадцать лет), тем больше общего нахожу между ним и Ульрихом. Австрийский аристократ. Богема. Много друзей и полное одиночество. Старинный «ситроен»: раньше все обращали внимание на водителя, теперь — на его машину. Автолюбители ее фотографируют. Преподносят ей цветы — в Праге мы как-то утром обнаружили на лобовом стекле букетик фиалок.

«Человек без свойств» не должен работать, и, будь у Георга такая возможность, он жил бы в свое удовольствие. Посещал бы светские рауты, стоял бы в стороне с бокалом вина и наблюдал за происходящим. Прекрасно одетый, в свежевыглаженной голубой или белой рубашке и начищенных до блеска мокасинах, он подъезжал бы на своем «ситроене» к ресторану, где его поджидают приятели и вкусная еда.

Даже мрачнейшая официантка из кафе в Малой крепости улыбается при виде Георга и обслуживает его в первую очередь. Однажды он пришел туда, когда она запирала дверь кафе, но, увидев Георга, открыла дверь и подала ему гуляш с кнедликами.

Все любят Георга: компанейский человек, ни с кем не спорит, если что не нравится — молчит. Станешь допытываться — уйдет в сторону. Я не знаю, о чем он думает на самом деле, что чувствует.

Его дом открыт для всех. У меня есть ключи от его квартиры. На всякий случай. Мы пьем кофе за столиком Франца Зингера, сидим на его стульях, наводим порядок в шкафу Фридл. Чего только там нет! И образцы тканей, и сумочки, и книжные переплеты…

Мебель, архитектурные проекты со всей документацией, гравюры, текстиль, фотографии здесь, в этом ателье, пережили войну. Польди Шром, тетя Георга, спрятала все в темную комнату для проявки фотографий. Недавно Музей Вены обратился к Георгу с предложением — купить всю коллекцию и сделать большую выставку и каталог.

— Инсталлировать ателье… вместе с тобой. «Человеку без свойств» нельзя лишаться привычной среды обитания. Перед вами магистр Шром… Он продал свою коллекцию, дабы избавиться от диссертантов и докторантов.

— В последнее время я действительно ощущаю себя гофмановским архивариусом — достаю из шкафов коробки, предоставляю документы…

— Ты превращаешься в то существо, которое я предполагала увидеть, впервые попав в ателье. А тут — элегантный молодой человек…

За пятнадцать лет у нас накопилось много историй, связанных с темой «элегантности».

В какой бы стране мы ни монтировали выставку Фридл, в отделе, относящемся к дизайну, должна была быть серебряная стена. Это элегантно.

Упаковки специальной тончайшей фольги 10x15 сантиметров привозились Георгом из Вены. Поверхность размером три на два метра пропитывалась вонючим клеем, несколько часов сохла, после чего на нее накладывалась фольга — как кирпичики, но с напуском: между ними не должно быть щели. Как только листы сядут на клей, их надо тотчас ровнять специальным валиком. Один клеит — другой ровняет. Получается гладкая однородная поверхность, нечто вроде запотевшего зеркала с матовым блеском. Понятно, что сама по себе стена не является экспонатом — на ней будет висеть сотканный Фридл ковер, 140x80 сантиметров.

Музей Эгона Шиле в Чешском Крумлове располагается в помещении бывшего монастыря тринадцатого века. Под ногами булыжники, нет ни одной прямой линии, все надо проверять по отвесу. От помощи местных работяг пришлось отказаться, после того как мы увидели, как они обращаются с оригиналами: один чуть было не вбил гвоздь в раму, смастеренную Фридл, другой вывинтил какую-то трубку из лампы, сделанной Францем. Георг перенес на себе все экспонаты из хранилища. Однако про серебряную стену не забыл.

До пяти утра мы работали без перекуров. У Георга устали ноги, он разулся и ходил по булыжникам в носках. На рассвете мы вышли проветриться, то есть выкурить по сигарете на свежем воздухе. Вернувшись, мы не обнаружили ни мокасин, ни фольги. Мокасины — ладно, но как быть с фольгой? Такой нет нигде, только в Вене.

Может, тут была уборщица? Я прошла по крытой галерее в главное крыло музея. Молодая пышнотелая цыганка мыла там полы. Георговы мокасины и фольгу она сочла мусором и выбросила в ящик. Вон они!

Обувь не пострадала. Но фольга была смята в лепешку.

Радость Георга по поводу возвращения мокасин была минутной. Что делать с нашей стеной? Разве что закрасить поверх черной краской. Никакой элегантности.

— А если распрямить фольгу феном?

Мое предложение окрылило Георга.

— Пошли в «Варварку»!

Название нашей гостиницы — вот, пожалуй, единственное, что нравилось Георгу в Чешском Крумлове. Вр-вр-вр!

Фен был прочно приделан к стене совмещенного санузла. Сидеть тут вдвоем как-то не хотелось, и Георг пошел в музей за инструментами.

Пока он ходил, я попробовала держать в руке комок и дуть на него теплым воздухом так, чтобы он распрямился. В результате всех моих усилий от него отлетел листок и, выпрямившись в полете, прилепился к моей руке. Эффект статического электричества.

Георг, увидев меня с серебряным браслетом на запястье, приободрился. Лихо вывинтил шурупы, освободил фен, и мы перешли в комнату.

Мы выдули из комка еще пару листочков, и они опять прилипли — какой к лампе, какой к ручке кресла. В комке их было около сотни. Георг вернул фен на место, ввинтил все шурупы и ушел спать.

Я тоже свалилась и заснула.

Проснувшись, я увидела, что фольга на столе расправилась. Георг, с его гарвардским дипломом, так и не понял, как это произошло.

И вправду особенная фольга. Такая есть только в Вене.

Думаю, мало кто из посетителей выставки обратил внимание на серебряный «оклад» у коврика Фридл. Но она бы нас оценила. Она работала элегантно. И мы держим ее марку.

Другая история про серебряную стену выглядит как анекдот. В Лос-Анджелесе выставка была в Музее толерантности, ее зал соседствовал с иешивой. В пятницу вечером, когда мы колдовали над серебряной стеной, в зал вошел охранник-негр с пистолетом на боку и сказал, что пора завершать все дела. Музей закрывается? Нет. А в чем же дело?

— Шабат, — объяснил он коротко.

— А если мы не евреи?

Охранник уставился на меня так, словно бы я подвергла сомнению сам факт нашего существования.

— Вы не евреи? — обратился он с вопросом к Георгу.

Георг кивнул, не поднимая глаз.

— О'кей, — сказал охранник, — тогда примите меня в свою компанию.

И мы с радостью его приняли.

«Я знаю, что когда-то, давным-давно, я была настоящей. Я умела радоваться и печалиться, злиться и умиляться, фантазировать и мечтать, и еще много-много всего. В детстве я любила рисовать. Я надеюсь вернуть того ребенка!

Сижу, кручу человечков — и ощущаю легкость, непринужденность, азарт. Во втором уроке хотелось точности и совершенства, постоянно ощущался надрыв, неудовлетворенность. А третий урок — сплошной позитив и принятие себя! Не все получается, но этого и не хочется. Важен сам процесс, само состояние детской радости. Как давно я его не испытывала»!

«Я тут намедни поняла сердцем то, о чем Маня ваша говорила («Рисовать легко, художником быть трудно»), — и мое отношение к своим рисункам кардинально поменялось: ушло сожаление, что не училась рисовать, ушел страх, что не получится так, как хочется, ушли завышенные требования и ожидания. Пока мне просто нравится рисовать, детское какое-то удовольствие, переживаемое всей сущностью».

«Все смешалось в моем доме — дети, уголь, грязная посуда, опять дети…

Сегодня Василинка разбила стеклянный заварочный чайник. Он так эффектно разлетелся на тысячу осколочков по всей кухне, перемешавшись с игрушками и мусором на полу. А донышко осталось примерно круглым. Первое, о чем я подумала, так это о луне. А потом уже только о спасении детей. И вообще, все всматриваюсь, всматриваюсь… Сейчас жарю сырники и думаю: а не пожарить ли мне лунный пейзаж?

Как же мне нравится то, что я делаю! Не результат (тут по-разному), а сам процесс. Что-то понимается, что-то вспоминается, будоражит, не дает сидеть на месте. Что-то происходит очень простое, но очень важное. А может, и не простое, а невероятно сложное… и ни для кого, кроме меня, не важное. Впадаю в детство? В маразм? Не знаю, но я не против».

«Я пока не почувствовала, срисовываю я или передаю форму. Буду пробовать еще. Но… после спиралей я этот кувшин нарисовала очень быстро. Обычно я долго примеряюсь, думаю — оцениваю пропорции, форму и т. д. А здесь рука сама знала, что ей делать.

Я тренируюсь каждый день. И эти витые фигуры разбрасываю, как сеятель (с бессмертной картины Кисы Воробьянинова). Мало разнообразия, мне кажется, и я быстро все скручиваю, не успев передать форму-движение. Я еще в процессе.

Пластилин сначала не давался, мы вообще не понимали друг друга. После того, как разровняла его на дощечке, стало лучше. Теперь пластилин не только прилипал ко всему, он еще и слушался. Вот так и получилась моя копия рельефа! Я очень рада, что я это сделала. Это такое мое достижение!»

«Мне сейчас так нравятся мои углезагогули! Еще сегодня заметила, как приятно на чужие работы смотреть, чувствовать. Настолько они разные, хотя один материал и почти одно и то же рисуем. Но в любом случае невольно улыбка появляется, когда смотришь на круги и бесконечности других людей. Из-за своей простоты это так трогательно и красиво само по себе! Поэтому сижу, смотрю, улыбаюсь. Жизнь из обыденности шагнула в другое измерение. Больше волнует что внутри, что есть я».

«Сначала попробовала карандашом. Вот это вещь — спирали! Какие живые, объемные получаются предметы и какими, в сущности, небольшими усилиями; чтобы обычными линиями такой эффект получить, надо ну очень потрудиться. Недаром спираль ДНК, развитие эволюции по спирали и все такое прочее… магическая фигура — эта спираль.

Обнаружила, что легче всего мне даются узкие и длинные предметы. А вот с широкими труднее — размашистая спираль почему-то быстро теряет форму. И еще, бывает, начнешь «кружиться» — и вдруг затык какой-то в голове: елозишь карандашом по одному месту и никак дальше не выскочишь.

А все ж таки приятно, что не такая уж я бездарь криворукая. Вот, считай, лет тридцать со школы прошло, а сидит внутри память, как лепили мне трояки по рисованию… обидно было, блин…»

«После упражнений с переходом из черного в белое мне пришла мысль, что так же можно контролировать свой внутренний настрой. Плавно переходить с мрачного на веселое и легкое».

«Как мне нравится этот урок — все задания! Пока делала задание на квадраты, по часу раскладывая предметы в разных сочетаниях, испытывала настоящее наслаждение — и грусть: во мне есть нереализованная страстная тоска по красоте — беспримесной, бесполезной, непрактичной, просто для того, чтобы любоваться. Я себе ее не разрешаю в жизни и, оказывается, очень без нее страдаю! В нашем доме были приняты такие понятия, как «чисто», «сытно», «тепло», а «красиво» считалось излишней роскошью. То есть альбомы с репродукциями картин в шкафу отдельно, а убогий некрасивый быт — отдельно. Помню, родители купили красный диван и красный ковер в комнату (какие уж были), я первое время с трудом могла там находиться, мне просто плохо было от обилия неразбавленного красного.

Я не разрешаю себе покупать красивую посуду или постельное белье — дело даже не в деньгах, ведь есть же старая, ничего, что не радует. Я обожаю сочинять наряды, подбирать неожиданные ансамбли из вещей, а потом складываю все обратно в шкаф и натягиваю джинсы и черную водолазку. И чувствую при этом, как будто занималась чем-то запретным, потратила драгоценное время зря.

Я так хочу красоты в повседневной жизни!

Еще у меня всплывает мозаика воспоминаний из детства. Желание воплотить увиденную в природе красоту в практические вещи. Я все время думала, разглядывая разноцветье трав, какая бы из них получилась замечательная ткань. На даче у нас валялся учебник зоологии, и я подолгу рассматривала в нем картинки, восхищаясь, как прекрасны разные живые существа, мне хотелось делать из них драгоценные украшения. Не знаю, зачем пишу это, но мне важно.

Занятия рисованием напоминают мне археологические раскопки: чем дальше, тем более ранние пласты открываются — детские впечатления, ощущения. Все, что произвело впечатление, — неважно, как давно это было, — никуда не уходит, всплывает из глубины памяти такое же яркое и вмиг делает меня пятилетней. И каждый раз я понимаю, что тогда, в детстве, все было всерьез, по-настоящему, переживалось полностью.

А вообще-то на этом курсе учусь я не столько рисовать или лепить, сколько принимать себя, свое несовершенство и совершенство. Выставлять неидеальные работы, высказывать несвязные мысли».

Во дворе работают сварщики. Деревянный фундамент для объекта уже установлен, на очереди сварные рамы, в них будет фанера, на фанере фотографии. Георгу конструкция кажется хлипкой, Франте тоже. Но главный инженер мемориала уверен в ее устойчивости. Открытие выдержит.

— Мы делаем это не ради открытия! — кричу я вслед инженеру.

— Мама, оставь его, это бесполезно.

Ночью, при свете фар, Георг и Франта укрепляли конструкцию — вбивали отбойным молотком сваи. Свет, собранный в пучки, как на терезинских гравюрах Бедржиха Фритты. Время вспять.

Появился однорукий сторож с овчаркой на поводке. Прекратить шум, иначе он спустит на нас собаку.

— Выключи фары, не то шины проколю!

Он долго ругал евреев (это касалось нас с Маней) и поганых фрицев (это касалось Георга).

Мы ушли в помещение. Занялись оборудованием чертежного зала. Утром, часов в пять, до прихода инженера, Франта с Георгом закончат дело.

Этот объект на площади дался нелегко, но вышел в конце концов потрясающе. На скамейке перед фотографией семьи сидели родственники Кина, прибывшие на открытие.

Вскоре после нашего отъезда из Терезина я получила письмо от Франты. Площадь четвертого двора пуста. Они все снесли. Кто они? Франта точно не знает, по слухам, оформитель со сторожем.

Я написала начальству и получила ответ. Это случилось из-за непогоды. Сдуло ветром. Чушь, такую конструкцию никакой ветер не сдует. Разве что цунами.

Осенью я была в Терезине, и мои местные агенты рассказали, что сторож разрубил Кина топором, а оформитель ползал и собирал осколки от зеркала.

О, зеркало мое, твоя поверхность рисует мир, подсвеченный мечтой, жизнь, пьяную от красоты и смерти, тот самый мир на этой жесткой тверди, который канул для меня в ничто.

Это строфа из стихотворения, которое Кин посвятил Хельге, своей терезинской возлюбленной, той, что положила его в чемодан с рисунками, который ее мама хранила до конца войны в инфекционном отделении — там содержались тифозные больные и туда боялись заглядывать эсэсовцы. Мама Хельги умерла от тифа, а сестра ее выжила, и Хельга вместе с ней и чемоданом вернулась в Брно. Хельга вышла замуж за человека по фамилии Кинг и как Хельга Кинг прожила долгие лета. Чемодан Кина остался у ее тети в Брно, и та по просьбе члена еврейской общины Брно передала его в Терезин на выставку, а сама уехала в Ливию. Дочка Хельги Кинг, которой мать отравила все детство рассказами о концлагере, не желает заниматься наследием маминого тамошнего любовника и поручила это дело ее душеприказчику…

Дальнейшая история известна. Рисунки вернулись в Магдебургские казармы и находятся в хранилище на третьем этаже под огромным засовом, рядом с которым на стене горит красным огоньком коробка сигнализации. А наискосок находится знаменитый чердак, где проходили репетиции терезинских хоров, которые постоянно посещал Кин с альбомом для набросков — он в том самом чемодане.

Как все это понимать?

В. П. Эфроимсон считал мистические истолкования результатом лености ума под кодовым названием «Экономь думать!». После многих лет, проведенных в тюрьмах и лагерях, он верил в то, что нравственность обусловлена генетически. Не верил, нет, — он это научно доказывал. Стало быть, следует поднапрячь мозги и найти объяснение этой дурной круговерти.

А если посмотреть иначе? Книга на трех языках вышла, выставка получилась, родственники Кина были растроганы до слез; Ира приехала, дала интервью телевидению; Марушка и Терезка сорвали аплодисменты у публики, услышав благодарность в свое имя, они зарделись и сделали книксен.

Доволен ли сам Кин? На выставках Фридл у меня было ощущение, что она довольна. Мне кажется, Кин ждал, что мы высвободим чемодан из плена. Так что предстоит следующий раунд.

Бесконечная история.

«Не все задания меня одинаково вдохновляли, но это нормально: у каждого человека свои предпочтения, и было бы странно, если бы все принималось с одинаковым энтузиазмом. Мне очень понравилась методика обучения: отсутствие лекторской составляющей, обучение через собственные открытия, случающиеся в каждом задании.

Мне кажется, это самый правильный метод: дать ученику самостоятельно до всего дойти. Очень разнообразные и грамотно построенные занятия с привлечением примеров, с целью показать, как можно, как делали другие, а не как надо. Понравилось большое количество белых пятен во многих заданиях, отсутствие конкретики (посмотрите на это и сделайте свое) — отсюда великое множество интерпретаций, разные работы; в таких заданиях можно прочесть все и вложить все, каждый что-то свое, что сводит к минимуму неприятие материала, нежелание к нему приступать.

Именно такие задания в наибольшей степени стимулируют мыслительный процесс, развивают фантазию, но в то же время это не совсем рисунок на свободную тему, который многих пугает, — в них есть зацепка, ставится какая-то задача, есть от чего оттолкнуться.

Замечательно, что такие задания перемежались с заданиями, требующими меньшего вложения фантазии, в которых упор делался на отработку техники, — я говорю о копировании. Всегда можно было выбрать, к чему ты в данный момент готов: думать, сочинять или скрупулезно перерисовывать. Но даже такое, казалось бы, рутинное занятие, как копирование, нельзя было назвать нетворческим. Благодаря смене материалов, техник (перевод темперы в уголь, рельефа в круглую скульптуру) копирование превратилось в творческий процесс, требующий не только хорошего глазомера и твердой руки, но и решения многих других задач. Это усложняло процесс и делало его более интересным.

…Очень гармоничное сочетание трех важных составляющих — заданий, репродукций, текстов.

Мне понравилось, что уроки разбиты по темам, в каждой абсолютно новая задача плюс отсылка к уже пройденному. Отсутствие однообразия и желание охватить в короткий срок, пусть в гомеопатических дозах, как можно больше. Как у Маяковского — «Сидел «на голове» год» — я бы не выдержала, мне нужна смена картинок и возвращение к каждой из них позже, уже на новый круг.

И еще один важный момент, который, к сожалению, обычно не продуман в школе: одновременная обозримость и безразмерность заданий. Каждый урок можно сделать за несколько дней, а можно продолжать делать много лет. Ориентация как на слабого, так и на сильного ученика (или занятого и менее занятого, более энергичного): первые могут при желании со всем справиться, а вторые, выполнив задание, не будут сидеть сложа руки и дожидаться следующего урока, ведь задание безразмерное. Но даже если кто-то все равно не успел — пальчиком не погрозят, и это правильно. Каждый берет столько, сколько может. Я не сторонник давления в педагогике и в человеческих отношениях вообще, поэтому его отсутствие здесь мне понравилось. Недаром в ваших книгах так часто фигурирует слово «свобода».

Мое главное ощущение после семинара — переполненность. <…> Интересно взглянуть на свои будущие, уже самостоятельные шаги».

Гостиница «Палладио». Четвертый июль я провожу здесь. Последние два года вместе с Маней.

Поздний вечер. Толстяк в майке поливает цветы на балконе, дама с яркими рыжими волосами курит, опершись локтями на балконную загородку.

Завтра утром мне предстоит знакомство с двадцатью пятью студентами, а через четыре дня мы расстанемся с ощущением, что знали друг друга всю жизнь. Если все хорошо сложится. Это «если» тревожит.

Маня уперлась взглядом в рыжую даму, рисует сосредоточенно, а я не могу собраться с мыслями. Прежде миланские семинары имели свободные названия — «Все может быть всем», «Метаморфозы», «Суть вещи», а этот называется «От Баухауза до Терезина» и включает в себя лекцию и анализ детских рисунков.

— Как ты думаешь, из чего можно построить Миланский собор?

— Из коробок, полых трубок и газет, — отвечает Маня, нисколько не удивляясь вопросу. — Ты хочешь с этого начать?

— Нет, это для финала.

— Тогда понятно, зачем вести группу в Музей современного искусства.

— Зачем?

— Чтобы рисовать Миланский собор, находясь внутри суперсовременной постройки. С верхнего этажа. Вот это контраст!

— Или из кафе. Там есть выход на открытую площадку… Меня в этом музее поразила одна вещь.

— Магните пылью?

— Нет. Нависающая над головой бетонная плита с процарапанными разноцветными линиями.

— Не заметила.

— Там показывают документальный фильм о том, как происходил монтаж, как поднимали вверх квадратную глыбищу, как замуровывали ее в нишу над лифтом…

— А где был этот фильм, на потолке? Я его не заметила. Изъян дизайнерской концепции! Так чем же тебя потряс потолок?

— Он прибивает. За окном, совсем рядом, шпили собора тянутся к небу, а тут на тебя давит сверху плита. Там все воздушное — здесь приземленное. Потолок идет на свидание с полом.

— Эдит бы точно взбесилась! А вообще-то это круто — строить собор. Интересно, заметят итальянцы твой потолок? Может, ты придаешь особое значение таким вещам, потому что выросла в Советском Союзе?

— Каким таким?

— Идеологии искусства. С другой стороны, для Эдит это тоже всегда было важно. Я с детства слышала эти ваши разговоры.

— Мань, неужели это не очевидно? Серый параллелепипед, кругом лифты, холодный серый цвет — такое ощущение, что гуляешь в компьютере по виртуальной выставке. Я не говорю об экспонатах, только о здании. И рядом в окне — собор, человеческое создание с воздетыми ввысь руками-грифами. Разве это не бросается в глаза?

С рыжей дамы Маня переключилась на меня. Замолкнуть, не шевелиться. Думать молча. Не морочить ребенку голову досужими рассуждениями.

Цоканье каблучков. Я выхожу из номера. Клаудия. Светлые волосы вдоль лица, тоненькие прямоугольные очочки, улыбка, открывающая десны, на длинной шее очередное украшение, подобранное к платью с оборочками.

— Ты готова? — спрашивает она меня.

— К чему?

— Пить «Маргариту». Я положу вещи — и идем. Маня здесь?

— Да. В соседнем номере.

— Тогда через пять минут встречаемся внизу.

Что-то должно произойти. Иначе нет начала. В прошлом году я лихорадочно искала начало — выручила дыня, которую принесли в подарок.

Что это? Шар. Солнце. Луна.

Круги рукой, круги всем телом, круги углем на бумаге, с закрытыми глазами, следим за дыханием…

А если образовать эту форму цветом, вылепить ее краской?

Потом разрезать дыню и съесть (у кого нет аллергии).

И снова нарисовать.

От дыни за два дня мы дошли до цирка, кабаре и симфонического оркестра в лесу.

Куда приведет нас танец живота?

Маня одета в шаровары, на бедрах — пояс с золотистыми бубенчиками. Включаем музыку. Итальянки сидят на полу и, задрав головы, следят за Маниными движениями. Она танцует в центре зала. Постепенно все начинают поводить плечами, раскачиваться в ритме. Музыка набирает силу, тело вибрирует, живот дрожит, бубенчики звенят.

Тут уже все есть. Траектория движения, линия, точка центральная и осевые, отсюда можно двигаться куда угодно. В данном случае — в фиолетовую комнату, где на стенах нас ждут развешанные в горизонтальном положении листы бумаги.

Краски взяли, музыку включили.

Никто не спрашивает, что рисовать.

Музыка заводит, многие рисуют, танцуя. Итальянки экспрессивные, их расталкивать не надо. Танцовщица была одета в нежные тона. И хоть она служила не натурой, а музой-вдохновительницей, цветовая гамма на всех рисунках была теплой. И про золотистые бубенчики тоже никто не забыл. Некоторые повернули листы на девяносто градусов — им нужна была вертикаль, но и на этих рисунках композиция развивалась от центра, коим и был пупок. Пуп земли! Лишь у одной женщины, рисующей черным и красным, линии шли по кругу, свивались в жгуты.

Вот что она сказала о себе в последний день занятий:

— У меня была довольно заурядная жизнь. Семья, дети, работа. А мне все хотелось чего-то такого. Работать в театре, например… И только когда мне поставили страшный диагноз, я поняла, что жизнь коротка и надо делать, что хочется. Я пошла учиться искусству, попала в этот лицей…

От живописи — клепке. Слепить то, что нарисовали.

От скульптуры — к танцам. Танцуем и рисуем углем на большой бумаге в другом классе.

— А вы будете объяснять?

— Если что-то непонятно — обязательно. Как только возникнет вопрос.

— Есть вопрос. У девушки страх чистого листа. Как с ним справляться?

Попробуем.

Возвращаемся в фиолетовую комнату.

Берем бумагу и краски.

Задание: нарисуйте фон. Когда он будет готов, положите лист посреди комнаты. Это будет наш базар. Бесплатный. Выбирай на вкус. Выбрали — нарисуйте на нем свою картину.

Это задание можно было дать иначе: нарисуй фон — передай соседу. Но мне хотелось проследить не только за тем, как кто подошел к задаче, но и за тем, что выбрал на базаре.

Девушка, которая говорила, что боится пустого листа, вылила на блюдце яркие краски, рисует ими загогулины, круги, треугольники.

— Это фон?

— Да.

Она не думает о том, кто «купит» ее фон. Кому-то ведь он обязательно достанется. При этом с базара она унесла однотонный фиолетовый. И на нем нарисовала золотое дерево сбоку, объемные золотые звезды, а в центре приклеила черную руку с растопыренными пальцами.

— Легче работать не на пустом листе?

— Да! Мне стало так хорошо… Захотелось делать всякие глупости… Экспериментировать. Не думать, красиво это или нет. Хотелось бы еще один фон попробовать.

— Нарисуй.

— Сама для себя? Нет, это будет не то.

— А ты попробуй.

— Те, кто закончил, отнесите, пожалуйста, «Танец живота» и скульптуры в соседнюю комнату. Рисунки сгруппируйте на большой стене, где экран, скульптуры поставьте на столы. В этой комнате пусть останутся только картины с фоном.

Выставочная суета. Кто-то несет козлы, взгромождает на них доски, расставляет скульптуры, кто-то налепляет кружочки скотча на обратную сторону картин, кто-то подает их Мане, которая стоит на лестнице, на самом верху.

— Верхний ряд укомплектован.

— Давайте дальше!

Около меня останавливается высокая женщина. Знакомое лицо…

— Кьяра! Ты была в прошлом году… Дрессировщицей в цирке.

— Да. В итальянско-русской группе. А теперь я студентка.

Тихая Кьяра выбрала себе тогда роль дрессировщицы. С кнутом, в красных шароварах, которые она быстренько сшила (в лицее есть все — и ткани, и швейная машина), она оседлала «коня» — солидную даму, здешнюю профессоршу по живописи, и та послушно скакала по кругу на четвереньках. Думаю, при всем демократизме лицея, никто из студенток на это бы не решился. Эльвира, директор лицея, хохотала в голос.

— Спасибо вам, — сказала Кьяра, — тот семинар многое изменил во мне. Я долго думала и в конце концов записалась на полный курс.

В лицее учатся студенты из разных областей Италии, на этом курсе есть и молодой человек, но он появится завтра. Студенты приезжают в Милан раз в месяц на одну неделю. Это частный и довольно дорогой лицей, где серьезно изучают психологию, педагогику, медицину, историю искусства и прочее. Полный курс — четыре года. При этом в Италии не признается диплом искусствотерапевта, нет такой профессии.

Действительно, непросто определить квалификацию людей, которые способны, по словам Эдит Крамер, «вызвать в людях желание творить. Они посвящают нехудожников в искусство. Оно помогает принимать жизнь такой, какой она есть, и при этом не терять себя».

Понятно, почему я здесь.

Непонятно, что делать с девушкой и ее боязнью пустого листа.

Она отзывает меня в сторону. Показывает рисунок — на нем веселый клоун с красной бабочкой.

— Она стала делать фон, но он ее раздражал, — объясняет мне Клаудия. — Тогда она взяла чистый лист и нарисовала на нем пастелью вот это.

— Мне было легче с чужим фоном. Этот рисунок мне совсем не нравится.

Девушка углублена в свою проблему.

— Нарисовать тебе фон?

— Да.

— Пошли.

Беру первую попавшуюся краску и широкую кисть, закрашиваю бумагу, оставляю девушку перед красным листом (зачем я устроила ей это пекло?!), возвращаюсь на выставку.

Танцы живота сгруппированы в панно, под скульптурами постелена цветная бумага. Девушки фотографируют панно и скульптуры.

Акт творения. Два часа тому назад ничего этого не было. Как это возникло? Что произошло? Можно ли узнать рисунок по скульптуре и наоборот?

Я засыпаю всех вопросами и отправляюсь в фиолетовую комнату. Что там с красным фоном?

Ни девушки, ни фона.

Она курит во дворе. Пытаюсь заговорить с ней по-английски — не понимает. Но улыбается — silenzio, мол, спокойно.

В одной коробке — ракушки в виде спиралей с хайфского пляжа, в другой — разноцветные крышки от пластмассовых бутылок, местные. Посредине — стопка черной бумаги.

Расчертим лист на шестнадцать квадратов, возьмем шестнадцать предметов — сколько-то ракушек, сколько-то пробок. Разложим их так, чтобы получилась гармоничная картина.

Включаю музыку — джазовую импровизацию для фортепиано. Начинается колдовство, игра в бисер. Так положить, сяк положить. Крышку вверх дном, ракушку углом вниз… Ряд такой, ряд сякой. Одна ракушка, одна крышка… Как остановиться? Хорошо вышло или поменять местами ракушки?

Советую пройтись по залу, посмотреть, что у кого выходит. Посмотрели, вернулись на свои места, опять все меняют.

— Стало лучше?

— Непонятно.

— Кому нравится то, что вышло?

Пока что одной только женщине с черно-красным танцем.

Тогда пусть она расскажет, как получилось, что ей нравится ее работа.

Оказывается, у нее тут целая история взаимоотношений. В центре — родители, пробка-мама и ракушка-папа, от них по диагоналям расходятся линии — ракушечные и пробочные.

— Но вы не задавали сюжет…

— Не задавала. Он появился. Была потребность от чего-то оттолкнуться. Тут надо держаться какой-то системы. Как в составлении узора. Или расставлять по кругу, или по осям, или по рядам.

Сфотографировали.

— Теперь переверните лист и сделайте свободную композицию.

— Из шестнадцати предметов?

— Я этого не сказала.

Все бросились к ящикам и, как маленькие дети, понабрали ракушек и пробок.

Композиции вышли интересными, но очень перегруженными.

— Сфотографируйте, кто хочет.

Девушки учатся, ведут дневник занятий. Кроме того, преподаватель лицея, отвечающий за мультимедиа, все снимает на камеру — и общие планы, и отдельные работы. И все же каждой студентке хочется иметь свой визуальный ряд.

— Оставьте на листе десять вещей.

Жаль разрушать работу, но ничего не поделаешь.

— Теперь оставьте пять.

Потом три. И в конце концов — одну.

Это оказалось самым трудным заданием.

Как расположить? Вверху, внизу, влево, вправо, в центре?

Луна, одинокий человек стоит, лодка, метеорит, шапка…

— Все определились? Возьмите ножницы, цветную бумагу и клей и обустройте пространство вокруг главного героя.

Моя девушка вырезает из журнала цветные полоски.

— Опять стало легко, эта ракушка на листе — как спасательный круг.

— Она так и сказала — «спасательный круг»? — спрашиваю я Клаудию на всякий случай.

Скорее всего, у бедняжки несчастная любовь. Или разошлась с кем-то, кто ей дорог. Про худшее думать не хочется.

В перерыве она подловила нас с Клаудией. Извинилась, что постоянно обращает на себя мое внимание. У нее умирает мать. И ей страшно. Ее все поддерживают, но стоит ей остаться одной… Клаудия осталась ее утешать. Она умеет находить слова.

Мальчик рисует машину и рассказывает:

— Это джип, он маленький снаружи, но внутри большой.

— Такого не бывает! — кричат хором дети.

— Ну и что, — отвечает мальчик, — зато так можно нарисовать.

Вечером заглянула на форум. Давным-давно (на самом деле несколько месяцев тому назад) я по просьбе родителей дала маленьким детям задание. С той поры поток «перлов» не прекращается. Дети ждут похвал.

Задание выглядело так:

«Давайте внимательно посмотрим на маму.

Что она сейчас делает?

Нарисуй, пожалуйста, что она сейчас делает.

Может, просто смотрит на тебя?

Ест мороженое?

Читает книгу?

Моет посуду?

Рисует?

Подлови ее за разными делами и нарисуй. Может быть, у тебя получится целая книжка про маму, а может быть, только один рисунок. Но что-то получится.

Пусть мама это сфотографирует и покажет.

Так мы познакомимся со всеми мамами, узнаем, что они любят, а чего не любят.

У мам есть свои повадки. Ведь они все разные, и выглядят по-разному, и одеваются в разные одежды.

Иногда им некогда сходить в магазин и купить себе новую одежду.

Нарисуй маме новую одежду. Пусть примерит.

Отведи маму, куда хочешь: в музей, в лес, в магазин.

Дай ей задание.

В музее — выбрать самую красивую картину и остановиться около нее. Нарисуй, у какой картины она остановилась.

В лесу нарисуй, у какого дерева она остановилась.

В магазине нарисуй, у какой вещи она остановилась.

Там мы еще кое-что узнаем о маме.

Когда же тебе надоест рисовать маму, слепи из пластилина стул и посади на него кого хочешь!»

Казалось бы, зачем давать детям такое задание? Они и так рисуют мам. Однако то, что я велела им следить за мамой, отправлять ее в магазин за одеждой и так далее, превратило задание в увлекательную игру. Отвести маму в лес, магазин или на выставку — это задание явно повысило статус самостоятельности и обратило внимание на многие детали, которых они не замечали раньше.

«мама-пиратка со всей семьей

потому и злая, что пиратка!

справа папа с перьями в шляпе

в середине Макс

он вооружен больше всех

у него даже в сапоге кинжал!

Соня безоружная

маленькая еще!»

Отвечаю Максу:

«Макс, у тебя дома, похоже, происходят военные баталии. Одна сестренка в стороне, поскольку маленькая. Стол и стул вполне миролюбивые, как мне кажется. А человек готов драться. Или он просто так себе меч держит, для защиты? Если ты позовешь меня в гости, я тоже прихвачу меч, на всякий пожарный».

А какой у нее меч? А из чего? А как она его повезет? А в трамвай ее пустят? — донимает Макс маму.

Надо выручать!

«Дорогой Макс, не беспокойся. Оружие я каждому встречному не показываю. А если и покажу, никто не увидит. Потому что оно у меня волшебное».

— Выключай компьютер и пошли, — велит Маня.

Напротив «Палладио» растут какие-то диковинные деревья, они цветут в начале июля, пышная зеленая крона обсыпана мелкими беленькими звездочками, на асфальте — звездный ковер из опавших цветочков. Мы идем к каналу по прямой, никуда не сворачивая. Вчера петляли, и нас занесло к зданию морга. Нет уж!

— Когда умрешь, начнутся сны в обратную сторону? — спросил один мальчик у мамы.

— Новости форума? — Маня подтрунивает над моей приверженностью к одной и той же информационной программе: дети, родители, искусство. — Кстати, я много думала о снах в первом классе. Воображала себя гуляющей в чужих снах. Наверное, поэтому я вместо школы ходила в соседнюю высотку, поднималась на шестнадцатый этаж, смотрела из окна в открытое небо — что-то вообще нереальное, почти что космос, — усаживалась на взлетной площадке (подоконник с батареей) и читала сказки братьев Гримм.

— Пока тебя не накрыла моя знакомая, которая жила в этом доме. Хорошо, что она по ошибке нажала на шестнадцатый этаж.

— А зато ты в детстве была паинькой и любила книжки про людей, которые стремятся к недостижимой цели и добиваются ее на последней странице.

— Откуда ты знаешь?

— Ты сама мне рассказывала.

— У меня приземленные мечты.

— Как у Эдит. Ее вдохновляет лишь одна реальность. Она не может представить машину времени, не может представить, как, не покидая своего места, быть одновременно где-то еще, как посещать чужие сны и наводить там порядок. Люди реальности боятся смерти. Вот ты и боишься!

Мне кажется, что Маня старше меня. У нее какой-то иной опыт, недоступный моему сознанию. И это моя дочь. Что тогда говорить о тех, кого я пытаюсь не только понять, но и направить?

— После твоей вечерней лекции девушки не будут спать всю ночь, — говорит Маня. — Они так впечатлились… Та, с фоном, ушла заплаканная. Что с ней происходит?

Я объяснила.

— Тогда точно стоило затевать терезинскую тему.

Алло, алло, жизнь продолжается!

В ночи арка Гарибальди выглядит как ворота к звездам, днем на фоне светлого неба она кажется тяжеловесной. Мы проходим под ней, но не взлетаем к звездам, а спускаемся к каналу, минуем неподвижный корабль-ресторан, стоящий в мутно-зеленой воде, ищем, где бы приземлиться, выпить воды или сока.

Прошли почти до конца туристического маршрута. Забрались в катер-кафе. Заказали газированную воду. Катер чуть покачивается, ни души вокруг, даже официантка, поставив перед нами бутылку и стаканы, сошла на берег поболтать с молодыми людьми.

— Если бы в твои годы кто-нибудь мне сказал, что я буду сидеть в Милане, на канале, спроектированном по плану Леонардо, и напротив будет сидеть моя взрослая дочь…

— По-моему, тебе надо завести файл под названием «Хроника чудес» и все туда записывать. И тогда ты увидишь, что твоя жизнь — одно сплошное чудо.

— А ты завела?

— Нет. Я не хроникер. Мне все равно, было что-то на самом деле или это все выдумка. А тебе важны факты.

Мы разошлись по комнатам. Разговор с Маней не выходил из головы. Открыла файл с ее детскими сказками. Нашла вот такое:

«Маня Макарова, 7 лет и 5 месяцев. 29 января 1988 года.

Людская жизнь. Серия 1-я

Рассказ

Хозяин был очень злой и обжора, его жена была точно такая же. И однажды в ясный день он поругал свои руки: «Ну вы, руки, руки, руки, вы почему сделали ошибку, я ведь важный граф, пишу письмо королю, а вы сделали ошибку, я вам сейчас дам!» Руки сказали: «Ах ты, противный, хозяин!», и руки от него стали бежать, а хозяин по привычке выставил вперед пустые места, которые остались от рук, и кричит: «Держи, держи, хватай!» Но руки бежали все сильней и сильней. Ноги его ужасно устали, и им ужасно надоело бегать вместе со своим хозяином по разным улицам и переулкам. И ноги тоже вырвались из-под хозяина, но это еще не конец. Хозяин выхватил в начале своего путешествия маленький сучок и стал скакать на нем. По привычке, хотя он был без рук и без ног, он прикрепил этот самый сучок себе на пузо еще в начале пути. Хозяин ужасно раскрыл рот, и он мешал носу дышать. Тогда нос и говорит ему: «Держись, я у тебя выскочу в подходящий момент». И когда этот хозяин остановился, уже не надеясь ни на сучок, ни на что, у него соскочил нос и побежал на ножках по дорожке, а рот кричал: «Ноги, подхватите руки, а то они не привыкли быстро бегать!» И руки подпрыгнули прямо на ноги и, крепко держась за ноги, стали скакать вместе с ними. А оставшееся туловище говорит: «Что-то мне надоело, все бегут-бегут, а я не могу», — и вырвалось из-под хозяина. На хозяине осталась шея, глаза, голова кроме носа, губы и зубы, и веснушки тоже отдельно. И веснушки изо всех сил пустились в пляс: «Тра-та-та, тра-та-та, не догонит он нас никогда, ни за что, никогда не воротимся сюда!» А голова сказала: «Вот противный рот, не пускает меня», а губы сказали то же про этот рот, подтвердили, потому что он обжора. И они закричали веснушкам: «Ну, веснушечки, помогите нам, вы же еще пока близко к нам!» И две веснушки подбежали к голове и ко рту и стали отдирать губы и голову ото рта. И отдернули! И губы с головой пустились на такой бег, что даже догнали остальных, даже догнали носа, который был гораздо раньше их, и прибежали на улицу Московскую, и там увидели девочку и спрятались к ней в карман фартука. Девочка испугалась, что там кто-то спрятался, и бегом, даже быстрее, чем ноги богача. А богач тем временем на своем сучке так и скакает, так и скакает, и жена вместе с ним на своем муже. Я вам забыла сказать, что с женой случилось то же самое, что с богачом, у нее отвалились всевозможные части туловища. Вот до чего доводит жадность, злость и обжорство!»

Я взяла с собой в Милан пачку цветных фотографий. Им уже больше двадцати лет. Фотографическая бумага ломкая, где-то уже нет угла, где-то образовался шрам от сгиба, но работать с ними можно. Рисунки снимались на черном фоне, и на фотографиях получились черные рамки. Я забыла об этом предупредить, и некоторые студенты восприняли эту рамку как часть рисунка.

Рисунки, разложенные по темам (транспорт, цветы, сказки, внутренний вид комнаты, рай, копии Вермеера, дороги, пейзажи и т. д.) и по отдельным детям, терпеливо ждали, пока мы «проснемся».

День начался с дыхательных упражнений. Маня уложила нас на пол и давала нам инструкции, Клаудия переводила. Глаза открывать не хотелось, вставать не хотелось. Однако скоро она нас пробудила. Включила восточную музыку, и мы, как джинны, по-выползли из своих бутылок.

У нас появился мужчина. Лука, студент академии художеств. Он извинился за то, что не смог присутствовать в первый день и не слышал лекции.

Лука выбрал рисунок Иво Каца с танками и самолетами. Он его не перерисовывал, а видоизменял. И так поступили многие.

Детские рисунки из концлагеря обладают особой силой воздействия: пробуждают экзистенциальные мысли — о справедливости, Боге, добре и зле…

Вникая в конкретную работу, ты пытаешься понять замысел автора, о чем он думал, как он видел мир. А на оборотной стороне фотографии читаешь его имя и даты — рождения, прибытия в Терезин и депортации в Освенцим.

«Когда просто пытаешься повторить рисунок ребенка, начинаешь многое понимать: почему он разместил фигуры так, а не эдак, почему они такого, казалось бы несоразмерного вида, понимаешь, где реальность, а где начинается вымысел или то, что сидит внутри ребенка и показывается нам вот так, не словами, а образами, красками… Начинаешь лучше понимать своего ребенка, но многое о нем ты, конечно, знаешь не только из рисунков.

А вот наше задание… Копия детского рисунка.

Ребенка из Терезина.

Погибшего…

Постороннего, абсолютно незнакомого тебе человечка, и в его рисунке вдруг открывается целый мир — или бездна.

Лена, вы очень правильно сделали, дав нам такое задание. Не скрою, это было очень тяжело. Напишу, как лично я подошла к этой работе. Мне понравился коллаж — ваза, вернее кофейник с цветами на фоне кусочков цветной бумаги.

Рассматривала работу, и постепенно приходили мысли, как можно ее сделать.

Коллаж, но не из цветной бумаги — из обрывков газет, словно списки ушедших, а на их фоне — объемная ваза, в память о тех детях, о Фридл, о том времени.

И два цветка — живой, как продолжение жизни и выживших в это тяжкое время, и засохший, оставшийся за решеткой.

Одно дело — видеть километры кинохроники и кадры военных лет, фотографии из концлагеря, сопереживать этому и просто благодарить Бога, что тебе посчастливилось родиться в другое время. И совсем иное — погрузиться в мир ребенка оттуда, из концлагеря, и смотреть на мир его глазами.

И оказалось, что дети видят мир далеко не в черно-белых тонах, на их рисунках летают бабочки, растут цветы и деревья, сценки из обычной домашней жизни — воспоминания и мечты…

Допустим, в ребенке, в каждом человеке от рождения заложен оптимизм и вера в Чудо, и нет еще осознания той чудовищности положения, в котором он оказался, и все-таки… сталкиваясь с такой реальностью, жить в ней — и не сломиться…

Преклоняюсь перед Фридл, этой мужественной женщиной (она-то уж, в отличие от детей, прекрасно понимала и видела, что происходит вокруг), подарившей детям их радости, продлившей им детство.

И глядя на все это отсюда, из нашего благополучного времени, становится стыдно за свой временами накатывающий пессимизм, за то, что откладываешь многое на завтра, прикрываясь усталостью или важными (?) делами… На все теперь смотришь под другим углом зрения.

Почему рисунки семинаристов вышли намного ярче оригиналов? На мой взгляд (делая также скидку на время, краски и сохранность рисунков), это происходит оттого, что мы сейчас живем в совершенно ином мире. Наши рисунки не только ярче, но и больше по размеру, у некоторых часть работы выходит за рамку картины (вулкан, например, или добавочное яркое солнце).

Есть такие работы, где детский рисунок в центре большого листа, а дальше, расширяясь, создается новый мир, яркими цветными красками, или порхают объемные бабочки над рисунком.

Мне кажется, с нами происходило то, чего и хотела добиться Фридл, работая с детьми, — не замыкаться в своем унылом существовании, строить новые миры — воображаемые, как у детей, или реальные, как у нас.

Слава Богу, у нас есть такая возможность!»

«День второй и невероятно сложный для меня. Он оказался настолько откровенно обнаженным, я «обрушилась», ухнула под корку, душу вытащила и выжала, плакала-плакала, не могла выйти из состояния «льются слезы», и это была не истерика (совершенно точно), это было очищение.

Лена закончила первый день тренинга вводной лекцией «От Баухауза до Терезина».

Опять же мне никто не растолковывал — не разжевывал — не начитывал теорию про Баухауз, мне показали несколько слайдов (действительно несколько) и произнесли несколько слов о том, кто такая Фридл Дикер-Брандейс, и следующее — Терезин, в контексте Освенцима; я поняла, что это что-то жутко страшное.

По отношению ко всем именам собственным прозвучал вопрос Елены: вы знаете? Было неловко ответить — нет. Я промолчала. Кто-то сказал: конечно! А я ничего не знала…

Ничего.

И что темой второго дня будет Фридл, Терезин — тоже не знала…

Может, и не надо было готовиться. Это сейчас я читаю статьи, книги, это сейчас мне открываются папки, картинки, фотографии. А в тот день просто начинался семинар.

Начинался с очередной задачи: почувствовать рисунок, выбрать «свой» и слушать дальше…

Из книги «Университет над бездной»:

«Историей концлагеря Терезин мы занимались с 1988 года. Тогда еще были живы многие свидетели, в архивах вместо компьютеров стояли каталожные ящики с карточками, написанными вручную. Архивы были живыми, можно было держать в руках оригиналы, это вызывало особое чувство. В те годы история Терезина мало кого занимала, посему архивные и музейные работники с радостью делились информацией. Многих свидетелей мы отыскали по телефонным книгам. Те, с кем мы встречались, снабжали нас новыми адресами. Так собирался наш домашний терезинский архив. Пятнадцать лет ушло на поиски работ Фридл Дикер-Брандейс, четыре года — на историю кабаретиста Карела Швенка, десять лет — на терезинские лекции, двенадцать лет — на сбор информации о детях, которые рисовали и писали дневники и журналы. Поскольку поиски шли по всем направлениям сразу, то мы уложились в какие-нибудь девятнадцать лет».

Девятнадцать лет!

«Фридл Дикер-Брандейс была художницей. В концлагере Терезин стала учителем рисования. В каталоге «Рисунки детей концлагеря Терезин» сказано, что Фридл «создала педагогическую систему душевной реабилитации детей посредством рисования». С уцелевшими в Терезине детьми в сорок четвертом году Фридл была депортирована в Освенцим. То, что она вложила в детей, погибло вместе с ними в душегубке».

«Фридл сопровождала меня во всех путешествиях. Водила «кривыми путями по прямым улицам» гарнизонного города, представляла мне своих учеников, друзей и знакомых. Я все за ней записывала. Возвращаясь в настоящее пространство и реальное время, я разыскивала чудом уцелевших и, оснащенная полученными от них сведениями, снова отправлялась в терезинскую крепость.

Подобно эмбриону, претерпевающему до появления на свет множество метаморфоз, моя душа, внезапно оказавшись во чреве страшной трагедии, прошла через множество превращений, пока не выбралась, преображенная опытом странствий, в «мир всемогущей свободы», по определению Фридл».

(Из книги Елены Макаровой «Фридл Дикер-Брандейс»)

Рисунки, которые лежали перед нами, и были рисунками детей из концлагеря Терезин. Я о-о-о-очень долго ходила вокруг, курила во дворике, тянула время. Лена еще произнесла фразу: «Вы нырнете в рисунок ребенка, продолжите его, измените, создадите свое…»

Мне понадобилось разложить их аккуратно на полу.

Посмотреть на них. На все оставшиеся — невыбранные.

И рука потянулась к листочку.

Выбрала.

И опять курить, ходить вокруг да около, смотреть на него и… смотреть.

Девочка, чей рисунок лежал передо мной, носила имя Эва. Эва Хеска.

Дома, после моих рассказов и просмотра фотографий, дочь сделала картину в память Эвы».

В прошлом году на онлайновом семинаре я дала такое задание:

«Возьмите рисунок ребенка. Можете взять рисунок своего или чужого ребенка, можете работать с тем, что я выбрала.

Попробуйте перерисовать один или два рисунка.

Мы еще такого не делали, но это стоящий метод понять мышление ребенка-художника.

Я перерисовала сотню рисунков терезинских детей, чтобы понять их. С чего они начинают, как движется рука и мысль — синхронно, скачкообразно, как создается композиция.

Попробуйте создать картину с элементами детского рисунка. Для этого я бы предложила акварель. Посматривайте на работы Клее».

Мы собрали галерею детских рисунков знаменитых художников, обсуждали вместе линии и композиции в работах наших детей. Особенно сложным оказалось копировать беспредметность, то есть малышовые каляки-маляки. Оказывается, «топография местности» у каждого малыша своя, те же загогулины, точки, линии и пропуски расположены иначе.

«Я с упоением перерисовывала детские рисунки своих детей, а потом рисовала свои. Это тема оказалась мне так близка, мой внутренний ребенок ликовал! Мне было очень жаль, когда появился второй урок. Я долго не могла к нему подступиться…»

Терезинские рисунки мы сгруппировали на стене в фиолетовой комнате. Лекций больше не будет, можно ее занять. Второе «панно» готово.

В перерыве мы разостлали на полу рулонную бумагу в четыре полосы. Беговые дорожки. Марафон.

Под веселую музыку мы носились друг за другом между белых дорог. Встряхнулись. Принялись за «контрасты». Это простенькое упражнение будоражит ум и руку. Большой — маленький, толстый — тонкий, светлый — темный — эти контрасты должны прочитываться с ходу, как на плакате. Десять минут — и на белой бумаге не осталось свободного места.

Перевернули листы — диктант. Любимое упражнение Эдит Крамер. Она рассказывала мне, как ей нравились диктанты Фридл. Невозможно было предугадать, какой предмет последует дальше, приходилось соединять на одном листе вещи совершенно неожиданные.

Итак: спичечный коробок, клубок ниток, прозрачная банка, лисий хвост.

Стремительные, точные рисунки. Итальянцы не могут рисовать плохо, они с детства поют.

Собрать нарисованные предметы в композицию.

Не спрашивают, как это сделать. Все спрашивают — они нет. Сочиняют картину, содержащую в себе все эти элементы. Потрясающие композиции! Надо будет их вырезать и сгруппировать в простенке между колоннами. Но не сейчас. Все так уютно сидят, так сосредоточенно работают. И место на бумаге еще есть.

Девушка, у которой умирает мама, забыла о страхе чистого листа. При упоминании имени Фридл она включается в дело с полуоборота.

— Мама, я заметила за тобой одну странность, — говорит мне Маня.

— Какую?

— Спичечный коробок вылетает из тебя первым. Я еще по Музею Израиля помню задание — спичечный коробок и тишина. Может, ты скрытый пироман?

В детстве я собирала этикетки, труднее всего отдирались этикетки со спичечных коробков. Они считались самой большой ценностью. Мне нравился запах серы, звук от чирканья спички о коричневую полоску на боку, нравилось задувать огонь. Мама прикуривала от зажженной спички и давала мне ее задуть. Меня завораживал дым, струящийся от папиросы.

Следующее задание. Мы с Маней расставляем на полу разные предметы — все, что попадается под руку. Сначала по одному.

— Попробуйте создать форму движением руки, ничего не закрашивать, никаких теней, одной линией. Если дыхание и движение руки будут синхронными, сама линия даст объем предмету.

Работа идет, мы с Маней приставляем к каждому имеющемуся предмету новый, к стеклу — камень, к картонной трубке — чью-то туфлю… Затем третий предмет.

«Натюрморты» готовы. Мы выносим прототипы за дверь и возвращаемся с глиной, стеками и досками.

— Лепить рельеф или круглую скульптуру?

— По желанию.

Маня тоже уселась лепить. Плоскость бильярдного стола с шаром, двое игроков по пояс.

— Четыре предмета, а заказано три, — говорю я Мане.

— Шар не считается, — говорит Маня, — его сейчас забьют.

После перерыва мы идем в кафе. В то самое кафе, где по утрам мы пьем кофе. Клаудия читает газету, Маня рисует, а я собираюсь с мыслями. Намоленное место.

Один ящик с художественными принадлежностями несет Маня, другой — Лука. При виде такого нашествия хозяин выносит столы и стулья. Тесно, но место есть для всех.

— Что рисовать?

— Все. Сначала то, что происходит внутри кафе, потом то, что вокруг.

Перед нами площадь, улица в перспективе, с трамваями, фронтальный вид — дома всяческих стилей и эпох.

Но в кафе так не посидишь, надо что-то заказывать. Столы обрастают бокалами, в них холодные коктейли разных цветов, мороженое с финтифлюшками, газировка с кубиками льда.

Лука макает кисточку в блюдце с кофе, рисует ею на четвертушке листа фасад дома напротив, трамвайную линию… Поразительно. От рисунка веет жарой.

Девушка, сидящая рядом с Лукой, пожаловалась мне на то, что не умеет передавать перспективу.

— А ты ее видишь? — спросила я.

— Конечно, улица вдалеке сужается.

— Ну и нарисуй.

— Хорошо, — сказала она кротко.

Через какое-то время я подошла к ней. Улица сужалась.

Я показала пальцем — мол, здорово. Она что-то хотела меня спросить, и я позвала Клаудию.

— Ей кажется, что проблема у нее чисто психологическая. Она паникерша: например, если у друга не отвечает телефон, перед глазами тотчас встает кадр крупным планом — он разбивается на мотоцикле. Может, ее пугает перспектива?

— Это можно проверить. При первой же панической атаке рисуй предметы в перспективе. Если отпустит — значит, между этими явлениями есть связь, нет — значит нет.

Мы вызываем к себе некоммерческий интерес. Прохожие останавливаются, смотрят на рисунки, хвалят и уходят. Подбегает девочка лет шести, она тоже хочет рисовать. Я уступаю ей место, а сама хожу (скорее протискиваюсь) между столиками, чтобы взглянуть, кто что делает.

Девочка готова, показывает всем рисунок: это мороженое, это сок, а это наша такса. Я и не заметила, что ее мама стоит поодаль с собакой на поводке. Она берет второй лист, но мама говорит «нет», и они уходят.

Появляется странная дама, явно не совсем в себе, смотрит изумленными глазами на происходящее. Я жестом предлагаю ей сесть. Она что-то говорит, размахивая руками.

— Она никогда не рисовала, стесняется. Но, по-моему, стоит попробовать, по-моему, ей очень хочется, — говорит Клаудия.

— Ты ей скажи, что никто из нас не умеет, мы просто так рисуем.

Уговорили. Она села напротив меня, взяла голубой фломастер, нарисовала вытянутое лицо в очках. Обрадовалась. Красным нарисовала гору. Обрадовалась. От очков — две полосы, соединяющиеся с линией горы. Огорчилась.

— Он плачет: там, за горой, живет его подруга.

Взяла желтый — нарисовала звездочку. Понравилось. Нарисовала много-много звезд.

— Всё?

— Не знаю.

Подумала.

— Я подарю этот рисунок своей подруге, напишу свое имя. Здесь.

Пишет.

Имя я не запомнила, но оно точно было не итальянским.

— А как зовут лучшую подругу?

Она смотрит на меня.

Клаудия называет мое имя.

— Это красным. Как сердце.

— Скажи ей, что она очень хорошо рисует и что я ей очень благодарна за подарок.

— Да, да, — кивает она. — Си, си.

Она провожала нас до лицея, что-то рассказывала.

— Понятно, что она не в себе, но она так счастлива, — сказала мне Клаудия.

До конца занятий оставался час. Но никому в голову не могло прийти, что после такого интенсивного дня последует еще одно задание — вылепить из глины кафе, желательно следуя рисунку.

— Они устали, — сказала Клаудия.

— Кто-то жаловался?

— Нет.

— Отдохнут за лепкой. Уйдут в себя. Соберутся.

Маня принесла глину, доски и инструменты.

— Включить музыку?

— Да.

— Какую?

— Твою, восточную.

Выбор есть. Собираясь в Милан, Маня переписала десять дисков.

Шесть часов вечера. Все лепят. Никому не хочется вставать с места, нарушать блаженное состояние внутреннего равновесия.

Женщина, которая рисовала танец живота черным и красным, вложила мне в руку белого ангелочка под стеклянным колпаком.

— Ты его встряхни, — шепнула мне Клаудия на ухо.

Я так и сделала. Вокруг ангела возникло сияние.

Рисунка плачущего человека в очках, который тоскует по своей подруге, живущей за горой, я в своем чемодане не обнаружила. Позвонила Мане.

— Побочный эффект семинара висит у меня на почетном месте, — сказала она. — Но если ты тоскуешь по подруге, я тебе ее верну.

— И еще у меня разбился колпачок над ангелом.

— Значит, по пути на Святую землю ангел подрос и не нуждается во встряхивании.

Когда-то с маленькими детьми мы слепили большой стол, а за ним — самих себя, как мы лепим, что мы лепим.

Не прошло и четверти века, и вот мы сидим в подвальном помещении старинного московского дома в самом центре города, где расположено арт-кафе, и лепим, что мы лепим.

Один из участников семинара двадцать пять лет тому назад лепил, как мы лепим, что мы лепим. Узнав у кого-то, что я приехала в Москву и собираюсь дать мастер-класс в кафе, он позвонил мне и сказал:

— Мы обязательно должны попасть. Моя жена беременна, уже целых три недели! Нас не записывают. Говорят, что нет мест.

Я перезвонила устроительнице и умолила ее.

Митю я помню с восьми месяцев. Его мама возила ко мне старшего сына, и маленький толстун молча сидел у нее на ручках, пока его брат занимался. Когда Мите исполнилось три года, старший пошел в первый класс, и Митя заступил на его место.

Теперь он актер, они с моим сыном Федей снимались в одном фильме.

С красавицей женой, тоже актрисой, они сели за столик, где расположились герои рассказа Чехова «Архиерей» — молодой человек с бородой и в рясе и его матушка в черном одеянии. За соседним столиком, спиной к ним, сидела жена раввина в парике и длинной юбке. Среди пятидесяти человек были и другие экзотические личности: церковные служки из Павлова Посада, занимающиеся ароматерапией (их я видела на предыдущем семинаре), американец из еврейской организации «Джойнт», член какой-то думской палаты, занимающийся социальной интеграцией детей-инвалидов. Половину столиков занимали московские онлайновые семинаристки. Многих я видела впервые.

Все были, но одного не было — пластилина. Он застрял в пробках. Запасливые семинаристки прихватили с собой пластилин, но на всех его бы не хватило. Устроительница праздника нервничала, звонила водителю.

— Сбегать в ближайший магазин?

— Не надо. Мы в кафе, здесь должны быть салфетки. Если можно попросить пару пачек…

— Белые и красные устроят?

— Конечно!

Как только салфеточные произведения заполнили весь зал (мы вешали их на леску, протянутую через зал в разных направлениях), приехал пластилин и иже с ним — бумага, газеты, картонные ящики, фломастеры, ножницы и скотч.

Мы, можно сказать, отлично закусили, предстояло главное блюдо. Мы лепим, что мы лепим… Стол, стулья и друг друга, крест-накрест. Поза, одежда, выражение лица…

Архиерей с матушкой хотели лепить друг друга, Митя поменялся с матушкой местами и теперь мог лепить свою любимую жену. Больше перестановок не было.

— У меня твоя нога отваливается…

— У тебя моя голова в плечи провалилась…

— Сними ботинки, их лепить трудно!

— Лепи, но не шевелись, мне нужная твоя застывшая поза…

Хихиканье и смех доносились из всех углов.

В кафе была длинная полукруглая стойка, куда постепенно перекочевывали готовые работы.

Меж тем в предбаннике приготовили шведский стол, пришла пора подкрепиться.

Второй частью нашей программы были монументальные произведения из газет и картонных ящиков. Каждый столик получил тему: «Человек и его окружение», «Дом чудес», «Почта России», «Мы едем, едем, едем», «Конный памятник», «Шедевр» и другие.

Эти красоты мы вынесли на сцену.

«Лепим, рисуем и танцуем с Леной Макаровой», — значилось в приглашении. Забыла сказать, что мы рисовали. Друг друга. Остались танцы. Я думала подбить Митю — пусть возьмет танцы в свои руки. Но, выйдя на сцену, он сказал:

— Я себя чувствую как первоклассник. Впал в детство. Могу стихи прочесть. Но если честно, хочу станцевать с Леной Макаровой.

И мы станцевали.

Из кафе открывается потрясающий вид на Миланский собор. Действительно, тут есть огромная площадка, с которой прекрасно видны и золотая статуя с жезлом наверху, и мельчайшие детали резьбы по камню. К знаменитой площади ведут все дороги города; одна из них, самая помпезная, — через пассаж во французском стиле. Пассаж, в свою очередь, выходит на четыре стороны. На пересечении четырех дорог — мозаичный круг, где фотографируются туристы. Но этого отсюда не видно.

Мои студенты отправились рисовать. Для задания по анализу пространства картины я предложила на выбор четырех художников — Кандинского, Модильяни, Моранди и Северини. Остальное — по желанию. Встречаемся через полтора часа в холле.

Вернулись довольные, с ворохом набросков. На площадку, увы, им выйти не разрешили — она еще не открыта. То есть как? Так. У хозяина кафе еще нет на нее разрешения. Не беда. Если выйти из музея, обойти его по кругу, можно вернуться сюда же, к широкой лестнице в два пролета, ведущей в кафе, но перегороженной у входа. Чтобы безбилетники не смогли проникнуть в музей с улицы. Потом можно снова вернуться в музей, если будут силы и желание.

Все расселись на ступеньках. Места хватило даже для акварельных красок и стаканчиков с водой.

Я взяла с собой книгу Корбюзье и попросила Клаудию перевести один пассаж.

«Когда путешествуют и изучают зримые объекты — архитектуру, живопись или скульптуру, то смотрят и зарисовывают для того, чтобы постичь видимые вещи, понять и запомнить их. Когда вещи проникли в ваше сознание в результате работы карандашом, они остаются в вас на всю жизнь, они написаны; они записаны.

Фотоаппарат — орудие лени, так как вы доверяете механическому прибору миссию видеть и фиксировать для себя.

Рисовать самому, следить за абрисом профиля, заполнять поверхности, узнавать объемы и т. д. — это прежде всего смотреть, быть способным наблюдать, даже открывать… В этот момент у вас появляется способность изобретать. Процесс изобретательства приводит к созиданию; все существо вовлечено в действие; это действие знаменует вершину. Другие оказались пассивными; вы же, вы видели!»

Корбюзье вдохновил на подвиги. Час или больше все увлеченно рисовали собор и площадь. Пристыженное «орудие лени» не показывало головы.

Рядом со мной сидела Джорджия, тонюсенькая девушка с огромными лучистыми глазами. Острые коленки торчат из дырявых джинсов. Она всегда норовит устроиться в сторонке.

Мы рисовали деревья и, по совокупности признаков сходства, объединялись в группы, чтоб создать общее дерево. Джорджия нарисовала «невиданное дерево», пары ей не нашлось, и она лепила его в углу. Из проволоки. Я предложила ей свою компанию, но она вежливо отказалась.

Я спросила ее, чем она занимается. Работает с глухонемыми в специальной школе, где здоровые дети изучают язык немых. Ей очень нравятся упражнения с голосом, которые давала детям Фридл, можно ли их как-то приспособить к работе с глухими?

— Заменить голос ударными инструментами.

— Правда! Ведь есть же эта знаменитая глухая, которая играет босиком, она ступнями чувствует вибрацию! Повешу бумагу на стену — и буду барабанить!

Не помню, в каком контексте я рассказала Джорджии сказку, которую придумала для внучки на иврите. Про господина Мацаврухи, то есть господина Настроение, который, будучи в отвратительном состоянии духа, вышел ночью из дому; он просто не знал, что с собой делать. И тут ему повстречалась собака, не простая, а волшебная, и сказала ему: «Вот тебе горшок, плюнь в него — тьфу-тьфу, — и настроение тотчас исправится». Мацаврухи так и сделал. Он так развеселился, что решил зайти в кафе. Дело было под утро, и посетители кафе были в ужасном настроении. Мацаврухи велел им плюнуть два раза в горшок, и они развеселились.

Вскоре Мацаврухи прославился на всю округу. Как что — все бегут к нему плевать в горшок. Он открыл свой бизнес, разбогател.

И вот как-то вечером он возвращается домой, а навстречу ему собачка. Он не сразу ее узнал, а когда узнал, обрадовался. А собачка ему и говорит: отдай мне горшок назад. Тебе он уже не нужен. А если вдруг у тебя испортится настроение, представь себе горшок, плюнь туда как будто бы, и настроение сразу станет хорошим. А я понесу горшок в другую страну, туда, где он сейчас нужен.

Мацаврухи сначала огорчился, но сделал так, как велела собачка. И все получилось. И тогда он подумал: так даже лучше, в голове-то у меня горшок все равно останется, а зато руки освободятся, и я смогу сколько хочешь обнимать ими свою жену и детей. И от этого жизнь господина Мацаврухи стала еще веселей.

…Наутро Джорджия отозвала нас с Клаудией в сторонку и рассказала, что по дороге домой в метро встретила человека, с которым ее связывали тяжелые отношения, и плюнула в горшок господина Мацаврухи. Все прошло!

По утрам мы с сыном ждали почтальоншу. Федя в ползунках стоял на подоконнике, упершись ладонями в окно, а я мечтала о письме, которое изменит жизнь. Что в нем должно было быть написано, я понятия не имела. Почтальонша с тяжелой сумкой наперевес появлялась у нашего подъезда около десяти часов утра. Взяв Федю на руки, я подходила к двери, пережидала, когда она уйдет, и с ключиком поднималась на один пролет, к облупленным зеленым ящикам. Сквозь дырки было видно, есть письмо или нет. Но и пустой я отпирала — Федя любил заглядывать внутрь.

Всякие бывали письма, но я ждала особенного. И дождалась. Оно пришло в 1988 году. В нем было сказано, что мне разрешена командировка в Чехословакию. Это письмо изменило мою жизнь.

Дома я постоянно проверяю электронную почту. За границей — минимум раз в день. Иначе не усну. Сегодня я получила много писем, и одно — очень важное. От девушки, которая привозила к нам в Хайфу своего маленького сына. Посоветоваться. Ребенок был по-настоящему сложным. И непрогнозируемым. Как любой человек, кстати. Единственное, что мы с Сережей могли сделать, это поддержать ее душевно.

«Леночка, я хочу вам рассказать об одном чуде, к которому я стала причастна. Мы с А. только что вернулись с Дальнего Востока, где три недели провели на теплоходе, плывущем по реке Амур по местным красотам. Но не ради красот и свежего воздуха мы туда поехали. Теплоход — это детский благотворительный проект «Белый пароход», организованный всемирно известным оперным басом Николаем Диденко, для детей просто папой Колей, и московской Академией хорового искусства. Три недели детки из неблагополучных семей, олигофрены, глухонемые, дэцепэшки, детдомовцы, просто талантливые дальневосточные дети из обычных семей — всего 85 человек — на протяжении вот уже семи лет занимаются на теплоходе музыкой, по-настоящему и по-взрослому. Возраст — от 6 до 19 лет. Таланты. Некоторые просто гении. С ними плывут педагоги академии и два известных московских музыканта, мои друзья, благодаря которым я и попала на проект (приехала журналистом, уехала «многодетной мамой» и арт-терапевтом, а также гримером, психологом, костюмером и просто подругой).

Три недели мы жили большой семьей, и уже со второго дня я достала из ящика пластилин и предложила девочке, что плакала у меня под окном на палубе, пока звонила по утрам маме, слепить ее плохое настроение. Взяла один брикет пластилина — синий. Она выбрала красный. Я лепила свое плохое — в виде чемодана и знака того, что мне не хочется отсюда уезжать. Она лепила человечка — потом назвала его Смертью. Потом мы обменялись: я дала ей синюю ручку чемодана, а она мне — полоску красного пластилина. Я налепила грустному чемодану улыбку, а она Смерти — синий шарфик.

Смерть в синеньком шарфике взяла в руки чемодан и покинула нас, прихватив наше плохое настроение.

Девочка с того дня меня не покидала, а следом пришли еще двенадцать мальчишек и девчонок, и вместе мы лепили и клеили остров детства, рисовали, лепили, складывали оригами и творили чудеса, и все это время я думала о дорогих Макаровых, которым надо непременно это рассказать.

Так, сама не ведая, я стала для детей арт-терапевтом. Сколько бюстов и портретов Коли Диденко было слеплено! Как он хохотал каждый раз, получая новый подарок! А как мои детки, собрав пустые пластиковые бутылки по теплоходу, делали из них смешных человечков и собирались снимать о них мультик! Какое дерево мороженого распускалось у нас на острове!

А сколько историй любви я услышала. Одиннадцатилетняя Полечка, с протезом вместо правой ножки, влюбилась во взрослого баритона двадцати двух лет. Хулиган с плохим зрением страдал от неразделенной любви к красотке Виолетте, одно имя чего стоит… А сколько взрослых историй от подростков!.. Вы себе можете это представить… У кого-то по десять-двадцать операций только ради того, чтобы вылезти из инвалидной коляски. У кого-то безнадежное угасание. И страстная жажда жизни! Я могу писать о них бесконечно».

«Дорогая моя! Твой ребенок три недели смог находиться в огромном обществе — считай это чудом. Прежде он требовал ежесекундного внимания, полной вовлеченности, а теперь в его присутствии ты способна чем-то заниматься. Да еще с двенадцатью детьми! Я тобой горжусь, умница! Об остальном напишу подробней, когда вернусь из Милана».

Те, кто учится в лицее, будут работать с теми, кто «не такой, как все» и кому нужна не только квалифицированная помощь, но и энергоемкая душа.

«Не тот пропал, кто в беду попал, а тот пропал, кто духом пал…»

Искусство — один из многих ключей, способных «отворить темницу», но тот, кто держит его в своих руках, должен уметь так подкрасться к замочной скважине, чтобы и охранник не заметил, и заключенный не испугался. Если пользоваться этой терминологией, то охранник и заключенный живут внутри каждого из нас. «Держать и не пущать!» — шипит охранник, «О, дайте, дайте мне свободу!» — кричит заключенный. Однако, как говорит Мераб Мамардашвили, «бытие есть там, где нет психологии».

Мераба я помню со своих пятнадцати. Когда он умер, я написала о нем рассказ «Джазовая импровизация на тему поломанной раскладушки»

…Привет тебе, мертвый Мераб, с Мертвого моря. Привет, большеголовый, наголо бритый философ, — твоя голова открыта для открытий, а моя душа — для узнавания.

Я тебя узнала сразу, и не поздно еще. Солнце садится за Кумранскими пещерами, смотри.

Помнишь мастерскую Маэстро, на Сретенском бульваре? Мне было шестнадцать — семнадцать — восемнадцать — девятнадцать — двадцать, я переводила гравюры Маэстро в восковые рельефы. Ты врывался в мастерскую то один, то с Карякиным, то с Зиновьевым, то с Шиферсом, то вы все вместе заявлялись, и мы с Леной Елагиной варили вам кофе. Лена была вхожа в ваши беседы, я считалась еще маленькой и глупой. Мне казалось, что самое важное в мастерской — это лепить, переводить двумерное пространство в трехмерное. Все вы, и ты в свою первую, наголо бритую голову, отвлекали Маэстро от работы. Теперь ясно, что за лепкой я пропустила самое главное — твои свободные импровизации на тему сущности вещей. Маэстро обожал тебя и величал Мерабушкой.

…В комнате Маэстро с гравюрами, альбомами, книгами и рукописями заседала элита — сброд отщепенцев, нынче рассеянный по миру. Впрочем, это все описал Зиновьев в «Зияющих высотах». Он ухватил циклодинамику бесед, высеивание кристаллов смысла в атмосферу абсурда. Он писал быстро, накручивая спираль за спиралью, — и, добравшись до высот, обнаружил там зияющую пустоту.

Потом бульвар разворотили бульдозерами, Тургеневская читальня рухнула, как карточный домик. Старый библиотекарь умер. Маэстро перебрался ближе к метро «Проспект Мира». Последнее, что я лепила, — рельеф к новому зданию МХАТа, маски. Когда рельеф был готов, власти приняли решение его заморозить, сделать что-нибудь попроще.

Маэстро уехал. Я вышла замуж и родила детей: есть общие структуры, в них надо себя уместить — волочить по сугробам коляску с младенцем, потея, как лошадь, от усилий и набухания молока в груди. Многие тогда уехали. Остатки перегруппировались. Те, кто бросился в открытую схватку с режимом, оказались в лагерях. Те, кто уехал, писали письма тем, кто остался, мы читали их вслух. Иногда сквозь глушилку доносились до нас знакомые голоса. Иностранцы привозили нам книги наших друзей, которые мы знали в рукописях. Мы критиковали то, что наши писатели написали уже там; только гениям доступно сохранить живой язык боли, когда пишешь на чужбине.

Умер Сидур, так о нем услышали, узнали, что он был. И я вспомнила, как приходила к нему в полузатопленную мастерскую, как он подарил мне свой рисунок — портрет Солженицына и как все по-разному относились к тому, что портрет висел у нас дома на стене во все времена.

Сидур — я тогда ничего не поняла про него, так же как и про Мераба Мамардашвили. В ту пору, когда Маэстро неукротимой своей энергией выворачивал плоть наизнанку, Сидур работал пластическими стилизованными формами, мне недоставало в них утробной энергии Маэстро. Все у меня было «или — или», ничего между. Пристрастия юности, ее безапелляционность: «Вы любите Катулла? Не любите — тогда убирайтесь!» Или бешеная энергия деформированного пространства, или скрытая, сдерживаемая классической поверхностью, энергия античных статуй, сравнимая разве что с поверхностным натяжением капли. Казалось, стоит ножом полоснуть ногу Артемиды — и статуя разверзнется, спрессованная в мрамор форма лопнет и обнажит кровавые мышцы и пучки сухожилий. Между вывернутым наизнанку деформированным пространством и ложным спокойствием античных статуй зияла бездна. В ней жил и умер скульптор Сидур. В ней жил и умер Мамардашвили. Мераб не состыковался с историческим временем и обещал родиться еще раз. За несколько часов до смерти он дал это обещание своим приятелям.

В то время, когда писался этот рассказ, я мало что помнила. Израиль на первых порах отшиб всякую память. Теперь, начитавшись Мераба, я отчетливо вижу его, расхаживающего между кручеными бронзовыми отливками и доказывающего Эрнсту, что бытие круглое. Чтобы не переврать его слов, воспользуюсь записью.

«Круг есть образ движущейся неподвижности. Нет ни одной точки, из которой я целиком мог бы увидеть дом. Нет такой точки. Не может так случиться, чтобы мы оказались в таком месте, из которого хоть однажды, хоть на секунду мы увидели бы дом со всех сторон.

Возьми любой предмет, куб например: нет такой точки, с которой сразу видны все стороны куба, и тем не менее мы видим куб. Мы несомненно видим дом и мы несомненно видим куб. Потому что они суть бытие, потому что бытие — это особая вещь, это то, что мы мыслим.

Бытие и мысль тождественны. Это предмет в целом. То, что у греков, да и в философии по сегодняшний день, называется бытием.

Есть действительное бытие, отличное от мнений и человеческих представлений, — говорили греки, и я повторяю это вслед за ними. Всякое явление есть видение невидимого, или видимое есть явление невидимого.

Невидимое мы видим через видимое…»

Мераб оттачивал на Эрнсте свое красноречие, и тот согласно кивал. Его скульптуры — это и есть реальное подтверждение того, как невидимое становится видным через видимое.

— Но скажи мне, Мерабушка, как же мы оказались в таком дерьме?

— Небытие, — отвечал философ. — Небытие — это когда вещи, из которых не извлечен смысл, повторяются в дурной бесконечности. Нет осмысления — нет перехода в другую структуру сознания. Это то, что греки называли небытием или беспредельным. И гнусности, повторяясь и интегрируясь, соединяясь вместе, обрушиваются на твою голову в самый неподходящий момент. Уроки Первой мировой войны не были осмысленны — случилась Вторая. Ленинская революция не была осмыслена — явился Сталин. Небытие. Беспредел.

Мастерская прослушивалась, за Эрнстом ходили стукачи, но ради существования в бытии он готов был разделить судьбу Солженицына. Пусть сошлют.

Однако обошлось без ссылки. Эрнст уехал сам. А Мераб остался. Вернулся в свою родную Грузию. Работал в Институте философии и читал лекции о Прусте и феноменологии в Тбилисском университете. Как Сократ, он не оставил после себя почти никакого письменного наследия. Магнитофонные записи лекций по античной философии вышли отдельной книгой после его смерти. Мераб Мамардашвили, «Путь к очевидности».

У детской души — привкус вечности. Я помню его физически. Как подумаешь, что тебя не было и не будет, в животе будто гоголь-моголь взбивают. Яйцо с сахаром — сладость: я здесь, а во рту кисло: что потом?

На бакинском бульваре дедушка подсаживался к старикам, отдыхавшим на скамейке, и я слушала их разговоры. У одного болит то, у другого это, у одного сын в тюрьме, у другого дочь развелась — сплошные неприятности. Но когда я спрашивала у них про детство, лица просветлялись. Может быть, думала я, только в детстве и стоит жить?

— Что красиво — ядовито, — говорила баба Гила.

— Все, что вокруг нас, уже есть в Библии.

— Бог все видит, Бог все слышит, Бог все знает.

— Подрастешь — узнаешь.

Чтобы убедиться в правоте бабы Гилы, пожалуй, не стоило и расти.

Дети полностью пребывают в бытии. Не осколочно, не фрагментарно. Им внове все, время для них — сейчас или всегда. В душе, недавно вселившейся в тело, еще свежа память о запредельном. Попав в пределы, душа пытается самоопределиться. С помощью мысли.

Смертельно больной десятилетний мальчик делился со мной творческими проблемами. Он задумал сказку, написал и проиллюстрировал первую главу и уже видит, чем все кончится. То, что в середине, сочинять неинтересно. Как быть? Приписать к началу конец?

Этот же мальчик перед самой смертью велел родителям не огорчаться. Он уйдет туда, где хорошо, — и будет за них молиться.

Дети — философы по определению. Из их вопросов и ответов можно было бы составить хрестоматию по философии. Кто, кроме них и великих философов, способен проникать мыслью в суть экзистенции?

На нашем форуме есть раздел, куда заносятся высказывания детей. Я давно мечтала его систематизировать. Чтобы не только интуитивно, но и умом понять, что я имею в виду, говоря, что цель моих занятий со взрослыми — превратить их в детей, вернуть им хоть на время детское состояние души.

Жизнь и смерть

Глаша засыпает, а Аркадия мучают вопросы:

— А ты умрешь раньше, чем мы? А мы тоже умрем?

— Все умирают? А дух останется?

— Душа… а как мы потом встретимся?

— А мы потом сможем договориться, чтобы ты нас опять родила с Глашей? Ты умрешь раньше, а потом подождешь, пока мы умрем… потом родишься, подрастешь и родишь сначала меня, а потом Глашу. Ладно?

— А когда мы все умрем, как мы встретимся?

— А люди, когда умирают, они там, на облаках, в одежде или голые?

— А их там много?

— А как же я тебя найду?

— А в чем ты будешь одета? На тебе какое платье будет? Я хочу, чтобы длинное и белое. А на голове у тебя что будет? А как называется то, что у жены короля на голове? Корона. Да, я хочу, чтобы на тебе была корона. Тогда я тебя найду.

— А если там будет очень много людей, целая толпа, — как же я тебя найду? А вдруг там у всех будут короны… Я тогда буду тебя голосом звать. Ты ведь придешь? И мы будем вместе — ты, я и Глаша.

— А если тело умирает, как же мы можем там быть в одежде?

— Мы будем как звезды? Светиться и летать, куда хотим? О! Я знаю! У звезды тоже есть голова, две руки и две ноги! Значит, у тебя будет длинное белое платье и корона! Ты нас подожди только с Глашей… Не рождайся еще раз без нас, ладно?

— Когда я умру я смогу ходить в огонь, я знаю. А как я смогу помнить, когда умру, что я могу ходить в огонь? Я буду все знать?

— Знаешь, я совсем не хотела рождаться…

— Почему?

— Потому что если я родилась, то я и умру, а я не хочу умирать.

Разговор двоюродных братьев — трех с половиной и трех лет. Старший:

— Когда умирают, всех закапывают.

Младший (задумчиво глядя в окно):

— И отлетает душа…

Ребенок, укутанный в одеяло в виде конвертика, рассуждает:

— Я письмо… откуда вы меня взяли?

— Ты всегда был с нами, — говорит ему отец.

— Нет, если бы я был письмом в конверте и меня бы отправили…

— А куда бы ты хотел отправиться?

— К вам с мамой…

По поводу насильственной смерти:

— Мама, а когда курицу убивают, она успевает кудахтнуть?

Мысли о природе

— Заберу ее (мертвую осу. — Е. М.) на исследование: посмотрю, мертвая или живая, от чего умерла — от голода, от холода или от старости.

— Мамочка, у меня в голове для тебя мысль! Мы идем по земле, а под ней мантия, а под ней горячее ядро, поэтому надо надевать ботинки, чтобы ноги не обжечь!

— Шум сухих листиков напоминает мне шум воды. А когда я плыву, то шум воды напоминает шум сухих листиков.

— Смотри на луну! Видишь, от нее во все стороны разноцветные палочки торчат… Луна на палочке висит, и другие планеты тоже. Просто мы их не видим, только их палочки.

— У меня ночь не черная. Она фиолетовая. Ночь кажется черной, только когда смотришь в окно при свете. А ты попробуй погасить свет и в темноте смотреть в окно. Увидишь, что ночь фиолетовая.

— Так хочется дотронуться до звезд. Особенно ночью. Посмотреть, кто там — звездожители или звездоходы.

Что было, когда нас не было

— Давным-давно, когда все люди еще были в животиках, на земле жили большие слоны с бивнями и шерстью. Они назывались мамонты. Это было так давно, когда людей не было, они еще были в животиках.

— Мама, а когда-то ты тоже была у своей мамы в животике?

— Да.

— А где в это время была я?

Что будет, когда нас не будет

— Когда все люди вымрут, животные начнут разговаривать.

Происхождение человека

— Обезьяна пришла к Богу, и Бог из нее человека сделал.

— У каждого народа это по-разному было — у египтян так, у греков по-другому. Они запомнили, как их народ появился, и записали.

В материнской утробе

Мама рассказывает сыну, что она любила его еще до рождения.

— Знаю. Я слышал.

— В животе слышал?

— Да.

— А как там тебе было?

— Уютненько. Только очень темно.

— Мама, а ты меня в пузе гладила?

— Конечно, очень часто.

— А я иногда твою руку убирала, мне тяжело было.

Диалектика по Гегелю

— Мы когда вырастем, мы ведь уже не будем детьми! А чтобы дети все равно были, мы сами их наделаем!

— Мама, нужно, чтобы ты сама стала маленькой, тогда ты поймешь, о чем я говорю.

Освоение пространства

— Засунь меня между диваном и стенкой.

— Ты же не влезешь!

— Сделай меня маленьким и засунь! Кошка Дина же влезла! Кинь меня в трубу, чтобы я катился, как мячик в лабиринте. Я хочу быть мячиком и катиться.

— Садик — это место, где детей сажают?

— Воздушный шар — это тюрьма воздуха, с маленькой дыркой.

Умозаключения

— Мама, в какой стране ты родилась?

— В Таджикистане.

— А почему ты тогда с зубами? Там что, не было войны?

— Я скоро стану папой! У меня волосы на ногах, как у папы. У всех пап есть. Значит, и я стану папой.

— Если бы яблоки были квадратные, то никто бы и не понял, что это яблоки.

— Знаешь, когда рыцари жили, туалетов не было. И они не писали. Терпели. Пока построят.

Нелинейное мышление

Задумчиво глядя в окно:

— Осень, а потом зима… Когда кончится осень, мне будет три года, потом четыре, а потом пять. А когда мне будет пять годов, я пойду в школу и буду там учиться… Рисовать паровозы.

Стоя у шкафа:

— Надо посмотреть, какие носки ко мне пойдут… Вот, эти ко мне идут. Идти же надо. К чему-то.

— Подарите мне собаку. Синюю. А то я один и один, а так у меня будет собака, мы с ней вместе в лес пойдем и будем там играть, в домино. К нам там еще поезд придет, он тоже в домино играть будет…

— Была такая история: ехал троллейбус, грустный-грустный, с рогами. Остановился и стал копать яму, прямо рогами копал, копал и выкопал яму, горячую-горячую: там огонь на дне был. И тут поезд приехал — взял огонь и ка-а-ак задымит! Дым ка-ак пошел и пар, прямо из трубы! Это дымяка-поезд был. И ка-а-ак поедет! А тут пришли трамвай и электричка. Но им огонь не нужен, им электричество нужно.

— Я решил, я буду сказочником, я же все-все сказки знаю, вот я их все и расскажу, а еще я всё-всё про глубокий лес знаю.

— Удав умрет, не сможет жениться… А если бы женился — никто бы на свадьбу не пришел… В первый понедельник все тоже умрут…

Что для чего и из чего

— Глазки — чтобы видеть, уши — чтобы чистить… а руки — чтобы руку можно было дать.

— Из чего человек: из мозгов, из туловища… а еще из букв!

Девочка несет плотно закрытый пузырек с духами.

— Мама, это что?

— Духи, ими душатся, чтобы хорошо пахнуть.

— А понюхать можно?

— Понюхай.

— Как же я понюхаю: я тут, а они там?!

Сновидения

— Мама, я схожу в туалет, а ты посторожи мой сон… Мне знаешь какой цветочный сон снился: синие, красные, зеленые, желтые, черные, белые, серебристые цветы. А потом футбольная машина их раздавила.

Мальчику приснился сон про злую собаку.

— Я сейчас сон про рыцарей присню, и собака убежит, — успокоила его младшая сестра.

Буквализация метафоры

— Дедушка, ты не ходи без тапок на балкон, а то я тебе ремня дам.

— Как же ты ему ремня дашь?

— Дам ему ремень и скажу: «На тебе, дедушка, ремень».

Инициация

— Когда у Максимки взрослый зуб вырастет, он в вашей спальне спать будет?

— Мама, а когда мне будет пять лет, я буду спать на этой кровати?

— Да.

— А когда семь, восемь и десять лет?

— Да.

— А в восемьдесят я тоже буду спать на этой кровати?

— Нет, ты уже будешь стареньким…

— А сейчас я новенький!

— Я сейчас и не мама, и не дочка.

— А кто ты?

— Жена.

— Чья жена?

— Своего мужа.

— А кто твой муж?

— Я его пока не знаю. Но это ничего страшного.

Взаимоотношения со временем

— Ну давай же, нет времени, — подгоняю я дочь.

— У меня есть! А ты поставь другие часы.

Время — единственное богатство, которое находится в нашем распоряжении. Мы не только узурпируем собственное время, но и подчиняем своей воле время детей. Мы слишком рано отрываем их от «бытия», и они очень быстро погружаются в «небытие».

В этом, а вовсе не в том, что в школе многим отбили желание рисовать, я вижу причину временной творческой несостоятельности взрослых. Если бы их не дергали в детстве (по разным и вполне уважительным поводам), в них бы выработалось противоядие и от плохой учительницы рисования, и от глупых советов.

Но жизнь сама по себе чудо, в ней нет ничего конечного, непоправимого. Я своими глазами вижу, как происходит восстановление — по траекториям протанцованных углем линий, по восхождению спирали, по булькающим пузырькам в кипящей воде.

«Хочется рисовать еще и еще, совершенствоваться. Удивительное чувство сосредоточенности, то, что называется здесь и сейчас».

Вчера в первой половине дня мы развесили рисунки из кафе, сложили в стопку «картины с фоном», на их месте в фиолетовой комнате повесили рисунки деревьев и расставили объемные деревья вокруг. Новые работы на тему идущей по ночной улице дамы в туфлях на высоких каблуках повесили над деревьями. Для плакатов — рекламы обуви, которые я задала выполнить в черно-бело-красных тонах, не хватило стен, мы разложили их на полу.

Обе главных стены заняты танцами живота и терезинскими рисунками. Простенок — композицией из четырех продиктованных предметов.

Есть третья комната, где работают сотрудники лицея. Ее нам отдадут для следующего семинара, послезавтра. Но стены там не заняты.

— Для музея и собора нужно полностью освободить фиолетовую комнату, — говорит Маня. — Собери народ в большой комнате, я все устрою.

— План на сегодня: Бурные танцы. Собеседование. Работа с набросками из музея. Экспозиция выставки Музея современного искусства. Возведение Миланского собора.

Произнося последнюю фразу, Клаудия запнулась и переспросила меня, не ослышалась ли она. Нет, не ослышалась.

Что удивительно — никто не удивился. Дети тоже бы не удивились, если б я им предложила построить собор; да что собор — весь мир. Пока это главный эффект семинара. Открытость, готовность играть во все что угодно. Приятие.

Собеседование напоминает вышивку по контуру, каждый рассказ — как стежок: я такая-то, делаю то-то, думаю то-то, хочу того-то… Одна нить вьется вокруг искусства, театра, музыки (здесь ведь есть и профессиональные дизайнеры, книжные графики, архитекторы, сценографы), другая — вокруг педагогики (ею «вышивают» воспитательницы детских садов, учительницы группы продленного дня, логопеды, дефектологи).

Неподвижность вызывает ощущение инобытия — никто не лепит, не рисует, как уселись, так и сидим, не меняя позы. Единственная подвижная точка — это Маня. Она уже перенесла из фиолетовой комнаты все работы в третий зал и теперь рисует, прислонившись спиной к двери.

— Интересно было всех слушать, — говорит Клаудия, — и им это было важно. Хорошо, что ты никого не торопила.

— Зато сейчас она нас загоняет, — говорит ей Маня.

— Задание первое: развесьте свои работы из музея, и я дам задание каждому в отдельности.

Три девушки забыли свои рисунки дома. Что делать?

— Нарисовать по памяти. Один.

Пустые стены в фиолетовой комнате быстро заполняются рисунками.

— Это уже выглядит как музей, — говорит Маня.

Она беспокоится, что новое задание урежет время, необходимое на возведение собора.

— Успеем. Я выберу по одному наброску у каждого.

Принцип простой: живописную работу перевести в черно-белый коллаж, графику — в живопись, скульптуру — в цветной коллаж.

Выбирать интересно. Хочется попасть в точку. Я попросила пронумеровать рисунки, написать на бумажке или на руке тот номер, с которым они бы хотели работать. Как ни странно, почти все номера совпали. Все та же история про ложку души. Видно, что по-настоящему задело, а что нарисовано по заданию, но без особого интереса, вяло.

Перевоплощенные работы Кандинского, Модильяни, Моранди, Северини и других художников, которых я не задавала, заняли свои места.

Перерыв.

Собственно, на этот раз перерыва не произошло. Ни у меня, ни у Клаудии. Не смогу ли я приехать на юг Италии, там тоже можно устроить такой семинар? Можно ли приехать ко мне в Израиль на стажировку? Где найти что-то о Фридл? Переведена ли ее терезинская лекция о детском рисунке на итальянский? Можно ли устроить онлайн-семинар по-итальянски?

Перевод лекции на итальянский существует. Устроить тоже все можно. Кроме израильской стажировки, пожалуй. Хотя можно снять помещение. Своей школы у меня в Израиле нет.

Мы делимся на группы.

График-дизайнер выбирает себе трех помощниц и устраивает музейную выставку.

Архитектор и дизайнер интерьеров набирает себе группу из десяти человек для сооружения Миланского собора.

— А можно построить театр «Ла Скала»? — спрашивает та женщина, которая, узнав, что у нее рак, круто изменила свою жизнь. Она постоянно поет и очень любит театр.

— Конечно. Возьми себе кого-то в помощь.

Оставшиеся займутся организацией пространства вокруг собора.

— Можно сделать инсталляцию с деревьями и нашими скульптурами?

— Можно сделать все.

Архитектор Кьяра взяла себе в помощники дизайнеров — Маню и Луку. Они доставили в класс все материалы и дали нам задание на то время, пока сами будут возводить стены, — скручивать газеты и засовывать их одной стороной в полые картонные трубки. Это будут верхушки собора. Большие белые коробки поставлены на попа, скреплены скотчем. Лука вырезал ножом главный вход, чтобы было ясно, где зад, а где перед.

Прикреплять трубки с газетами к стенам нужно вдвоем. Один придерживает, другой обхватывает скотчем. Мы работаем в паре с девушкой, которая боится перспективы. Между прочим, я тоже паникерша и тоже не в ладу с перспективой, но в моменты паники не спасаюсь рисованием. Даже если бы Эдит Крамер дала мне такой совет, я, наверно, ему бы не последовала. Сказать об этом? Сказать-то я могу, но тогда надо бежать за Клаудией.

«Ла Скала» продвигается. В театр можно заглянуть и увидеть сцену.

Выставка начинает обретать форму. Рядом с цветными ярлычками с именами художников — интерпретации картин. Все наброски собора сложены в сторону, ими мы будем оформлять его стены. Дорожки цветистого парка подметает скульптура дворника.

На фасаде собора стоят две золотые скульптуры из фольги — Маниных рук дело.

Рисунки собора находят свое место.

Мы близимся к финалу.

И тут появляется девушка в золотом платье с золотым жезлом, поднимается на табуретку и застывает в позе скульптуры, венчающей Миланский собор.

Аплодисменты.

Мы построили Миланский собор на выставке современного искусства.

И «Ла Скала»! И сады, и площадь!

Мы стоим, переполненные каким-то особым чувством.

«Бодрствующее вертикальное стояние, в котором есть собранность, — говорил Мераб. — Собранность и есть бытие».

Собор. Собранность…

Я расплакалась. Такого со мной никогда не случалось. Куда подевался мой больнично-интернатский комплекс — не плакать на людях?

У многих глаза были на мокром месте.

Мы сфотографировались у собора.

Теперь предстояло все разобрать. Самый неприятный этап любого семинара. Обычно я ухожу — с глаз долой, из сердца вон, — но на этот раз осталась. В конце концов, то, что произошло здесь, и есть настоящее. Остальное — театральный реквизит.

Все бумажные работы студенты увезли домой — кто в чемодане, кто в мешке для мусора. Одна девушка купила у другой картину с танцем живота. Спросила у Мани, нет ли видеоролика.

— Я бы с радостью подарила, — сказала Маня. — Сделаю — пришлю в лицей.

Сцена очищена. Послезавтра новый спектакль. Пока об этом лучше не думать. Выпить «Маргариту», даже две. Мы заслужили.

— Маня, а тебе никогда не приходило в голову начать преподавать? — спрашивает Клаудия.

— Фридл, Эдит, мама, я… — говорит Маня, довольно улыбаясь.

Она рисует нас, и, похоже, мы у нее получаемся. То есть мы у нее получаемся похоже… Похоже, у меня заплетается язык.

Мои русские семинаристки, как мы и договаривались, приехали за день до занятий — погулять по Милану, пойти со мной в музей. Кого-то я знала в лицо, кого-то только по компьютеру, а одну девушку из Цюриха, смуглянку во вьетнамской шляпе и на самокате, вообще никогда не видела. Ее записала на семинар подруга из Канады.

Двадцать пять человек из Канады, Америки, Германии, Италии, Португалии, Англии, Швейцарии, Словакии, с Кипра, из Белоруссии, Украины и России собрать одновременно в одной точке оказалось делом непростым. Даже для Юли Р., у которой, как и у Ассоли, все выходит легко. Все в разных гостиницах, у всех иностранные номера телефонов, звонить по ним разорительно, а найтись хочется. Юля Р. не выпускает телефона из рук. Одна эсэмэска, вторая, третья…

Лет двадцать тому назад Юля Р. прочла мою книгу «В начале было детство», и это произвело на нее такое впечатление, что она ушла из программистов в педагоги. В онлайне мы встретились с ней четыре года тому назад, а вживую — три года тому назад в Берлине, на семинаре. Сейчас трудно представить, что это случилось сравнительно недавно.

Юля Р. — моя любимая ученица. Не любимчик, а близкий человек, с которым нас связывают глубокие отношения.

На форуме и на своем сайте она занимается с детьми математикой, или, как она ее называет, заниматикой. Это слово, как и выражение «летние лагеря», я терпеть не могу. Но если не придираться к словам, то, что она делает с детьми, можно назвать стимулированием поисковой активности.

Ее маленькие ученики — большие алхимики. От Юли Р. они получают по почте конверты с сюрпризами: там могут быть и фасолины, и семечки, и воздушные шарики (не надутые). Посылать всю эту чепуху по почте кажется излишней тратой времени и денег. Однако смысл есть. Ребенок получает личное письмо с заданием. К примеру, пересчитать фасолины и сложить их в банку. Пересчитать? Он еще не умеет. Но раз нужно — научится. На банке сделать отметку — сколько места занимают фасолины. Залить их водой, закрыть крышкой и наблюдать, что происходит. Написать ей об этом письмо на форум. Понятно, что пишут родители со слов детей, естествоиспытатели букв еще не знают. Фасолины разбухли. Теперь они занимают больше места. А сколько их теперь? Оказывается, столько, сколько и было. Некоторые полопались, и из них пробился зелененький росток… И так далее. В финале на их глазах возникает растение, и они его холят и лелеют. У тех, кто получил в письме семечки, вырастают настоящие подсолнухи. Ну а шарики зачем посылать? Чтобы надуть их, вложить в конверт и послать обратно. Но они не помещаются… Почему? А это уже урок физики.

В лагерях для детей и родителей, которые ведет Юля Р., поисковая активность получает подпитку на местности. Они изучают топографию сюрпризов по карте, отправляются в поход, где обнаруживают эти сюрпризы на означенном месте — под камнем, на дереве, у забора… Все как обещано на плане. Но бывают и ошибки. Вместо указанной шапки-невидимки на дереве висит сапог-скороход, который именно этот ребенок накануне потерял. Ошибки необходимы! Иначе как понять, что такое исключение из правил? А их в жизни подчас бывает больше, чем правил.

Младшие школьники учатся ориентироваться на местности сами, малышам помогают родители. Чего только не напридумает Юля Р. — и дело в шляпе, и город в чемодане, и время на поводке… Откроешь глаза — а перед тобой огромная шляпа, и дел в ней — не счесть: часы полить, тарелку накормить… Много дел, но дети пересчитают. Они у нее все считают: часы, ступеньки, чуть ли не волосы на голове.

Любая вещь на свете — объект для многостороннего исследования. Во взрослом состоянии фокус сужается — мы обретаем профессию. Кто-то изучает сердце, кто-то моторы холодильных установок. Однако те, кто в детстве был занят многосторонними исследованиями, и во взрослом состоянии способны видеть вещи в их совокупности.

По пятницам улицы около «Палладио» превращаются в огромный базар, тут можно отовариться на всю оставшуюся жизнь. Движение на широкой проезжей части перекрыто. В фургончиках торгуют домашними сырами, терпкими оливками и копчеными колбасами.

Разноцветье овощей и фруктов — почти как на иерусалимском базаре. Разве что там все свалено на прилавке, а тут как на выставке — ожерелья из разноцветных перцев, узоры из огурцов и помидоров… Красиво. Одежда, напротив, свалена в кучи под навесами. В этой цветной каше приятно возиться, выуживать из нее вещи всяческих цветов и фасонов разного назначения. Я выбрала себе платье, Маня тоже, Юля накупила не помню, что именно, для своих великовозрастных дочерей, а также огромный арбуз на всю группу. Арбуз я помню. Его невозможно забыть. Как и букет розовых роз, поджидавший меня у двери моего номера.

— Это ты? — спросила я Юлю Р.

— Нет. Это сюрприз.

— Какой сюрприз?

Чтобы заглянуть в глаза, приходится задирать голову. Юля Р. очень высокая.

— Человек-сюрприз. Не спрашивай, пожалуйста, я все равно не скажу.

По коридору шел уборщик. Я показала ему букет, мол, ваза нужна, а он, решив, видимо, что я думаю, будто он подарил мне этот букет, замахал руками и исчез из виду. А может, он решил, что я хочу подарить ему букет?

Вскоре он принес вазу.

Если я выучу итальянский, Клаудия останется без работы. Нет, буду пока обходиться жестами.

Маня с Юлей Р. сортируют покупки. А я отправляюсь в душ — смывать усталость.

Само слово «усталость» и состояние, им обозначаемое, противны моему духу. Смыть водой прошлый семинар, бессонную ночь, базар… Чтобы прийти в форму к завтрашнему семинару, лучше не таскаться по жаре в музей, не встречаться со всеми, кто приехал. Это не отдых, а еще одна эмоциональная встряска. Но не внеплановая. О встрече и походе в музей мы договорились загодя. Все ждут личного знакомства, урока в музее, о котором столько мечтали. Вода успокаивает. Замиряет. Если бы не предстоящий семинар, меня бы не пугала усталость. Если бы…

Маня с Юлей Р. ушли в свою комнату. Они вот уже три дня живут в двухместном номере. Юля Р. успела отзаниматься в группе с итальянцами. Мне было так приятно, когда одна итальянка попросила у нее в кафе набросок на память.

Я примеряю перед зеркалом платье за два евро. Сидит неплохо. Главное, новое.

Маня с Юлей Р. одобряют. Идет к глазам и прическе. Значит, пойду в нем.

Жара. Везде жара. И в Милане, и в Хайфе, где я все это сейчас пишу. На фоне голубого неба, синего моря и белых пароходов вдали. Перед глазами — зеленая крона кипариса с коричневатыми шишечками. В детстве в Баку я как-то попробовала разгрызть такую вот шишечку. Кислая, но не горькая. Не так, как зеленая кожура грецкого ореха, от которой сводило рот.

Хайфа ассоциируется у меня с детством. Иерусалим — нет. Это вечный город, без возраста.

Арбуз. Хочется попробовать арбуз, а ножа нет. И тут появляется миниатюрная Олечка Капитанова, которая приехала из Белоруссии вопреки всем дефолтам и кризисам. Они с сестрой Наташей уже третий год занимаются в онлайновом семинаре. Наташу я видела на фотографии: во время свадебного путешествия она с мужем посетила выставку Кина в Терезине и прислала мне оттуда трогательный репортаж.

Оля прилетела вчера. Дошла до лицея, но не знала, на какую кнопку нажимать. Все по-итальянски!

— Арбуз разрезать?

У нее в сумочке была пилка для ногтей. Маня пронзила арбуз пилкой, и тот жалобно хрустнул. Еще пару уколов — и он развалился на части. Гора и яма. Мы врезались в гору краями пластиковых стаканчиков, красное зернистое вещество в прозрачном сосуде выглядело как коктейль.

Однако это занятие клуба веселых и находчивых пришлось приостановить: Юля Р. получила очередное сообщение с соборной площади — нас уже там ждут.

Мы долго ждали трамвая. Юля Р. получала все новые и новые сообщения.

— А что сюрприз — пишет?

— Нет. Надеюсь, с ним ничего не стряслось… По-моему, вам лучше пересесть в метро и ехать в наш музей. Он там же, где и выставка «Русское бедное», в соседнем здании. Я всех привезу туда.

— С сюрпризом?

— Надеюсь. Если сюрприз нашел твою комнату, он точно где-то в Милане.

Насчет музея мы так и не смогли четко договориться. Все хотели в знаменитую галерею Брера. Но я ходила туда с лицеистами два года подряд, и Юля Р. предложила другой музей, бесплатный, малопосещаемый. Расположен он в неоклассическом палаццо с чудным английским садом, на который можно любоваться из окон. Часть коллекции собрана крупным итальянским предпринимателем, который ворочал делами в Египте. Там Гоген, Мане, Ван Гог, Ренуар, Милле, Курбе, Тулуз-Лотрек, наш знакомец Моранди…

«Что и говорить, приятно в таких интерьерах усесться на пол с блокнотом и карандашом. Что мы не замедлили сделать. Кстати, смотрителей это совершенно не смущало, наоборот, они с благожелательным любопытством наблюдали за нами, а раскусив, что я говорю по-итальянски, расспрашивали, что мы и кто мы. К сожалению, такое отношение к беспокойным посетителям — отнюдь не правило в итальянских музеях…

Сначала Е. Г. предложила нам выглянуть в окошко и набросать приглянувшийся пейзаж.

Поглядев в наши альбомы и покачав головой, она повела к пейзажам Марке, Моранди и Утрилло. Давайте проанализируем композицию.

Поразмыслив о композиции, мы снова пошли к окну вырезать кусочки реальности.

Рядом как раз проходила выставка «Русское бедное», что-то очень наше и очень авангардное. Мы успели побывать и там.

А потом была прогулка по садику, возвращение в гостиницу, оливки-сыр-арбуз, разговор с коллегами из лицея… и пришла пора прощаться — увы, до обидного скоро…»

Это голос итальянской Оли. Она приехала из своей болонской деревни на пару часов, из-за работы не смогла остаться на семинар.

«Ах да, до этого была еще одна чудесная встреча. С нашей любимой Анечкой (Anya_Le). У нее отказал телефон, она прошлась по трем галереям, в том числе по той, где мы учились строить композицию, но встретились мы на перекрестке у Порта-Романа. О, эта радость узнавания! Спасибо вам, Елена Григорьевна, что вы свели нас друге другом!»

Сюрприз, застигнутый врасплох на перекрестке, был счастлив и смущен.

Юля Р., никогда не видевшая Аню, узнала ее издалека. Полненькая хорошенькая девушка с круглым лицом и глазами Наташи Ростовой, танцующей на первом балу. Лучистость и влюбленность.

Она привезла мне в подарок толстенный альбом первого курса. Оказывается, вот уже несколько месяцев семинаристки, тайком запершись в виртуальном пространстве на форуме Юли Р., собирали материал для не виртуального, а настоящего альбома. Сделала его Аня.

Мы добрались до «Палладио». Аня с итальянской Олей поднялись на шестой этаж: там, в Анином номере, и обретался тот самый альбом, который, как видно, ждал последнего штриха.

Вернулись они через полчаса. Зная, что нам с Олей еще предстоит лицей, где мы должны обсудить возможность итальянского онлайнового семинара по подобию нашего русского, я немного нервничала: Оле надо было успеть на поезд.

Но увидев альбом, я забыла и про лицей, и про поезд. Первое ощущение — «Камарад», детский журнал из Терезина. Плотность текстов, многие из которых написаны Аней от руки (главный редактор «Камарада» тоже переписывал от руки статьи, стихи и рассказы), светло-желтые и оранжевые полоски с цитатами из семинарских обсуждений, с неровными краями…

Каждому участнику семинара было отведено место для работ, размышлений, пожеланий и секретов. Можно было перевернуть страницу с картинкой и под ней обнаружить другую.

Первая мысль — издать как есть. Целиком. Это и есть книга, которую я хотела бы написать. Про образование формы движением.

Вернувшись в Москву, Аня опубликовала на форуме свой дневник.

«Я долго думала, показывать этот текст или нет. И все-таки решила показать. Может, и зря. Это не столько о семинаре, сколько о том, что творилось во мне эти пять дней. К сожалению, я не могу сейчас приложить фотографии. Сделаю это осенью, если не сотру тему.

Вот, собственно.

7 июля

Сижу в аэропорту и держу на коленях альбом. Договорились написать пару предложений «от редакции», чтобы заполнить оставшиеся страницы. Что написать? Что эти полтора месяца я чувствую себя Сойкой, Петрушей Гинцем и Ваней Полаком? Но сколько можно тянуть на себя это одеяло? Нечестно. Им было в тысячи раз хуже, и их нет… Сказать, что заново перечитала все наши дневники и заново прожила семинар глазами разных людей?

Глаза меж тем слипаются. Что будет завтра? Хочется, очень хочется столкнуться случайно на лестнице, в вестибюле, на улице, встретиться глазами и узнать друг друга. Без слов. Только глазами. И страшно, что выйдет что-то нехорошее, лишнее и пошлое. И еще страшно, что после Милана уже не будет ничего и никогда. «Так смотрят, запоминая…»

Попробую-таки уснуть: до посадки еще четыре часа с небольшим, а рисовать практически некого, да и выходить перестало…

9 июля

Porta Romana встретила рынком, как в детстве или в Армении: фрукты, яркие и пахучие, домашние сыры… Удалось раздобыть розы (значит, судьба!). Пока блуждала в поисках гостиницы, глаз ловил сказочной красоты простые вещи: вот плоская стена дома, ровно выкрашенная желтой, чуть розоватой краской и густо увитая коричневым плющом; дорога слипами, как у Фридл, только у нее домов нет, деревня, а здесь город; маленькие дворики, которые можно разглядеть, если сунуть нос в арку: в одном небесно-голубой автомобиль блестит на солнце, окруженный аккуратно подстриженным кустарником, в другом — деревце с ярко-розовыми цветами, — думала, искусственное, а оказалось, живое… Бесконечные черепичные крыши с крохотными, совсем игрушечными, трубами…

Долго не решалась пойти и поздороваться. А когда решилась, никто не открыл (к счастью или наоборот?). Воткнула букет в дверь и, представляя, как Е. Г. его увидит и удивится, а потом мы встретимся через два часа у Брера и непременно друг друга узнаем, пошла к метро.

Естественно, заблудилась. Сначала вместо того, чтобы прийти на станцию, снова уткнулась носом в плоский желтый дом с плющом, потом полчаса ходила кругами вокруг галереи, пропуская нужный поворот.

Оказавшись у места встречи за полчаса до назначенного времени, вспомнила, что в последний раз ела еще в Домодедово, часов в восемь вечера. (Не считать же едой булочку размером меньше моего кулака, которую щедрые австрийцы выдали в самолете.) Зашла в первое попавшееся кафе, заказала первую попавшуюся пиццу и бутылку воды. Из огромного бокала пить ледяную воду очень здорово. Как в «Маленьком принце» из колодца… Пицца же оказалась невкусной, резалась с трудом, а главное, готовили ее почти полчаса, так что в Брера я пришла только в десять минут второго. И никого там не обнаружила. Телефон, как и следовало ожидать, отказался работать.

Прождав до половины второго, в расстроенных чувствах решила пойти в музей одна. И, естественно, он мне не показался. Разве только живые до безобразия мадонны у художника с солнечной фамилией, запомнить которую никакая мнемоника не помогла. И Беллини. Тогда потрясение было очень сильным, но после Амброзианы и дня семинара как-то стихло, затерлось. Еще Моранди. У него как раз те плоские стены домов, мимо которых я не могу пройти. Маня хорошо вчера сказала: «Сила Моранди в его слабости. Кажется, нет ничего, а дыхание перехватывает»…

После Брера дошла пешком до галереи современного искусства. Снова заблудилась, но быстро нашла дорогу. После чужого и холодного Брера со старыми мастерами галерея показалась неожиданно теплой и дружелюбной — похожей на старую, прошлого века, чеховскую дачу. Заворожила графика Моранди. Цветы в вазе я уже видела в Брера, там они были в цвете и, как когда-то бутылки, навевали тоску. Черно-белый набросок, напротив, вызвал бурю эмоций. Очень захотелось скопировать его, но я стесняюсь рисовать на людях…

10 июля

…Весь зал с цветами был очень хорош. Хотелось копировать буквально все, но служитель сидел как приклеенный, и я пошла дальше. Музей вдруг кончился (о существовании других этажей, где в это время рисовали наши, я не догадывалась). В парке через дорогу плюхнулась на ближайшую скамейку — перевести дух и подумать, что делать дальше. Больше всего хотелось поехать в гостиницу, упасть на кровать, зарыться носом в подушку и, не успев расплакаться, заснуть до утра. Но тогда в Амброзиану уже не попасть: в понедельник все музеи закрыты. Взяла себя за шкирку и потащилась в метро. Вышла у Дуомо. Толпа туристов и дядька с автоматом на входе отбили всякую охоту заходить внутрь. Витраж, правда, светился очень заманчиво, но толпа с дядькой победили, и я пошла искать Амброзиану. Снова заблудилась (по-другому не умею) и к музею пришла незадолго до закрытия.

Дотронуться до тяжелой двери было страшно: вдруг не пустят, прогонят, да еще на непонятном языке? И как же хорошо, что я ее все-таки открыла! (А могла ведь запросто повернуться спиной и уйти…)

Такое было со мной только в Музее Ван Гога в Амстердаме. Когда перед цветущим миндалем хотелось упасть на колени, и плакать, и смотреть, смотреть… Врасти в картину, остаться там навсегда, стать миндальной веткой, кусочком голубого неба — чем угодно, только не возвращаться…

Мадонны… Написанные по одному канону и все разные. Здорово рассматривать их лица. Медленно, как альбом со старыми, дореволюционными фотографиями… Картина с распятой лягушкой. Холод в спине…

Зал Брейгеля. Цветы на черном фоне…

Музыкант Леонардо… Смотрю долго и пристально, не могу оторваться. Несколько раз ухожу и снова возвращаюсь. Смотритель встречается со мной взглядом и улыбается понимающе…

Последний зал. Библиотека с набросками Леонардо. Сверху глядят на тебя портреты тех, кто имел отношение к этому месту почти тысячу лет назад. Тихо поет хор. Уйти невозможно. Остаться в этом зале навсегда — больше мне в тот момент ничего не нужно…

<…> Ярмарка из Porta Romana уехала — и я едва узнала окрестности. В лавке зеленщика купила персики, клубнику и почему-то зеленый инжир и шла домой. В голове пел хор из Амброзианы. Лечь на кровать, закрыть глаза — и в тот зал… Или к Брейгелю с цветами. (Интересно, помнила о них Фридл, когда писала свой букет, подаренный на последний день рождения?)

— Аня, оглянись! Мы здесь!

Хор замолкает. Оборачиваюсь. Дорогу переходит группа людей. Взгляд тут же находит среди них лицо, так хорошо знакомое и никогда прежде не виденное. Встречаемся глазами — в них недоумение: «Юля, это кто?»

Почему-то я всегда думала, что Е. Г. высокая. Оказавшись рядом, вдруг понимаю, что она ниже меня на полголовы. Как Фридл…

И еще понимаю, что, выбрав, по русской академической традиции, обращение по имени-отчеству, попала в ловушку: имя и отчество здесь ни при чем — она Лена. Это имя — как часть ее самой, любое другое невозможно.

Потом мы доклеивали альбом, дарили его, пили португальское зеленое вино, рассказывали истории…

Маня рисовала закат, и Юлька лежала у нее на ноге.

А еще я пыталась рисовать, и у меня ничего не выходило. В аэропорту я привыкла уже, что если рисуешь, то выходит практически все. Главное — всмотреться. А тут — ничего.

Чтобы не расплакаться при всех, ушла спать».

«Маня танцует. Нам надо смотреть и запоминать ритм и движения. Вначале танцуют только руки. Они ползут вверх, опускаются, но не падают вниз по закону всемирного тяготения, а зависают в воздухе. Как будто на уровне груди невидимая преграда: руки натыкаются на нее — и замирают. Теперь они неподвижны — танцуют бедра и живот. Потом снова руки и шея. Все как бы по отдельности, по очереди. Потом музыка захватывает меня, и я на какое-то время перестаю видеть Маню, а когда вижу снова — она танцует уже вся, как будто музыка внутри нее, в позвоночнике, руках, кончиках пальцев, лицевых нервах… Как это нарисовать?

Расходимся по аудиториям. Включают музыку. Не ту, что у Мани. Или это без Маниного танца музыка кажется другой? Рисуем углем, потом цветом.

Музыки много, слишком много для меня. Мне хватило бы и трети — но приходится выныривать, идти за следующим листом бумаги, за красками, снова рисовать… Конец. Еще минута такого действа — и со мной случилась бы истерика. Умываюсь холодной водой. Кажется, легче.

Снова собираемся вместе. Рисуем звук внутри нас. Вдруг: «Кто умеет петь?» Зачем-то поднимаю руку. Нераспетая, с колотящимся сердцем, неровным дыханием и зажатыми связками, начинаю выть. Помогло. То, что скопилось внутри и не давало дышать, вырвалось наружу и рассеялось в воздухе. Теперь чувствую, что могу работать дальше.

Рисовали вазы. В этот раз у меня вышла тонкая и легкая, с острыми концами и неровной опорой — вот-вот улетит, или на пол свалится, или порежет кого острым краем — как повезет…

Снова музыка. Теперь танцуем мы. В голове совершенно четкий образ прорастающих семян. (Перед отъездом долго смотрела ролик с замедленной съемкой, теперь он захватил меня снова.) Танцую, превратившись в соевый росток…

Теперь надо лепить. Я не умею. То есть умею кошку или чашку. Ну иттеновский рельеф, наконец. Но музыку? Как слепить музыку?

Тут Маня включает магнитофон, и вопрос исчезает сам собой. Музыка проходит сквозь пальцы и сливается с глиной. Растут стволы, ветки — сначала толстые, потом все тоньше и тоньше…

— Ты подпирай скульптуру, чтобы не падала.

Какую скульптуру? Открываю глаза и вижу тонкие, но сильные пальцы, испачканные синей гуашью. Пальцы берут кусок глины и прилепляют к моему куску с другой стороны. Поднимаю глаза, вижу Ленино лицо совсем близко, так близко, что оно расплывается, как в детстве сквозь мамины очки… Лена уходит, а я понимаю, что у меня закончилась глина. Беру еще и снова погружаюсь в музыку. Но мне не надо больше: я сейчас задохнусь. Вдруг тишина.

— Скузи! — Манин голос из соседней комнаты.

— Манька, ты садистка! Тебе бы так выключили музыку, когда ты танец живота танцевала, — Лена за моей спиной.

А я Мане благодарна. Мне уже тяжело: музыка больше не помещается во мне, вот-вот вырвется. А я не хочу рыдать при всех…

Снова музыка. Глины нет — сминаю последний из вылепленных кусков (я бы их все смяла, но голова говорит, что надо же что-то предъявить в конце, будет же этому конец, и скоро будет…). Музыка.

Потом мы делали коллаж про то, чем занимались утром. Сделала быстро. Во рту долго еще оставался вкус эвкалиптовых леденцов: мне нужны были зеленые обертки для стеблей и листьев — пришлось засунуть в рот три штуки сразу. Немного успокоилась.

Наконец перерыв. Можно незаметно исчезнуть. <…>

Дальше я продолжала уже в аэропорту, 11 июля. Столько всего хотелось записать, что я, боясь забыть, начала с конца и до начала — вечера первого дня семинара — так и не добралась. Запишу сейчас, что вспомню, а потом вернусь к бумажному дневнику. Так, наверное, будет лучше.

Обедала одна в дорогущем рыбном ресторане.

Знала бы, сколько там все стоит, сроду бы не зашла.

Внутри прохладно и тихо.

Сижу около огромного аквариума с омарами; они лупят друг друга клешнями — им тесно…

За оставшиеся пятнадцать минут успеваю набросать увиденный еще восьмого утром желтый дом с плющом. После семинара я вернусь сюда и буду рисовать долго-долго…

Вечером на семинаре мы «дышали в землю». Потом представляли себя музыкальным инструментом и рисовали его. Я была фортепиано. Хотелось нарисовать рояль, но я его в последний раз видела тысячу лет назад и совершенно не помню деталей. Стала рисовать свою старенькую «Тверцу». Шутка сказать, мы знакомы с ней уже двадцать семь лет. Бабушка подарила мне ее на шестой день рождения. На заводе что-то накосячили, и половина клавиш не играла вовсе — я не могла заниматься. Тогда бабушка написала то ли в горком, то ли в обком партии, и с завода прислали к нам мастера, который долго колдовал над инструментом, поменял все колки и некоторые струны — и мое пианино ожило… Когда-то мама, уставшая после работы, рассердилась на мои не в ту сторону растущие кривые руки и провезла меня носом по клавиатуре. Я этого не помню, но она помнит и при каждой нашей встрече теперь просит прощения…

Оказалось, что нас, «пианин», четверо — мы с Юлькой и две итальянки. У одной пианино было закрыто, сквозь крышку виднелись клавиши. «Смотри, как твое!» — радуется Юлька. Нет, оно не мое: мое пианино живое, оно играет, просто не каждый его слышит. Итальянское пианино — гроб с музыкой. И я не хочу быть на него похожим.

Делимся на группы и делаем скульптуру музыканта, играющего на инструменте. Юлька не говорит по-английски — итальянки не понимают ее немецкий. Решаем, что они будут делать куклу, а мы с Юлькой — инструмент. Но я не хочу делать инструмент: я боюсь Юльку, она взрослая и все умеет, да и пианино из коробки — не мое пианино. Это как портрет Е. Г. моими руками рисовать. Ухожу к итальянкам делать куклу…

Когда все готово, приходит дирижер Лука и включает пьесу, где каждый инструмент оркестра вступает отдельно, а потом сливается с остальными. Какое счастье, что пьеса короткая: еще одного погружения в музыку я бы не выдержала.

После семинара иду рисовать свой плоский дом.

В отеле дорисовываю начатые утром крыши, потом падаю на кровать и засыпаю.

Второй день семинара. Уставшая Лена. Работаем с детскими рисунками из Терезина. Многие из них мне хорошо знакомы. Хотела найти цветы маленькой Эрики, но меня опередила Алена. Мне достается коллаж по Вермееру, выполненный Соней Шпицевой, и я ухожу к себе в угол. Бегать и искать материалы нет ни сил, ни желания; беру пару белых листов (один толстый, другой тонкий), лист бежевой бумаги для фона и акварель. Кома в горле, о котором вспоминали многие семинаристы, у меня нет: Соня вместе с другими терезинскими детьми давно уже внутри меня — я просто делаю заданную работу, стараясь попасть в Сонино состояние.

— Ты собираешься все квадратики наклеить? — Ленин голос за спиной.

Оказывается, я не укладываюсь во время.

Нет, все-таки уложилась.

Потом мы работали со щетками по Фридл. Это задание тоже давным-давно пережито, и я работаю спокойно. Рисую быстро — Лена предлагает слепить из глины. Леплю. Закончив, ухожу мыть руки. Встречаю Лену.

— Слепила? Пойдем посмотрим.

Моя злополучная щетка, не очищенная от глины, валяется в углу вместе с вылепленной.

— Тут постамента не хватает. Уважать надо предмет, натуру уважать…

Неуверенно пытаюсь что-то поправить. Уважения к щетке у меня действительно нет — мне неинтересно, я только честно выполняю задание, не впуская его внутрь (там и так тесно, как в аквариуме с омарами).

— Подожди, не трогай. Смотри! — и Лена начинает лепить.

Впиваюсь глазами в ее пальцы, пытаюсь поймать каждое движение. («Так смотрят, запоминая», — снова проносится в голове.)

— Теперь пролепи низ — и будет хорошо.

Пролепливаю, думая о чем-то совсем другом.

Закончив, беру папку с терезинскими рисунками и сажусь на пол смотреть.

В перерыве Юлька уговаривает пойти всем вместе в суши-бар около лицея. Утро семинара меня не вымотало — могу и пойти.

Вторая половина дня суматошная и нервная. Говорили о детских рисунках, вручали дипломы, делали театр вещей: в группах выкладывали натюрморт, рисовали его, а потом изображали пантомимой отношения между предметами. Лиза выбрала себе потрясающую лейку. Вообще забавно, когда каждому надо найти вещь, похожую на него.

В какой-то момент в коридоре натыкаюсь на Маню, замотанную в рыжую тряпку.

— Ты кто?

— А что, не видно? Я катушка.

С хохотом доводим ее образ до ума (или до абсурда?): вдеваем в картонную иголку проволочную нитку с узелком на конце, заматываем колени в еще одну тряпку, ставим в ведро, надеваем на голову голубой тазик и с этим тазиком отправляем на импровизированную сцену. Кому веселее всех — самой Мане, мне или зрителям — неизвестно.

Все разыгрывают миниатюры. Потом Лена вспоминает, что мы делали эти два дня, и возвращается к детским рисункам.

Когда она рассказывает о том, как выжившая сестра Сони Шпицевой готовила курицу для «гостьи из Израиля», я вдруг понимаю что-то, что давно уже не давало мне покоя и что сама Лена в одном из Юлькиных роликов выразила четырьмя словами: «А на что обижаться?» И все становится на свои места. <…>

И вечером мы идем пить «Маргариту». И замечательная Маня по-итальянски просит отпугиватель для комаров (или как это по-русски называется?). Я снова пытаюсь нарисовать Лену. Я знаю каждую морщинку на ее лице — и все равно не могу нарисовать. А зачем рисовать? Куда лучше просто сидеть рядом, и слушать, и смотреть, и думать… Ведь скоро уже ничего не будет — только воспоминание. Когда рисуешь — запоминаешь части. А я хочу запомнить все».

«11 июля

Снова в аэропорту. Вагон времени. Официанты в кафе не торопятся, но это и к лучшему. Итальянцы ужасно шумят. А когда рядом с тобой итальянский «Макдональдс», пиши пропало. Но если не обращать внимания на это несносное соседство, то здесь вполне хорошо. Рисовать нет сил. В голове проносятся, сменяя друг друга, картинки вчерашнего вечера, сегодняшнего утра, какие-то звуки…

С Леной попрощались в семь. Почему-то запомнилась малиновая звездочка сосудов на шее. Лена, маленькая, с большим чемоданом и рюкзаком, надетым на платье, кажется еще меньше. Волосы в разные стороны, припухшие глаза… (Я всегда думала, что они карие, а они светлые, зеленые, почти прозрачные…) Растрепанная, с мокрыми кудрями, Манька… Раз — и нет их. Как будто и не было вовсе…

Принесли салат и мясо. Долго спрашивали, какую картошку я предпочитаю в качестве гарнира: жареную, вареную, фри? — а принесли салат. Но я не против: салат еще лучше картошки. Есть не хочется, но надо. Щедрость австрийских авиалиний мы уже знаем: в самолете опять будет сок с булочкой…

Что мой муж находит в итальянском мороженом? То, что мне принесли, по крайней мере, — редкостная гадость.

После горячего чая хочется спать. <…>

В самолете пытаюсь рисовать по памяти — и снова провал. Сейчас, как только закрываю глаза, вижу Лену в черно-коричневом платье с рюкзаком за плечами. Лицо, волосы, руки… А нарисовать не могу. Какая же я дура, что сдала в багаж пастельные карандаши. Ими хоть цвет удалось бы сохранить, хотя бы пятна — их легче передать, чем форму. Ведь через несколько дней картинка исчезнет: память не всесильна… И что я тогда буду делать — не представляю. То есть представляю, конечно, да и фотографии остались, пусть и неудачные, но того, что есть сейчас и было в эти несколько дней, уже не будет…

Облака после заката из желто-оранжевых превращаются в зеленые, потом в фиолетовые и, наконец, чернеют. Но пастель летит в багаже — буду спать.

13 июля

Дети доели печенье, не лопнули и спят сладко. Накладываю на лицо маску Мертвого моря и вижу Ленины усталые глаза, улыбку — широкую, во весь рот, малиновую звездочку сосудов и серые лямки рюкзака на плечах. Завтра утром мы уедем в деревню. Начнется совсем другая жизнь. До осени».

Состояние совершенно дурацкое. С утра прочла все русскоязычные газеты. Выяснила свой характер по почерку, ментальность — по компьютерной программе и чего ждать от будущей недели — по гороскопу.

Большие и несбыточные планы отодвигаются в далекое и неопределенное будущее. Прочла, что какая-то голливудская звезда собирается ставить фильм о Шоа, — подумала, не послать ли туда заявку на фильм. Например, о девушке-поэтессе из лагеря Михайловец, которая умерла там от тифа, восемнадцатилетней, а ее возлюбленный погиб при попытке бежать морем из Одессы. Стихи, любовь, красота. Или о Шарлотте Саломон, там все готово. Она все написала и нарисовала. К тому же ее возлюбленный жив, дает уроки по постановке голоса. Фридл не возьмут. У нее в Терезине не было любовных историй.

Шарлотта — это Голливуд. Цепь семейных самоубийств, вылеты из окна (мама, бабушка), когда никто не в силах удержать — ни няньки, ни сторожа.

Образ ее возлюбленного Даберлорна, пережившего Первую мировую, вылезшего из-под трупов. Сам полутруп, он снимает с себя «посмертную» маску: вот так бы он выглядел, если бы его убили. Он обожает мачеху Шарлотты, знаменитую оперную певицу, называет ее Мадонной. Даберлорн — ницшеанский человек с выпестованной им самим свободой воли. Декадентская Европа. Лиловые сумерки. Эстетика, которая не спасает от хаоса. После безответной любви к Даберлорну Шарлотта встречает молодого человека на юге Франции, где она укрывается. Нормальный роман, беременность. И все обрывается — их депортируют в Освенцим и уничтожают.

Позавчера мне один знакомый сказал, что женщины не могут писать настоящую прозу, поскольку их мышление не парадоксально. Наверно, он прав. У меня все очень связано с реальным проживанием жизни, на это уходят все силы, чтобы соответствовать, вести себя достойно. А внутри бунт. Маниакальная идея побега. Куда — непонятно, да хоть в Китай. Сменить фамилию. Прожить еще одну жизнь.

В младенчестве меня выронили из кузова грузовика. К огромной радости моих родителей, я на этот полет не отреагировала — спала, упакованная в одеяло. Связано ли это с идеей побега?

Написать диссертацию по детским журналам из гетто Терезин. Большая тема. По-английски! Это слишком. Не хватит терпения.

Написать роман о Фридл. Кишка тонка. И нет условий — ни одиночества, ни угла какого-то, где было бы уютно, тепло, где бы мысли не мерзли.

Написать проекты к выставкам, разослать повсюду.

Время идет, я им не управляю. Расплата за самообман, за фору, которую получила в детстве?

…Два дня подряд играла с детьми в игры. Всевозможные. «Эрудит», карты, «балда». Сегодня с утра встала с намерением собраться с мыслями. Опять о Фридл. Представила себе большой роман, где каждый, кто соприкасался с ней в какой-то период ее жизни, думает о ней. И таким образом рассказать обо всех, с кем я познакомилась через Фридл, дать атмосферу тех лет и сегодняшнюю. Соединить все, не соединяя повествование ни в одной точке. Как Иерусалим — вглубь, вверх, вдаль, вширь… Все это замелькало, но вскоре вытеснилось уборкой, варкой, телефонными разговорами… Это значит, я внутренне не готова к большой работе. Тут мало устойчивого дыхания, тут нужен план к этому стереополотну, на спонтанности не выедешь. Маленькие рассказики, которые пишутся по вдохновению, могут выйти или не выйти, а такая вещь должна выйти, страшно потратить годы впустую. Я уже и так растратила столько лет…

Когда кто-то сетует на невозможность самоосуществления, я с высоты нынешней легкости «машу крылами» — не заморачивайся, мол, все, что предписано, получится.

Но как?

Кто его знает.

Я и впрямь забыла о своих барахтаньях и метаниях.

Роман «Фридл» вот-вот выйдет в НЛО, так что и эту эпопею можно считать законченной. Сценарий художественного фильма о Фридл мы в том же 1991-м написали вместе с бездомным сценаристом Барсуковым, приехавшим из Москвы в Израиль погостить и застрявшим у нас дома на полгода. На роль Фридл мы наметили Барбару Стрейзанд — голос что надо! Сережа перевел сценарий на английский, и мы с Барсуковым отправили его заказным в Голливуд. Почтовые расходы показались нам тогда огромными. Мы бедно жили.

Потом я взялась за Карла Швенка — режиссера и актера терезинского кабаре. Эта история завершилась дурацким кукольным спектаклем в Праге и полуторачасовым документальным фильмом, тоже не из лучших. Но зато во время съемок фильма о Швенке меня нашла американская продюсерша Регина. Она решила снять фильм о Фридл. Эврика, у нас же есть сценарий по-английски! Я послала ей сценарий, на сей раз расходы на пересылку меня не удручили. Регина прибыла в Прагу со мной знакомиться, у нее было лошадиное лицо и походка балерины. Открыла лэптоп, файл «Фридл». Молодая, но уже бывшая балерина, создавшая хореографическую композицию на тему рисунков из концлагеря, как оказалось, не умела обращаться с компьютером и взяла его с собой для понта. Она сказала мне, что в сценарии много незначительных деталей — скажем, памятник Яну Гусу. Я отвела ее на Староместскую площадь, чтобы она своими глазами увидела эту незначительную деталь. Со сценарием ничего не вышло, зато вышло с выставкой и каталогом.

Фридл перевезла нас в Израиль: мемориал Яд Вашем решил сделать ее выставку, под это дело мне удалось взять с собой мужа и детей. И мы остались в Иерусалиме не на полгода, как Барсуков, а на целых двадцать лет. Из Израиля Фридл посредством Регины отправила меня в Лос-Анджелес, где находился центр Визенталя, а в нем — сотня ее терезинских работ, которые центр приобрел у частного лица. Новый виток исследований.

Барбара Стрейзанд наверняка не видела нашего сценария, зато я видела продюсера Мадонны, и он обещал содействие. Как потом объяснила Регина, речь шла не о фильме, а о поисках финансов на выставочный проект. Регина, как выяснилось, в то время занималась развозкой капуччино, но, как героиня американских фильмов, искала свою звезду. И нашла. Она стала продюсером международного выставочного проекта и даже соавтором книги, которой никогда не писала. Такую вот девушку наслала на меня Фридл, дабы мне удалось собрать ее историю в единое целое. И я бы никогда не смогла написать роман, если бы не произвела ту первоначальную сборку.

Семинар в Милане завершился полтора месяца тому назад. А я все кружусь и кружусь вокруг остывающего кратера. Что за породы извергнул он из своих недр? Когда я успела написать эти двести страниц?

 — спрашивает Мераб и отвечает: — Бытие неделимо… Ни в каком разрезе бытия нет ничего такого, что не самим бытием порождалось бы, что порождалось бы потоком или стихийно…»

«Что значит бытие — в отличие от потока?

Образ собранности.

«Пребывание над потоком времени и потоком действий и сцеплений действий, как бы простершись над этим потоком. И если есть такое пребывание и простирание, то и сама жизнь (или поток) организуется иначе. Наша жизнь, разумеется, никогда не может быть полностью бытием, но она может быть жизнью, проживаемой в свете бытия».

Пребывание и простирание над потоком происходит в свете бытия.

Но есть и другой поток, который уносит в небытие, во тьму. О нем пишет Фридл:

«Часто — в том числе и сейчас — я чувствую себя как человек, унесенный диким потоком (я знаю, что умею плавать), и на секунду, уцепившись за ветку, или встав на камень, или даже доплыв до места без водоворотов, я могу высунуть рот из воды и что-то крикнуть другим пловцам.

Наверное, я когда-нибудь утону, и мой голос не достигнет стоящих на берегу. Но в этот момент, когда я взываю к тебе, я не строю никаких планов наперед».

Мне кажется, я услышала голос Фридл, стоя на другом берегу. И то главное, что она хотела сообщить, сумела донести до «других пловцов».

Увидеть невидимое через видимое — так, говоря словами Мераба и древних греков, я бы обозначила свое кредо. Наверное, поэтому я и выбрала в качестве инструмента изобразительное искусство. По той же причине я сторонюсь психологии, которая занята анализом личности, ее поведенческими особенностями и неизжитыми комплексами.

На все вопросы я пытаюсь найти ответ на месте, сейчас же. Боязнь чистого листа — попробуем справиться. Не факт, что справимся, но сделаем ее очевидной. «Искусство не воспроизводит видимое — оно делает видимым», — говорил Клее. Когда нечто, спрятанное вглубь, становится очевидным, начинается совсем другая история. Как она будет развиваться после семинара, я, скорее всего, не узнаю.

«Движущаяся точка, создавая линию, творит форму, — говорил Клее. — Форма — не результат, а генезис. Искусство существует по тем же законам, что и все мироздание».

В нарисованном круге есть бытие. Но как увидеть в нем личность автора? В любой точке, созданной рукотворным образом, содержится личность автора. Ведь и сам человек — это одновременно и точка в мироздании, и само мироздание.

Состояние движущейся неподвижности. Именно в нем моя мечта — соединить все, не соединяя, — обретает форму и становится бытием.