Я режу апельсин. Положила его на доску. Держу правой рукой, левой режу. Главное — тонко резать. Тонко — значит долго.

Только не надо глупых аналогий. Апельсин — не вена. Я не собираюсь умирать. Из-за Алаши тем более.

Просто режу апельсин. Тонко и долго. Потому что мне надо как-то дождаться папы. Чтобы он объяснил мне, что я должна была ответить Алаше.

Алаша остановил меня уже на подходе к дому. Отделился от тусовки, над которой возвышалась голова Фокса. Сунул руки в карманы кожаной куртки. Чуть сгорбился, наклонил голову набок, улыбнулся. Приблизился ко мне, весь такой блестящий — от чёрных вьющихся волос до лаковых ботинок. И спросил:

— Тебя как зовут, красавица?

Алаша учится у нас первую неделю. Но уже стал частью компании Фокса. Даже его правой рукой. Почему так быстро? Почему я…

— Так как, красавица?

Он издевается. Я вижу, что он издевается. Фокс видит. Оба видят, что я далеко не красавица.

Но я пытаюсь сохранить достоинство. Показать им, что я не дура. Что я понимаю — они издеваются. Но мне хватит сил держать удар.

— Допустим, Лиза.

И иду дальше.

— А без «допустим»? — вдогонку говорит Алаша.

Я не знаю, что ответить. И жалко бормочу:

— А без «допустим»… без «допустим»… тоже… Лиза!

Компания хохочет. Фокс кривится и зовёт:

— Алаха! Отстань от повара!

Я чувствую, что краснею. Повар, значит… Это из-за…

Я тороплюсь к дому. Врываюсь в подъезд. Срываю ненавистную шапку, белый уродский колпак, из-за которого я только что получила ещё одну кличку. Мало мне первой…

Вытаскиваю мобильник, набираю папин номер. Можно позвонить и из дома, но папа необходим мне сейчас, вот именно в эту секунду. Он должен сказать, что всё нормально.

Что земля круглая.

Что она вертится.

Что за днём будет ночь. И наоборот. И много-много дней-ночей, а потом я вырасту и не нужно будет ходить в школу.

И что в субботу мы пойдём в музей. А потом — в пиццерию. И ещё поедем на Воробьёвы горы. Будем там бродить и мечтать, как летом приедем сюда с великами.

Мне срочно нужно услышать от папы эту мечту-про-мечту.

Но папин телефон выключен.

И я иду к лифту, а лифт едет долго, и я пока ещё не знаю, есть ли у нас апельсины. Хорошо бы, чтоб были. Тогда я буду нарезать их на дольки до тех пор, пока не заработает папин телефон.

Стемнело, а я так и не включила свет. Режу третий апельсин. Он круглый и напоминает землю, которая (всё-таки!) вертится. Мне немного лучше. Хотя до конца меня приведёт в чувство только папа. Он просто придёт домой после работы. Помоет руки и обязательно прокричит из ванной:

— А вам не кажется, что я похудел?

— Нет! — крикнем мы с мамой хором.

Папа боится худеть. Ему кажется, что худеют только больные.

— А я всё-таки похудел, — с тревогой скажет он, — у меня ввалились щёки.

— Лучше бы у тебя живот ввалился, — скажет мама и хлопнет его легонько по майке.

— Я попрошу, — скажет папа, усаживаясь за стол, — не проявлять жестокости к похудевшему от душевных страданий.

— Ой-ой-ой, — скажет мама и со стуком поставит на стол тарелку.

— Селёдочка! — обрадуется папа и забудет о душевных страданиях.

И я забуду. Буду отмокать в их разговорах и смехе, как в ванной. А потом папа подсядет к компьютеру, чтобы «накропать» очередной рассказик для детского журнала, а я сяду рядом на диван. И он скажет:

— Ну, сыпь свой крыжовник!

Это цитата. Из «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн. Мы с папой любим одинаковые книги. И часто напоминаем друг другу разные фразочки. Папа ещё любит цитировать: «Фу, какая гадость, — сказал Бруно и плюнул мне прямо на ботинок» и «Сделаем, Альфи, обязательно сделаем! — сказала тётенька Цвой, утирая слёзы от хохота». Это из «Альфонса Циттербаке». А мне нравится: «Нет, мы не разбивали голубой чашки. Это всё только серые злые мыши». Это из Гайдара.

Когда папа скажет: «Сыпь!», я вывалю ему всё.

Сначала он придумает что-то смешное. А потом серьёзно скажет:

— Плюнь. И разотри. Они одноклеточные сейчас, мальчики ваши. Поверь. Им сейчас нужно только одно.

— Ну и разговоры у вас, — проворчит мама, которая понесёт в это время на балкон кастрюлю с оставшейся картошкой.

Мама откроет дверь, и мои коленки обдаст холодом. Папа долгим взглядом посмотрит на маму, а потом скажет:

— Я не об этом. Им сейчас нужно только поклонение. Они завоёвывают, им поклоняются, и они идут дальше — завоёвывать. И так до бесконечности. Пока не захотят жениться. А жениться им захочется на тех, кого ещё не завоевали. Так что, Муськин-Пуськин, плюнь. У тебя есть сейчас дело. Учёба. Ну и делай его потихоньку. Грызи гранит. А эти… Приползут ещё.

— Очень они нам будут нужны, — добавит мама, закрывая балкон. Моим коленкам снова станет тепло.

И тут зазвонил телефон.

Звонила тётя, жена маминого брата. Они живут в Подмосковье, но видимся мы с ними редко. И разговариваем в основном по праздникам.

Если честно, когда её номер высветился на экране, я испугалась: вдруг я забыла какой семейный праздник? Может, забыла кого-то поздравить с днём рождения?

— Алло? — осторожно произнесла я.

— Лиза… Где папа?

— Я не знаю… То есть на работе… Хотя он сегодня же поехал в… А… а что?

— Я не знаю, — сказала тётя, — я не знаю, лучше позвони маме.

Что-то звучало в её голосе… У меня заныло в груди.

Так бывает, когда смотришь кино. И вдруг в голове щёлкает: бац-бац! И понимаешь, что угадал, чем закончится фильм. В общем, где-то внутри меня щёлкнуло: бац! И заныло.

Я позвонила маме. Недоступна.

Я позвонила Ирке.

— Я с учеником, — прошипела сестра в трубку и отключилась.

Я позвонила папе. Недоступен. Я снова позвонила тёте. Я как будто неслась на салазках. Вниз! Вниз! Дыхание перехватывает, по телу мурашки, но ты несёшься вниз. Вжих!

Тётя не подошла к телефону. Вжих!

Снова мама… снова папа… Ирка. Это несложно — долбить всех звонками по мобильному. Просто выбираешь имя из списка контактов и долбишь. Это примерно как резать апельсин.

Наконец мама позвонила сама.

Голос у мамы был такой, словно она бьётся в когтях у хищной птицы.

Она захлёбывалась словами. Словами и слезами.

— Его! Забрали! Только что! Забрали!

— К-куда, мама?

— В тюрьму!

— Почему в тюрьму? Как в тюрьму? Его же не должны были… Он же просто так в суд ездил… Поддержать своих… Он так говорил… Мама!

— Забрали! Только что! Увели!

Мы молчим.

— Когда его отпустят?

— Если приговор подтвердят… через пять лет… Мама замолкает. Не слышно даже всхлипываний.

Кажется, она просто онемела от ужаса. Я тоже молчу. Слёз нет.

— Прямо из зала суда взяли и забрали, — сказала мама чётко, — прямо в белом свитере. Господи…

Надо прояснить.

Папа всегда был в ладу с миром.

У нас в семье — разделение.

Мама с миром борется. Точнее, с его несправедливостями. Исправляет ошибки. Я от мира прячусь. Ирка — и борется, и прячется, и ладит. Когда что. На работе — борется. В учёбе — прячется. С Костей, своим бойфрендом, — ладит, конечно. Но вообще иногда и прячется. Это если ругаются.

Но папа…

Папа у нас всегда со всеми ладит. Даже с Костей. А это, между прочим, не так просто. Мама говорит, что, когда Бог создавал Костю, человеческий материал закончился, и пришлось использовать дерево.

— Ну уж, ну уж, — примиряюще говорит папа.

— Это ты из жалости к Ирке, — спорит мама, — она в него, как дурочка, влюбилась.

Но папа защищает Костю не из-за Иры. И не из-за самого Кости. Из-за себя. Потому что папа не переносит конфликтов.

— Знаешь, кто я, Муськин-Пуськин? — спрашивает он. — Я ручеёк. Любой камень обегу. И если надо — могу в землю уйти.

— Конечно, — ворчит мама, — это я у вас бульдозер.

— Ты двигатель прогресса, — говорит ей папа.

Он у меня мастер — найти такие слова, чтобы и человеку было приятно их слышать, и чтобы это было правдой.

Когда папа был маленьким, он был страшно мнительным. Если он делал себе бутерброды, то спрашивал у своего папы, моего дедушки:

— Папа, а мне хватит двух бутербродов, чтобы не умереть с голоду?

— Ты так хочешь есть? — спрашивал дедушка.

— Нет, но я же всю ночь не буду есть. Вдруг я за это время умру?

— Не умрёшь, — успокаивал дедушка, — двух вполне хватит.

Бабушка эту историю терпеть не может. Ей кажется, что она о том, как папа голодал в детстве. Но она совсем не об этом… Она о том, что папа был мнительным.

Ещё он всегда думал о других, даже когда был маленьким. Например, когда он учился в школе, бабушка оставляла ему на кухне обед. Лапшу с говядиной или курицей. А папа, как любой ребёнок, терпеть не мог нормальную еду. И потихоньку выливал суп в унитаз. А сам мазал хлеб вареньем, лопал и читал книжки.

Но бабушке он никогда не говорил, что не ест лапшу. Он боялся её обидеть. Правда, однажды бабушка обнаружила целёхонькую куриную лапку в помойном ведре. Но не потому, что папа решил её обидеть.

— Просто книжка была интересная, не хотелось далеко от неё уходить, вот я и кинул в ведро… — объяснял папа, рассказывая эту историю.

— Ну конечно, — ехидничает мама, — просто лень было идти до унитаза.

— А бабушка сильно обиделась? — спрашиваю я.

— Дело не в том, что я обиделась, — говорит обиженно бабушка, — а в том, что я за него переживала. Что он такой худенький и ничего не ест. Готовила так, чтобы посытнее было.

— И что, никак его не наказала? — удивляется Ирка.

Она считает, что детей необходимо наказывать как можно строже. Это потому что на практике в институте она успела повидать настоящих детей.

— А как же, — серьёзно говорит дедушка, — заставили съесть эту куриную лапку из ведра.

— И остальные три лапки доесть, — шепчет папа мне на ухо, — они ведь четырёхлапых кур варили. Чтобы посытнее.

Моя мама — бухгалтер. Мама любит две вещи. Порядок и цифры. Я понимаю, что это карикатура на бухгалтера. Но это правда.

Она действительно больше всего на свете любит, чтобы везде был порядок.

Мама постоянно моет то посуду, то полы, то окна, а ещё пылесосит мебель, выбивает на улице ковры, стирает даже ту одежду, из которой я выросла, прежде чем отправить её на антресоли. Она обожает аккуратно, как в магазине, складывать в шкаф наши с папой футболки, а полотенца у неё свёрнуты в рулоны и уложены на полке брёвнышко к брёвнышку: мама узнала, что такой способ укладывать вещи очень экономит пространство, из передачи про стюардесс.

Как она «Икею» с её ящичками и коробочками обожает — это что-то! Папа говорит, им надо придумать такой комод, куда можно убрать гостей, торт и свечки, и тогда у мамы не будет особых мучений, когда она потащит нас в «Икею» в очередной день рождения. А мама говорит, что у неё мучений и так нет.

И цифры, да.

Отметки, счета, даты, ценники, головоломки-судоку наконец! Когда она убегает на кухню после ссоры с папой, то считает там до десяти, а то и до двадцати. Когда варит яйца, считает секунды. Чтобы уснуть, считает до ста. А когда стирает, для развлечения (честное слово!) возводит числа в квадрат.

— Дай мне, — говорит иногда, — твой учебник по алгебре. Задачки пощёлкаю.

Она и утешает меня всегда цифрами: «Когда тебе стукнет двадцать, тебе на всё это будет плевать». И ещё: «Если бы ты занималась собой, то вполне могла бы убрать пять лишних сантиметров с талии». А вот ещё: «Не хочешь есть? Ну тогда три ложки каши и пять — творога. И четыре черносливины. И я от тебя отстану».

Она считает, что мы с папой не слишком приспособлены к жизни. Пропали бы без неё однозначно. Ирка вот из маминой опеки вывернулась. Мама, конечно, считает, что Ирка всё делает неправильно: и готовит не так, и работает не там, а уж про Костю лучше молчать. Но всё-таки мама допускает, что Ирка без неё худо-бедно справляется. А мы с папой — как птенцы с вечно открытыми ртами.

Нас даже в магазин послать нельзя. Принесёт папа пакет с помидорами, а мама поставит его на стол и начнёт перебирать и ворчать:

— Вот заразы! (Это она о продавщицах.) Накидали гнилья. Обманули такого порядочного мужчину! Видят, что не разбирается, и кидают в пакет всякую дрянь…

— Вот, Муськин-Пуськин, — папа поднимает палец, — я, между прочим, порядочный мужчина. И неважно, что эти помидорцы я сам выбирал…

А я вот не считаю, что папа не приспособлен к жизни. Нет, ну конечно, он явно не спец в вопросах, где что купить, и в основном парит в облаках, придумывая свои рассказики.

Но он умеет делает такое, что не умеет никто.

Помню в детстве такую игрушку. Я её ненавидела.

Сложенная клетка. Сверху ручка. Дёргаешь ручку резко вверх. И клетка распрямляется. Становится объёмной. Тогда можно открыть дверцу и посадить туда игрушечную птицу. Кажется, у птицы на пузике есть то ли кнопка, то ли рычажок, и она может петь.

Мне было страшно смотреть на эту игрушку, которую на моих глазах распрямляли одним движением. Потому что я была уверена: когда-нибудь эта клетка сама сложится обратно и придавит птичку.

Моя школа — как клетка, которая всё время складывается. Каждый день происходит что-то такое, что может раздавить. Только не получится у клетки меня раздавить. Потому что рядом папа, и он ловит клетку за ручку, едва она начинает складываться. И спасает меня.

Такой вот он, мой папа. Просто Маленький Великанчик.

Меня он зовёт Муськин-Пуськин. А я его — Хлеб-с-Вареньем.

Ночью я смотрю канал MTV. Клипы. Смотрю внимательно, чтобы запомнить: есть личности покруче моих одноклассников. Личности, которые уже чего-то добились в жизни.

И тогда, на фоне этих ярких, красивых людей, которые так умело поют и двигаются, меркнут звёзды моего класса — Фокс, Алаша и остальные.

Как-то я пыталась объяснить маме, зачем смотрю MTV. Она засмеялась и посоветовала смотреть канал «Культура». Мол, те, кого показывают по «Культуре», добились гораздо большего, чем те, кто кривляется и поёт по MTV.

Я пробовала, но там показывают совсем старых дядек, пожилых мушкетёров или завывающих усатых поэтов, которые устраивают творческие вечера, а старые тётеньки с фиолетовыми волосами, в малиновых платьях и с брошками на широкой груди, хлопают им со слезящимися глазами.

Вся эта компания не перекрывает Фокса и Алашу.

Так вот, когда я смотрю ночью клипы, приходит папа. Он долго щурится со сна на экран, потом ворчит:

— Тьфу, надо же, какую гадость показывают! (Это про Леди Гагу в одних трусах, но в кепке.)

А потом спрашивает неуверенно:

— Муськин, а у нас нечего поесть-то?

Я достаю ему хлеб, открываю банку клубничного конфитюра или абрикосового джема, и тогда он говорит:

— О!

И намазывает варенье на хлеб. И жуёт, всё так же щурясь на экран. А потом крышкой от банки закрывает голову Леди Гаге. Получается инопланетянин в трусах. Она бегает по сцене, а папа водит по экрану крышкой, и мы оба смеёмся.

А потом он намазывает второй бутерброд, и я вспоминаю того маленького мальчика, который спрашивал у папы, хватит ли ему двух бутербродов.

И у меня каждый раз дрожит сердце от любви к папе. Тогда я понимаю, что у меня есть силы идти завтра в школу, и отправляюсь спать.

— Спокойной ночи, Хлеб-с-Вареньем! Не забудь экран протереть, а то утром нам достанется.

После разговора с мамой я повесила трубку. В ушах ещё звучал её голос, звенели её слёзы.

«Бабушка», — вспомнила я. И позвонила.

— Лизочка, — тихо сказала бабушка, — на сколько его забрали?

Я растерялась и прошептала:

— На пять лет.

— Ой…

Бабушка словно зажала себе рот. Послышался стук — упала трубка.

— Лиза! — крикнул дедушка. — Что ты ей сказала?

Я повторила.

— Ну зачем ты?

Прежде чем он бросил трубку, я услышала: «Погоди, погоди, солнышко, это какая-то ошибка!» (это он бабушке).

Тут я совсем растерялась, окончательно. Что я должна была сказать? Как сообразить, что надо сказать другое?! Зачем он дал ей взять трубку? Как он может…

И тут до меня дошло. Что от моей новости бабушке может стать плохо. Так плохо, что хуже не бывает, что даже думать об этом страшно. И я буду виновата.

Ведь именно я сообщила ту новость, от которой…

Нет. Нельзя об этом думать. Просто нельзя. Надо думать о сказках. Русских народных или каких там… В которых гонцу с плохой вестью отрубали голову.

И когда читаешь такие сказки и удивляешься жестокости обычаев, то никогда не думаешь: а был ли у гонца выбор? Мог он сказать что-то ещё?

А потом позвонила Ирка.

— Ты уже знаешь?

— Угу. А ты?

— Угу.

— За что, а? Ты поняла? Он ездил туда поддерживать своих коллег, разве не так? Как его могли арестовать?

— Не знаю…

— Или, может, нам всей правды не рассказывали? — вдруг доходит до меня. — Может, это его обвиняли, а не коллег?

Ирка молчит. Я понимаю: она что-то знала. Может, и Костя знал? И мама, значит, тоже? Почему они мне не рассказали?

— Ты с мамой говорила? — спрашивает Ирка. — Надо её поддержать сейчас. Чтобы она с ума не сошла.

— Да, — говорю я.

Голоса у нас обеих замороженные. Потому что мы не знаем, каким должен быть голос в ТАКОЙ ситуации.

— Ты приедешь? — спрашиваю я.

— Меня Костя ждёт на «Проспекте Мира».

— А…

Наконец приходит мама. С чужим лицом. У неё расширенные глаза и сжатые губы.

Я вроде протягиваю к ней руки, но она отстраняет меня, глядя вверх, на вешалку.

— Шапка!

Она тянется, не может достать. Я достаю папину шапку. Маленькую, чёрную.

— Положи на стол, упакуем, — бормочет мама, разуваясь, — хотя могут и не пропустить.

Дальше начинается кутерьма. Мама носится по комнатам, разыскивает папины вещи, приговаривая: «Положу, но могут и не пропустить». Она собирает, раскладывает по пакетам, перевязывает, что-то поручает мне, потом тут же выдёргивает из рук, велит сделать что-то ещё, и так без конца.

Ещё без конца звонит мобильный, и мама что-то кричит в него. Иногда задаёт вопросы. Иногда раздражённо отвечает. Иногда просит. Ей звонят бабушка, дедушка, дядя, адвокат, жена того папиного коллеги, которого забрали вместе с папой, Ирка.

— Приезжай! — кричит мама ей. — Приезжай сегодня! Мы должны пережить эту ночь вместе!

И снова начинает носиться.

А когда у шкафа вырастает очередь из разноцветных пакетов, набитых доверху, она ложится спать. Просто выключает свет и ложится на кровать прямо в костюме, в котором пришла с работы. Закутывается в одеяло. Я неловко топчусь на пороге. Надо бы подойти, обнять её. Но я почему-то не могу. Я же стою. Как-то неловко обнимать лежачего.

Потом всё-таки приезжает Ирка. Она вбегает в комнату прямо в ботинках. И ложится на маму, накрывая её полами своего пуховика. И плачет:

— Как я без него буду, как?

— А я? — плачет мама в ответ, обнимая Ирку. — Погоди, погоди… Надо обсудить… папина машина. Она осталась у здания суда. Скажи Косте…

Тысячи злобных «почему» начинают роиться у меня в голове, как озверевшие пчёлы.

Я хлопаю дверью в комнату, но никто не слышит. Они разговаривают приглушёнными голосами, словно обсуждают самый важный в мире секрет.

Я запираюсь в комнате. И пишу папе:

«Папа, помнишь, ТЫ — РУЧЕЁК? Обойдёшь любой камень. Если надо, спрячешься в землю. Но достигнешь цели. Люблю тебя. М-П».

Заглядывает мама. Она всё-таки сняла костюм и надела ночнушку и халат. За ней стоит Ирка, в выцветшей детской пижаме, которая ей мала. В руках у неё — зубная щётка, на плече — полотенце.

— Лиза… Совсем забыла, — говорит мама, — вы ведь можете написать папе записку. Что-то поддерживающее. Только не грустное, ладно, потому что…

— Я уже написала, — перебиваю её.

Встаю и отдаю листик.

— Молодец, — говорит Ирка за маминой спиной, — сама сообразила.

В её голосе — то ли зависть, то ли восхищение, то ли удивление, что я сообразила раньше неё.

— Если надо, — говорю я, — то могу прогулять школу завтра. У нас ОБЖ и два труда…

— Не надо, — говорит мама, — иди. Нам ещё придётся прогуливать. Всем.

Она опускает голову. Ирка кладёт ей руку на плечо и тоже опускает голову.

Во мне снова разгорается огонёк ревности, но я его тушу. Ну ладно, ладно. Не до конца тушу. Но прикручиваю.

Мама протягивает мне руку, и я сжимаю её ладонь.

Мы втроём отражаемся в зеркале моего шкафа.

— Прямо мушкетёры, — грустно говорит Ирка, — все за одного.

«А папа где-то там, — думаю я, и внутри начинает подниматься волна боли, — один. Безо всех».

Вот проснулся ты утром. Что ощущаешь?

Мягкую подушку. Зайца или мишку, с которым спишь в обнимку, хотя тебе давно уже не три года. Слышишь тиканье будильника (вот-вот зазвонит, надо скорее выключить!).

С кухни пахнет яичницей. Если с помидорами, то пахнет противно. «Не буду есть, — сонно думаешь ты, — если с помидорами. А то опять там сопли не-прожаренные будут попадаться. Я творог буду, и пусть ругается, что холодное на голодный желудок».

И смотришь, как солнце воровато лезет сквозь щёлочку между шторами и хихикает: у всех суббота, а у тебя — шко-ола.

А потом с противным звуком, похожим на сверло бормашины, в тебя лезет горе.

Влезает и улыбается не хуже солнца, да только ты холодеешь от этой улыбки.

Глядишь на неё и вспоминаешь, что папу вчера забрали. Забрали, хотя он не виноват. И никому не объяснишь, что он не виноват, не докажешь. И связаться с ним никак нельзя. Позвонить, сказать, что ты его любишь… Что не можешь без него жить! Ни одного дня!

А самое главное: ты понимаешь, что это не сон. Вот что самое ужасное.

Когда я уходила, мама… да нет, не обняла меня. Она сказала:

— Никому не говори. Ты поняла? Никаким подружкам!

«У меня нет подружек», — хотела ответить я, но промолчала.

Я готовилась к школе. Готовилась там молчать. У мамы было такое лицо, словно она ждала, что я обниму её.

Но на это не было сил.

Я ощущала себя кастрюлей с кипятком. Надо осторожненько донести себя до класса, чтобы не расплескать и не обварить свои же ноги. Я и донесла. До класса ОБЖ.

Открыла дверь, а там люди какие-то. Захожу. Хорошо, что мне недалеко — до первой парты.

Я села. Достала тетрадь. Прислушалась к кипятку. Кто-то прошёл мимо, дотронулся до моего локтя, я дёрнулась и вздрогнула. Потому что кто-то стащил целлофановый колпак, который горе надело мне на голову.

И я увидела, что люди вокруг — это, собственно, мои одноклассники. Бледные от лампы дневного света, недовольные, но при этом смеются, перекидываются словечками. И ещё я вспомнила, что для них я — это я. В том смысле, что не кастрюля с кипятком, а просто девчонка — довольно мерзкая для них, бу-э-э-э.

Может, от меня пахнет котлетами (мама жарила с утра, чтобы Костю накормить, когда он пригонит папину машину, чтобы поставить в гараж у дома), или, может, у меня из свитера нитки торчат. Или просто я угрюмая. Ну, в общем, я вспомнила, что у меня, скорее всего, есть внешний вид.

Вспомнила и снова надела на голову целлофановый колпак. Я и так-то еле выношу их оценивающие взгляды. А сейчас меня, наверное, просто разорвёт. Бабах!

Нет, лучше целлофан. Не только на голове, но и на сердце.

Я сижу в классе, смотрю перед собой. Колпак на месте. Никто не догадается, никакие «подружки».

Описать меня?

Пожалуйста. Я — урод. Серьёзно. Честно. Если я прохожу любые тесты на самооценку, то они всегда показывают: реалистка. Так что я реально знаю, что я урод.

Я глыба. Огромная, сутулая, с толстыми белыми руками и толстыми ногами. Мама покупает мне утягивающие колготки и плотные джинсы. Но стоит опустить глаза под парту, и вот они — две толстые сардельки, затянутые в джинсу. А если они ещё и растекаются по скамейке в раздевалке возле спортзала…

Или летом, в купальнике, у-у-у. Хоть в кусты ползи. Вылитый Груффало.

Что там ещё? Плоское лицо с острым носом. Бесцветные глаза. Выдвинутый вперёд подбородок. Волосы всегда выглядят плохо промытыми, они как приклеены к плоскому затылку.

Наверное, с этим всем можно что-то сделать. Мои одноклассницы всегда знают, что делать с той или иной частью тела, чтобы она выглядела лучше.

«Попробуй этот крем, у меня от него прыщи сразу прошли!» Или: «Не ешь свёклу, от неё толстеют!». А ещё: «Ешь капусту, от неё растет грудь! Вон смотри, Огарёва отрасти-и-ила!»

Или ещё: «Ты видела новую коллекцию „Орли“? Там специальный лак, чтобы ногти не ломались!»

Вся эта тайная и жизненно важная информация передаётся шёпотом на уроках и сопровождается значительными взглядами. Если бы я разговаривала с одноклассницами, я тоже была бы в курсе всей Очень Важной Инфы.

Но я не разговариваю. У меня прозвище — Немая.

Да нет, я, конечно, говорю с одноклассницами. И все об этом знают. Ну, например, если на английском задают диалоги. Кто-нибудь подсаживается ко мне, и мы начинаем плести про нашу совместную (о да!) поездку в Англию. Или если кто-то не услышал задания, он может переспросить у меня, я отвечу.

Но просто так, обычный девичий трёп я с ними не веду. Когда перемена и все шуршат, сдирая целлофан с трубочек для сока, кричат, шепчутся, пшикают друг другу на запястье новыми духами, показывают новые колготки, вспоминают героев кино, посмотренного вместе(!) на выходных, прикалываются над учителями и друг другом, я сижу и смотрю на доску.

Я не поворачиваюсь, не переглядываюсь, не смеюсь, не обсуждаю туфли ботанички и измазанную мелом юбку математички, не ворчу по поводу задания, не обсуждаю, как на меня посмотрел физрук, не ахаю, не ругаюсь с пацанами и не заглядываю им за воротник (как Алка заглянула Алаше и протянула: «У… какой ты волосатый»).

Я молчу. Иногда я рисую. Молча. Поэтому они называют меня Немой.

До сегодняшнего дня я рисовала девочек в профиль. Худеньких, конечно, не то что я. Одетых в пижамы. Или бальные платья. С красиво уложенными волосами. С хрупкими руками, протянутыми вперёд. Иногда эти девочки просто тянутся к чему-то, а иногда сжимают в руках свечу. И смотрят на неё большими глазами, как будто ждут.

Сегодня я рисую замок. Его очень просто рисовать. Сначала надо обвести несколько тетрадных клеток в высоту. Потом одни закрасить. А в других прорисовать окошки. А наверху — крыша треугольничком. Это башня. Их я рисую несколько штук. И все сажаю на основание. Это зал или что там у них было… Кухня какая-нибудь. Конюшня. А может, помещение для карет? Точно! Там, внутри — кареты! Их много, они просторные, обитые изнутри красным бархатом. В них запряжены лошади, которые могут двигаться со скоростью звука. Или света, что там быстрее? Я заволновалась: рисовать замки — просто, а лошадей — нет. Поэтому я нарисовала конюшню с закрытыми дверями.

Но мне хотелось нарисовать карету. И только я начала это делать, как моего локтя коснулась рука Алаши.

Он шёл мимо по проходу между партами и, как все мальчишки, горбился и задевал руками парты и затылки одноклассников. И мой локоть.

Алаша вышел к доске и стал рассказывать про землетрясения. Про то, что нужно прятаться в дверной проём.

Когда он шёл обратно, то снова задел мой локоть.

А когда сел на место, то громко сказал Фоксу:

— Крепость какую-то рисует!

— Тюрягу, что ль? — лениво спросил Фокс, и они оба заржали.

Тр-р-р-р-р! Это порвался мой целлофан.

Я стёрла ластиком линию, которую провела, чтобы изобразить карету, и захлопнула тетрадь.

И ещё что-то внутри захлопнула.

Крепко-накрепко.

Чтобы не заплакать.

И вот тут меня подозвала Симба. Симба — это учительница по ОБЖ, Наталья Николаевна Симбирская. Она пожилая, ходит всегда в одной и той же зелёной вязаной жилетке в рубчик, а от её взбитых волос пахнет лаком.

Она сказала:

— Макарова! Выйди на минутку.

Сама тоже встала и пошла за мной к двери.

Я решила, что она видела мой замок и сейчас начнёт возмущаться, что я рисую, вместо того чтобы слушать про землетрясения.

А толку-то, что я буду знать про дверной проём? У нас всё равно не бывает землетрясений.

Лучше бы землетрясение, чем то, что случилось с папой.

Симба посмотрела на меня пару секунд, а потом сдвинула брови и сказала:

— Лиза… У меня к тебе поручение. Понимаешь, Наташа, дочка, второго родила. Нам материнский капитал положен. А там очередь, понимаешь? На Мичуринском. Ты можешь съездить, записать её? В очередь записать. Я не знаю, может, ей номер какой-то дадут. Ты тогда мне этот номер привези. И спроси, сколько у них номеров в час успевают пройти. Чтоб мы время посчитали. Понимаешь, она кормит, надолго-то не отойдёшь. А там, говорят, двенадцать тысяч можно получить.

Скажу честно, я плохо поняла, что от меня требуется. Но решила, что лучше сбежать из класса, где Алаша, Алка и Фокс. Я буду ехать в троллейбусе, думать о папе.

Я кивнула и подумала, что Симбе, видно, нелегко приходится. У неё такие мешки под глазами. Наверное, этот маленький не даёт им спать по ночам.

Я доехала до Мичуринского. Долго плутала по подворотням. Потом провалилась в снег и промочила ноги. Хотя тётенька, которая нам с папой всучила эти сапоги, клялась, что они непромокаемые. Мама ещё добавила: «Ну конечно. И стельки из золота сусального».

Наконец подошла к высоченному дому, у которого толпились тётеньки разных возрастов. Одни подпрыгивали на месте от холода, другие курили, третьи болтали и смеялись. Но их было очень много. Я глянула на подъезд — к нему вообще было невозможно подойти. Всё забито тётками. Я подошла к крайней. И вдруг поняла, что не могу говорить. Осипла. Почему вдруг?

— Извините, — прошептала я, — как записаться на получение?

— Что? — раздражённо переспросила крайняя тётенька.

На ней была тонкая фиолетовая куртка, с дырочкой на плече, из дырки торчали белые синтепоновые завитушки.

— Чего тебе?

— Мне… на получение…

— Получают без очереди! — со злостью сказала она.

Она вроде сказала, а получилось — словно дала мне по уху мокрой варежкой. Я открыла рот, но вспомнила, что у меня нет голоса.

Поплелась к подъезду.

— Извините, — несмело начала я, пытаясь пробраться среди тётенек.

— Ты куда? — вдруг спросила одна в красном пальто и черной шляпе, из-под которой торчали явно не мытые волосы, со слипшимися прядями.

— Я… на получение.

— А письмо где? В котором сказано, что можешь приехать?

— У меня ничего нет, — испугалась я.

— Тогда не дадут ничего, можешь не толкаться!

— Почему не дадут? — заволновались другие.

— Да вот ей не дадут, она получать без письма собирается.

— Обнаглела совсем? — спросили откуда-то с конца. — Мы тут что, идиоты все? Стоим, чтоб записаться, а она, вон, без письма хочет.

— Да, бывают же такие бессовестные. Я вообще со Щукинской приехала. Прописана тут у родителей.

— A у меня лялька уже три часа не кормлена.

— А сколько ей?

— Четыре месяца.

— Так уже можно по три часа не кормить.

— Ну конечно! Вы что, с ума сошли? Я по первому требованию кормлю!

— Вот и сами виноваты, что избаловали!

— На вашу посмотрю, как вырастет! Есть хочет дитё, а вы ей — по часам.

— К порядку надо с детства приучать! А то и вырастают потом такие! Которые внаглую — без очереди, без письма! Надо им. Всем надо!

— Да, молодая же, могла бы и постоять!

— Слишком молодая, у тебя точно двое?

— Да врёт небось…

Я испуганно озиралась. Они ко мне обращаются?! Что я им сделала?

Злобные курицы. Набросились. Клюют, клюют, клюют.

— Девчонки, уходит!

— Так я и говорю — халявщица какая-то. Денежки-то всем охота. А стоять неохота.

Я не уходила, я убегала. Снова путаясь в домах, пытаясь выбраться к остановке. Но дома изменились. Они набухли, стали огромными, серыми, и снег вокруг был грязным и чавкал, пачкая сапоги, которые мы купили с папой.

«Нет, вы подумайте, — сказала тогда мама, — обманули приличного человека. Ну зачем ты ей купил сапоги на рыбьем меху?» Я ещё долго думала в тот вечер, какой такой у рыбы мех…

Дома, лысые деревья, заляпанные грязью машины — все навалились на меня. Мне стало душно и страшно.

Я бросилась бежать. К счастью, подошёл троллейбус. Я забралась в него, испуганно оглядываясь. Все пассажиры превратились в молчащие серые мешки с песком. Подойди к любому, ткни его — он просыпется через дырку.

Душно-душно, я сейчас задохнусь.

И тут вошёл он. Псих. Сгорбленный, худой, с козлиной бородкой, с рюкзаком, в потрёпанной одежде. Он стал петь и смеяться. Громко. Он трогал людей за плечи, и они брезгливо отодвигались. А псих смеялся и приближался ко мне. А потом близко-близко подошёл и наклонил своё лицо к моему. Пахло от него ужасно. Я зажмурилась. Сейчас взорвусь. Сейчас умру. Хочу, чтобы это был сон. Проснусь, и его нет. Ничего нет! Ни людей-мешков, ни злобной очереди, ни маминых расширенных глаз!

— В яме! В яме! Эта в яме! — закричал псих мне в ухо и пошёл дальше.

Я не раскрывала глаз. Его слова были как ведро грязи, которое вылилось мне на голову. Его слова забились мне в уши, в рот, в нос, как серая гадкая вата.

Он давно вышел из автобуса, а я не могла дышать и слышать сквозь эту вату.

— Зачем ты в очередь полезла? — всплеснула руками Симба. — Тебе надо было спросить, какой у крайней девушки номер! Я же тебе объясняла. Просто надо было узнать номер для Наташки моей. Конечно, они тебя попёрли. Там некоторые по четыре часа стоят на морозе. А Наташке нельзя после кесарева столько стоять. И я не могу… я же там как конь на привязи.

Я плохо слышала Симбу через свою вату.

— Ладно, ладно, — забормотала она, — ничего, не страшно… в другой раз… может, кого другого попрошу. Ничего, Лиз, ладно.

Я кивнула.

— У тебя что-то случилось, — вдруг спросила она, вглядываясь в меня, — дома? Что-то не так?

Я сглотнула комок ваты.

— Всё в порядке. У нас ничего не случилось.

Да. Дома и правда ничего не случилось.

Это с миром какая-то ерунда произошла.

Все взяли и отвернулись от меня.

Я видела кругом только толстые серые спины, через которые ни достучаться, ни прорваться, ни крикнуть так, чтобы услышали.

В воскресенье утром, по дороге к бабушкиному дому, вата стала не такой плотной.

Мама отправила меня обедать к бабушке. Ей некогда готовить суп. Я могу и сама сварить, но понимаю, что дело не в супе. Мама должна побыть одна. Потому что завтра — понедельник. Можно отвезти папе передачу. Она должна собраться с мыслями, чтобы купить всё, что нужно. И ещё ей всё-таки нужно приготовить и свои вещи. Потому что она, как и я в школу, должна ходить на работу, словно ничего не случилось.

Вчера я уже поняла, что это дико тяжело, и решила проявить солидарность. Оставила её — собирать вещи и мысли.

У бабушки что-то с глазами. Она стала плохо видеть.

— Давно? — спрашиваю я.

— С пятницы, — говорит она грустно.

Я снова ощутила себя кастрюлей с кипятком. И кипяток словно пролился мне на коленку. У меня даже «с-с-с-с-с» вырывается от боли. Ведь это я сказала бабушке в тот день ТУ новость. Значит, я виновата в том, что бабушка теперь плохо видит.

— Прости, но я правда… не знала, — бормочу я, утыкаясь ей в плечо.

Она в старенькой, но очень красивой тёмно-розовой рубашке и в джинсах. Она всегда так одевалась, когда мы собирали на даче яблоки. Сочные, со сладким запахом. Бабушкино плечо пахнет летом, словно впитало запах тех яблок. Хотя сейчас и зима, и занавески на бабушкиной кухне колышутся от пробравшегося через заклеенное окно ветра.

— Ты что? — пугается она. — Что ты… что ты?! За что?

Я объясняю. Она растерянно улыбается, потом набирает воздуха и выпаливает:

— Что ты, глупенькая? Разве ты виновата? Что ты… Ну-ну… давно ты мучаешься? Дурочка! При чём тут ты?!

Я снова утыкаюсь в розовое, пахнущее яблоками плечо. Вдруг понимаю — я вон какая дылда выросла. Огромная, несуразная, как лошадь. А бабушка стала маленькой, сухонькой, как мотылёк. Если я захочу — легко могу её приподнять. А всё равно получается: она, хоть и слабенькая на вид, внутри сильная и даже такую лошадь может легко утешить.

У бабушки полно фотографий. Цветные, чёрно-белые, они повсюду: в шкафу, на комоде. Там и мы с Иркой маленькие, и маленький папа, и бабушка с дедушкой молодые, смеющиеся, возле какого-то пансионата. Ирке не нравится её фотография, она всё бурчит, что она давно уже не этот толстый младенец с черешнями на ушах, а красавица. И в доказательство притащила бабушке целую кучу фоток с Мальдив, куда они ездили отдыхать с Костей, где она позирует то так, то этак на берегу океана.

А мне Ирка нравится младенцем. Наверное, она тогда не была такая вредная, как сейчас. Кстати, после того как она с Костей познакомилась, ещё вреднее стала. Всё учит меня жить. Так делай, так не делай, школа — это ерунда, главное — работа. Ага, ерунда. Попробуй вон, походи каждый день туда, где тебя считают немой. Но Ирке я о своих трудностях не рассказываю. Какой смысл?

Я смотрю на фото маленького папы. Ему годика три. Он держит в ручках грузовик и рассматривает его с серьёзным видом.

— У него такие ресницы были, что девчонки все завидовали, — говорит бабушка, входя в комнату с миской квашеной капусты, — они его дразнили: «Коля, дай нам ресницы, дай нам кудри свои!»

Бабушка ставит миску, проверяет, на месте ли все приборы и тарелки, и подходит ко мне.

— А он злился, — улыбаясь, говорит она, — бегал, всё пытался волосы смочить, чтобы они не кудрявились.

Я смотрю на её глаза. Сейчас они плохо видят то, что снаружи. Но они всегда видят то, что у бабушки внутри. И я тоже вижу то, что внутри.

— А сейчас его постригли, наверное, — говорит бабушка и начинает кашлять. Отворачивается и уходит.

А я быстро открываю сервант и целую папину фотографию. Ту, на которой у него кудри. Кудри, на которые он злился.

Звонят в дверь. Пришли гости — Костя и Ирка. Бабушка ахает, целует их обоих (непонятно, с чего Костю — он что нам, родня?). И бежит. Сначала в комнату — ставить ещё два прибора, потом на кухню — печь бисквит. Потому что Костя любит бисквит. Тоже мне, принц гадский.

— Без бисквитов не можете? — шёпотом говорю я Ирке.

— Ну зачем ты так? Попробуй её отговори! Мне кажется, это даже хорошо, пусть готовит.

— Конечно! Всё для Костеньки, всё для любимого!

— Дура ты.

Это Костя услышал. Вопросительно посмотрел на Иру. Я обижаюсь насмерть, просто на всю жизнь. Она мало того что болвана этого приволокла, так ещё и опозорила меня перед ним. Я, может, и дура, а она — предательница настоящая.

— Я имела в виду, что бабушка отвлечётся немного! — говорит мне в спину Ира, но я машу рукой и закрываюсь в ванной.

А дедушка в коридоре Костю приветствует. Я включаю воду посильнее, чтобы не слышать их разговор.

— И что вы думаете? — раздаётся Костин голос, и я не выдерживаю. Комкаю свою идиотскую гордость и почти закрываю кран. А руки всё равно сую под воду, не соображая даже, горячая она или холодная, — вдруг Костя в ванную решит зайти?

И слышу всё. Всё, что случилось с папой.

Оказывается, он давно уже ездил в суд. Несколько лет. Шло следствие. Он был одним из обвиняемых.

Мой папа пишет детские рассказы. Но это не работа, это хобби. За рассказы иногда платят, конечно. Но так, по пятьсот рублей. А у него всего штук пять опубликованных.

В общем, не проживёшь на это. Вот он и работает экономистом в одной, как он говорит, «конторе», которая занимается закупкой оборудования.

А раньше, когда я была маленькая, он работал в другой конторе, которая тоже занималась закупкой оборудования. Иностранного. И вот там он сделал одну штуку. Он подписал документ, который не имел права подписывать. На него надавило начальство, он и подписал. Побоялся лишиться работы.

В общем, папа там ещё несколько лет продержался, а потом контора сама развалилась. И папа нашёл, хотя и с трудом, новую работу.

Но тот документ… который он не имел права подписывать, — он остался.

По этому документу выходило, что начальство, которое надавило на него, незаконно получило огромные деньги. А подпись на нём стояла папина.

Сначала обвинили то самое начальство. Троих людей — двух мужчин и одну женщину. А они уехали за границу! И там скрываются! И тогда обвинили папу и одного его коллегу. Потому что надо было кого-то обвинить.

— Понимаешь, Костя, там такие деньги, — проговорил дедушка, — мы даже и не слышали о таких…

— Зачем же он подписал? — спросил Костя.

«Всё тебе знать надо, всезнайка паршивый. Не виноват папа, и ладно!» — подумала я, но сама прислушалась., — Боялся потерять работу. Семья, двое детей. На дворе кризис был.

— И что теперь?

— Теперь… подали на апелляцию.

— То есть могут отпустить?

— Мы надеемся, — твёрдо сказал дедушка.

Я выдохнула. Папу могут отпустить?! Да? Всё кончится?

— А если… если нет?

«Заткнись, Костя, придурок! Его отпустят!»

— Пять лет, — сказал дедушка, — в колонии.

«Нет и нет, — подумала я, — раз он невиновен, то его отпустят. Вот тогда я припомню твоё „если нет“, Костя!»

И только тут я поняла, что ошпарила руки! Сильно! Вода всё-таки горячая оказалась.

Руки стали ярко-розовыми, огромными, как надувные! Больно ужасно!

Но это неважно, боль не имеет значения. Главное — мне есть на что надеяться.

Бисквит у бабушки вышел вкусный. Огромный, как пароход. Бабушка сказала, что забылась и взбивала яйца дольше, чем нужно. Поэтому такой высокий и вышел.

Ирка толкнула меня под столом. Я пожала плечами. «Дуру» никто не отменял.

После обеда я отправилась в комнату. Там стоял старенький патефон. И куча пластинок.

— О, Джо Дассен! — радуется Ирка, появляясь за моей спиной. Она забирает у меня пластинку и сдувает с неё пыль. — Помнишь, мы под неё скакали на этой кровати?

Я молчу.

— Неужели не помнишь? Бабушка ещё переживала, что мы ей все банки разобьём с вареньем, которые под кроватью стояли. Лиза! Ну ладно, прости за «дуру»…

— Это была «Абба», а не Дассен. Или, как её… «Баккара»!

— А по-моему, Дассен!

Она потянула меня к кровати. Мы плюхнулись, и что-то звякнуло.

— Банки же! — восклицает Ира. — Забыли, дурилки.

Я улыбаюсь.

— В субботу мы с тобой поговорить не успели. Мы же с мамой ТУДА ездили. Ох, Лизка, что там творится… Грязно, все толкутся, орут. Психуют, что у них не возьмут. А всё строго по списку. Мы вот принесли карамельки. А их разворачивать надо было. С бумажками нельзя. Банки они все вскрывают. Им надо понять, что мы их не сами закрутили и не впихнули что-то запрещённое. Хлеб передали. А его порезать надо было. Показать, что внутри ничего нет. У нас не было ножа. Мы руками поломали.

— Грязными?

Ира грустно улыбается.

— Хуже всего, что она лекарства не могла ему передать. У него же давление. А лекарства пропускает врач. А врач только по четвергам.

— Как же он справится? — пугаюсь я.

— Вот как-то…

— А увидеться с ним можно?

— Очень непросто… Адвокат его видел. Говорит, бледный. Но держится. Там ещё кафе есть… Мама заказала ему еды. Горячей. Кучу денег там оставила.

— Деньги-то чего считать? — злюсь я.

— Лиза… Мама говорит, их столько ещё предстоит потратить…

— Но за еду-то горячую мы в состоянии заплатить?!

— Главное, чтобы она ему досталась, хоть немного.

— А кому ещё?

— Там сто человек.

— В одной комнате?!

— Да.

Меня передёргивает. Папа, папа, милый папа, Хлеб-с-Вареньем и детские рассказы… Как он сможет там продержаться?!

— Я напишу ему!

— Пиши… Маме отдашь. Она завтра снова поедет. Опять попытается лекарства пропихнуть. Говорит, ей работу пропустить придётся. Как бы не выгнали. А теперь она ведь одна будет деньги зарабатывать…

Мы молчим. Я не осмеливаюсь возмущаться про деньги. Они ведь все правы — никуда без них.

— Ир… А адвокат что говорит? Отпустят его?

— Никто не знает.

— Но надежда есть?

— Надежда есть…

Мы опять молчим. Вдруг Ирка порывисто вздыхает и обнимает меня. Я сразу вспоминаю нас с ней на этой кровати, прыгающими под музыку. Да, это всё-таки был Джо Дассен.

Я вижу в оконном стекле Костю. Он возникает на пороге. За окном темно, а в прихожей яркий свет, он хорошо отражается. Смотрит на нас. И тихонько уходит.

А ночью я лежала и думала, что Ирка может обсудить всё с Костей. Бабушка — с дедушкой. У меня есть мама. Но я боюсь её расстроить. Она иногда все слова шиворот-навыворот понимает, а говорить цифрами я пока не научилась.

Нужен мне человек «моего калибра» (папино словечко). Вот Андрюша — моего. Жаль, что всё кончилось.

Я лежала, смотрела на звёзды, которые ещё мы с Иркой приклеивали к потолку (у половины отклеились уголки), слушала, как у соседей внизу безнадёжно кричит ребенок, и вспоминала, как оно получилось с Андрюшей.

Андрюша ниже меня на голову. У него карие глаза, они постоянно слезятся, словно он хочет заплакать. Волосы у него тёмные, на них видна перхоть. Он вообще такой… неопрятный. Рубашка всегда мятая, чернота под ногтями, ботинки грязные даже в сухую погоду. Тетради и книги у него замусоленные, рюкзак в бурых пятнах.

Хотя я не знаю, может быть, вблизи все мальчишки такие. Я их, если честно, не разглядывала. Только Андрюшу, да и то не по своей воле.

Наша дружба (хотя я бы таких громких слов не произносила) началась со смешка.

Был диктант. И прозвучала какая-то длинная фраза про степь. (Андрюша сидит за моей спиной, на второй парте.) И он шёпотом сказал: «А степь через „а“ или через „у“?». Так, никому, он один сидит. Я не удержалась и хихикнула. Хотя обычно строю из себя немую и вообще на шутки одноклассников (тупые на редкость) не реагирую.

После уроков я, как обычно, отправилась в туалет — пересидеть, пока одноклассники одеваются внизу. Терпеть не могу, когда девчонки долго и манерно застёгивают ботинки, вздыхают, что поцарапали на этой дебильной физре маникюр, парни ржут и стреляют друг у друга сигареты, а потом все вместе договариваются пойти поиграть в автоматы или зайти к кому-то на «кинцо да музончик».

Поэтому я наблюдаю за ними из окна туалета. Потом спускаюсь.

На этот раз в раздевалке остался Андрюша. Он запихивал в рюкзак пакет со сменкой, пакет не влезал. Тогда Андрюша выложил учебники и затолкал пакет, но теперь не влезали учебники. Я собиралась пройти мимо, но увидела, что после всех его ухищрений из рюкзака что-то выпало. Белое, маленькое и твёрдое. Оно закатилось под стойку гардероба. Я наклонилась и вытащила белого зайца. Такого, с намагниченными лапками. Его можно прицепить куда угодно. Я только открыла рот, чтобы сказать Андрюше о зайце, как вдруг он резко обернулся, заметил игрушку у меня на ладони и схватил её.

— Дай сюда!

«Да пожалуйста!» — подумала я и рванула к выходу. И решила, что завтра посижу в туалете ещё дольше.

Андрюша догнал меня у школьных ворот.

— Ну извини, — пробормотал он, — я думал, ты…

— Что?

— Да ничего. Я знаю, что тупо таскать его с собой.

— Просто это… мне папа подарил.

И дальше, по дороге домой, Андрюша неожиданно вывалил на меня всю свою историю. О папе-дальнобойщике. Который перевозил грузы. А этот заяц у него на зеркале сидел. Андрюшке, тогда трёхлетнему, зайка понравился, и отец снял ему с зеркала. А через некоторое время мама ушла от папы. И папа уехал в Питер. Возит грузы в Финляндию. А заяц этот дурацкий теперь живёт в рюкзаке.

— Ну это типа как… связь с ним, — бормотал Андрюша, — вроде телефона. Я вот думаю, у него наверняка есть другой заяц теперь.

— Это необязательно, — сказала я, решив, что другим зайцем он называет другого сына.

— Да нет! Это было бы круто. Понимаешь, у него заяц на зеркале, а у меня в рюкзаке. И мы этими зайцами как бы связаны. Как линиями телефонными. Бред, конечно, — хмыкнул он, поддавая ногой по камешку.

Я не знала, что сказать. Чувствовала я себя дико неудобно. Как будто тоже должна рассказать свою историю. Про то, как мне было плохо. Но я ничего не могла припомнить. У меня есть и папа, и мама, и сестра, хотя она бывает довольно противной, особенно рядом с Костей. И все они меня не обижают.

В общем, очень я себя по-дурацки чувствовала. Как на уроке, когда страшно чешется горло, а кашлянуть стесняешься, и пытаешься сделать это с закрытым ртом, и понимаешь, что выглядишь как идиотка.

— А ты на картонке где катаешься? — спросил неожиданно Андрюша.

— Со стороны моста, — соврала я.

Не катаюсь я на картонках по снежным горкам, но там видела пару раз девчонок на санках.

— Прикалываешься? Это ж для малышей. Хочешь, я тебе настоящую трассу покажу? Там реальные виражи.

Произнося это, Андрюша смотрел в сторону, на проезжающие машины, и слюна у него изо рта брызгала, и пальцы дёргали язычок молнии на пуховике.

— Я вообще не очень люблю… — начала я.

— Там полюбишь! — пообещал Андрюша, ещё яростнее дёргая язычок молнии. — Давай сегодня в шесть? Ну пожалуйста. Просто я сам это место недавно открыл, и так хотелось с кем-то поделиться, а…

Он оборвал себя, но я догадалась: сказать он хотел «а не с кем». И кивнула.

Мы тогда здорово накатались. Склон у реки был крутой, с зарослями сухой травы и кустиками, торчащими из-под снега, и вот на них-то мы здорово подпрыгивали. Я себе всю попу отбила, а Андрюха порвал рукав пуховика, зацепившись за ветку какого-то большого куста, который мы старались объезжать. Но всё равно было круто, потому что когда я съезжала, то Андрей складывал руки рупором и кричал:

— Внимание, внимание! На старте команда бобслеистов из Южной Африки! Они в первый раз увидели снег и горки и сейчас отобьют себе все африканские конечности!

Я падала набок уже наверху и съезжала, перекатываясь, вниз, а Андрюха, изображая кого-то другого, называл меня асфальтовым катком, и это опять было смешно, а не обидно, потому что он с серьёзным видом благодарил меня за то, что я так аккуратно заасфальтировала горку.

Накатавшись, мы залезли на мост, перегнулись через перила и стали смотреть на уток в бурлящей вокруг камней речке.

— Как думаешь, почему в речке вода не замерзает? — спросила я.

— То, что не замерзает, — ерунда, — хмыкнул Андрей, — пугает, что она горячая! Посмотри, вон там вообще пар идёт.

— Думаешь, в речку с заводов всякую дрянь сливают? Вот гады, а?

— Нет. Я думаю, они дрянь выпивают, а в речку сливают дистиллированную воду.

Лицо у Андрюши было очень серьёзным, и я не сразу поняла, что это шутка. А Андрюша тем временем достал из рюкзака своего зайца и прикрепил намагниченными лапами к перилам. Получалось, заяц тоже смотрит на уток, а они — на него.

Подошла бабушка в зелёном пальто, за руку она держала девочку в смешной шапке с кроличьими ушами. Бабуля достала из чёрного ридикюля батон хлеба, отломила кусок и дала девочке. Та принялась крошить батон уткам. Бабуля и нам протянула кусок батона.

— Спасибо! — обрадовалась я и стала ломать его на маленькие кусочки, а Андрюша поймал один и сунул зайцу в лапы. Мордочка у зайца стала горделивая — вот он какой, хлеб у уток отхватил.

— У тебя есть мечта? — вдруг спросил Андрюша, глядя на своего зайца.

От неожиданности я чуть не уронила весь кусок в воду. Конечно, у меня была мечта. Я хотела стать смотрителем маяка. Купить кучу книжек и запереться с ними в каменной башне с прожектором. Но я никому не говорила об этом. Да и как это сказать? Ведь любой нормальный человек спросит: «А что для этого закончить надо?»

Но тут я сообразила, что Андрей спрашивает, потому что сам хочет о чём-то рассказать.

— А у тебя? — спросила я и кинула кусок побольше наглому жирному селезню, который вылез на снег.

Кинула подальше, чтобы он дал возможность покормить уточку, боязливо ковылявшую за ним.

— Есть. Хочу, чтобы меня Фокс и Алаша к себе приняли.

— Фокс и Алаша? — удивилась я. — Они же п…

Я прикусила язык.

— Придурки? — просиял Андрюша. — Ну конечно. Они тебе и не могут нравиться. Ты спокойная, а они хулиганы.

Я хотела возразить, что не такая уж спокойная, у меня и торнадо внутри бывает, но он не дал мне сказать:

— Понимаешь, они настоящие парни. Сильные. Ничего не боятся.

— Попадёшь к ним — сам придурком станешь, — прошептала я, кидая кусочек хлеба уточке-хромоножке.

— Не стану! — пообещал Андрей. — Понимаешь, если я к ним попаду, то, наоборот, смогу следить, чтобы они гадости не делали. Я буду вроде как шпионом, понимаешь?

Я с сомнением взглянула на Андрюшу. Мне показалось, он врёт. Ничего он не будет следить. Просто станет частью шайки, которая всех унижает. Но хочет, чтобы я это одобрила. Не дождётся!

— Знаешь, они мне кажутся безжалостными. Они как-то стояли в «Пятёрочке» передо мной и шутили с кассиршей, но шутки у них… злобные, что ли.

— А я буду следить, — упрямо повторил Андрей и, забрав у зайца хлеб, бросил его уткам. — Зато люди меня будут нормально воспринимать. Нормально на меня смотреть.

— На тебя и так все нормально смотрят.

Он что-то хотел возразить. Потом снял зайца и вдруг схватился за рукав куртки:

— Уй! Порвал! Маман убьёт. Она же кучу денег за неё выложила на Черемушкинском.

— Пошли к нам, зашьём, — предложила я, с грустью наблюдая, как толстый селезень всё-таки спихнул в реку хромоножку, — чтобы она не сразу разглядела.

Дверь открыла мама — она сидела на больничном, лечила ангину и ходила в маске, чтобы меня не заразить.

Мама налила нам чаю, разрезала пополам «Калорийную» булочку, достала из холодильника маслёнку и пошла в комнату зашивать куртку.

Мы, хихикая, выковыряли из булочки изюм и орешки, представляя, что это тараканы, как в истории про булочника Филиппова.

— Что это, булочник? — грозно спрашивала я, изображая царя.

— Изюм-с, — почтительно кланяясь, отвечал Андрей и отправлял «таракана», который извивался в его пальцах, в рот.

Потом мама вынесла Андрюхе куртку.

— Сейчас, — сказал Андрюша, — а у вас пуговицы не найдётся? И газировки?

Мама принесла коробку с нитками, выдала Андрюхе пуговицу от моей детской шубы, большую и коричневую. Он кинул её в стакан с газировкой и сказал:

— Пуговица, ко мне!

И пуговица поднялась наверх. Потом он сделал руками пассы и сказал:

— Пуговица! На дно!

И она опустилась. Я захлопала, а мама улыбнулась под маской.

— Папа научил, — скромно сказал Андрюха, надевая куртку, — когда я маленький был. Ну, спасибо, я пошёл.

Мама закрыла за ним дверь. А я всё сидела на кухне, наблюдая, как пуговица, уже без Андрюхиных пассов, то поднимается, то опускается.

— Ну и что? — спросила мама. — Других кавалеров у вас в классе не нашлось? Без косоглазия?

— Какого косоглазия? — не поняла я.

— Ты что, не заметила? У него же глаза косят. Сколько ему? Твой ровесник? Тогда, скорее всего, глаз уже потерян. Родители у него дураки, что ли? В детстве надо было операцию сделать. Раздвинуть глаза. Это несложная операция. Помнишь Регину, у бабушки на даче? Ну, в очках. Ей эту операцию ещё в год сделали, и сейчас нормально видит, я с её мамой разговаривала.

Мама сняла маску и взяла стакан с заваренной ромашкой. Я хотела сказать, что родители Андрюши не дураки, они в разводе, и что он здоровски шутит, но что толку? Мама же сняла маску, то есть разговаривать со мной не сможет. Не будет раскрывать рот, чтобы из него не вылетели бактерии и не сели на меня. Мама всегда заботилась о моём здоровье.

Поэтому я молча сидела и смотрела на пуговицу, которая наконец-то утонула и больше не всплывала.

Но это был ещё не конец нашей дружбы. Настоящий конец настал на следующее утро.

Вечером вернулась Ирка. Они с Костей тогда у нас жили. Это сейчас Костя снял квартиру и забрал туда свои вещи и Ирку заодно. А раньше они жили в нашей гостиной. Целых полгода мне приходилось накидывать поверх ночной сорочки халат, чтобы мимо Кости пройти, и сушить бельё не в ванной, а в своей комнате. И картошку на него тоже чистить.

Правда, когда родители уезжали на дачу, мы с Иркой и Костей заказывали пиццу и играли в «Дженгу» и «Монополию», но это редко.

Так вот, вечером пришла Ирка, и, пока она ужинала, мама ей что-то говорила вполголоса. А потом Ирка пришла в мою комнату, разлеглась на кровати, закинула руки за голову и спросила:

— У тебя друзья вообще есть?

— Да, — отчеканила я, сообразив, что именно сказала ей мама, — Андрюша. Дроботенко.

— Андр-рюша, — повторила она, нажимая на «р», — Др-роботенко. Надеюсь, он ещё и Игор-ревич. А то «р» маловато.

— Что тебе нужно, Ир?

— Да мамуля беспокоится… Что у тебя нет друзей.

— Как нет? У меня есть друг!

— Ну да, ну да, — повторила Ирка, но тут Костя позвал её смотреть кино.

А утром в дверь позвонили. Я опаздывала в школу, поэтому стояла на коврике в прихожей в одном ботинке, во рту — бутерброд с колбасой, на тумбочке — недопитый чай. Ирка меня потеснила и открыла дверь.

— О, — сказала она, — друг Дроботенко?

Андрюша поклонился с дурашливым видом. Я быстро жевала бутерброд. Но тут в прихожую вышел Костя. Он высоченный, весь такой красиво одетый. У него только два костюма, но оба — «Версаче», и он страшно ими гордится. И вот вышел Костя в своём «Версаче», туалетной водой пахнет за километр, и протянул руку моему «другу Дроботенко».

А Ирка сделала мне сначала страшные глаза, потом покачала головой. «Мол, ну и чудо-юдо этот твой Дроботенко». И я невольно сравнила их с Костей. Один низкий, другой высокий. Один — в мятой рубашке, другой — в «Версаче». Один — нормальный, другой — с косоглазием, которое я сейчас действительно заметила.

Я отвернулась от Ирки, допила чай. Андрюша пошёл к лестнице.

— Поторопись, — прошептала Ирка, ткнув меня пальцем в бок, — ухажёр ждёт!

— Да не ухажёр он мой, — разозлилась я, — он мне никто вообще! Абсолютно!

Ирка закрыла дверь, я подошла к лестнице и увидела, что Андрюша ещё на лестничной площадке и всё слышал. У него это на лице было написано.

До школы мы шли молча. А в классе он сразу пересел на самую последнюю парту. Аж за Фоксом и Алашей. На вторую парту никто пересаживаться не хотел. Так она и осталась пустой. Если моя парта — замок, то пустующая вторая — ров, который его окружает. Для защиты от врагов.

Дни побежали быстро-быстро. Мама исхудала, побледнела. Стала молчаливой, раздражалась по пустякам. Ирка помогала, как могла, я тоже старалась, но маме больше всех приходилось тащить на себе.

Она видела папу. Сказала, что он покрестился. И у него выпал зуб, а вставить некому. И он начал курить.

Я всё кругом заклеила листочками. Такими, с клейкой полоской, разноцветными, на которых можно писать.

Вот розовый листочек:

Вот жёлтый:

Вот оранжевый:

Иногда я срываю какой-нибудь, делаю самолётик и швыряю в окно. Становится легче. До следующего листочка.

А потом произошло ТО СОБЫТИЕ.

После двух уроков труда мальчишки устроили мне такой «сюрприз», который я, наверное, никогда не забуду.

И теперь я не могу спать, укрывшись одеялом с головой. Если оно нечаянно накрывает меня, я просыпаюсь и сбрасываю его. Мне кажется, что это куртка Алаши, его дутый синий пуховик, который они набросили мне на голову у кабинета труда…

Это была суббота. Два урока труда. Ирина Евгеньевна объявляет: «Сегодня делаем винегрет». Мне поручают нарезать селёдку. Я пытаюсь где-нибудь приткнуться с доской для нарезки и ножом, но всем мешаю. Тогда я в конце концов пристраиваюсь сбоку. Надрезаю пакетик с селёдкой, масло льётся наружу. Иду за тряпкой, вытираю пятно. Подцепляю селёдку вилкой, укладываю на доску, пытаюсь нарезать. Она скользит, выворачивается, как живая. Девчонки, сидящие за моей спиной, переговариваются и смеются.

— Лиза, — говорит одна из них негромко, — а тебе приятно, если бы тебе пукнули прямо в лицо?

Я поворачиваюсь. Ах, вот в чём дело! Наши столы — это сдвинутые вместе парты. Чтобы нарезать селёдку, мне пришлось склониться над доской довольно низко. Мой зад оказался как раз напротив лица одной из одноклассниц. Я не делала того, о чём она говорила. Это была просто шутка. Но как на неё ответить?

— Что? — переспрашиваю я, пытаясь выиграть время.

— Ничего! — хором отвечают они.

Одна из них прыскает, зажав рот. А я отворачиваюсь и режу селёдку. Режу и режу. Режу и режу. Как апельсин. Чем тоньше — тем дольше.

— Макарова!

В проходе между столами возникает Ирина Евгеньевна. Она ярко накрашена, и видно, что фартук подбирала по цвету, самый подходящий к брючному костюму. Нежно-сиреневый.

— Ты зачем так мелко селёдку накрошила? Это же форшмак какой-то!

Девчонки улыбаются.

— Так режет селёдку мой папа, — говорю я, не глядя ни на кого.

— Папа — повар? — уточняет Ирина Евгеньевна. — Тебе повезло! Нам, конечно, до поваров далеко. И не понять, зачем селёдку к винегрету крошить в хлам.

Девчонки смеются. Когда Ирина Евгеньевна отходит, кто-то шепчет, что в сентябре её бросил муж.

— Ага, — говорит кто-то вполголоса, исподлобья глядя на учительницу, — витамина «М» не хватает.

Я не спрашиваю у них, что это за витамин такой. Щёки горят, в груди тоже жарко, и я вообще боюсь повернуться на этой псевдокухне со сдвинутыми столами. Боюсь, что растаю, как Снегурочка, от напряжения, от страха снова привлечь к себе внимание, от слёз, которые уже подступили к горлу.

Поэтому я выбегаю из класса первая, едва прозвенел звонок.

И тут, у выхода, мне на голову набрасывают куртку, хватают за руку и в руку… суют… что-то мокрое и продолговатое. Мягкое и живое.

Я кричу. Отдёргиваю руку, сбрасываю куртку и, к своему ужасу, обнаруживаю себя в толпе хохочущих мальчишек. У них раскрыты рты, видны зубы, и хохот такой злой, как у разъярённого джина, который вырвался из бутылки.

— Что у вас происходит? — гремит Ирина Евгеньевна, мальчишки разбегаются, и она усаживает меня на скамейку.

Среди убегающих мальчишек я вижу Андрюшу. Лицо у него бледное, и он не смеётся.

Трудовичка села рядом, и я неожиданно приникла к её плечу. От неё пахло винегретом. Обычно мы съедали в конце занятия то, что приготовили…

— Это был палец! — кричал Андрюша в трубку. — Да ты пойми, Алаша палец водой намочил и сунул тебе в руку! Это старый прикол! И вообще, они не тебя ловили! Они Алке хотели этот прикол устроить! От неё же Фокс тащится, а она ему отказала!

— Больше не звони, — прошептала я и сразу повесила трубку.

— Макароны, две пачки, — сказала мама, — нет, давайте четыре: две — спагетти, две — рожки. Так. Сгущёнка. Восемь. Да, восемь штук.

Мама произносила «макароны» и «сгущёнка» напряжённо, а «две» и «восемь» — спокойно.

Я стояла рядом, держала пакеты и вспоминала, как она обнимает Ирку. Ирка выше мамы. Когда мама её обнимает, Ирке приходится склонять длинную шею. Ещё она специально покупает джинсы длиннее, чем нужно, и их штанины вечно волочатся по земле. Мама её ругает — и за искривлённый позвоночник («Ну что ты горбишься? Вот бросит тебя твой Костя, такую горбатую!»), и за грязные штанины («Подтяни штаны, вот бросит тебя твой Костя, такую неряху!»), — но всё равно обнимает. Потому что Ирка с шеей и джинсами похожа на двойку.

Я смотрю на своё отражение в витрине лотка, где продают колбасу, а на весах лежат свиные рёбра, и думаю, что я, пожалуй, ни на какую цифру не похожа.

То есть я могла бы быть похожа на восьмёрку. И если маме так это нужно, она могла бы меня не откармливать так, словно собирается сдать в эту палатку на колбасу. Могла не мешать мне не есть, если я не хочу. Тогда бы у меня была талия, и я стала бы восьмёркой, и она меня тоже бы обнимала…

Мы с мамой купили кучу сигаретных блоков, сушек, конфет, упаковок с лапшой, рисом, кашами-минутками, колбасу с сыром и много-много всякой еды, которой папе хватило бы на месяц, если бы он был один и ни с кем не делился.

Костя отвёз маму к папе и помог отнести эту передачу. А мама привезла мне неожиданный подарок. Письмо! Из него выпали бусы! Папа их сделал из крышечек от быстрорастворимой лапши. Плавил крышечки, пока они не скатывались в шарики, и нанизывал на нитку.

Я поскорее развернула сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки в клетку и проглотила письмо строчку за строчкой. Меня унёс водопад папиной нежности, ласковых прозвищ, которые он вспомнил. Он написал, что любит меня, и когда я это прочла, то всхлипнула.

Когда мне было три года, мама убегала на работу раньше папы. А папа будил нас с Иркой, кормил, одевал и отводил в садик и школу. Я помню, как он умывал меня утром. Большая, чуть неловкая, жестковатая мужская ладонь.

Мама ругалась: «Ну что это за умывание? Просто размазывание воды по щекам. А глаза? Ну посмотри, вся грязь в глазах осталась!»

«Кошмар, — трагически подвывал на это папа, — надо было вымести её веником».

«Лучше бы веником, — ворчала мама, — что люди подумают?»

Не знаю, может, тогда и правда надо было грязь из глаз веником убирать, чтобы люди думали о нас хорошо, но сейчас я снова ощутила эту прохладную ладонь на щеках, и меня вдруг отпустило. Тот случай, с пуховиком и пальцем, — он растворился в папиной любви, как аспирин в стакане. Пш-шик! И нету. Только пузырьки пощипывают.

Я стала перечитывать. Перебирала слова, словно бусы. Глаза щипало, в груди жгло, а я утирала слёзы и думала: «Эгей, Хлеб-с-Вареньем, да ты настоящий ручеёк, в тебе умыться можно».

Это было очень странное чувство. Папа далеко, но сейчас он был рядом. Я заглянула к маме. Она тоже читала папино письмо. И вдруг я подошла и сама её обняла. Глазами ухватила «родная моя». Отвернулась и разомкнула руки. Вдруг ей сейчас это не нужно? Но она удержала мои ладони у себя на груди. Так я и стояла, хотя жутко заболела спина, но я не смела шелохнуться, потому что чувствовала на своих запястьях её раскалённые слёзы.

В понедельник у нас оказалось целых два пустых урока подряд — англичанка заболела, а перед алгеброй и так было окно.

Опасаясь насмешек Фокса, я ничего не рисовала. Просто сидела за партой, смотрела прямо на доску, где математичка написала примеры, чтобы как-то нас занять. Решать их никто не собирался, у неё всё равно не будет времени проверить, она вообще копуша, ей бы материал успеть дать.

Я тоже не решала, думала о папе. Всё пыталась представить себе, как он там живёт. Как справляется. И среди этих мыслей была одна, которая меня тревожила. Очень тревожила. Даже пугала.

А что, если ТАМ есть люди, которые… ну, которые могут папой командовать? Заставлять делать то, что они хотят. Стирать им носки или… чай носить. Моего папу! Взрослого уважаемого человека, который попал туда абсолютно случайно!

У меня внутри всё стекленело от ужаса, когда я представляла, что там могут быть люди, которые что-то ему прикажут. Это было ужасно, и как папа бы это пережил, я не знаю.

Я напряжённо размышляла об этом всю алгебру. Мне жутко хотелось домой — перечитать письмо. Поцеловать каждую букву. Но я подождала, пока все рассосутся из школьной раздевалки. Сейчас у меня не было никакой брони, любой мог ранить колкостью. Наконец я подбежала к нашему подъезду. Полезла в карман за ключами и вдруг замерла.

У подъезда на четвереньках стоял Андрюша. А сверху, как на скамейке, сидел Фокс и курил. Рядом стоял Алаша и ухмылялся. У Андрюши лицо было странное, немного отрешённое, словно он сидит за партой и смотрит на доску с примерами, а не стоит коленями на грязной земле, придавленный дылдой Фоксом.

— Красавица! — обрадовался Алаша. — Хочешь с нами посидеть? Я за колой сбегаю. Смотри, какая у нас скамейка хорошая!

Мне стало страшно. Я подумала, что сейчас они и из меня сделают скамейку. Мне очень захотелось убежать. Но тут я нечаянно проследила взгляд Андрюши. Он смотрел на белого зайца, лежащего возле дерева. Рядом валялся его рюкзак.

— А он, — пискляво проговорила я, — сам-то хочет, чтобы на нём сидели?

Алаша хмыкнул и посмотрел на Андрюшу. Я быстро шагнула в сторону, наклонилась, схватила зайца и сунула в карман. Странно, что они не заметили его. Или не догадались, как он дорог Андрею. А то ведь легко могли испортить игрушку на его глазах.

— Он не против, — сказал Алаша, снова поворачиваясь ко мне, — ты не думай, что мы какие-то… хулиганы.

Он сказал это писклявым голосом, явно передразнивая меня.

— Просто он к нам попросился. Как в пионеры. А любой пионер должен пройти испытания. Так что не думай, красавица.

— Я не думаю, — сказала я нормальным голосом и шагнула к подъезду.

Скорее, скорее! Спрятаться за тяжёлой железной дверью! Стрелой в лифт. Потом в квартиру! Запереться. Выдохнуть. Р-раз!

— Погоди-ка, Макарова, — холодно сказал Фокс, — придержи мне дверь.

Я вздрогнула. Но не посмела ослушаться. А он, не глядя на меня и не потушив сигарету, зашёл в подъезд, поднялся по ступенькам, вызвал лифт.

Я поплелась за ним. На меня надвигалось что-то кошмарно-неотвратимое. От внутреннего страха кожа у меня как будто загорелась, а под волосами так просто пекло.

Фокс с сигаретой в зубах зашёл в лифт и вопросительно посмотрел на меня. Я шагнула, стараясь не закашляться. Он нажал на кнопку моего этажа. Откуда он знает?!

Мы ехали, и в кабине становилось всё меньше воздуха, а я дрожала, словно меня било током. Что он сделает?! Ткнёт меня в руку сигаретой и скажет, что это испытание?

Фокс вышел первым и, не глядя на меня, повернул в другое крыло. По пути сунул сигарету в железную баночку из-под кофе на подоконнике. Невидимый, зазвенел ключами и щёлкнул замком.

Я побежала к своей квартире, не смея поверить, что Фокс просто живёт на моём этаже. Когда он переехал? Ведь раньше он жил за речкой!

Ох…

Я ввалилась в квартиру и принялась искать апельсины.

Чтобы разрезать их на тысячи мелких долек. Разрежу, и будет пахнуть апельсинами. Как в то время, когда папа был дома.

Но в ящике валялся только огромный пучок петрушки. Я приподняла этот кудрявый веник, а под ним оказался зеленый лук, который сгнил, и я вляпалась пальцами в зелёную слизь.

Да, это просто супер: вместо апельсинов — гнилая луковая слизь.

— Прости, дружок, — прошептала я петрушке, вытерла пальцы об её кудри, захлопнула дверцу холодильника, прижалась к ней лбом и заплакала.

Вот уж я поревела. Смачно так… Точно пятилетняя. Мама говорила, когда я была маленькой, то плакала, глядя в зеркало. И плакать могла бесконечно, потому что мне саму себя было жалко. Вот и сейчас я смотрела, как расплылось моё и так страшнючее лицо в металлической дверце холодильника, как искривились и без того тонкие губы, и ревела, как целое стадо носорогов. Ревела я, ревело и чудище болотное в дверце холодильника.

Вот что делать с этим, а?

Позвонить, но кому?

Маме? И что сказать? Что я нашла зайца? Горе-то какое. Или что я жутко боюсь Фокса и Алашу?

«Не дружи с этими мальчиками», — скажет мама. Отличный будет совет, в точку просто. Дел-то.

Ирка сначала скажет: «А что, они симпатичные? Нет?» То есть выходит, что будь Фокс главный Кен среди всех Барби, ему что, правда можно из Андрюхи скамейку делать?

А Ирка скажет: «Слушай, ну твой Дроботенко САМ напросился». И вот тут, кстати, будет права. В точку. Этому придурку и правда всего этого ХОЧЕТСЯ.

«Всё?» — спросит Ирка, зевая.

«Нет, — скажу я, — они ещё меня обсуждают. Каждый взгляд, вздох, рисунок. Как будто грызут. Как семечку. И выплёвывают шелуху».

«Забей», — скажет Ирка да защёлкает клавишами.

Я полезла за папиным письмом, которое убрала в свой детский дневник. На его обложке написано: «Не трогай — убью». Толку от надписи мало было, дневник читали и мама, и Ирка, а мама ещё и ошибки на полях красным карандашом отмечала. Зато сейчас в него можно прятать всё что угодно, больше он никого не интересует.

Я открыла дневник, и из него вывалились папины бусы. Взяла их в руку, сжала кулак. Почему-то они были тёплые… Вовремя папа передал мне эти бусы. За них можно схватиться.

Я подумала, что не хуже Андрюши делаю вид, что всё в порядке. Хотя в школе ненавидят и папа в тюрьме. Не особо-то много в этом всём порядка. Зато бусы есть, можно схватиться.

А у него больше нет зайца. Лезть к Фоксу в тусу или не лезть — его личное дело. Сохранять независимую морду, когда на тебе сидит и курит Фокс, — тоже. На здоровье. Мама говорит, свои мозги не вправишь, и тут я с ней согласна. Хотя что касается мамы, то пусть её мозги лучше при ней остаются. У неё ж там столько цифр, свихнуться можно.

Короче, надо зайца вернуть. У каждого должно быть то, за что можно схватиться, даже у таких дураков.

Дверь мне открыла Софи Лорен. То есть загорелая, красивая, чуть похожая на итальянку женщина с огромными глазами и распущенными каштановыми с рыжими прядями волосами. Она была в розовой кофточке с большим вырезом и чёрной юбке. А в руке была зажата цепочка — наверное, пыталась застегнуть, когда я позвонила.

— Извините, — сказала я, — наверное, я ошиблась…

И тут увидела в прихожей Андрея. Он подпирал спиной дверной косяк. И смотрел в пространство, будто не узнавая меня.

— Эй! — сказала я ему, и тогда женщина улыбнулась, отошла в сторону и весело посмотрела на Анд-рюху.

А он так и смотрел перед собой.

— Ты к Андрею? — спросила женщина, переадресовав мне кокетливую улыбку. — Проходи. У нас, правда, беспорядок. Андрей, вытри пюре с пола, чтобы гостья не вляпалась. И я, кажется, просила не давать Кьяре еду в комнату.

Она словно не замечала окаменевшего Андрюху и растерянную меня. Вела себя как ни в чём не бывало.

Я заметила, что загорелые у неё только лицо, шея и руки. Голые ноги были бледными. А ещё у неё вдруг стал торчать живот под кофточкой, как будто, открывая дверь, она втянула его, а пустив меня внутрь — расслабилась.

Это меня немного успокоило — не такая уж она неземная красавица. Однако мама Андрея ничего не заметила. Она вела себя по-прежнему как кинозвезда. Представилась («Татьяна! Как в Онегине! Вы уже проходили?»), что-то спросила про нашу дружбу, сообщила, что уходит в театр, а до театра надо успеть на важную деловую встречу… Тут Андрей наконец оторвался от созерцания веника в углу и посмотрел на Татьяну, но не в лицо, а как-то вкось, на ноги. Татьяна говорила, на каждое слово оглядывая себя в зеркале, словно проверяла: правильное ли у неё выражение лица? И еще она всё время размахивала руками и жестикулировала. Как иностранка.

Нет, понятно, все родители иногда бывают как иностранцы. Некоторые вещи им вообще невозможно объяснить. Иностранцы не понимают «загадочную русскую душу», а родители — нашу.

Но мне кажется, они должны хотя бы попытаться это сделать. Мои бы уже забросали меня идиотскими вопросами: «Почему вы грустные?»; «Что-то случилось в школе?»; «Кто-то вас обидел?» И коронное: «А вы обедали, ребята?» А этой Софи Лорен, похоже, всё до лампочки.

Наконец она замолчала. Подняла волосы, собрала в узел. Потом снова отпустила и вытерла руки о юбку.

«Мокрые волосы», — сообразила я.

— Ладно, детки, секретничайте, — разрешила Татьяна и отправилась в ванную. Оттуда послышался шум воды.

Лицо у Андрюши было такое же отрешённое, как у подъезда, когда он был «живой скамейкой». Только глаза слезились больше обычного.

— Я принесла… — и протянула Андрюше зайца. Он скривился, как от боли. Схватил игрушку и кивнул.

«Вот тебе и благодарность. Ни „спасибо“, ни „пожалуйста“. Только, видимо, „до свидания“».

— Я пошла, — сердито сказала я.

«Сама виновата. Никто не просил ни о чём».

— Извини, что натоптала, — сказала я, чтобы хоть как-то заставить его говорить.

Он снова кивнул.

— Слушай, кто из нас немой, в конце концов? — разозлилась я. — И если тебе так плохо, зачем ты это позволяешь?

— А вот это не твоё дело! — сквозь зубы выговорил он.

— То-о-чно, — протянула я, — пра-а-вильно. Это дело твоих новых друзей.

— Они зато не считают меня придурком, — буркнул Андрей.

— И я не считаю!

— Ага… Видел я, как твоя сестра на меня смотрела…

— При чём тут моя сестра?! Погоди, погоди… Придурком они тебя не считают?! А кем они тебя считают? Царём, может? Ты с ума сошёл? Они тебя не то что придурком — человеком не считают! Скамейкой!

— Это испытание!

— Зачем? Ты в космос летишь? Меня взять не забудь! Андрей, если ты им веришь, то ты просто последний…

— Кто? Ну скажи, скажи…

В его голосе что-то звякнуло, как монетка, упавшая на пол. Он отвернулся и потёр глаза.

Тут дверь в комнату отворилась, и в прихожую вышло чудо.

Я люблю в детских книгах, когда кто-то мучается-мучается, а потом попадает в неведомую страну. За шкаф. В нору. Куда угодно. Туда, где все его любят. И нуждаются в его помощи.

А тут получилось наоборот — кто-то вышел из такой страны в наш мир… Вышел, и… Стало легче дышать.

Это была девочка лет трёх. Сначала я увидела её глаза. Карие, как у Андрюши. Но без слёз. Очень серьёзные.

Потом — крошечный нос и ярко-красные щёки. Она была в футболке и колготках, длинных, спущенных, в рубчик. У нас такие дома хранятся, ещё с моего детского сада. Мама отказывается пустить их на тряпки для пыли, говорит — на память.

Я снова посмотрела ей в глаза. А потом на ладошки. Маленькие пальцы сжимали пластилин.

— Привет, — сказала я чуть хрипло и откашлялась, — Андрюша, это сестра твоя?

— Бабушка, — буркнул Андрей и ушёл на кухню.

Мы остались вдвоём. Мне надо было уходить, но я не могла отвести от девочки глаз. Давно я не видела маленьких детей так близко. На площадке — да, в садике за сеткой — тоже. Они носятся, лупят друг друга, орут.

А эта девочка словно и не принадлежала к всеобщей малышовой ораве. У неё был взрослый взгляд. Серьёзный. А ладошки и сандалии — маленькие.

Она тоже смотрела на меня. Разглядывала мои сапоги, пуховик. Наверное, удивлялась тому, какая я огромная — на голову выше её брата.

Я сняла пуховик, положила его на табуретку и села на корточки. Она подумала, взяла кошелёк со столика и протянула мне:

— На!

Я взяла кошелёк. Тогда она схватила щётку для волос. И тоже протянула мне. Потом взяла пачку сигарет. Но я тут же выхватила пачку у неё из рук. Не знаю, что у них за порядки, но я не могу видеть такую малышку с сигаретами в руках.

Она посмотрела на меня с обидой. Мол, ничего себе гостья! Пришла и игрушки отбирает.

— Дай мне шарф, — попросила я, указав на него.

Она улыбнулась и с радостью протянула мне серый шарфик с вытянутыми петлями. Немного грязный. Андрюшин, наверное.

Потом она взяла ложку для обуви. Но мне не отдала. Видно было, что ей и самой нравится такая штука.

— Дай мне, я покажу кое-что и верну, — попросила я.

Она подумала и отдала мне ложку. Я нацепила её на палец и стала крутить. Девочка заулыбалась. Я вернула ложку, и теперь девочка смотрела на неё с удвоенным восхищением. Ничего себе, какая оказалась штукенция!

Если честно, я и сама удивилась, как эта ложка здорово может крутиться на пальце и не слетать. Может, у них какая-то необычная ложка? Наша бы слетела.

Девочка тоже попыталась покрутить ложку на пальце, но уронила. Нахмурилась, надулась.

— Давай ещё раз покажу, — начала я, но тут из ванной раздался звук фена.

Нижняя губа девочки задрожала и выгнулась. Глаза стали мутными от набежавших слёз. Она вдруг бросилась ко мне, и мне пришлось схватить её на руки и подняться. Она уткнулась мне в шею.

— Стасьно… стасьно… — прошептала она.

— Ну что ты, — пробормотала я, поглаживая её по спине, — совсем не страшно. Это же фен. Мама волосы сушит. Они у неё мокрые.

Она схватила мою руку, прижала её к своей груди. Ладошки у неё оказались горячие-прегорячие. А сердце колотилось как бешеное. Бум-бум-бум-бум-бум.

У меня внутри всё закрутилось. Как будто пустили какую-то бешеную юлу. Я зажмурилась и уткнулась в шею девочки. От неё пахло печеньем. А кожа нежная, как у меня на веках… Нет, ещё нежнее!

Щёлк! Фен выключили. А мы всё стояли. Появилась Андрюшина мама.

— Кьяра! — с весёлым удивлением сказала она. — Ты что себе позволяешь?

— Она испугалась, — тихо сказала я, пытаясь понять, как зовут девочку. Что за странное имя?

Но она уже отстранилась. И с улыбкой смотрела на меня. А потом сунула мне в рот палец. Он оказался солёным.

— Тьфу! — сказала я делано сердито, и она расхохоталась.

— Молодец, — похвалила мама Андрюши, расчёсываясь перед зеркалом, — у тебя есть младшие братья-сёстры?

— К сожалению, нет…

— Вот, Андрюшка! Слышал! К со-жа-ле-ни-ю!

Она улыбнулась и ушла в комнату. Оттуда послышалось пшиканье, запахло духами.

Я спустила девочку на пол. Снова села на корточки. А она вдруг подняла мою кофту и ткнула пальцем в живот.

— Пу!

И снова засмеялась.

— Она у тебя пупок нашла, — сказал Андрюша, выходя из кухни.

Я немного смутилась, потому что Андрюша увидел мой голый живот. Я втянула его, как могла, но он всё равно нависал над поясом джинсов.

— Пу! Пу! — повторила Кьяра, тыкая в мой живот пальчиком.

И опять расхохоталась, показав ровные белые зубы, которых был что снизу, что сверху неполный ряд.

И мне вдруг стало наплевать, видит Андрюша мой живот или нет. Лишь бы она вот так запрокидывала голову и звенел золотыми бубенчиками её смех, от которого внутри становится легко и прозрачно и хочется летать!

— Я помню, что ты мне сказала больше не звонить, — пробубнил Андрюша в трубку.

— Убери трубку от лица, — попросила я, — тебя не слышно.

— Что? Повесить трубку?

— Нет! Убери её от лица! Плохо слышно!

— Я просто хотел сказать спасибо. За зайца и вообще…

— А где Кьяра?

— Спит. Еле укатал. Заколебала.

— Зачем ты так про ребёнка? Она же маленькая!

— Посиди с ней — узнаешь. Я, между прочим, ей и за памперсами хожу, и за пюрешками. Мама деньги оставляет на подзеркальнике. И кровь вожу сдавать. И эти… как их… тефтели… делаю. Паровые, прикинь? Сегодня вон обжёгся нафиг этим паром.

— А мама где?

— Ушла себе итальянца искать.

— В смысле?

— Ну, она хочет замуж за итальянца выйти. Вот и ходит по кафе и клубам ночным. Ищет себе итальянца, чтобы нас увезти отсюда. Она поэтому и Кьяру так назвала. Чтобы будущему мужу понравилось. Это же итальянское имя.

— А папа был не против?

— У нас с ней разные отцы, — отчеканил Андрей.

Я ощутила, как мороз пробежал по коже. И сама удивилась. Вот так вот живёшь-живёшь рядом с одноклассниками и не знаешь, что у них такие странные истории в жизни происходят. Хотя я, наверное, была бы победителем конкурса странных историй. Куда уж страннее того, что случилось с папой.

Я подумала о папе и вдруг неожиданно для себя спросила:

— Можно я буду иногда приходить к вам? Ну, поиграть с ней… Не знаю. Мне она правда понравилась.

— Давай, — обрадовался Андрюшка, — супер! Хоть каждый день! Я же с ней всё время один сижу. Заколебался, честно сказать, горшки выносить. Маме плевать, что у меня дела.

— Испытания? — поддела его я.

— Если ты будешь…

— Ладно. Сам поймёшь, что они дураки.

— Я и так понимаю, — печально сказал Андрю-ха, — но мне, понимаешь, надо быть с кем-то… Я так, один, не могу.

— У тебя же Кьяра есть!

— Прикалываешься? При чём тут Кьяра?!

— Была бы она у меня…

— У тебя есть сестра!

— Ага, старшая.

— Ну и что? Видишь, тебе тоже надо то, чего у тебя нет. Так что не лезь в мои отношения с пацанами. А к Кьярке приходи. Ты ей понравилась.

Я ей понравилась! Кто-то запел у меня внутри, загорланил дурным голосом весёлую песню. Понравиться самому прекрасному человеку на свете! Это же счастье на год вперёд!

Но счастья на год вперёд не вышло. Пришла мама. Не с бледным, а просто с серым лицом. И сказала, что апелляцию отклонили. И что папу перевели в колонию. Увезли. Ночью на поезде.

И теперь у него в жизни будет такое пятно. Его признали виновным. В том, чего он вообще не совершал! И теперь его везут как бы наказывать. За то, в чём он не виноват. И наказание будет долгим… Даже если половина срока. Всё равно — долго.

Я заплакала.

— Костя сказал, в колонии условия лучше, чем тут, — бесцветным голосом сказала мама.

— Гад он, — буркнула я, утирая слёзы, — тут горе, а он умничает. У нас есть апельсины?

— Зачем?

Но я уже встала и подошла к пластиковой этажерке, на которой мы храним фрукты. Пошуршала пакетами. Вытащила лимон, вернулась с ним за стол, начала резать.

— Лиза, перестань!

Но я резала и резала, тоненько, дольку за долькой.

— Перестань, я сказала!

Я тогда схватила горсть этих долек и сунула в рот. Кислота опалила горло, и я зажмурилась. Зажмурилась и заревела.

— Ну, ну, — мама пересела ко мне и стала гладить по плечу.

Когда она притронулась ко мне, я вдруг вспомнила, как засмеялась Кьяра, когда я выплюнула её палец. Это было дико странно — плакать, но слышать смех.

— Знаешь, — сказала мама задумчиво, — а колония недалеко… Можно ездить на машине. И даже оставаться на ночь. Там специальные комнаты. С кроватью и даже с телевизором. Так что, в общем-то, прав Костя. Условия там лучше. И есть какие-то занятия. А то он тут сидит целыми днями, в потолок смотрит. Просто мы-то хотели, чтобы его оправдали… не вышло.

Мама закусила губу.

— А я могу к нему поехать?

— Конечно.

— А когда?

— Как только он устроится…

Мы помолчали. Смех Кьяры утих во мне. Но и слёзы тоже…

Плохо без папы. Горько за него. Страшно, как он там? И жутко — на сколько он там?

— Точно ничего нельзя сделать? — спросила я.

— С обвинением — нет.

— А просто?

— Ну вот — поедем же.

Мама оглянулась.

— Вещи ему отвезём. Еды. Там же ничего нет. Порядки узнаем.

— Я — хоть сейчас, — кивнула я.

Мама, конечно, плакала ещё вечером. Такие вещи непросто принять. Да ещё и маме. Которая всегда могла что-то сделать с окружающим миром, как-то его изменить. А тут — такое бессилие. Она плакала по ночам ещё неделю. Иногда я подходила к ней, гладила по плечу, укрытому одеялом без пододеяльника. Иногда оставляла её в покое.

А потом папа нашёл возможность позвонить и сказать, что у него всё хорошо. У нас появился папин номер. Это была маленькая, но связь. Мама почти перестала плакать и наконец запихнула одеяло в пододеяльник. Правда, не погладила его перед этим. Но так она поступала и при папе.

Все наши разговоры теперь стали касаться только поездки к нему.

Нам всем стало легче, когда у папы появился телефон. Он его делил с другими людьми. И иногда звонил. Больше всего он звонил маме. Вечерами они могли долго переговариваться. Ира обижалась. Звонит мне и спрашивает:

— Что, разговаривают?

— Ага…

— А мне не звонил.

— Значит, не мог, — сердилась я.

Я бы, кстати, и сама обиделась. Если бы не Ирка. Она так глупо папу ревнует. Сразу понимаешь — это неправильно. Если человек заперт в четырёх стенах с кучей народу и имеет ма-а-а-а-але-енькую возможность позвонить, то пусть он звонит кому хочет! Хочет маме — пусть маме. Ирку-то я тоже понимаю. Она по нему ужасно тоскует.

— Да они про вещи в основном разговаривают, — утешаю я её.

— Я бы хоть и про вещи, — бормочет она, — хоть на секундочку!

Мы вздыхаем. А потом папа звонит. Сначала ей, потом мне. Он говорит вполголоса. А я стараюсь отвечать бодро, хотя у меня по щекам быстро-быстро бегут слёзы.

На следующей неделе был мой день рождения. Исполнялось тринадцать. Я не собиралась его отмечать. Заранее предупредила маму. И Ирку.

— Без папы, — сказала я им, — ни за что.

Если честно, я боялась, что Ирка обидится — она-то свой отмечала, на январских каникулах. Ирка и обиделась.

— Папа просил меня отметить, — сказала она.

— Я тебя ни в чём не обвиняю, — ответила я.

Правда, внутри я слегка… ну, не то чтобы злорадствовала. Это было похоже, как Ирка на диете сидит. Она мне сама рассказывала. Вроде завидно, что все десертами объедаются. Но ведь можно прошептать: «Ешьте, ешьте… превращайтесь в жирдяев!»

Звонит папа. Я слушаю его голос. Даже не слова, которые он говорит, хотя они тоже важны. Но сначала я слушаю голос. В этот раз он будничный. Как будто папа — на даче, только что погулял с собаками, заварил кофейку, намазал хлеб вареньем и подсел к компьютеру. И вдруг вспомнил что-то важное и, чтобы не забыть, звонит мне.

— Муськин-Пуськин. Надо отметить день рождения.

— Без тебя — ни за что!

— Нехорошо получится. Если помнишь, у бабушки день рождения следом за твоим.

— Ну и что… Пусть она тоже не отмечает!

— Муськин, это неправильно. Знаешь, день рождения — это возможность встретиться. Увидеться друг с другом. Я хочу, чтобы вы там… встретились…

Тут у папы сломалась будничность в голосе. Он осип. И замолчал. И только поэтому я сказала:

— Хорошо.

Буднично. А слёзы проглотила.

На столе были: запечённая курица, сациви, лобио, оливье, сёмга, колбаса, селёдка, маринованные опята, свёкла с черносливом, а может, и с чесноком… если честно, мне было наплевать.

Праздновать мой день рождения мы собрались у бабушки. За большим столом, который обычно раздвигаем. А сейчас, без папы, мы его не раздвинули. Потому что кое-кто из родственников заболел, а кто-то просто не смог выбраться; в общем, все и так уместились за нераздвинутым столом.

И меня это страшно злило. Я только и смотрела на место возле серванта с фотографиями и статуэтками, привезёнными дедушкой из разных стран, где всегда сидел папа.

— Лиза, попробуй грибы, — сказала бабушка, — дедушка их сам собирал.

Я мрачно кивнула.

— Перестань! — ткнула меня в бок Ирка. — Некрасиво.

«Плевать, — подумала я, — двести тысяч раз мне на всё это плевать».

И дала себе клятву: ни разу не улыбнусь. Пусть они знают: я на папиной стороне. Я не предатель, который может смеяться, пока где-то там заперт дорогой тебе человек.

А потом бабушка принесла хлеб. Обычный батон, порезанный на ломтики. Она принесла его в полотенце. У бабушки есть один фокус — она рассказывала Ирке, когда та только начинала жить с Костей. Нужно заморозить батон, а потом разогреть его десять минут в духовке. И тогда он станет как из печки. И вот бабушка внесла в белом с синими полосками полотенце горячий батон, и каждый взял себе по кусочку. Все передавали батон по кругу. Когда очередь дошла до меня, я не смогла удержаться и тоже взяла ломтик. Хотя у меня на тарелке ничего не было, кроме двух опят, к которым я так и не притронулась.

Хлеб пах детством, дачей, дачными книжками в скрипучем шкафу, дедушкиным верстаком, первой земляникой, канавой, где мы с Иркой устраивали то домик, то лабораторию, винтиками, которые мы собирали, чтобы смастерить себе настоящий вертолёт и улететь, велосипедами, мокрым песком, электричками, на которых приезжали родители. Хлеб пах счастьем.

И вдруг я подумала, что на тарелке у каждого — кусочек тепла. Огромного тепла, которое мы разделили. И сейчас это тепло потихоньку поднимается вверх. И образует большое тёплое облако. Мне даже показалось, я вижу это тёплое облако над нашими головами.

Пик! Эсэмэска от Андрюхи. «Кьярка нарисовала тебе зайца, мыло и пылесос. Но всё сжевала. Хотя завтра, наверное, мы тебе сможем показать рисунок. СДР!»

Я фыркнула и вспомнила шутку про сациви. Бабушка всегда готовит сациви из курицы. А папа всегда шутит, что оно — из чего угодно, только не из курицы. Бабушка делает вид, что обижается, но на самом деле всегда смеётся.

Я откашлялась и сказала:

— А сациви-то у нас сегодня из чего? Из рыбы, что ли?

Все засмеялись, а бабушка — громче всех. Таким красивым искренним смехом, которым всегда смеялась на даче. И сказала:

— Ну что ты, Лизочка! Это же курица.

И ещё:

— Между прочим, некоторые готовят и из рыбы, но мы не из их числа.

Она всегда говорит это папе, и у меня перехватило горло, но я всё-таки улыбнулась и взяла бабушку за руку. И Ирку взяла. А она взяла маму. И так — по кругу.

Я тихонько подула в потолок и прошептала тихо, чтобы никто не слышал:

— Лети, облако!

Мне кажется, Костя всё-таки услышал, но виду не показал. Может, мама и ошибается, когда говорит, что Костя «сделан из дерева».

Поехать к папе удалось не скоро. Оказывается, в колонию нельзя просто взять и приехать, особенно с ночёвкой. Папе нужно было это право ещё заслужить.

Во-первых, нельзя было получать выговоры. То есть замечания. А их за любую ерунду могли дать.

Вот, скажем, сидеть нельзя днём на кровати. Если присел — выговор. Или если небритый — тоже выговор. Или шнурок развязался.

Мама говорит, папа там всё время в напряжении. Чтобы не получить эти выговоры. Чтобы разрешили с семьей увидеться.

А во-вторых, надо было какую-то общественную работу делать. Мама сказала, папа рисовал стенгазету. Как раз к двадцать третьему февраля. За это ему разрешили свидание с нами. Мы с Иркой — на полдня, мама — аж до понедельника. Колония далеко, четыре часа на машине. Туда нас повезёт Костя.

Обратно мама собиралась на поезде вернуться. На работе уже отгул взяла.

Костя с Иркой приехали ночевать. Я понимаю, Костя добрый, много маме помогает. Например, привёз какие-то каши, которые варить не надо: залил кипятком — и всё. Ну, то есть овсяные каши «Минутка» в каждом доме есть, а Костя нашел ещё и гречку такую, и рис — всё в хлопьях.

Папе очень нужны эти каши, потому что у них там нет плиты и готовить нельзя. А в столовке кормят ужасно, мама рассказывала.

Но меня Костя почему-то сразу взбесил.

— Погоду, — говорит, — на завтра ясную обещали. Приятно будет ехать.

Мама рассеянно улыбнулась. А я обозлилась страшно. Приятно? Приятно ехать в колонию? Костя, да ты ку-ку! Выбирай выражения!

Я всё это подумала, конечно. Вслух не сказала. Короче, я не стала с ними разговаривать. Ушла в свою комнату — и привет! Ирка попыталась меня удержать. Но я и так нервничала перед поездкой. Ещё не хватало мне сидеть и слушать, как Костя разглагольствует.

Заперлась в комнате. И стала звонить на радио. Я туда пятый раз уже звонила. Всё занято, занято. Хотела песню заказать. «Seven tears». То есть «Семь слёз». Она старая-престарая, но папа часто её на Ютубе просматривал. Её дядька поёт такой светловолосый, улыбается, а глаза грустные. И трое танцуют в таких смешных костюмах, просто оборжаться можно. В ярких, переливающихся, с какой-то дурацкой бахромой. Причём не очень понятно, один из них — мужчина или женщина, мы с папой всегда спорим по этому поводу.

Я часто слушаю эту песню и думаю о папе. Вчера догадалась, что могу попробовать заказать для него. Он говорил, у них там есть радио.

О, дозвонилась! Я прямо подпрыгнула на стуле.

— Добрый день! Минуточку…

В дверь постучала мама.

— Уйдите все, — прошипела я, — я с радио разговариваю!

— Так, мне некогда, — сказала мама строго, но не мне, а Ире в коридор, — сама ей потом скажешь! Но я, конечно, очень рада. Только давайте всё-таки…

Я не дослушала, потому что ко мне вернулся женский голос и спросил название песни.

Это было здорово! Просто фантастика! Я сама в первый раз в жизни дозвонилась на радио! Ох, как жаль, что у меня нет подруг! Андрюше позвонить?

Я глянула на часы. Одиннадцать. Нет, Кьяра спит, могу разбудить.

Я решила поскорее лечь спать. Быстро проверила книжки, которые хотела передать папе. Всё только весёлое, бодрое! «Манолито Очкарик» — в первую очередь. Купила его вчера. И спать-спать, чтобы завтра проснуться, поскорее встать и поехать к папе!

Спала я плохо, всю ночь ворочалась. Мешали все: мама, Костя, Ира, — почему-то они говорили в голос и даже смеялись (совсем им плевать на меня, что ли?).

Ну и, как только я заснула и стали сниться красные лошадки, бегущие по небу, мама начала меня расталкивать.

— Я полчаса полежу, — пробормотала я, — я не выспалась.

— Нет у нас получаса! Я вообще не ложилась.

При этих словах я вскочила. Ирка уже сидела на кухне, пила чай. Смотрела в чашку и улыбалась. Костя носил вещи.

— Я помогу, — вызвалась я.

— Не надо, — коротко сказал он, — иди одевайся, ехать пора.

«Мало мне командиров, — мрачно подумала я, потащившись в ванную, — мама, Ирка, так ещё и этот».

Потом, когда мы ехали в лифте, Ирка всё разглядывала себя в зеркало.

— Чего ты туда уставилась? — спросил Костя.

— Думаю, а кто это такой красивый с нами едет? — хихикнула Ира.

Меня чуть не стошнило. Они скоро перестанут друг другом любоваться?!

Оказалось, нет. Не скоро. Как только сели в машину, Костя врубил музыку. «Оэйзис»[1].

— Надеюсь, больше тебе времени не нужно, — закатив глаза, сказала Ирка, пристёгивая ремень безопасности.

— Уже нет. Попал так попал.

— Они решили пожениться, — тихо объяснила мне мама, — Костя вчера попросил у меня её руки.

— Как? — опешила я. — Когда? Ир, правда?

— Ага!

У неё было такое счастливое лицо, словно… словно… словно они уже поженились, нарожали семерых детишек и едут к морю в своем фургончике.

Тьфу!

Признаюсь, я чуть не лопнула от злости. Наверное, у меня мерзкий характер. Но меня дико взбесило, что эти двое находят чему радоваться в такой грусти. Нашли время жениться! Какой-то пир во время чумы!

— Я сказала, что надо у папы разрешения спросить, — продолжила мама, подкладывая под голову диванную подушку-полумесяц, которую взяла из дома, и укрывая ноги Иркиной курткой.

Она её сняла, потому что Костя снял свою. Но ему-то так рулить удобнее, а ей? Какая ей разница? Она всё за ним повторяет, как обезьянка.

Я даже глаза закрыла. Чтобы их не видеть! Не слышать! А «Оэйзис» продолжал надрываться:

— А музыку нельзя выключить? — спросила я.

— Нет, — зевнув, ответила мама, — пусть лучше играет. А то Костя за рулём заснуть может. Не дай Бог.

«Не дай Бог, — повторила я про себя, — а кстати…»

Наверное, нужно быть совсем бессовестной, чтобы решиться на такое, но я всё же решилась и начала думать:

«А кстати, знаешь ли, Бог! Это нечестно!! Во-первых, почему Ирке одной столько счастья? А во-вторых… Она у папы всё одеяло на себя перетянет! Всё папино внимание! Только и разговоров будет о том, как и где им пожениться (хотят небось камерную свадьбу), и кого позвать на свадьбу (но при этом позовут сто тысяч человек), и где купить платье (пышное и белое, как торт) или торт (пышный и белый, как платье), а может, заказать самый раскрасивый лимузин (он же — самое дикое уродство на свете), ну, в общем, хватит тем, что уж…»

Признаюсь: мне очень захотелось, чтобы Ира к папе не попала. Пусть она забудет дома паспорт! Или не вытащит из кармана куртки телефон, а её обвинят в том, что она хотела пронести его к папе, и не пустят!

Мама же останется с папой и сможет с ним поговорить. Но я-то, я? Когда я смогу рассказать ему о Кьяре, о том, как играю с ней в оркестр, колошматя половниками по кастрюлям, и как целую её ушки, а они нежные, как крылья бабочки? И как она меня жутко любит и не хочет отпускать каждый раз. И кричит: «Лиса! Лиса плисла!» («Лиза! Лиза пришла!») Она — моё маленькое сокровище, и как же я хочу рассказать о нём папе и видеть при этом его глаза, а не белую равнодушную бумагу!

Про Андрюху я бы с ним посоветовалась. Пусть папа подтвердит, что он полный придурок, раз мечтал связаться с Фоксом!

О том, как я пошутила про сациви на своём дне рождения, и как бабушка засмеялась, хотя всем хотелось плакать. И как мы за руки взялись (про облако не буду, мне не пять лет, чтобы такое рассказывать, хотя интересно — видел бы он это облако или нет?).

О песне «Семь слёз»! Он наверняка её не слышал, но я ему расскажу, как заказала для него песню на радио! Мы, может, посмеялись бы опять, споря, кто танцует на сцене — дядька или тётка? «Шевелюра как у тётки», — скажу я. «Угу, но фигура-то мужская!» — заспорит папа.

И когда мне об этом говорить, если весь эфир забьёт Ирка со своей дур-рацкой свадьбой!

Я ехала и страшно злилась. Даже не могла заснуть. Ира задремала, мама давно спала. Костя всё-таки сделал музыку потише.

— Красиво, — сказал он, кивнув на деревья за окном.

Я повернула голову. Деревья тянулись к дороге, изгибаясь арками. Недавно прошёл ледяной дождь, заморозил ветки и пригнул их к земле. Ничего красивого не было в этих деревьях. Они были жуткими. Просто отвратительными.

Чтобы их не видеть, я стала смотреть на луну. Она горела, как золотая монетка, втиснутая в чёрное пластилиновое небо. А потом будто покатилась за нами по верхушкам тёмных деревьев, не побитых ледяным дождём. Мне показалось, кто-то следит за мной одним глазом.

«Пусть она не попадёт, а? — прошептала я этому кому-то. — Зачем ей туда вообще? У неё теперь есть Костя. Она нас всех на него променяла. А папе эти чудненькие новости вполне может и мама передать».

Когда я проснулась, мы ещё не доехали. За окном рассвело. У меня очень замёрзли ноги и затекла рука. Мы проезжали какую-то деревеньку. Из труб валил голубоватый дым, да и сам снег казался голубым. За деревьями виднелся большой бледно-розовый круг.

— Это солнце? — тихо спросила я у мамы.

— Луна! — ответил Костя. — Солнце сзади!

Ирка фыркнула. Я почувствовала, что меня укачивает, но промолчала. Хватит с меня насмешек этих двоих.

— Будешь?

Мама протянула мне йогурт в бутылке. Он неожиданно оказался тёплым.

— Грела тебе в руках, — объяснила мама.

— Спасибо.

— Это Костя всем купил перед отъездом.

Я отвернулась к окну. Нам теперь по гроб жизни надо будет Костю благодарить?

— Приехали! — сказал Костя и свернул с большой дороги на сельскую.

За окном была обычная деревня. Покосившиеся домики, тёмные заборы, собаки, лающие за ними, тётка, закутанная в платок.

А потом мы подъехали к кирпичному зданию. В торце — будка и шлагбаум. Перед ним стояли красные «жигули». За шлагбаумом — внутренний двор. В его конце — ещё одно небольшое здание, с крылечком под козырьком. Мама сказала, что в том здании — проходная, за ней — колония. А в большом кирпичном — комната ожидания. Вход в неё сбоку, а не через будку в торце. Мы должны пойти туда, подать заявки на встречу с папой и ждать, пока нас к нему пустят.

Все эти здания были мрачными, а охранник из будки что-то кричал на таджиков, которые вылезли из красных «жигулей». Таджики непонимающе переглядывались и прятали руки в карманы джинсовых курток. Не знаю, в чём виноваты они перед охранником, но одеты они были точно как психи: кто в такой минус выйдет на улицу в джинсовых куртках с отворотами из белого искусственного меха?

А может, им больше не в чем? На секунду у меня сжалось сердце — то ли от стыда, что у меня есть в чём, то ли от жалости, — но потом я посмотрела на проходную, за которой начиналась колония, и оно радостно забилось.

Ещё чуть-чуть, и я увижу папу. Ещё капельку — и я его обниму!

— Мам, смотри, твой язык, — сказала Ирка, кивнув на горшок, из которого бодро торчали длинные и широкие тёмно-зелёные листья.

Мама оторвалась от заявления, в котором перечисляла вещи, привезённые папе, и стала писать просьбу пустить нас с Иркой на краткосрочное свидание, а её — на долгосрочное.

— Угу, — сказала она, — сансевьера. Ир, дай свой паспорт.

— Почему мамин? — спросила я шёпотом.

— Тёщин язык, — пояснил Костя и подмигнул Ирке.

Я отвернулась, хотя смотреть было не на что.

Маленькая комнатка. Два пыльных дивана и несколько табуреток. Стол, за которым сидит парень и читает книгу про йогу. Спортивный такой парень, в футболке, руки накачанные. Носатый очень, а так — почти симпатичный. Спокойный такой, вежливый. Он выдал нам бланки для заявления, то есть обычные листки бумаги, на которых мама написала: «Заявление, прошу разрешить мне свидание…», ну и так далее.

В углу тихо шипел телевизор с серым экраном.

— «Войну микробов» показывают, — сказал Костя, кивая на экран.

Ирка хихикнула.

Ещё там было несколько тёток, они тоже пришли на свидание. Одна, в длинной шубе и вся в кольцах, сказала, что приезжает в последний раз. Следующий — на воле.

Мама посмотрела на неё долгим взглядом. Потом снова начала писать.

В комнате было две пары часов — настенные и будильник на телевизоре. Обе показывали неправильное время. Может, тут им, в колонии, всё равно, сколько времени? Интересно, как ориентировался парень, который читал про йогу? Дело в том, что мы ждали девяти часов.

В девять он позвонит по телефону и спросит разрешения, чтобы мы назвали свои фамилии. Мы назовём фамилии и к кому идём, а потом нам позвонят по тому же телефону и скажут, что можем идти к проходной. У них тут всё так — сплошные разрешения и порядки. Мама всё время в напряжении.

— Этот парень тоже заключённый, — прошептала Ирка, — видишь, на нём одежда такая.

— Откуда ты знаешь?

— Мама сказала.

— А папа… тоже так может работать?

— Нет, он в колонии. А этот на поселении. Живёт в общежитии. Работает в тюрьме. Потом его отпустят, и он уедет.

— А как туда попасть?

— Сложно. Мама говорит, не раньше мая. А то и сентября.

У меня в сердце стало холодно, но я постаралась этот холод придушить.

— Погоди! Если ты на поселении, можешь разгуливать, где хочешь?

Парень отрывается от книги и улыбается мне. Он обычный, темноволосый, только нос крупный. И взгляд нормальный, добрый. Даже и не скажешь вот так по человеку, что на самом деле он в тюрьме сидит.

Я прикусила язык. А по папе скажешь, что ли?! Я его давно не видела, но уверена — он нормальнее нормальных!

А парень сказал:

— Я не могу разгуливать, где хочу.

Значит, слышал мои слова. Я смутилась, но он правда был удивительно спокойный, потому что принялся объяснять:

— У нас перекличка каждые два часа. Проверка. Во дворе. Но, конечно, свободы побольше, чем у ваших. В магазин можно ходить. Хотя там мало что есть. Вот яиц нет, например, представляете?

Мама что-то хочет у него спросить, но он бросает взгляд на часы, которые висят на стене, и говорит:

— Пора!

Звонит. Потом к трубке подходит мама и говорит папину фамилию, год рождения и номер отряда. И наши фамилии. И года рождения. И вдруг мамины глаза расширяются.

— Как? — бормочет она. — Как нельзя? Но… Но я прошу вас! Мы из Москвы четыре часа добирались. Я… тут сложно. Да… хорошо. Простите. Поняла.

Мама садится в кресло, растерянно глядя на нас. Трубку уже берёт тётка в шубе. За ней в очередь встаёт дядька в кожаной куртке.

— Что, — пугается Ирка, — нельзя к папе?

— Можно, — мама нерешительно смотрит на меня, — но… только тебе, Ир. Лизе — нет.

Вот тут на меня как будто потолок обрушился. Я набрала в грудь воздуха.

— Как?! Почему? Что это? Почему так, мама?!

— Не вопи, — просит мама, берёт меня под руку и выводит на улицу. Оборачивается и говорит Косте:

— Слушайте, кого вызовут. Если нас — бегите за нами!

Я просто захлёбывалась яростью.

— Мама, объясни немедленно!

— Лиза… Оказывается… можно только одного ребёнка, понимаешь? Старше двенадцати…

— Одного? Одного ребёнка старше двенадцати, — повторяю я, — так… значит, можно взять меня? А не Иру? А её оставить с Костей. Им же вдвоём веселее. Мама! Мама, почему ты молчишь?!

— Лизочка…

Мама ходит у крыльца туда-сюда. Её губы плотно сжаты.

— Лизочка, ты должна понять…

— Что?! Что ты Ирку любишь больше меня?

— Да не пори ты чушь! Я вас одинаково люблю! Но у Иры важная новость.

— Да?! А у меня их и быть не может? Вы бы хоть спросили!

— Лиза! Но ты же не выходишь замуж! — сердито говорит мама.

— О да… замуж я не выхожу! Точно! Вот! Моя! Главная! Проблема! Теперь! Я! Поняла! Чтобы встретиться с папой, мне надо выйти замуж!

Я со злостью пинаю стену здания. Твёрда-а-я! Мне больно.

— Перестань! — кричит мама.

На крыльцо вышел дядька в кожанке, закурил.

— Перестань, — повторяет она шёпотом, хватая меня за рукав, — так нельзя! Надо думать и о других!

— А тебе не кажется, что этим другим многовато счастья, а, мама?

Я сузила глаза. И смотрю на маму внимательно. Она отводит взгляд.

— Я сделаю всё, что могу, — говорит она шёпотом, — я попробую уговорить дежурного на проходной. Но ты должна понять…

Мама уходит внутрь.

Я тоже делаю, что могу. Я упихиваю свою злость внутрь, как могу. Не ради них — ради себя. Иначе у меня взорвётся мозг.

Мне приходится сильно-сильно прикусить губу. Но слёзы всё равно бегут: кап-кап-кап… На снег. Это нечестно. Не-чест-но!

Наконец нас вызвали. Пардон, ИХ вызвали.

Я сую Ирке книги, которые привезла для папы.

— Ну прости, — говорит она, убирая их в свою сумочку, — в другой раз ты.

Я молчу. Я просто ничего не могу ответить на такое. Она пытается меня обнять, но я её отпихиваю.

Костя подъехал к проходной, за которой начинается колония. Там уже стоит очередь. Дядька в кожаной куртке уже тут и курит. Женщины прохаживаются и кутаются в пуховики. Таджики прыгают на месте. Тётка в шубе громко говорит по мобильному.

Костя вытащил из багажника чемодан и сумку. Мама указала на место у самой двери.

— Женщина, — обратился к ней дядька в куртке.

— Нас вызвали! — отрезала мама.

У меня внутри всё дрожало. А вдруг всё-таки пустят? Мама достала паспорт. Из него торчал голубой краешек банкноты. Она встретилась со мной взглядом, кивнула.

— Я постараюсь, — прошептала она, а громко сказала: — Костя! Осторожнее с тем пакетом, пожалуйста! Там бананы. Раздавишь.

У ворот проходной тоже стояла будка, а рядом с ней ходила туда-сюда собака на железной цепи. Из пасти у неё шел пар. К воротам подъехал синий фургон с надписью «Молоко». Его пропустили внутрь. Через некоторое время из калитки вышел усатый дядька в униформе с пакетом молока, вскрыл его ножом, налил собаке в миску. Она принялась жадно хлебать.

Мама порывисто вздохнула. Вдруг открылась дверь проходной, и вышла крепкая тётка со светлыми кудрями, накрашенными розовой помадой губами, которые она сложила бантиком. На плечи наброшена куртка защитного цвета.

— Так! Макаровы!

— Мы здесь, — подскочила мама к тётке и начала что-то объяснять шёпотом.

— Вы что, чокнулись? — закричала тётка на маму и сунула ей паспорт обратно. — Заберите ЭТО. Тут же камеры везде, я из-за вас места рабочего лишусь, вы вообще думаете, что творите? Вы меня потом на работу возьмёте?

— Ну простите, у неё день рождения был на той неделе, они уже несколько месяцев не виделись, она младшая, ему без неё так плохо, — бормотала мама.

— Слушайте, правила — это правила. Всё! Сумки будем заносить?

— Костя, — прошептала мама, отворачиваясь.

Она вытащила деньги из паспорта и отдала мне.

— Косте отдашь, это на билет. Купите мне обратный.

А я стояла и смотрела на эту тётку в форме. Которая не пускала меня к папе. И мама стояла и смотрела. Мне хотелось, чтобы она заметила, как я сейчас прожгу её взглядом насквозь, как в её куртке защитного цвета будет дырка! В ней самой будет дырка!

Но ей было всё равно.

— Вы долго будете ещё стоять? — закричала она маме. — Если не хотите, пропустите других.

— Да как же, — пробормотала мама и схватилась за чемодан. Костя забрал его у неё и потащил в проходную. Ирка тоже взялась за пакеты.

У Ирки было скорбное выражение лица, но я знала — это для видимости. Она радовалась предстоящей встрече с папой. А мне радоваться не позволили. Я взяла какую-то сумку и тоже поволокла в проходную. Косте можно, а мне нет?

Мама вырвала сумку на пороге.

— С ума сошла? Она тяжёлая!

Но я молча, сдерживая слёзы, заволокла внутрь эту тупую сумку, а потом уселась на неё.

— Может… — нерешительно начала мама.

— Не может, — отрезала тетка, просовывая их с Иркой паспорта в маленькое окошечко за стеклом и толстой решёткой. — Если так хотите эту провести, оставьте старшую!

Ирка вскинулась. Мама покачала головой и положила руку мне на плечо. Но я спихнула её и выскочила на улицу.

Костя вышел за мной. Дверь захлопнулась. Мы с Костей уселись в машину: он на своё место, я за ним.

— Сядь за Иркиным, — попросил он, — я своё хочу опустить.

Мне было всё равно. Я могла бы и на улице посидеть, прямо на снегу. Какая разница? Мне не холодно, потому что и в груди, и в животе, и в пальцах ног и рук — везде у меня был тот же холод, что на улице.

Я ненавидела Ирку.

В голове мелькнула дурацкая мысль: может, таджики тоже кого-то ужасно ненавидят, и им поэтому не холодно на таком морозе в тонких джинсовых куртках?

— Обидно, да, — сказал Костя, зевая и вытягиваясь на своём кресле.

— Даже не представляешь себе насколько, — еле выговорила я.

— Почему не представляю?

Я покосилась на него. То есть на его затылок. Какой же он… Ну неужели всё надо понимать буквально? Или он издевается?

— Потому что у меня было что папе рассказать! — выпалила я.

— Это понятно, — кивнул он, закидывая руки за голову.

— Ну, конечно, не такое важное, как у вас с Ирой.

Я старалась говорить ровно, но всё равно получилось язвительно.

— Да и у нас неважное, — сказал Костя, — это Ирке важно. А если ваш отец не разрешит мне на ней жениться, я её украду. Поможешь?

— С удовольствием, — буркнула я, — очень она мне нужна.

Помолчала и добавила:

— Зря ты сказал, что у вас неважное. Я бы хоть за дело мучилась.

— Может, ты своё в письме опишешь?

— Да не могу! — взорвалась я. — О живом человеке хочу рассказать! О маленьком! У меня слов не хватит. Тут показывать надо! Изображать. А ещё… Ещё хочу сразу видеть папины глаза, понимаешь? Он же удивится, что я к ней хожу.

— К кому? — спросил Костя.

— Да неважно.

— Ты определись, важно или неважно.

— Я познакомилась с одной девочкой, — вздохнув, начала я, — она маленькая, понимаешь? Совсем. Ей три года. Она сестра моего одноклассника. Они разрешили мне приходить после школы и играть с ней.

— Типа няни? Платят-то нормально?

— Да никто мне не платит. Просто хожу и играю. Я очень хотела папе рассказать. Потому что меня никто не понимает. Только папа и вот она.

— А, ну да! Переходный возраст, никто не понимает.

— Тебе обязательно надо всем ржать?

— Не, слушай. Я рад. С детьми прикольно.

— Да, ты правильно настраиваешься, — съязвила я.

— Ну нет. Сначала квартирный вопрос решить надо. А ты чего со своей делаешь?

Я помолчала, собираясь с мыслями. Внутри у меня всё просто ныло от обиды. Но потом как прорвало.

— Да много чего! Знаешь, я, когда в первый раз к ней пришла… Она меня, конечно, не сразу приняла. А я ложку для ботинок стала крутить на пальце. Ей понравилось. А потом она испугалась фена. И залезла ко мне на руки.

— Слушай, я тоже боялся фена, когда маленький был, — оживился Костя. — Хотя не, погоди! Пылесоса. И блендера.

— Когда ты был маленький, уже были блендеры? — усомнилась я.

— Мне двадцать шесть, а не пятьдесят.

— Прости, — смутилась я, — я, кстати, тоже боялась. Я вообще психованная была. Спала плохо.

— Я тоже, — кивнул Костя. — Знаешь, какой у меня был самый жуткий кошмар? Сова на унитазе!

— Что? — обалдела я. — Да ладно!

И схватилась за Иркино сиденье, обняла его.

— Ты врёшь! Тебе Ирка рассказала!

— Про сову? — удивился Костя.

— Конечно! Это же мой кошмар! Она мне всё детство снилась. Заходишь в туалет ночью…

— А там сидит на унитазе белая такая, — продолжил Костя, — когтями цепляется. И смотрит внимательно.

— Точно! И бежишь.

— Маму зовёшь.

— Ага.

Мы помолчали.

— Странно, да? — сказала я.

— Угу, — отозвался Костя.

— А ты в детстве был разговорчивый?

Он глянул искоса:

— А, что, похоже?

Я улыбнулась.

— Ну просто я тоже бука. Короче, в классе я вообще молчу. Как немая. А с Кьяркой, ну, так девочку мою зовут, я прямо другой становлюсь. Мне хочется что-то выдумывать. Я ей спектакль показала. «Три поросёнка». И «Колобка». Не знаю, поняла она или нет, но сидела на стульчике, смотрела. И ещё мы башню построили и лупили по ней мячиками. Потом я пряталась от неё, но ей это не понравилось. Она плакать начала. И ещё плакала, когда её мама уходила. Я взяла её на руки, а она стала бить меня кулаками в грудь и плакать. А потом, когда дверь за мамой закрылась, он успокоилась и стала опять играть. Слушай! Странное дело. У неё игрушек — миллион. Каких хочешь. С кнопками, пищалками, нажималками, куклы, животные резиновые. А она играет с какой-то чепухой. С прищепкой. С половником. Вот таз вчера нашла. Сначала залезла в него. Потом вылезла, на бок поставила и покатила. А потом на голову надела и гудеть стала.

Костя улыбнулся с закрытыми глазами. По-прежнему обнимая Иркино сиденье, я прижалась к подголовнику щекой и продолжила:

— Или пуговицу нашла огромную. И долго её катала. Странно, да? Я даже записываю, что ей нравится. Она, правда, её в рот засунула потом. Но я заставила плюнуть.

— А это, кстати, известное дело. — сказал Костя, — Знаешь журнал «Эсквайр»?

— Со страшной рожей на обложке?

— Ну да, это у них стиль такой.

— Видела у Ирки. Мама говорит, она из-за тебя и журналы мужские начала читать.

— А что, там интересные статьи… Вот про игрушки было. Что у родителей чувство вины перед детьми. И маркетологи знают об этом. И компании выпускают навороченные игрушки — чем дороже, тем лучше, вроде как и от чувства этого избавился. Ну и другие, конечно, есть игрушки. Развивающие. Герои мультиков. Но вот у автора статьи ребёнок с лейкой любит играть. Потому что бытовые предметы — это простор для фантазии. Ну вот, как ты про тазик рассказывала. Понимаешь, у ребёнка творческий потенциал раскрывается.

— У меня тоже с ней раскрывается, — сказала я, — я с ней болтаю не затыкаясь. В школе бы удивились.

— Да, я вот тоже сейчас… — зачем-то сказал Костя.

Зря он это… Я вдруг ощутила себя болтливой дурочкой. Распинаюсь тут перед ним. А он, оказывается, к такой не привык. Я скрестила руки на груди и отвернулась к окну. А там как раз таджики затаскивали свои тюки в проходную колонии.

— Давай, давай, — продолжил Костя, — набирайся опыта. Будешь потом нам с Иркой помогать.

— Да какой там опыт… Я всего один раз памперс меняла. И то криво надела. Всё съехало, и она мимо написала.

— Памперсы — это не главное. Главное — тебе хочется быть с ней. Играть и развлекать. Памперсы по-любому придётся менять. А вот просто с ребёнком тусоваться… Я имею в виду, когда свой ребёнок. Ну, или не свой. Тут вроде как выбор есть. Необходимости нет, понимаешь… Памперс сменил, покормил, игрушки навороченные сунул — а сам свободен. Сиди в интернете, делай что хочешь. А лучше бабушке сдай — вообще без забот.

— Некоторые сидят с бабушками, — возразила я, — у которых родители работают.

— А, отговорка любая сгодится, если тебе неохота с ребенком быть, — отмахнулся Костя. — У нас папа приходил с работы и первым делом шёл со мной в футбол играть. Мы рядом с лесом жили. Там площадка была.

— До ужина прямо?

— Нет, ну ужинал, конечно, сначала. Потом играть шёл. На баскетбол мы с ним ездили по выходным. А вечером все вместе в лото играли. С бочонками. Понимаешь, про что я?

— Конечно. Мне тоже с вами нравилось в «Дженгу» играть, — призналась я, — когда вы ещё с нами жили.

— Серьёзно? — удивился Костя и даже глаза открыл. — А я думал, тебя это бесит. Ты такая мрачная сидела.

— Это потому, что ты меня заставлял картошку чистить, — засмеялась я.

— А, это, ну конечно…

— Ты говорил: картошку будешь? Я говорю: буду! А ты: тогда приходи, помогай чистить!

— Ну и? — не понял Костя.

— Это обидно звучало. Как будто ты меня ловишь.

— Ну извини.

— Да ладно уже…

Я откинулась на сиденье.

— И чего мы четыре часа будем делать? — вздохнула я. — И книжки никакой не взяла.

— У тебя же в рюкзаке полно было!

— Так это папе. Я их передала с Иркой. И потом, сама-то я их прочла.

— Что делать, хм… Да дел полно! Сначала поспать надо. Потом на станцию поедем — билет обратный вашей маме на понедельник брать. Потом будем кино смотреть. Я сериальчик качнул нормальный.

— Ну… ты же его один хотел посмотреть? — нерешительно сказала я.

— Ага. Но с тобой вдвоём тоже можно. Ты же…

Я замерла. Вот сейчас, сейчас он скажет, какая я. Какая же я, всё-таки?

Но Костя замолчал. Я заглянула ему в лицо. Он спал. Нет… Не пойдёт.

— Костя, — затормошила я, — что «ты же»? Какая я?

— Нормальная! — сказал он. — А если ещё поспать дашь, так женюсь на тебе вместо Ирки!

Когда мы проснулись, то сначала съездили на станцию и купили маме билет. Потом вернулись, но внутрь, за шлагбаум, нас уже не пустили, и мы остановились на площадке перед будкой охранника.

Костя достал бутерброды с сыром и термос с чаем. Я бы поела чего посущественней, но у него больше ничего не было. Я-то думала, мама меня там, у папы покормит. Она много всего взяла, чтобы нам с Иркой хватило. Костя разделил четыре бутерброда пополам, и мне стало стыдно — человек только на себя рассчитывал, а я отбираю половину.

— Давай я только один? — предложила я.

— Нормально, — отмахнулся он, — у меня ещё шоколадка есть. И на обратном пути зарулим куда-нибудь.

Чай у Кости был очень вкусный, крепкий, с лимоном и сахаром. Настоялся в термосе. Пока я его пила, он включил ноутбук и нашёл там свой сериал. Сериал оказался про врачей и назывался «Доктор Хаус».

Мы поставили ноут на Иркино сиденье, Костя поднял своё, я села за ним. Он немного боком смотрел, но сказал, что ему удобно.

Сериал был ничего, смешной, особенно когда этот чокнутый Хаус препирался с коллегами. А потом показали мальчика, который согласился на пункцию, чтобы спасти брата. Стать каким-то донором, что ли. В общем, ему эту пункцию делать сначала не разрешали, родители были против, а потом один доктор тайком сделал, и все накинулись на этого доктора. А пункция всё равно не помогла. И два эти брата смотрели друг на друга через стекло молча, и было видно, как им обоим плохо.

И вот тут до меня кое-что дошло. То есть я понимаю, что это сериал и люди в нём не настоящие, кончатся съёмки — пойдут домой или в кафе, тортики лопать, — но меня пробрало. Просто пришло в голову: папа-то здоров. Лекарства ему мама передаёт от давления. Но в целом — он здоров всё же.

— Вот, — сказал Костя, — смотри, как в жизни бывает. А ты куксишься.

— Не в жизни, а в кино, — поправила я, но удивилась — опять мы с ним совпали во мнениях.

И ещё было… Я расскажу всё-таки. В этом сериале двое врачей молодых, парень с девушкой, друг в друга влюблены. И показали, как они к девушке домой пришли, и вдруг он на неё набросился с поцелуями и стал одежду срывать.

Мама бы сразу переключила на другой канал. А Костя смотрел. Только сказал таким дурацким голосом:

— Ой-ёй-ёй. Я надеюсь, ты там закрыла глаза?

— Закрыла, — сказала я, а на самом деле смотрела.

Ничего такого не показали. Ну стащил он с неё джемпер, да и всё, дальше опять про этих пацанов началось. Но я подумала, что Костя на равных со мной смотрел. Как со взрослым человеком.

Мы снова задремали. И тут в окно кто-то стучит. Ирка!

Костя дал ей билет, и она отнесла его на проходную. Оставила у дежурного, чтобы он передал маме, когда та выйдет.

Потом Ирка открыла дверь, чтобы сесть на переднее сиденье, но я выскочила и схватила её за руку.

— Ну нет! Сейчас же садись со мной! Расскажешь мне о папе все-всё. До последней капельки!

А Ирка бросила взгляд на переднее сиденье, где лежал ноут, и завопила:

— Что-о? «Хауса» без меня смотрели? Ну что? Как там у Кэмерон с Чейзом? Было что-то?

— Было-было, — нетерпеливо сказала я, — про папу давай.

И Ирка рассказала. Папа бледный. Немного грустный, вроде как подавленный. Ходит в тёмной форме. Тёмно-синей или чёрной. Брюки и свитер. Она его сразу обняла. И заплакала. А он не плакал, только утешал её. Мама всё волновалась, чтобы вещи втащили. Там была комната с мебелью, как в советском санатории. Кровать, тумбочка, телевизор с DVD.

— Ты мои книги передала?

— Конечно.

Мама сразу стол своей скатертью накрыла и побежала на общую кухню яичницу жарить, чтобы папа поел. И он набросился на эту яичницу.

Мама достала курицу, колбасу, но Ира ничего есть не могла. Ей хотелось только смотреть на папу. Гладить его по руке. Но мама заставляла есть. Потому что папа всё с собой обратно унести не сможет, и ей придётся это в поезд волочь.

— Погоди, — до меня дошло, — а вот эти кастрюли… Сковородка, которую она брала для яичницы… Она обратно всё потащит на поезде?

— А ещё и постельное белье. И обогреватель «ветерок», видела, она с собой взяла? Там же холодно очень. Мама даже ленту с собой привезла для окон, папа сразу заклеил их, чтобы не дуло.

— На три дня всего пришли в эту комнату, а окна заклеивать надо, — пробормотала я.

— Три дня тоже прожить надо, — невесело улыбнулась Ира, — ну и другим останется… Там девчонка была, моего возраста. Вся накрашенная. С маникюром. Они и сумки оставили в коридоре. Сразу в комнате заперлись.

— Как в кино, — вспомнила я.

— Ага. Папа говорит: «А мы на еду сразу накинулись. Пенсионеры». А я говорю: «И на разговоры».

Я столько с ним говорила. Он, кстати, дал разрешение, Костя!

— Очень рад. А то мы тут с твоей сестрой план похищения уже разработали.

— Ну, Ир, — затеребила я сестру, — ещё!

— Ещё мы старые приколы вспомнили. Помнишь, как вы меня втроём с дискотеки первой забирали? Я там натанцевалась на медляках, иду такая взрослая, мальчишки кругом. А тут папина машина подруливает. И ты высовываешься в белой шапке: «Ира, Ира! Иди к нам!» Я прямо расплакалась тогда от огорчения. Опозорили меня, такую взрослую. Залезла в машину. Пацаны смотрят. А я на них — нет. Говорю: «Мало того, что сами припёрлись, да ещё и Лизу взяли! В белой шапке!» Папа над этой шапкой всё уха-хатывался. Он долго так смеялся, Лиз. Очень долго. Слёзы на глазах выступили. И мне показалось, что он плачет. Но он не плакал. Просто долго смеялся. Как будто не хотел прекращать смеяться.

Я уткнулась Ире в плечо. Она приобняла меня. Мы долго так сидели, обнявшись.

— Ир, сейчас заправка будет, — прервал молчание Костя, — по хот-догу?

— Я не хочу, — сказала она.

— А мы хотим, — сказал Костя, — мы голодные как волки.

Он зарулил на заправку, залил бензину, а потом мы с ними сидели в кафе, с такими маленькими столиками, ели хот-доги с горчицей и кетчупом (у нас с Костей и тут оказался одинаковый вкус — оба отказались от майонеза) и пили кофе из бумажных стаканчиков, а мимо нас ходили всякие шофёры, и мы — как путешественники, которые перекусывают после дальних странствий.

А я всё думала о той дискотеке, куда я приехала в белой шапке, и вспомнила наши с папой хулиганства. Когда Ирке звонили ухажёры и она с ними говорила слишком долго, то мы с папой включали фен и гудели в трубку параллельного телефона.

— Фу, — сердито сказала Ирка, пряча улыбку за стаканом кофе.

— Молодца, Лиз, — похвалил Костя, — я тебе сейчас улитку с изюмом ещё куплю. Премиальную. За борьбу с моим потенциальным противником.

— Тебе просто повезло, что она выросла, когда ты за мной приударил, — сказала Ира, толкнув его в плечо.

— Ничего, — сказала я, — папа выйдет вот, наверстаем.

Мы замолчали. Но молчание вышло не тяжёлое, а какое-то общее. Как будто накрылись одним пледом.

Было только девять вечера, но я упала в кровать и накрыла голову подушкой. Странно… вроде всю дорогу спала в машине. А такое ощущение, что меня палками били. Устала, как после кросса на физре.

Сил хватило только на то, чтобы поставить на ноуте «Хауса» скачивать… Интересно, чем у этих пацанов-то всё закончится. И у Кэмерон с Чейзом, которые целовались.

Ира с Костей варили макароны на кухне. Костя сказал:

— Будет готово — позовём.

— Даже если я не помогаю? — съязвила я. — Их же помыть надо… почистить…

Ирка удивилась: раньше я просто дулась молча, а теперь прикалываюсь.

— А ты посуду будешь мыть, — ответил Костя.

Раньше я бы обиделась, но сейчас… Это было справедливо. Хотя не знаю, как я буду посуду мыть. Болит каждая косточка. Надо придумать что-то, чтобы не мыть. Оставить на завтра.

— Лиз! — Иркин голос. — Трубку возьми!

Я с кряхтеньем поднялась с кровати. Какая посуда, они что, с ума сошли? Если только мне её сюда принесут, чтобы я её лёжа помыла…

— Здорово. Это я, — Андрей говорил торопливо, глотая слова, чуть заикаясь. — У меня тут мама в командировку в понедельник вечером едет. В Италию. Ну, нормальную командировку. Не в гости к этому… Федерико. Хотя он звал. Э-э-э, так я тебе говорил, она же в турфирме работает?

— Нет. Кьярка спит?

— Да погоди ты! Спит, спит. Ну, короче. Им надо ездить по городам самим, смотреть, где чего. Чтоб потом нашим туристам рассказывать. И… и она меня с Кьяркой оставляет на ночь. А у меня тут дело… Задание.

— Делай что хочешь, — сказала я устало, — сам в конце концов поймёшь, какой Фокс. Ладно, неважно. Я с Кьярой переночую с удовольствием.

— Спасибо, — с облегчением сказал он, — ты настоящий…

— Андрюх, хорош, а? Чего с собой взять?

Он молчал. Наверное, всё ещё думал над фразой, что я «настоящий друг». А у меня внутри, там, где желудок, что-то кувыркалось от счастья. И пело. Укладывать Кьяру! Петь ей колыбельную! Утешать, если страшно! Оле-оле!

Я глянула в окно, за которым кто-то посыпал сонный город снежной крупой, и подумала: «А всё же не одной Ирке сегодня выпало счастье!» И сердце немножко сжалось: эх… Вот бы папе рассказать.

— Анядо! Анядо петь! — закричала Кьяра.

Она спрыгнула с кровати, подбежала и ударила меня. Прямо по носу! Я вскрикнула, было жутко больно. Как будто нос сломала. Из глаз брызнули слёзы.

— Да перестань ты! — гаркнула я, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ложись немедленно!

Но она стояла у моей кровати и продолжала упрямо повторять: «Анядо петь! Анядо!»

— Да не буду! — рассвирепела я. — Быстро! Ляг! В кровать! И спи! Без всяких песен! Иначе я не знаю, что с тобой сделаю!

Она замерла на секунду. Потом её личико исказилось от страха. И она заревела так, что у меня волосы на голове встали дыбом. Правда. Они просто зашевелились у меня на голове, как змеи какие-то. В сердце что-то бабахнуло, и я, тоже не выдержав, села рядом с ней на пол, схватила её, прижала к себе, уткнулась в её кудрявую башку, пахнущую шерстяной шапкой и потом, таким нежным, детским, трогательным, и заплакала.

Заплакала от ужаса.

Ужаса, что сказала ей эту жуткую фразу.

«Не знаю, что я с тобой сделаю…»

Что я собиралась с ней сделать? Отшлёпать? О нет…

И я зарыдала ещё громче Кьяры, уткнувшись ей в плечо.

Когда? Когда это началось?

Когда мы стали укладываться спать? Или когда я набирала ей ванную, а она…

Нет, всё началось за ужином. Мы погуляли. Я посадила Кьяру в детский стул и попыталась накормить её пюре из брокколи. Ну, таким, в банке. Довольно мерзким, если честно. А она стала требовать макароны. У меня были макароны, я их себе на ужин сварила. Но я могу такое есть, а она — ребёнок. Ей полезное надо. И я попыталась всё-таки запихать в неё брокколи. Кьяра набрала полный рот и плюнула. Прямо в меня. А я была в фартуке, на котором нарисованы разные виды итальянских пирожных. Федерико подарил Татьяне. Короче, Кьярка заплевала фартук. Я сняла его тут же и попыталась отстирать, но ничего не вышло! Зелёные пятна словно въелись в ткань. Я втянула голову в плечи, представляя, как развопится Татьяна. Подарок Феде, то-сё!

Ладно. Я сдалась и поставила перед Кьяркой макароны. И когда она уже начала есть, вдруг вспомнила, что у неё после них начинает чесаться нога.

У Кьярки на ноге небольшое пятнышко. И когда она съест, например, мандарин, оно краснеет и воспаляется. Начинает чесаться.

Я говорила Татьяне, но она ответила, что пройдёт, у Андрюхи, мол, диатез был гораздо сильнее, просто по всему телу, и ничего страшного.

Пройдёт-то пройдёт, но когда? К тому же Кьярка расчёсывает это пятно до крови. И потом плачет от боли. Короче, я решила потихоньку от Татьяны не давать ей ни конфет, ни мандаринов. Просто почитала в инете, какие бывают аллергены. И спрятала даже «Юбилейное» печенье и виноград, потому что в них много сахара, а сахар провоцирует аллергию.

И стала наблюдать. После риса у Кьярки нога не чесалась. А после макарон пятно увеличивалось и какими-то жуткими корочками покрывалось. А сейчас я, балда, забыла об этом. Всё думала про дурацкий фартук.

— Слушай, — предложила я, — может, пойдём смотреть мультик? А я тебе дам рисовый сухарик?

Но она покачала головой, не переставая набивать рот макаронными трубочками. Я вздохнула. Ладно. В конце концов, её мама сказала, что ничего страшного.

Однако я всё же мучилась. Какой толк от того, что сказала Татьяна? Нога-то всё равно будет чесаться.

И обсудить не с кем, Андрюха убежал «на дело».

Дальше было хуже. Кьяра смотрела «Винни Пуха». Я наливала ей ванную. Когда я вернулась, то обнаружила, что Кьяра переключила канал с DVD на обычный, телевизионный, и смотрит какой-то жуткий боевик со стрельбой и кровищей. Я вырвала у неё пульт, она разревелась, стукнула меня и убежала. Из пульта, как назло, вылетели батарейки и закатились под стойку с телеком. Я встала на четвереньки и попыталась их достать, но моя рука под стойку не пролезла. Дядьки на экране потрясали оружием, видимо, подбадривая меня. Я оглянулась в поисках того, чем их поддеть — не дядек, а батарейки, — но тут из ванной донёсся странный звук, словно Кьяра что-то уронила. Я вскочила и просто выключила телевизор, нажав на кнопку.

Кьяра стояла на унитазе. С зубной пастой в руках. Клубничной. К тому времени, как я прибежала, она уже успела съесть треть тюбика.

— Да что ж ты делаешь? — в отчаянии воскликнула я, вырвала пасту, схватила Кьяру на руки.

— Кусию, — пояснила она.

От неё пахло искусственной клубникой. Такой химический запах, как от ароматизатора. В голове мелькнула мысль, что клубника — тоже аллерген. И вот непонятно, будет ли нога чесаться от зубной пасты… Я всё-таки пока не видела, вызывает у неё аллергию паста или нет. Что ж, теперь есть такая возможность…

Я быстро раздела её и запихнула в ванную. И только собиралась выйти, разложить на батарее уличные вещи для просушки, как вдруг Кьяра нырнула под воду. У меня внутри всё перевернулось от страха, я подскочила к ней, выловила… Кьяра отплёвывалась, тёрла глаза и смеялась.

— Я дифин! Я дифин!

Но у меня в горле стоял комок. А если бы… я вышла? Если бы…

— Мамочки, — пробомотала я. — К-кажется, я не справляюсь…

В конце концов Кьяра выдернула пробку. Спустила воду. И я пошла за полотенцем. На минуту. Ну, на две, потому что они после стирки ничего не раскладывали по полкам, а пихали как попало, и найти именно полотенце, а не Татьянины чулки или Андрюхин трусняк, было непросто.

И, конечно, когда я вернулась, Кьяра вылила в сток весь флакон Татьяниного шампуня. До конца. А Татьяна не экономила на средствах по уходу за собой. У неё всё было «элитных марок», как она сама говорила. И этот шампунь, можно не сомневаться, — тоже.

— Что ж, — пробормотала я, вытаскивая Кьяру из ванной, — запах тоже вполне себе ничего. Элитный.

Но это был блеф. Больше всего на свете мне хотелось сбежать. Да некуда. То есть было куда. Но с кем оставить Кьяру?

Это, наверное, и есть настоящая ответственность. И хотел бы драпануть, да не можешь. Сиди себе и пережёвывай мысли: про аллергию от макарон, элитные фартуки и шампуни, боевики на ночь глядя.

Прежде всего про аллергию, конечно. После купания пятно совсем разбухло. И выглядело устрашающе.

Я нашла в холодильнике какой-то крем. Помазала ей ногу. И вроде пятно уменьшилось.

Ладно, вру! Ничего оно не уменьшилось. Но кому-то надо было меня успокоить! А раз больше некому, буду сама себя, чего уж!

Вот так мы добрались до кровати (мельком я успела разглядеть в зеркале, какое я красномордое растрёпанное чудище).

Положила Кьяру и попыталась ей спеть. А она — не петь! Тут-то у меня терпение и лопнуло.

Ну и где я теперь? Сижу, как дура, на полу и реву в плечо трёхлетнему ребенку.

Зато вдруг этот трёхлетний перестал.

— Лиса… Ты сто? Анядо пакать! Анядо!

Она погладила меня по волосам.

— Анядо пакать! Ты касивая!

Я опешила.

— Чего? Где я красивая?

— Воасы касивые, — сказала Кьяра и снова погладила меня по голове.

Как она могла в полутьме разглядеть мои волосы?! Да и враньё это! Они при любом освещении уродские. Как говорит моя бабушка: «Я красивая и молодая». И добавляет: «Со спины и ночью».

Но вот бывает такое враньё. За которое хватаешься, как за соломинку.

— Ладно, прости, — пробормотала я, — какой-то тяжёлый был вечер. Спать-то будем?

— Будем, — кивнула Кьяра, — тойко ты со мной поизи.

«Нет, — подумала я, — лежать с ребенком перед сном — неправильно. Можно разбаловать. Приучить к тому, что всё время кто-то будет лежать. К тому же она большая, почти взрослая, ей три года! А в три года идут в сад. Большие и самостоятельные. К тому же смысл мне с ней лежать? Всё равно Татьяна не будет этого делать. И Андрюха не будет. Андрюха лучше умрёт. Или превратится в настоящую скамейку. Короче, это неправильно, неверно, плохо, непедагогично и нечестно».

Подумала я про всё это и забралась в детскую Кьяркину кроватку. Легла рядом с ней. Потому что спорить с Кьярой сил у меня уже не было.

Снилось мне что-то тёплое, мягкое и доброе, способное защитить меня от всех бед.

Потом что-то разбудило. Я проснулась и поняла, что тёплое и доброе — вот оно, спит рядом со мной, прижав мою руку к щеке.

Я осторожно высвободила руку, зевнула и лениво подумала, что все дураки, кто боится с детьми рядом спать. Отличное средство для…

— Дзынь!

Звонили в дверь, и я поняла, что именно это меня и разбудило. Андрюха вернулся? Уф-ф… Можно сбежать домой!

Это и правда оказался Андрюха. Только вид у него был…

В общем, я сразу вспомнила про фартук, заляпанный зелёными пятнами, а ещё как мы с его сестрой рыдали, уткнувшись друг в друга.

И вот это: «Я не знаю, что я с тобой сделаю!»

Потому что у Андрюхи был как раз такой вид. Словно с ним незнамо что сделали. Шапка набекрень, краснощёкий, тяжело дышит, и косоглазие виднее, чем обычно.

А к груди он прижимал тетрадку. Большую. Формата А4. Синюю. В кожаном переплёте.

У меня сразу засосало под ложечкой. И стало понятно, что сбежать прямо сейчас не удастся.

Он оглянулся.

— Кто-то за тобой гонится?

— М-м-м, — ответил он и снова посмотрел на меня.

— Ты примёрз к полу? — сердито сказала я, и, к моему большому удивлению, он кивнул.

— Ну, хорош!

Я схватила его за руку и дёрнула. Он чуть не упал.

— Андрюха! Ты что, пьяный?

— Я бы т-тогда шатался, — проговорил он, и я поверила, что и правда замёрз, закоченел, и принялась втаскивать его в квартиру за плечи, за руки, хотя меня уже начинало бесить.

Я вспомнила, что в ванной — беспорядок, в кухне — кавардак, в гостиной — не знаю что, моего словарного запаса уже не хватает, чтобы описать одним словом перевёрнутую мебель и раскиданные детские одёжки, пульт без батареек, куклу без головы… Странно, а мама говорила, логопед была от меня в восторге! Это ведь у логопеда учатся всё одним словом называть, верно?

Я усадила Андрюху на табуретку, вырвала тетрадь из его рук, чтобы впихнуть ему кружку с чаем.

И тут же пожалела, что вырвала. Лучше бы думала про логопеда, балда.

Потому что до меня дошло, что это за тетрадь.

Наш классный журнал — вот что!

— Ну и зачем он тебе? — спросила я сурово, уперев руки в боки и, конечно, безо всякого чая.

— Ну… он не мне… он — им.

Андрюха кивнул на дверь, словно у него в прихожей переминались с ноги на ногу Фокс с Алашей.

— А им-то зачем?

— Ну…

— Фокс хочет что-то исправить?

— Ага.

— Сам?

— Ну…

— Тебя заставит?

— Не знаю.

— Ну, сам-то не будет руки марать.

Во мне зрела ярость. Да что это за семейка такая?! Бестолковая абсолютно! Что же они мне все на голову падают со своими заморочками!

Теперь не хватало, чтобы влетела Татьяна, с рыданиями, что её бросил Федерико, и мне надо переться их мирить. Хотя вряд ли она влетит, если только на самолёте. Она же сейчас в небе как раз.

«Да ладно, — сказала моя совесть, — куда тебе переться-то на ночь глядя? Забыла, что свои мозги не вставишь?»

Я согласилась. И принялась убирать со стола грязные тарелки. Взяла губку, налила на неё чистящее средство, чтобы отскрести мерзкую брокколи со стены. И вдруг Андрюша сказал:

— Давай его с балкона выкинем?

— Фокса?

— Да нет же! Журнал!

— Лучше вернуть.

— Не, слушай. Когда я спустился вниз, то охранника не было. А как вышел на улицу, то увидел, что в учительской свет горит. Они, наверное, всё уже поняли.

— Угу, сняли тебя скрытой камерой. Да шучу, шучу, — добавила я, заметив, как он побледнел.

— Давай с балкона?

— А как же Фокс? Как ты попадёшь к нему в компанию, если не пройдёшь испытание?

— Я больше не хочу туда, — выпалил Андрюха, — потому что… знаешь, в фильмах вечно кого-то заставляют что-то делать. Он терпит-терпит, а потом отказывается. И говорит: «Это уже слишком. Я не такой». И идёт всё крушить. Со злодеями драться. А я понял, что я не такой, не ДО, а ПОСЛЕ. Что мне теперь делать?

— Уж не драться со злодеями, — вздохнула я, наклоняясь за веником и совком.

«Пойдёшь?» — спросила меня совесть.

«А что мне остаётся?» — буркнула я в ответ.

«Правильно, — согласилась совесть, — но вообще я с тобой согласна: семейка — того… не фонтан».

— Ты куда? — встрепенулся Андрюха, когда я поставила на место веник и взяла со стола журнал.

— Пойду отдам.

— Фоксу? Точняк. И пусть делает с ним, что хочет.

Я закатила глаза.

— Андрюха! Вот уж чего я не допущу — так это чтобы Фокс делал с журналом, что хочет. Так, короче, я пошла. А ты следи за Кьяркой. Если заплачет — полежи с ней. Она на ночь насмотрелась… э-э… ерунды. И смотри, чтобы она не чесала ногу, понял?

— А как я буду смотреть?!

— Ну, рядом сядь и смотри.

— А долго сидеть?

— Слушай! Как живой скамейкой быть, так это пожалуйста?! Нет уж, дружище! Побудь-ка живым торшером сколько надо!

В общем, ловко я перед Андрюхой изобразила Бэтмена, Человека-паука и Женщину-кошку в одном лице.

А как только вошла в лифт, меня накрыло жутью. Как тем пуховиком у кабинета труда.

Вдобавок погас свет, и лифт остановился. Красота.

Я нащупала кнопку.

— Ну, что у вас там? — сердито спросил диспетчер. — Так торопитесь? Секунду, что ли, подождать не можете? У нас технические работы по всему району ведутся.

— Секунду — могу, — ответила я.

И правда, в следующее мгновение свет загорелся, лифт тронулся. Я поглядела на журнал, который прижимала к груди, и пожалела, что лифт починили так быстро.

Я бы с удовольствием посидела на полу в темноте и тишине. Подумала бы, зачем я это делаю. Кому я тащу этот журнал? Не в школу, понятно. Потом не докажешь, что это не я.

Значит, классной. Улитке.

У неё волосы закатаны в пучок, похожий на улитку. Вообще Улитка нормальная. Обычная училка в серой юбке, в сером свитере. Когда ждёт комиссию из Департамента образования на открытый урок — вопит на нас. А если на нас другие учителя жалуются, она вежливо выслушивает, а когда препод уходит, садится за свой стол и ворчит под нос: «Уж прямо совсем преступников из моих-то детей делает… У самой-то вообще неуправляемые…» Потом замолкает, вспоминая о нас, а мы делаем вид, что ничего не слышим, но всё равно приятно. Вроде как под защитой.

Она историю ведёт. Когда ей любимый материал попадается, она начинает по классу с горящими глазами ходить, руками разводить, эмоционально рассказывать. Я как-то обернулась и увидела, что Алаша смотрит на неё не отрываясь, как будто реально слушает. Хотя не факт. Может, он просто прикидывал, удастся ли на её сером свитере написать маркером «Bad and mad».

А иногда Улитка сама скучает с каким-то параграфом. Тогда начинает нас гонять к доске отвечать по учебнику чуть ли не слово в слово. А сама в это время под столом эсэмэски строчит. Запнёшься — она не сразу отрывается. И пауза повисает, пока ищет нужное место в учебнике. Смешная такая. И она чувствует, что мы так считаем.

Вот тогда и прикрикнуть может. Но всё равно с ней чувствуется, что она не от себя кричит, а потому что учительница и должна так кричать, а мы ученики. Ну, как будто мы вместе в этой паутине учебной застряли — и не выпутаться. Но застряли всё же вместе. На равных. Поэтому мы её все более или менее любим. Она вроде как понимает нас со всеми нашими тараканами.

Но есть один момент. Не момент даже, а выражение лица… Если коротко, то можно описать как «ври, да не завирайся».

Ну, то есть она готова нас принять и понять, только если мы ей правду выкладываем. Ну, или сочиняем, но так… Всем понятно и необидно. Но иногда кто-то пытается её доверчивостью воспользоваться. И вот это она ненавидит. Начинает вопить: «Ну конечно, вы думаете, я размазня? И не вижу, что вы мне в глаза врёте? Да?!»

Вообще — да, она же правда размазня. Я её понимаю, сама такая. Но я не собираюсь её обманывать. Я расскажу ей правду и попрошу помочь. Вернуть журнал на место.

Другое дело — мне-то зачем к ней переться и что-то пытаться объяснить? Почему я не отправила Анд-рюху? Ага, что он, дурак, к Улитке идти… Попрётся к Фоксу. Ну так и пусть!

Почему я этого не хочу? Глупость какую-то ляпнула, балда: «Не хочу, чтобы Фокс делал с журналом, что хочет». Мне-то, на самом деле, какая разница?

Допустим опять, что мне жалко Андрюху. Но я вроде и так немало делаю для него и его семьи. Непонятно, ох, как мне непонятно, с чего вдруг я вызвалась тащиться в соседний дом (а про их подъезд давно рассказывают, что там наркоманы вечерами собираются) в такой мороз, да ещё и без понятной причины.

Я вышла из подъезда, придержав дверь для тётки с таксой. За это меня сначала облаяла такса, а потом и тётка («Шляются тут по подъездам, приключений на свою голову ищут!»). Я не обиделась: она с приветом, эта тётка. И вспомнила, как вежливо с ней папа всегда обходился.

— Ты её боишься, что ли? — спросила я у него как-то.

— Нет, — хмыкнул папа, — просто надеюсь, что, когда вы, девочки милые, меня до психушки доведёте своими выкрутасами, со мной тоже хоть кто-то будет любезничать.

Я вспомнила об этом и позвонила папе.

Позвонила — и тут же спохватилась: что же я делаю?! А если там услышат звонок и отберут у папы телефон? Вот я идиотка! Я оборвала звонок, но папа сам перезвонил. Я снова сбросила, чтобы он не тратил деньги, и перезвонила.

Когда у папы ТАМ появился телефон, мама постоянно мне напоминала, чтобы я сбрасывала звонок. Я сбрасывала и каждый раз думала — так странно. Раньше, когда папа был ТУТ, я ему звонила, а он сбрасывал, потому что экономил деньги на моём телефоне.

А сейчас — наоборот.

Но в эту секунду, когда я стою в расстёгнутом пуховике и в джинсах, одна штанина заправлена в сапог, другая — нет, и смотрю на экран сотового, где высвечено: «Папа_новый», мне это всё странным не кажется. Как есть, так есть, главное, чтобы сейчас подошёл.

И он подошёл.

— Ты где? На улице? Что-то случилось? Ты тепло одета?

Вот забавно: мир может рухнуть, треснуть, а родители будут прежде всего волноваться, всё ли в порядке лично у тебя. Подумаешь, треснул мир, но ты-то, ты суп до конца доела? А подштанники надела?

Я онемела на секундочку, как всегда, когда слышала его голос — родной, спокойный, словно ничего не произошло и он дома, ждёт меня. А потом ощутила, как отпускает в горле. Напряжение, что ли… Как будто разомкнулся обруч.

— Пап, всё хорошо, просто здесь такое…

Быстро-быстро я рассказала ему о сегодняшнем вечере. Признаюсь, не удержалась — пожаловалась на Кьярку. Папа хмыкнул:

— Да? А ты думала, легко сидеть с детьми? Это тебе ещё обкаканные пелёнки стирать не выдавали! А мне, когда Ира маленькая была, приходилось! Но ничего, я считал это почётной обязанностью. Ну типа, как другому такое важное дело не доверят.

Я фыркнула и продолжила про Андрюху. Закончила вопросом: нести мне журнал или нет?

— Я бы не связывался, — сказал папа, — классная, не классная. Пацаны от всего отопрутся. А тебя, дурынду, возьмут с поличным.

— Но я вроде вышла…

— Да, зря я тебе в детстве «Тимура и его команду» читал… Помнишь, как там было про старика Якова?

— Это «Судьба барабанщика», пап.

— А, точно. Про барабанщика. «Ещё пошумит старый дуб, да»? Короче, Муськин, возвращайся домой. И отдай этому дураку журнал обратно. Пусть сам решает, нечего на других взваливать. Нашёлся, тоже мне…

— Па, а помнишь… Помнишь, как нам реферат задали по биологии. А я не смогла написать… И побоялась в школу идти. Мама всё кричала, что я должна уметь саночки возить. Кашу расхлёбывать. Короче, отвечать за свои поступки. А ты просто пошёл в школу и меня отмазал.

— Ну конечно. Мне ваши крики просто надоели.

— Ты биологичку очаровал. Она потом меня Лизочкой ещё долго называла. Пока я не забыла название какой-то важной кости.

— Да, — оживился папа, — она так заливисто хохотала. Когда я ей в лицах изображал, как мы пишем реферат, а у нас не получается. Мама мне до сих пор простить не может твою хихикающую биологичку, — добавил он мрачно, — называет её «крысой зоологической». Но, Муськин, при чём здесь этот случай? Ты мой ребёнок. У меня природный инстинкт тебя защищать. А Андрюша твой — он тебе кто?

— Никто…

— Ну и всё. Лиз? Чего молчишь?

— Можно… можно я всё-таки сама решу, а?

Папа вздохнул.

— Ты ведь не будешь на меня сердиться?

Он опять вздохнул и сказал:

— Ладно. Хотя я бы не связывался. И осторожнее в подъезде, ладно? Зайди с кем-нибудь, не одна.

— Я тебя люблю, пап, — сказала я и сразу смутилась ужасно.

Он тоже сказал, что любит меня, и тоже немножко смутился! Слышно было по голосу.

Я положила трубку.

И подумала, что Андрюша мне никто. Но я так хорошо помню, как не могла пойти к биологичке. Лежала на кровати и не могла с неё подняться. Так что и Андрюха не сможет. А раз нет никого, кто мог бы его пойти отмазать, пойду я. Да и папа, я уверена, связался бы. Будь он на моём месте.

Я нажала на кнопку домофона.

— Кто там? — вдруг закричала Улитка.

— Извините, что так поздно, это Макарова.

— Кто?!

— Лиза, — удивлённо сказала я, — Лиза Макарова. Можно я зайду? Простите, что так поздно, я на минуточку.

— О боже, — сказала она, но открыла.

Второе потрясение — она была в лосинах! Леопардовых! Просто жуть. И в футболке, на которой (Алаша, ты где?!) было написано «Quieres joder conmigo, cabron?» Атас, просто атас. По-испански это значило «Хочешь переспать со мной, козёл?» У нас в подъезде лет пять назад снимали квартиру испанцы, так вот их пацаны всё исписали в подъезде ругательствами, вместе с переводом на русский. А я на зрительную память не жалуюсь…

Я переключилась на испанцев и не заметила, что Улитка комкает в руках бумажный платок. А в глазах у неё — слёзы.

— У вас что-то случилось? — спросила я, проходя за ней в квартиру, в которой довольно вкусно пахло едой. Много запахов: и курица, и огурцы, и мандарины, и шоколад. Можно подумать, Новый год. Но почему тогда она плачет?

И вещи разбросаны по всей прихожей. Какие-то документы, кошелёк, даже трусы и майки, а ещё на подзеркальнике лежала разорванная пачка памперсов, а прямо возле перевёрнутых кроссовок валялась соска.

Я подняла её. И посмотрела на Улитку. Она покачала головой.

— Увезли! Понимаешь! Увезли! Два часа назад! Я обзвонилась! А она не подходит! Господи…

И она прямо в прихожей вывалила на меня свою историю. Оказывается, у её внука, которому всего годик, вечером поднялась температура. Он кашлял несколько дней, и вдруг — больше тридцати девяти. И ничем не сбивалась! Ни свечками, ни сиропами! Пришла соседка, она педиатр, сделала какой-то укол. А температура так и не понизилась. Они вызвали скорую, а малыш вдруг стал хрипеть. И задыхаться. Они потащили его в ванную, чтобы он паром подышал, потому что эти приступы, кажется, они называются ложный круп, так и снимаются. А Улитку отправили за нибулайзером. Она понеслась в аптеку. Взяла с собой три тысячи. А нибулайзер стоил шесть!

— Шесть, Лиз, — утирая слезы, проговорила Улитка, — мне не жалко, не дай Бог, просто я даже не сообразила столько денег взять!

Она упросила аптекаршу дать ей его в долг, за три, а ещё три бы Улитка принесла через полчаса, но когда она приволокла аппарат, то детей и внука уже не было. Видимо, приехала скорая. Соседи так сказали.

А дочка не подходит к мобильному. Уже два часа.

— Вдруг он умер? — с широко раскрытыми глазами прошептала Улитка. — Вдруг мне не говорят?

— Перестаньте! — строго сказала я ей. — Хватит говорить ерунду! Ну не могут они позвонить вам, ну и что? Всякое может быть. Может, там ему процедуры делают.

— Какие? — с надеждой спросила Улитка.

Я чуть не взвыла: ну откуда мне-то знать? Что я за Чип и Дейл, всем помогать должна!

— Капельницу, — пришло мне в голову.

— Ну да, — не поверила Улитка, — а почему тогда она не подходит?

— Может, она ему руку держит, чтобы капельницу не дёргал!

Откуда я знаю про руку, в больнице-то лежала раз в жизни, с аппендицитом, в десять лет… Наверное, читала где-то.

— А зять почему не подходит? — не отставала Улитка. — Он вообще недоступен! Почему?

Час от часу не легче! Может, открыть журнал и влепить Улитке двойку по поведению? Сумасшедшие у неё вопросы, честное слово. Спросила бы ещё, видят ли сны муравьи…

— Погодите, — сказала я, — а вон там, под вешалкой, что лежит?

Улитка нагнулась, и я отвела глаза, чтобы не видеть её толстую попу, обтянутую леопардовой тканью. Никогда больше к учителям домой ходить не буду, насмотрелась, спасибо.

— Телефон, — ахнула Улитка, — его, точно! Он, наверное, упал и выключился, а ребята уже не стали его искать. Ох, спасибо… Погоди, а капельница — это же такая боль…

— А у вас там ничего не горит на кухне?

— Ай! Ох!

Она довольно изящно перепрыгнула через гору кроссовок и направилась на кухню. Я вздохнула и принялась стаскивать сапоги.

Еды у неё на кухонном столе было — завались. Две огромные миски с салатами, одна — с крабовым, другая — с оливье. Две поменьше — свёкла с майонезом и какие-то мелко-мелко нарезанные овощи вроде солёных огурцов с грибами.

И из духовки Улитка как раз доставала огромный, во весь противень, пирог с капустой. Кулебяку. Он здорово подгорел с одного края. Я открыла окно, чтобы проветрить. И всё же решила спросить:

— Вы кого-то в гости, что ли, ждёте?

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую. Я ответила тем же. В конце концов, не у меня на груди написана такая чушь, пусть даже и по-испански.

— Ну что ты! — воскликнула Улитка. — Это я так стресс снимаю. Готовлю как сумасшедшая. Готовлю и немножко забываюсь…

Она со вздохом посмотрела на кулебяку, и мне тоже захотелось вздохнуть, потому что я почувствовала, что прижимаю к груди краденый школьный журнал.

А ещё я осознала, что должна вручить его не классному руководителю, а замученной, раскрасневшейся и заплаканной тётеньке в лосинах из тигровой шкуры, у которой только что увезли в больницу внука.

— А зачем ты пришла? — вдруг спросила Улитка.

И на секунду вернула то выражение лица, с которым входит в класс. А я воспользовалась этой секундой и протянула ей журнал.

— Что это? — растерялась она.

Я хотела ответить, но чихнула — из окна здорово дуло.

— Откуда у тебя журнал, Лиза?! — испугалась Улитка. — 3-зачем ты мне его принесла?

Но куда там! На меня напал такой чих — просто держись. Это я в папу такая. Он как начнет чихать, может раз сорок подряд. Ему уже и мама скажет недовольным голосом: «Может, хватит, а?», и я обхохочу, а он всё равно — чихает и чихает.

— Может, хватит, а? — не выдержала Улитка.

Она поднялась и закрыла окно.

— Может, и хватит, — по-папиному ответила я, отчихавшись, но тут же опомнилась: — Да, извините.

— Откуда у тебя журнал?!

— Мне его дал Андрей. Дроботенко.

— А у него откуда?

— А он его украл, — сказала я и подумала: «А правда-то приятна на вкус».

— Зачем? Он же нормально учится!

— Ему велели украсть. Парни наши. Это вроде испытания для него.

— Украсть из учительской журнал — испытание?!

— Ну да. Он должен был украсть и принести им. А он… он растерялся под конец. Понял, что не сможет им отнести. Ну, вот я и принесла его вам. Потому что пропажу уже обнаружили в учительской. Там свет горит.

— Ох, — только и сказала Улитка и села на стул с журналом в руках, — ну почему всё это должно в один день случиться?! Какой-то бесконечный кошмар… Так. Сейчас мы оденемся. И пойдём за Дроботенко. Пусть идёт со мной в школу и всё объясняет.

— Нет, пожалуйста, — забеспокоилась я, — очень вас прошу. Он уже и так всё понял. И раскаялся! Больше этого не повторится.

— Слушай, Лиз, не строй из себя миротворца, а? Он сделал, он и отвечает.

— Не надо, — повторила я, — завуч потребует, чтобы он признался, кто его послал.

— Ну и пусть признается. Мы примем меры.

— Не надо мер! Пожалуйста! Они сами должны разобраться. Он им сам должен сказать, что больше не с ними. Иначе всё плохо кончится.

Внезапно Улитка нацепила то самое выражение лица — «ври, да не завирайся».

— А скажи мне, Макарова, — начала она, — ты ведь раньше не была такой разговорчивой барышней. Не спорила ни с кем. Что это ты вдруг вступаешься за парней? Может, они просто тебя подослали? Может, ты тоже проходишь испытание? Может, вы меня совсем за дуру держите?

Она начала распаляться, как всегда, когда сталкивалась с несправедливостью.

— А? Давайте, типа, журнал свистнем, оценки исправим, а потом Макарова сходит, бедной овечкой прикинется и вернёт. И эта глупая Улитка ей поверит? Что ты на меня смотришь? Думаешь, мы не знаем клички, которые вы нам даёте?

А я даже и не знаю, о чём я думала. Скорее всего, о том, что во рту у меня стало кисло. И нос как будто заложило. А папа предупреждал, между прочим… Что всё на меня и свалят.

Улитка смотрела на меня с презрением. И во рту становилось всё кислее и кислее. И хотелось сплюнуть и заорать: «Да мой отец вообще в тюрьме сидит! И это — настоящий бесконечный кошмар!»

— Мой папа… — начала я и замолчала. Потому что у неё зазвонил телефон.

— Аллё! — закричала Улитка в телефон таким голосом, что у меня просто волосы на голове зашевелились. — Ну что, Галя?! Что у вас? Капельницу? Ну я так и знала… Ну, откуда, слушай, понятное же дело… И что? Сбили? О Господи, какое счастье-то… Ну как он сейчас? Спит? Ну пусть спит, маленький, пусть… Вот уж намаялось дитё. Он хоть не сильно плакал? Да-да, я понимаю. Ну, Галь, он, когда вырастет, ничего не вспомнит! Ни-че-го!

Улитка высморкалась.

— Галечка, а не хрипит? Да? А чем лечат? Антибиотики… Ну, не переживай, Галечка, пусть антибиотики, главное, чтобы вниз не спустилось. Давай, доченька, держитесь там. Завтра привезу вам…

Улитка окинула глазами стол и добавила задумчиво:

— Еды…

Она положила трубку. Вздохнула шумно, утёрла лицо.

— Сбили температуру. Капельницей, — поделилась она, — как ты и говорила.

— Хорошо.

— Ну чего ты злишься? Перестань. А ты бы не подумала на моём месте? Что вы все заодно? Ну прости, прости, Лиз, но так, как предлагаешь ты, я сделать не могу. Принесу завтра утром журнал и что скажу? Врать не буду, предупреждаю.

— Скажете, что к вам пришёл виновник и вернул журнал. И что вы в нём уверены. Что он не повторит.

— Какой виновник?

— Ну, я!

— Ты же не виновата.

— Так вы меня только что обвинили!

— Лиз, ну перестань же, говорю! Я живой человек, психовала из-за Митьки. Вон, посмотри… Одной свёклы килограмм, наверное, натёрла. Не хочешь, кстати?

— Нет, спасибо. Вы же своим обещали.

— Да не примут там свёклу с майонезом. А самой-то куда ещё есть…

Она покосилась на свои ноги. Потом на меня. И спрятала ноги под стол. Даже скатертью прикрыла, как пледом.

— Чего делать-то, Лиз? — жалобно спросила она.

— Давайте я поручусь перед вами за Андрюшу? — предложила я. — Ну, вроде как под мою ответственность. А вы им скажете, что тоже ручаетесь за виновника.

— Да как я могу за него ручаться-то, Лиз? Ты вот пришла. За тебя ручаюсь, по глазам видно, что не врёшь. А он — что? Где видно, что он осознал, как говорили в советское время? Где? По каким признакам? Понимаешь, Лиз, есть такая вещь, как ответственность.

— Понимаю. Ещё как.

— Да что вы понимаете в ответственности! Вам лишь бы одно — не ругали да поверили, что в последний раз… А моя ответственность в том заключается, чтобы вас нормальными людьми выпустить в мир. Вот смотри, Андрей твой. Закроем мы сейчас глаза на его проступок. И какой он сделает вывод? Что можно сухим из воды вылезти, что бы ни натворил. Отлично, да? Как вы говорите, супер? А догадываешься, что он тогда во взрослой жизни пробовать начнёт? И кто будет виноват? Я? Не объяснила, что за каждое преступление должно быть наказание?

У меня так и рвалось наружу, что иногда «во взрослой жизни» люди получают наказания без преступления, между прочим. И что иногда надо просто верить людям. То есть мне.

— Вы вот думаете, что мы, учителя, какие-то монстры, — продолжала проповедовать Улитка, — а мы, между прочим, мамы! И у нас тоже есть дети. И мы понимаем, что такое ответственность за детей…

И ля-ля-ля… А у меня в голове закрутилось это слово «проповедовать». Где я его слышала? Или видела? Написанное. Давай, зрительная память! Давай-выдавай! Ну?

А!

Точно!

Это же было написано на двери. Маркером. В старой квартире на Рязанском проспекте. «Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, вещать с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребёнка. А. И. Герцен». Это папа написал. Когда родилась Ирка. Но смешным мне это показалось только сейчас.

— Ну что ты улыбаешься? — не унималась Улитка. — Ты же ему медвежью услугу оказываешь, своему Андрюше. Стираешь границы дозволенного. Неужели ты просто поверишь ему на слово?

— Мой папа, — сказала я, — детский писатель. И как-то раз он давал интервью журналу. И сказал: детские книги должны заканчиваться хорошо. Добро должно побеждать зло. Потому что в детстве нужно сделать прививку доброты. Сработает, не сработает эта прививка — никто не знает. Но её надо сделать.

— Идеалисты вы с папой, — вздохнула Улитка.

— Ну, я пошла, — поднялась я, — там проснулись… наверное.

— Кто?

— Ну, ребёнок.

— Какой ребёнок? У тебя что, ребёнок?!

— Он не мой.

— Немой?

Я подумала: может, я сплю? Что за бесконечный цирк с конями? То есть с козлами… Кстати, а соблазнительно наврать, что у меня ребёнок. Нет, хуже: у нас с Дроботенко ребёнок, и поэтому я его пытаюсь отмазать. А главное — в эту дурь Улитка небось и поверит. Класс.

— Сестра Андрюшина, я с ней сижу, — объяснила я.

— Зачем? Они тебе деньги платят?

— Просто так сижу. Потому что я её люблю.

— Можно подумать, я всех ненавижу, — пробурчала Улитка. — Ладно, Лиза. Ну, просто пойми меня. Мне ведь обидно, когда меня… как это сказать?

— Используют? То есть пользуются добротой? Я понимаю. Но, знаете, зато про вас только хорошее в классе говорят. Потому что знают, что к вам можно за помощью обратиться.

— Ладно, психолог, — улыбнулась Улитка, — иди домой, поздно. Разберёмся мы с журналом. А у тебя папа правда детский писатель? Принесла бы что-нибудь, прочли бы в классе.

— Но папа… Хотя ладно. Я постараюсь.

— Спасибо. Слушай, а ты… кулебяку не хочешь случайно?

Я совсем не хотела. Но и обижать Улитку тоже не хотела. Поэтому согласилась взять кусок с собой. А пока она отрезала и заворачивала его в фольгу, я спросила осторожно:

— А вы… знаете, что у вас на футболке написано?

— Это не моя, дочкина, она из Испании привезла, а что?

— Не очень приличная надпись. Честно. Извините, что я сказала.

— Да ладно, — отмахнулась она, — кто поймёт-то.

— Ну вот я поняла… Или испанцы какие-нибудь… Вдруг встретите.

— Хорошо, — засмеялась она, — в Испанию я в ней не поеду. Хотя я туда и так не собираюсь.

— Вы не обиделись? — уточнила я.

— Нет. Приятно, что кто-то заботится обо мне. Хорошая ты девочка, Лиза. Твои родители должны тобой гордиться.

Когда я вышла на улицу, то достала телефон и кинула папе эсэмэску. «Всё прошло отлично. Классная простит его, если я принесу от тебя новый рассказ для детей. Напишешь, а? Потом с мамой передашь. Целую. М-П».

А потом всё-таки развернула кулебяку и откусила кусочек. Вкусная она была, хоть и горелая.

Чтобы закончить эту историю, скажу сразу: на следующий день Улитка вернула журнал на место, но по школе разнеслось, конечно, что в учительской было неладно — то ли спёрли туфли химички, то ли Ломоносову приклеили накладные ресницы (бюст стоял на учительском холодильнике). То ли украли журнал, но это вряд ли.

Андрюша, которого я в тот вечер нашла крепко спящим на коврике у кровати сестры, поклялся мне, что не подойдёт больше к Фоксу, и в доказательство уничтожил всю кулебяку.

После физики Алаша громко предложил Фоксу «разобраться с Дроботом», но тот отмахнулся: «Потом!», и я немного успокоилась.

А главная новость была такая: утром, передав Кьяру Татьяне, я обнаружила в мобильном ответ от папы. Он написал: «Вы с мамой можете приехать вдвоём в следующую субботу».

Тюрьма не была похожа на тюрьму. Ну, в смысле, такую, как в мультиках и книжках рисуют. Решётки на окнах, люди в полосатых пижамах… То есть пижамы, может, и полосатые, я не видела ещё ТЕХ людей, но внешне тюрьма напоминала что-то другое… Что-то знакомое. Из моей прошлой жизни.

Мама выскочила из машины, прижимая к груди кошелёк и наши документы, и побежала, минуя шлагбаум, к высокому кирпичному зданию, в котором была комната ожидания с «тёщиным языком», а главное — с телефоном, чтобы можно было позвонить и спросить разрешения на встречу с папой.

Я тоже выскочила, а потом оглянулась на Костю. Он спокойно вышел из машины, не закрывая двери, и начал потягиваться.

— Чаю хочешь? — спросил он, доставая из багажника термос.

— Я к папе хочу!

— Забыла? Там же ждать ещё долго…

— Лучше там буду ждать, — упрямо сказала я и поспешила за мамой. Ещё чего, снаружи стоять, чай пить! У меня сегодня — право на встречу с папой, законное! Я сегодня — один ребёнок старше двенадцати лет!

Перед комнатой ожидания был внутренний дворик с беседкой и лавочка, на которой сидели ярко накрашенные пожилые тётки. Справа был сам вход в комнату. Мама заполняла бумаги. По телевизору на этот раз показывали не «Войну микробов», а передачу по каналу «Культура».

За столом сидел всё тот же парень, спортивный, улыбчивый, нос его сегодня не показался мне таким большим — может, я уже немного привыкла. Он был легко одет — в светлых летних штанах с карманами и белой футболке, но, может, он такой спортивный и накачанный, что не ощущает холода. Он приветливо улыбнулся, как будто запомнил с того раза, и принялся за книгу, которую читал. На этот раз было не про йогу, а про народную медицину и травы.

— Вот, — кивнула мама на телефон, который стоял на полочке, — мы позвоним. Скажем, что пришли на свидание к папе. Потом они нам перезвонят, скажут, что мы можем пройти.

— Прямо сейчас можно звонить? — обрадовалась я.

— С девяти, — сказал парень.

Я глянула на часы — было восемь.

— Зачем мы так рано приехали, мама?

— А затем… мы уже пятые в очереди… на звонок.

— Пятые?! Во сколько же остальные приехали?

— Бывает, с пяти утра уже в очереди стоят, — сообщил парень. — А что, их поезд в пять привозит, куда им ещё деваться?

У мамы зазвонил телефон.

— Папа? — выдохнула я, но мама наступила мне на ногу.

Я вспомнила, как она объясняла: в приёмной никаких разговоров о том, что у папы есть телефон, это же противозаконно! Пойдут и отнимут! А тут могут оказаться подслушивающие устройства, да что там, вот этот улыбчивый парень тоже может сообщить куда следует!

— У папы нет телефона, — вполголоса объяснила мама, покосившись на парня, и он ответил ей широкой улыбкой.

— Ладно, — вздохнула я, поднимаясь с кресла, — пойду с Костей чаю попью…

В небольшой прихожей, которая предваряла комнату ожидания, висели объявления, но я не стала их читать. Там попадалось слово «зэк», а мне казалось, что оно неприменимо к папе. Мы же знаем, он невиновен.

Мама догнала меня перед выходом.

— Подожди! Артур сказал, надо подписать заявление у начальника тюрьмы. Я побежала туда, а ты жди девяти часов и звони.

— Кому? — обалдела я.

— Дежурным на проходной. Скажешь папину фамилию и отряд.

И она убежала, оставив меня с Артуром, читающим про травы. Я снова села на диван. По «Культуре» показывали чей-то творческий вечер. Или творческое утро — судя по свету за нашим окошком.

Лучше бы MTV включили. Там таких персонажей иногда показывают, что тоже лучше без звука смотреть. Зато хоть есть на что посмотреть, не то что у этого: на шее зелёный шарф, рядом на столике — серая шляпа.

Попросить, что ли, Артура? Но я постеснялась. Подумала, вдруг из-за моих странных просьб у папы потом неприятности будут.

Начал прибывать народ. Дядька с золотыми зубами, весь растрёпанный, загорелый, в наполовину распахнутой рубахе, бормочущий, что приходит в последний раз, и больше ни-ни; те две накрашенные, которые сидели на скамейке; девица в белых шортах и сиреневых кружевных сапогах, с пухлой девочкой лет семи; пожилая женщина, обмотанная серым пуховым платком, и ещё куча людей.

Их было явно больше пяти. И они выстроились в свою, новую очередь. Я испуганно переводила взгляд с одного на другого. Мама не сказала, за кем именно она заняла!

А люди заходили и заходили, и места им уже не было в маленькой приёмной. Я сообразила вскочить с дивана и пойти в конец очереди. Передо мной было шестнадцать человек. Я не пятая! Мама меня убьёт, а самое главное, папу мы увидим только через сто часов…

Что-то капнуло мне на куртку, и я с ужасом поняла, что это мои собственные слёзы.

Вот бред-то!

Я попыталась вытереть их рукавом кофты, но они текли и текли — паразиты, а не слёзы. Ну точно как тогда, когда я стояла за материнским сертификатом для Симбы.

Вдруг женщина, обмотанная платком, сказала хрипло:

— Ну, не плачь… Скоро свидишься.

Я хотела промолчать, но всё-таки не сдержалась:

— Не скоро! Мы вообще-то пятые были…

— Пятые? — спросил дядька с золотыми зубами. — В зелёном пальте твоя мамка, что ль?

— Да…

— Так она за мной занимала. Проходи.

Дядька чуть шагнул в сторону, и я встала за ним. Кто-то в очереди улыбнулся, кто-то нахмурился.

Я обрадовалась, но потом снова сжалась в комок. Мне было страшно звонить. Вдруг я забуду сказать что-то важное и нас не пустят к папе из-за меня?

Я стала шёпотом повторять имя папы, его фамилию, год рождения. Отряд. Вроде всё помню. Но всё-таки — вдруг? И где Костя, сколько можно пить чай?!

Мокрой от волнения ладонью я схватила трубку.

— Говорите, — строго сказала дежурная.

Я назвала имя, фамилию и отряд и вдруг поняла, что забыла год рождения! Ой!

— Год? — нетерпеливо спросила дежурная.

— Сейчас… Извините…

Я схватила себя за прядь волос, дёрнула изо всех сил, но не помогло.

— Так какие там грибы, — сказала дежурная, — я опята за грибы не считаю, никогда их не беру.

Она сказала это кому-то другому, но их домашняя болтовня совсем сбила меня с толку. Какие грибы? Год надо вспомнить!

За моей спиной занервничали и заворчали, но, к счастью, вошёл Костя. Он крутил на пальце автомобильные ключи. Я посмотрела на него, вспомнила, как они с мамой ругались из-за того, где ставить машину, вспомнила, как мама учила меня, маленькую, запоминать их года рождения. «Папа родился седьмого числа восьмого месяца пятьдесят шестого года! Запомни, Лиза! Семью восемь — пятьдесят шесть!»

— Пятьдесят шестого, — выпалила я в трубку.

— Да нашли уже, — отозвались там, — ждите, пока начальник подпишет.

— Справилась? — спросил Костя, когда на деревянных ногах я подошла к нему.

— Ага…

Я хотела сказать ему: «Спасибо, что пришёл», но боялась, что он не поймёт.

Кабинет начальника был в соседнем здании. Когда я шла по мрачным коридорам, вдоль запертых кабинетов, я наконец поняла, на что похожа тюрьма.

На больницу. Свои порядки, свои правила, всё решают главные — врачи или начальники тюрем, а самое важное — не выпускают, пока не сочтут нужным. Я содрогнулась. Аппендицит мне удалили пять лет назад, но я до сих пор помню, каково это: лежишь в четырёх стенах и не знаешь, когда тебя выпустят, а все приходят тебя навещать и уходят домой — спать в своих кроватях. Вот только разница: меня-то за дело в больницу положили, а папа как сюда попал…

Я нашла маму в толпе тех же самых тёток и дядек, они опять создали новую очередь и нервно поглядывали друг на друга. Были и те, кто ещё по телефону не звонил, а решил сначала подписать у начальника тюрьмы. Например, у окна стоял старый таджик со слезящимися красными глазами и грустно смотрел на очередь. Мама была вторая и поэтому не слишком волновалась.

Мы с ней тоже подошли к окну, и таджик стал грустно смотреть на меня.

— Видишь, — показала мама, — вон там, между заборами, — полоса? Там земля.

Я не видела, но кивнула.

— Они её рыхлят каждый день.

— Ой, — подключилась одна из накрашенных тёток, подойдя к окну, — а я видела, как рыхлят. И спрашиваю у одного: огурчики, что ли, сажаете? Весной дело было. А он, знаете, усмехнулся и говорит: «Ага… Огурчики…»

— А что на самом деле? — спросила я, увидев наконец эту землю.

— Контрольно-следовая полоса, — объяснил подошедший Костя.

— Чтобы следы было видно, если кто-то убегает, — прошептала мама.

— А ты откуда знаешь? — спросила я Костю.

— Книжки про пограничников в детстве читал.

— А вон…

У мамы вдруг пропал голос.

— Чучело, — тихо сказала она.

Правый уголок её губ пополз вверх, словно она собиралась улыбнуться, да так и застыл. Она показала на пугало рядом с контрольно-следовой полосой. У пугала не было головы, зато оно было наряжено в просторную серую рубаху.

— Одето как…

У мамы снова перехватило дыхание, а меня окатило ужасом с головы до ног, и я ничего не стала переспрашивать.

Люди тем временем заволновались, загалдели, кто-то выкрикнул: «Без подписи можно, надо только опять позвонить!» И все устремились к лестнице. А окно, у которого мы стояли, было как раз около лестницы. Мама схватила меня за руку и потащила вперёд, и нам удалось первыми выбраться из здания. Рядом с нами бежал таджик со слезящимися глазами, который тоже стоял у окна.

— Давай, обгоняй его! — велела мама и толкнула меня вперёд. — Надо первыми позвонить!

Я ускорила шаг. Таджик тоже. Мы не смотрели друг на друга, но быстро шли вровень.

— Обгоняй! — крикнула мама сзади, а мне вдруг стало так стыдно, так неудобно обгонять человека, бегущего рядом. Да ещё и человека со слезящимися глазами. Я никогда не могла никого обгонять, никогда! На школьных соревнованиях я всегда последняя приходила. Ну не могу я никого обгонять, мне это стыдно!

Не доложила мне мать-природа ген обгона, видимо, дефективная я.

Все эти мысли ворохом неслись в моей голове, а я просто быстро шла рядом с таджиком. Накрашенные тётки вообще бежали к комнате ожидания, срезав угол лужайки.

— Что ты творишь? — с отчаянием крикнула мама откуда-то сзади, но я всё равно не могла заставить свои деревянные ноги двигаться быстрее.

— Ну ладно, ладно, — пробормотал таджик, почему-то улыбнулся, но шаг не сбавил.

— Меня мама убьёт, — пискнула я скорее себе, чем ему, да он и не услышал.

У самой комнаты он неожиданно притормозил и пропустил меня вперёд. Не глядя на меня, улыбаясь.

— Спасибо, — выпалила я и рванула к телефону.

Костя помог затащить большую клетчатую сумку и пакеты с едой и вещами в проходную, объяснил, где будет меня ждать, — мама оставалась на три дня, а моё посещение кончалось через четыре часа, — и ушёл.

Когда за ним закрылись две тяжёлые двери, я подумала, что он-то, Костя, вообще не получает ничего от этих поездок. Мы с мамой в дороге мучаемся, мама накануне притаскивает тяжеленные пакеты с едой, упаковывает их ночами, тратит полностью зарплату, но мы едем на свидание к родному папе, а он, Костя, никого не видит, просто везёт нас четыре часа, а потом ждёт четыре часа, а потом обратно везёт четыре часа.

Так что, хоть он родителям особо не нравился, потому что переделывает под себя нашу Ирку, нормальный он всё-таки, этот Костя.

На проходной у нас забрали документы, выдали пропуска, а тяжёлые сумки подхватили ребята в чёрной одежде и потащили их дальше, на досмотр. Мама мне шёпотом объяснила, что эти ребята тоже ТАКИЕ, просто им разрешают работать, помогать с передачами.

Начался досмотр. Хмурая женщина в пятнистой форме подошла к нам с ножиком и принялась вскрывать пакеты и упаковки с едой. Она прорезала крест-накрест отверстия в плавленом сыре, разрезала упаковки с сигаретами, открывала бутылки с водой и нюхала их.

— Может, надо было дома открыть? — прошептала я маме. — Нас бы быстрее пустили, — но тётка услышала и хмыкнула:

— Да? Открыть дома и напихать туда чего запрещённого?

Я почувствовала, как краска заливает лицо, а тётка, открыв бутылку с газированной минералкой, сказала:

— Странно как-то пахнет!

— Да вы что, — возмутилась мама, — вода обыкновенная! Сами же открыли!

Она возмущалась, но на губах её была смущённая улыбка, а в глазах отчаяние, и тётка явно поверила не столько маминым словам, сколько её выражению лица.

Она продолжала досматривать, изредка отшвыривая уже прощупанное и покрикивая то на меня, то на маму, и я страшно боялась её, а мама, молодец, не раскисала, слушалась, вела себя по-деловому и на меня не кричала, если я что-то ставила не туда, а просто тихонько советовала, куда что убирать. Только иногда, оглядываясь на ребят в чёрном, столпившихся у прохода, она вполголоса возмущалась, что все выходят своих встречать, а наш папа — нет.

— А ему уже можно? — удивилась я.

— Конечно можно! Смотри, все ждут!

Наконец тётка отошла, бросила ножик на свой стол, и я увидела, что ноги у неё голые, в босоножках, а на ногах педикюр, и это было очень странное сочетание — форма с ножиком и розовые ногти. Да ещё зимой.

— Шестнадцатая комната, — скомандовала мама и слегка толкнула меня в спину по направлению к коридору, — скажи ему, чтобы за сумками сам приходил.

Я вышла в коридор, открыла наугад какую-то дверь, за ней был ещё один коридор, с пронумерованными комнатами.

С сильно бьющимся сердцем я смотрела на номера, они как вспышки появлялись на дверях, а потом увидела «16», толкнула дверь и… увидела папу.

Я бросилась к нему на шею, но тут вбежала мама и возмутилась:

— Что ты тут стоишь! Все давно своих встречают, а ты?! Телек смотришь?! Иди за сумками с Лизкой!

Мне стало ужасно стыдно, что она такое говорит, они же не виделись несколько недель, а он со мной — несколько месяцев, и, когда мы выскочили в коридор за сумками, я, передразнивая маму, сказала:

— Надо же, безобразие! Ты лодырь! Здоровенный мужчина — и без работы! Конечно, его надо пристроить!

Папа засмеялся, закрыв рукой глаза.

— Может, кому-то говорят: «Здравствуй, любимый, здравствуй, дорогой», но мы ведь идём другим путём, — продолжала я. — Сидит бездельник, телек смотрит, лучше бы сумки пошёл таскать.

Папа всё трясся от смеха, беззвучно, тёр при этом глаза, словно хотел спать, а потом я снова вцепилась в него и заплакала.

— Я хочу, — всхлипывала я, — хочу, чтобы ты опять дома за компьютером сидел.

— Я тоже хочу, — проговорил он шёпотом в мои волосы, — а что делать-то… Ну, ничего… ничего… ничего…

Наконец я оторвалась от него, и мы пошли за сумками, моё лицо было залито слезами, и все, кто шёл навстречу, разглядывали меня, но мне, честно, было плевать.

Когда мы вернулись, мама тоже обняла папу, как старого друга, и они улыбнулись, глядя друг другу в глаза, и я вдруг подумала, что они невероятно подходят друг другу: они две половинки монеты, две половинки дурацких красных сердец, которые продают в газетных киосках под день святого Валентина, две тапочки, две лыжи, две варежки, два глаза, Юг и Север, — и что у них нет сюси-пуси, они два товарища, крепко и на всю жизнь связанных друг с другом.

— Фу, — сказала я, — терпеть ваши нежности не могу! Пойду-ка руки помою!

— Ничего там не трогай, — сказала мама вслед, — там сплошные бактерии!

— Сказала она своей трёхлетней дочери, — добавил папа, и мы все засмеялись.

Мама убежала жарить яичницу на общую кухню. А я вскрыла пакетик с копчёной рыбой и дала его папе.

— Не испортить бы аппетит, — сказал папа, но всё-таки взял кусочек, и я тоже взяла, потому что была жутко голодная, и так, кусочек за кусочком, мы съели весь пакетик, и мне стало стыдно, что я объедаю папу, на что папа, грустно усмехнувшись, сказал, что мама притащила еды на полк солдат, и она всё равно останется. Сегодня он ещё поест, а завтра ему кусок в глотку не полезет, потому что послезавтра ему возвращаться ОБРАТНО.

— Тебя там не обижают? — задала я тихо свой главный вопрос. Папа уставился на свои ногти.

— Да нет, — сказал он, — возраст уважают. По имени-отчеству называют.

Я вспомнила, как в коридоре один из ЭТИХ ребят обратился к папе по отчеству: «Что, гости у тебя?» В моём сознании всё никак не склеивалось то, что есть люди в форме, и они — ЭТИ. А есть мой папа, и он к ЭТИМ не принадлежит. Он же невиновен, мы знаем. Может, тогда и среди ЭТИХ есть невиновные… И об этом знают только их родственники, а государство им не поверило.

«А если, — обожгла меня мысль, — и я когда-нибудь буду невиновной, а меня посадят вот сюда, к ЭТИМ? И кто-то посмотрит на меня и подумает: „Ага, она ЭТА“». Ужасные мысли были, что и говорить…

Прибежала мама со сковородкой такой яичницы, какую я в жизни не видела, — как на картинке. На островке белка — идеальный кружочек желтка, чуть подёрнутый плёнкой, но видно, что жидкий внутри, то есть можно хлеб макать, что папа быстренько и сделал. А потом сказал, что батон для него — лакомство. Зэки сами пекут хлеб, он серый и внутри сырой, его невозможно есть, а я всё пыталась представить, что это за хлеб, и не могла.

Мама показала мне на кружок яичницы, но я почему-то не смогла даже вилку в руки взять, а папа сидел, и ел-ел, и скоро съел всё, а мама меня отругала, сказала, что у нас много еды. И придётся её отдать другим. Она действительно кучу всего на стол поставила: и колбасу, и сыр, и овощи, и мясо, и сосиски, и даже баночку красной икры. И я тогда взяла бутерброд и огурец и принялась за них — конечно, голодная была. Но есть всё равно было стыдно, потому что получалось, что я отбираю у людей, для которых батон — лакомство.

А мама сказала, что мне, выходит, других жальче, чем её, потому что она всё это на своём горбу пёрла, и ей приятно, что я съем, а не чужие.

Мы с папой посмеялись над горбом, потом папа сказал маме, что она его спасительница, и стал рассказывать, что у них три раза в день тошнотворная каша-баланда, которую они едят только в обед.

— Утром бутерброд с кофе, а вечером — хлопья, — сказал он, наливая себе газировки, той самой, к которой прицепилась тётка в форме и босоножках, — ух… газировочка… Сто лет не пил! Хлопья, в общем, завариваем и кидаем туда тушёнку. И так каждый день. Меня от хлопьев этих тошнит уже.

А потом он откусил помидор и округлил глаза от радости. И мне стало приятно, потому что эти помидоры я выбирала, меня мама вчера за ними отправила. И теперь я немножечко поняла маму, когда она говорила про горб.

Потом папа пошёл курить на общую кухню, а я направилась за ним. Конечно, вредно дымом дышать, но я не могла пропустить ни секунды из времени с папой. На столе, покрытом клеёнкой, лежал кусок камня или извёстки. Я спросила у папы, зачем тут камень, а он рассмеялся и сказал, что это хлеб. Тот самый, который заключённые пекут. Я не поверила и потыкала пальцем. Правда, мягкое и сырое внутри. Зато на клеёнке нарисованы были кекс и плюшки, красивые торты и пышные буханки, порезанные на кусочки, и сочетание клеёнки и этой каменюки было ещё более странным, чем тёткина форма и педикюр.

Папа покурил и, вернувшись, сел на диван, а мама тут же велела ему встать, потому что на диване какая-то непонятная шерсть. Папа не встал. Он посмотрел на свои ногти и сказал:

— У меня теперь травма на всю жизнь будет. Как дальше жить?

— Если на диване непонятная шерсть? — хмыкнула я и тут же подпрыгнула — он не про шерсть! Он серьёзно. Про тюрьму… А я, дура, шутить начала.

— Тебя не обижают? — повторила мама мой вопрос.

— Каждый норовит поучить, — усмехнулся папа, — но я со всеми соглашаюсь. Хотя это тяжело. У меня тонкая психика.

— Ты же ручеёк, — напомнила я ему, — всё обежишь.

— Я не знаю, каким я выйду, — сказал он, глядя на ногти.

— Не пугай нас, — попросила мама, и тут же согнала меня с дивана с воплями, что я испачкала платье об эту дурацкую шерсть, и принялась стряхивать её, больно ударяя меня по лопаткам.

Но видно было, что она просто не хочет, чтобы папа думал о том, что впереди может быть что-то плохое. Она и сама этого боялась.

Мы попили чаи, мама запихала в нас кучу пирожных и фруктов, перемыла посуду и прилегла на краешке кровати (не дивана! На нём шерсть!). Она задремала, а мы с папой, чтобы её не беспокоить, всё-таки уселись на этот дурацкий диван, и я начала говорить. Никогда в жизни я столько не говорила! Я выкладывала папе всю свою жизнь. Это был не сыплющийся крыжовник, а грохочущий водопад. Я всё-всё ему рассказала: и про школу, и про Андрюху, и про Фокса с Алашей, и, конечно, про Кьяру.

Я говорила-говорила-говорила, совсем забыв, что в школе у меня кличка — Немая.

А папа, совсем как раньше, слушал меня и раскладывал всё по полочкам, наводя порядок в моей голове. Он словно прохаживался по моим мыслям с тряпкой и веником, выкидывал ненужное, стирал пыль с необходимого, сортировал, укладывал, прочищал.

— Мне так этого не хватало, — прошептала я в конце концов.

— Всё будет хорошо, — прошептал папа, обняв меня, — всё кончится.

До этого говорили во весь голос, а когда мы начали шептаться, мама проснулась, и тогда я начала их смешить, рассказывая, какие словечки говорит Кьяра, как она танцует под музыку из мобильного, а потом разошлась и показала пантомиму, как я укладываю её спать. Родителей прямо трясло от хохота. А потом в дверь постучали и сказали, что мне пора уходить.

Мы обнялись в последний раз.

— Бабушке позвони, — напомнил папа, — скажи им, что я их люблю.

— Обязательно…

— Я не знаю, каким я выйду, — повторил вдруг папа. На этот раз мама выставила вперёд худой палец и строго сказала:

— Главное — тебе есть к кому выйти!

Это было правдой. Я вышла в коридор, а папа медленно закрывал дверь, словно не желая меня отпускать, а я изо всех сил держалась, чтобы не расплакаться.

Тётка в форме сидела за столом и грызла огурец. Перед ней стоял парень и что-то тихо говорил. Я глядела на него во все глаза. На нём была рубашка. Серая. Как на том пугале.

А ещё он был похож на Андрея. Темноволосый, кареглазый. И я смотрела, как он спокойно что-то докладывает, и внутри у меня всё переворачивалось.

Конечно, это не значит, что я теперь буду любить всех на свете зэков, раз мой папа попал к ним. Но раньше мне не приходило в голову, что среди ЭТИХ есть ВСЯКИЕ.

Как только я села в машину, позвонила бабушке. Рассказала ей в самых мелких подробностях о том, как папа выглядит, во что одет, что говорит, как себя чувствует, что он ест. Сказала ей то, что просил передать папа.

По небу медленно шли облака, похожие на белых китов с плоскими животами. Они плыли по ярко-голубому, как утреннее море, небу вперёд — подальше от тюрьмы. Когда-нибудь они поплывут и над папой, которого Костя, как меня сейчас, будет везти домой.

— Не буду сидеть, — проворчала Кьяра.

— А под «Барашка Шона»?[4]

— Нет!

— Ну пожалуйста, малыш, нам надо с тобой досидеть ещё пять минут.

Строго говоря, Кьярка уже просидела время, которое ей прописал педиатр. Десять минут. Но я вычитала на упаковке с кремом, что лучше, если крем побудет на коже пятнадцать минут. Поэтому я включила второй диск «Шона» и снова усадила Кьярку на колени. Лучше подержать крем подольше. Мне совсем не нравится, как выглядит её нога. Красные прыщики расползаются по всей коже, а кое-где она уже успела расчесать их до крови.

— Не хочу Шона, — губы у нее выгнулись полумесяцем и задрожали, — вон там волк! Он съест барашка!

Она указала пальчиком на окно.

— Это не волк, это ветер, солнышко, — я поймала и поцеловала её пальчик, но она всё равно хмурилась.

А холодный мартовский ветер и правда распоясался за окном. Гудел так, словно пытался снести балкон.

— Давай ещё чуть-чуть посмотрим, а потом я покатаю тебя на одеяле, — предлагаю я.

— Мама не разрешает. Мама будет сердиться. Пол грязный.

— Ну на пледе. Давай?

— А плед чистый?

— Ага.

Она тут же светлеет. Везёт же, умеет так быстро переключаться. Вот она уже смеётся над тем, как Шон платит за пиццу живой лягушкой и как продавец на радостях целует эту лягушку, а та с ужасом на него косится.

А я всё думаю: надо было уточнить — хотя плед чистый, пол-то всё равно грязный? Получается, мы вроде как обманываем маму? Она же сердится, когда что-то таскают по грязному полу…

«Ну и пусть сердится, — думаю я в конце концов, — как могу сидеть с Кьяркой, так и сижу».

Ощущение от того, что я делаю втихаря от Татьяны то, что ей не понравится, если узнает, — странное.

Вроде как неловкость. Но и радость, что ли. Не потому что не понравится Татьяне, а потому что нравится Кьяре.

У меня нет желания расстраивать Татьяну. Иногда, когда Кьяра особенно громко смеётся или крепко обнимает меня, я даже испытываю благодарность к её маме. Хорошо, что она позволила мне сидеть с её дочкой. Иначе я бы сходила дома с ума от мыслей и переживаний о папе. А заботиться о Кьяре мне нравится. Я сразу чувствую себя сильной. С ней я учусь тому, что умеет папа, — распрямлять стальные клетки. Так что, нарушая правила Татьяны, я испытываю стыд, но мне так хочется, чтобы Кьяра веселилась.

Поэтому я почти с чистой совестью врубаю «Рок-сет»[5] на полную громкость:

«If you had one wish, what would it be?

If you had one wish, would it be about me…»[6]

Мне кажется, Татьяне и громкость бы не понравилась, и текст. Но меня это только подгоняет — как будто ветер дует в спину, а я на санках несусь с горы, подпрыгивая на кочках. Как тогда, с Андрюшей. И снова неловкость. Человек доверил мне своего ребёнка, а я громкую музыку включаю. Но Кьяре же нравится!

Так меня пробрали и музыка, и эти нарушения, и Кьяра, которая хохотала, как мешочек со смехом, пока я возила её на пледе по полу, что я даже сама начала приплясывать.

И даже поглядывала в тёмное окно. Руку вверх, потом рисуешь в воздухе круг. Я даже подумала, что, если перенести меня прямо сейчас на школьную дискотеку, я неплохо смотрелась бы в круге танцующих. Не то чтобы кто-то упал в обморок, но меня бы не отличали от остальных. Может, я не казалась бы себе такой страшной?

— Лиса! У тебя касивое платье! — закричала Кьяра, переворачиваясь со спины на четвереньки и хватаясь за плед.

— Да? — спросила я, оглядывая старую застиранную серую футболку с дыркой на груди и со следами яблочного пюре, которым она меня закидала. — Спасибо, ты у меня тоже красавица!

Она правда была хорошенькой — с блестящими глазами и прилипшими ко лбу светлыми волнистыми волосами, в розовых лосинах и белой футболке с Микки-Маусом. Она смотрела на меня с таким обожанием, что мне захотелось ей поверить.

Ну, красавицей я всё-таки себя не назову… И эта футболка — не платье, как ни крути.

Но в целом-то я похожа на обычную девчонку, которая танцует под музыку со своей младшей…

Стоп.

Не со своей.

Я вдруг выронила уголок пледа.

— Ещё! — закричала Кьяра. — Я хочу ещё!

Но я не могла заставить себя поднять плед. Меня вдруг пронзила мысль. Знала я об этом всегда, но по-настоящему дошло только что.

Кьяра ведь мне не сестра… И не мой ребенок. Она вообще мне никто. Через пять-десять лет она вырастет и забудет про меня. Разве помнят тех, кто возился с тобой, когда тебе было три года? Или даже пять… Если это не родственник.

Я вдруг ощутила боль. Жуткую боль в груди. Как будто там пробили дырку. И в ней дует ветер. Ветер-волк, который съест барашка. У-у-у!

— Ещё!

— Кьяра…

Вопрос закрутился у меня на языке. Так и хочет спрыгнуть вниз, на девочку. Девочку с огромными серьёзными глазами.

Но я ему не даю. Нельзя, нельзя! Лизка! Дура! Ты не имеешь права задавать ребёнку такие вопросы. Она же маленькая. Нельзя ни в коем случае. Вопрос нарушит какой-то там баланс, и вообще…

— Кьяра! Ты кого больше любишь — маму или меня?

И зажала рот рукой. Когда произнесла эти слова.

— Музики нету, — сказала Кьяра хмуро, — а, нет! Опять! Опять музика!

И заиграло «Спать в твоей машине». Я подошла и выключила.

— Лисаааааааа!

— Маме не понравится. Эта песня — не для деток. Давай и плед уберём.

— Лиса…

Она дёрнула меня за руки и заставила сесть на пол. Села я, конечно, на зелёного поющего ежа, у которого и так вывалился один глаз и оторвались передние лапы, но он был ёж-оптимист и радостно запел прямо под моей попой: «Включи-включи скорей меня, мы будем танцевать!»

Я схватила его, выключила звук, однако ёж продолжал радостно вращать оставшимся глазом.

— Поцему ты гусная? — спросила Кьярка, взяв моё лицо в ладошки.

Я выронила ежа, и у него отвалилась задняя лапа. И всё же он подмигнул мне. Я пожала плечами.

«У-у-у», — гудела в дырке невозможная любовь к этой маленькой девочке, которая скоро забудет меня. У неё мама-балда и брат-растяпа, но она всегда будет любить их больше всего на свете, просто потому что они ей мама и брат. А что бы я ни делала, какие домики под столом и пластилиновые овощи, для кукол ни придумывала, я ей — никто.

— Я тебя юбью, — сказала Кьяра и сунула мне в рот пальчик.

Я прихватила его легонько зубами. Солёный.

Ее слова на секунду прикрыли гудящую дырку. Но только на секунду. В следующее мгновение их выдуло оттуда свистящим ветром.

Всё, привет.

Волк съел барашка.

Потом пришла Татьяна.

— Мамоцька! Мамоцька!

— Как я люблю, когда ты меня так называешь, детка!

Я не стала говорить Татьяне, что Кьяра просто посмотрела утром «Ариэтти из страны лилипутов»[7], где главная героиня полчаса ищет маму и вопит: «Мамочка! Мамочка!» Это было бы жестоко. В конце концов, Татьяна не виновата в том, что она — мама Кьяры, а не я.

Татьяна плюхнулась на пол, расстегнула шубу и распахнула Кьяре объятия. Та влетела в них и прилипла, как мячик-лизун, который прилипает к любой поверхности. Спрятала голову у Татьяны на плече и затихла. А Татьяна гладила её по спине, улыбалась и смотрела вперёд.

— Я счастлива, как же я счастлива, — выдохнула она.

Счастье Татьяны, я видела, на самом деле не имеет отношения к моей девочке, оно принесено откуда-то извне, из ресторана, пахнет смесью мужских и женских духов, звенит, как кокетливый смех, шуршит, как деньги, поёт, как обещание надежды. И ещё оно явно связано с большим белым бумажным пакетом, который Татьяна поставила рядом с собой. С белым пакетом, на котором написано название огромного и очень крутого магазина.

«Прекрати ей завидовать, — сказала я себе строго, — Кьяра же сказала, что любит тебя!»

— Я тебя босе всех юбью! — вдруг заявила Кьяра.

Тихо сказала, но я услышала. И в груди завыло: «У-у-у»!

«Не буду я при них плакать», — сжала зубы я и схватила сумку.

— Лиза! А бельё ты не вытащила? — удивилась Татьяна вслед. — В чём же я завтра пойду?

— «Ответы-мейл-ру». Наберите и спросите, в чём.

— Что?!

Но я уже хлопнула дверью.

Нажала на кнопку лифта. «У-у-у», — загудел лифт.

«Нашла тоже умпа-лумпу[8], — бормотала я сквозь сжатые зубы, — бельё, плед, пол… Может, ей ещё шнурки погладить?! А жареной морковкой в неё не плюнуть, нет?!»

Загудел телефон. Татьяна. Ну что ещё?! Я пыль не протёрла на балконе? Варенье из лепестков роз не сварила?!

— Лиза, я только что говорила с доктором, — чуть растерянно сказала Татьяна, — ему не нравится, как я описываю Кьярину ногу. Он хочет видеть нас завтра в час. Поедешь с нами?

— Завтра я учусь, — сказала я.

— А ты не можешь…

— Нет. Отпроситься не могу. Она же мне не сестра…

— Лиза, ну при чём тут…

— А почему Андрей с вами не едет?

— Ну ты сравнила! Кьяра не слушается его, как тебя. К тому же у него в последнее время какие-то дела, дела…

Я знала, что у него за дела. Бегать от Фокса. Тот почему-то настойчиво стал звать Андрюху в компанию (то ли хотел докопаться до сути в истории с журналом, то ли скамейка понадобилась). Андрюха отказать не мог, кишка тонка, но и соглашаться не рисковал (то ли меня боялся, то ли правда понимал, что нечего ему там делать, с этими придурками). Вот и придумывал себе «дела, дела», лишь бы всегда иметь для Фокса готовый ответ, куда, мол, идёт и что там собирается делать.

— Знаете, и у меня тоже дела. Да, и за бельё — извините.

— Лиз, перестань.

— До свидания.

— Погоди!

— Кьяра! Ты хочешь, чтобы Лиза с нами поехала?

— Не надо только…

— Алё?

— Привет, Кьяр…

— Лиса! Лиса! Ты со мной поедес? Да? Поедес?

«Манипуляция, — подумала я, — вот как это называется».

— Татьяна, — сказала я громко, чтобы она слышала, — зачем вы так?

Я удивилась своему тону. Но это во мне проснулся папа. Он тоже такой, мягкий, мягкий, а потом — раз! — и проявит твёрдость характера.

В трубке засопели, послышалось «Дай! Дай!», и снова заговорила Татьяна.

— Лиза, прости, — сказала она, — за бельё. И вообще. Ты мне очень нужна на завтра. Если честно… Мне страшно. Пожалуйста. Помоги нам завтра.

Так искренне, на равных, а не сверху вниз, Татьяна говорила со мной первый раз в жизни.

Я вздохнула. Вдруг на дороге зажёгся фонарь. Совершенно неожиданно. Я думала, там и лампочки-то нет.

— Лиза?

Я молчала, смотрела на фонарь и чувствовала, как меня отпускает злость.

— Да, — сказала я наконец, — конечно, я приду. До завтра.

Я сунула руку под пуховик и постучала по дырке в груди.

Ветер, кажется, стих.

Утром я перечла то письмо от папы, которое он прислал мне вместе с бусами. В нём папа закутывал меня в свою любовь, как в одеяло. Я так согрелась, что даже дала себе слово, что постараюсь не сердиться на Татьяну. Она мама Кьяры и вообще не такая уж плохая, просто жизнь у неё непростая. Одна с двумя детьми… Ну ищет она себе итальянца, ну что ж, такая у человека мечта. Я вспомнила, что папе, например, финны нравятся, он говорил, они спокойные. Так что ничего плохого в том, что Татьяна мечтает в Италию уехать, нет.

Но как только мы подошли к метро, я поняла, что сдержать обещание мне не удастся. И дело было не в Италии.

Коляску пришлось спускать по ступенькам, потому что полозья пандуса оказались уже, чем колёса. Кьяра осторожно спускалась за мной и пару раз чуть не упала. Татьяна же задержалась наверху, у киоска с прессой.

— Так и не поняла, чего они Веру Брежневу на обложку «Космо» поставили, — поделилась она, когда нагнала нас внизу.

В вагоне Кьяра здорово испугалась и даже расплакалась. Татьяна сначала попыталась её защекотать, потом прикрикнула, но Кьяра расстроилась ещё больше, и Татьяна развела руками:

— Лиз, я не могу…

Я смогла. Достала ручку, нарисовала на своих пальцах мордочки и показала кукольный спектакль. Потом, перекрикивая стук колёс, читала Барто. «Понесёмся над лесами, а потом вернёмся к маме». Я бы не отказалась — к своей.

А как только Кьяра успокоилась, Татьяна достала телефон и принялась строчить эсэмэски. Ещё и ворчала вслух:

— Ну почему в метро так плохо ловит?

— На кольце везде ловит, — сказал какой-то парень.

— Спасибо, — кокетливо протянула Татьяна.

И как только мы сделали пересадку на «Менделеевской», сразу позвонила.

— Аллё? Федерико?

«Что-то я устала», — подумала я.

И вообще, зачем я тут? Куда тащусь? Через всю Москву, с севера на юг, к очередному профессору в очках, который посмотрит на Кьярину ножку и скажет: «Всё со временем пройдёт», только надо купать её в череде, или в ромашке, или, наоборот, в пене из дегтярного шампуня, а так — «Иммунитет сформируется, и всё будет отлично». Татьяна мне пересказывала это тысячу раз.

Ей, конечно, нравится слушать, как её успокаивают, но я-то, я-то здесь при чём?

— Я, может, и сама ещё ребёнок, — пробормотала я себе под нос.

Как назло, поезд остановился, и стоящие рядом тётеньки услышали меня и посмотрели с укором. Мне стало стыдно и смешно. То-то они удивились, я ж такая лошадь…

«Ладно, — подумала я, — запихну их к врачу выслушивать очередные утешения, а сама передохну на лавочке».

Вытащив коляску на улицу, преодолев два эскалатора, я приподняла шапку и вытерла рукавом свитера лоб.

— Понравилось в метро? — весело спросила Татьяна у Кьяры.

— Да!

— Отлично! А Лиза всё недовольна, — заметила Татьяна. — Ладно, девочки, поторопитесь.

«У меня будет лавочка, — напомнила я себе, — уже скоро. И больше с ними к врачам — ни за какие коврижки».

— Мой нос? — переспросила Татьяна. — Да он самый уродливый на свете! Ну что ты, дорогой… Нет, нет, и не спорь. Ты же не видел меня плачущей. Что?! С тобой я никогда не буду плакать? О, Феде… Ты у меня потря-я-ясный. Потрясный! Ну как — что… Потрясный — это значит, у нас с тобой амор!

— Амор, — подтвердила Кьяра и чуть не выпала из коляски на грязный снег прямо перед машинами на светофоре.

— Лиза, — строго сказала Татьяна, — почему она у нас не пристёгнута?

— Вот здание, — мрачно сказала я, — подожду вас на улице.

— Прекрасно, — кивнула Татьяна и схватилась за коляску, зажав телефон между ухом и плечом.

— Лиса-а-а-а! — закричала Кьяра.

— Ты идёшь с мамой, — сказала я ей вслед, когда они начали переходить дорогу.

Татьянино «прекрасно» кого-то напомнило мне. А, вот кого! Меня саму. Года два назад мама довела меня до поликлиники и сказала: «Дальше сама, я за тобой потом зайду. Тебя надолго с этим зубом задержат, а у меня ещё дела. Иди, тридцать четвёртый кабинет, это на третьем этаже». «Прекрасно», — сказала я и пошла не оглядываясь. Но шла медленно, молясь, чтобы мама догадалась о том, что я чувствую на самом деле. И она догадалась. Догнала меня в гардеробе и сказала: «Ладно, подожду тебя в коридоре». Татьяна, конечно, не одиннадцатилетняя девочка и потому шла быстро, но её «прекрасно» было достаточно красноречивым.

Я развернулась и увидела на грязном асфальте бумажку. На ней Татьяниным почерком был написан адрес медицинского центра. Я наклонилась, подняла её. Нет, всё-таки иногда Татьяна похожа на одиннадцатилетнюю девочку.

— Лиса-а-а-а, — снова донеслось с другого берега, прорвалось через поток ревущих машин.

— Иду, — вздохнула я и осталась пережидать, пока иссякнет поток.

Как там говорится? «Мы в ответе за тех, кого приручили»? Ага, а ещё за их мамаш, которые уже целый час пытаются охмурить потрясного Федерико, хотя нос-то у них и правда не фонтан.

Вот честно скажу — врачиха жутко странная была.

Заведение тоже какое-то подозрительное, никаких тебе регистратур и других больных. Гардероб да киоск со всякой дрянью, которая помогает от всего, только купи.

Я сразу вспомнила, как мы с папой покатывались со смеху, когда утром по радио начинали гнать рекламу суперсредств от всего на свете.

— Гады, а? — говорил папа, утирая слёзы от смеха. — Дожидаются, пока нормальные люди по работам расходятся. И начинают пенсионерам на мозги капать: собираетесь помирать? Не торопитесь! Только для вас мы привезли с Дальнего Севера корень вырвиглаза болотного, который продлит вашу жизнь ещё на день! Спешите! По ночам скидки!

Вот и тут был киоск с «вырвиглазами», шариками для раскачивания карм и чакр, волшебными носками и перчатками, в которых хоть спи, хоть в проруби купайся, медком, которым мумифицировали ещё Юлия Цезаря (попробуйте!) и прочими приворотными бальзамами.

И эта жутковатая тётка. Стрёмная — сказал бы Андрюха. В огромных очках с дымчатыми стеклами — глаз не разглядеть. Во всем зелёном — как змея. И вся увешана цепочками и браслетами. А на голых ногах — ярко-оранжевые шлёпки!

Вела она себя тоже странно. Велела ни на кого ютреть, ни с кем не здороваться и вооб-э никому не говорить, что мы — её пациенты.

— А кто вам её посоветовал? — спросила я шёпотом у Татьяны, когда тётка уже прошла в кабинет, а мы замешкались, раздевая упирающуюся Кьяру, которая наконец сообразила, что дело нечисто, и решила показать, что в корне не согласна с попытками запихнуть её внутрь.

Татьяна посмотрела меня с укором. Мол, как я смею подвергать сомнению её выбор врача! Такое, мол, солидное заведение, доктор, внушающий доверие…

Не знаю. Мне доктор доверия не внушал. Хотя вся стена была увешана дипломами этого доктора.

Татьяна со значением кивнула, когда заметила, что я их тоже разглядываю. Потом усадила меня, сунула в руки Кьяру, которая тут же двинула мне по уху кулаком и набухла. То есть вывернула нижнюю губу, собираясь заплакать. Я полезла в рюкзак за DVD-плеером.

— Ну, что у вас? — спросила докторша, и я заметила, что у неё во рту зубы в два ряда.

Вот серьёзно. За первым темнел второй. Ужас какой-то. Просто Ящерица.

— Аллергия, — горестно сказала Татьяна, — вы бы знали, доктор, как меня замучила эта аллергия. То нельзя, это нельзя… У моих подруг дети уже торты шоколадные вовсю едят! Мандарины! А тут что? Ни в гости пойти, ни у себя ничего вкусного приготовить! Приходится ходить в рестораны.

Это была шутка. На которую не отреагировали ни я, ни Ящерица. У меня плеер, как обычно, завис. Мультик застрял на самом интересном месте, и нижняя губа у Кьяры уже дрожала.

А Ящерица что-то набрала на ноутбуке. И спросила:

— А прик-тест[9] вы не делали?

— Нет.

— Сделаем сейчас. Это просто. Я чуть-чуть поцарапаю кожу на руке. Капнем аллергеном и посмотрим — увеличится блямба или нет. Каждый аллерген — сто семьдесят рублей.

— Я на дочери не экономлю!

— Может, вы ногу посмотрите? — не выдержала я.

Татьяна шикнула на меня. Но Ящерица кивнула и привстала. Я приподняла Кьярину штанину.

— Это лечится за месяц, — отмахнулась Ящерица, — главное — определить, на что реагирует. Выбирайте аллергены.

Мы с Татьяной уставились на список продуктов. Татьяна стала выбирать какую-то чушь, вроде омаров или фисташек.

— Да погодите, — сказала я, — давайте обычные продукты проверим. Вот пшеницу, например.

— Зачем? — удивилась Татьяна, — Она что, ест пшеницу? А омарами нас Феде угостит в пятницу.

— Девочка права, — кивнула Ящерица, — проверьте, нет ли у неё реакции на обычный хлеб.

— А хлеб — это пшеница? — удивилась Татьяна.

Я вздохнула и сама поставила галочку напротив пшеницы. А заодно и молока. У Костиной мамы аллергия на молоко, она козье пьёт. Я подумала и поставила галочку напротив козьего молока.

— А эта гадость зачем? — поразилась Татьяна. — Оно, наверное, козой пахнет.

— Если коровье нельзя, то может, тогда козье, — пояснила я, — просто проверим.

— Просто проверим за сто семьдесят рублей, — проворчала Татьяна.

Когда мы всё отметили («Надо проверить дораду! У нас в пятницу будет дорада!» — «А я считаю, гречку! Вдруг аллергия — на гречку!»), то Ящерица принесла чемоданчик, открыла его, достала с десяток пузырьков, протёрла Кьярину руку спиртом и начала быстро корябать по коже чем-то вроде пилки и капать туда аллерген.

Кьяра разревелась и попыталась выдернуть руку. Татьяна вздохнула и… закрыла глаза. И добавила, откинувшись на спинку кресла:

— Я не переношу, когда она плачет.

— Тогда вам повезло, — проговорила я сквозь стиснутые зубы, — я-то обожаю!

А Кьяра ревела, вырывалась, выкручивалась, но я держала крепко. Потому что надо было понять, что с ней не так.

Потом мы подождали минут десять, и Ящерица снова подошла к нам — посмотреть результат.

Оказалось, что у Кьяры аллергия на ВСЁ. На пшеницу, рожь, кукурузу, гречку, овсянку, груши, яблоки, сливы, картофель, свинину и вообще… Просто на всё. Ей можно было только рис, перловку, печёное яблоко и говядину. Ну да, горох ещё и прочие зелёные овощи, но она же их ненавидит.

— Не пойму я, — растерялась Татьяна, — пшеницу вот нельзя. И никакой хлеб нельзя? Даже из пекарни «Волконский»? Ну, вы знаете, она в центре, очень солидная пекарня…

— Не знаю, — отрезала Ящерица, — вам можно только перловку и рис.

— Мне?!

— Девочке! Вашей! Будете кормить по списку — всё будет хорошо. И ещё мазать кремами. Нашими. Вот этот — за тысячу, этот — за полторы.

Она сунула Татьяне две пластиковые банки без надписей. Татьяна вздохнула с облегчением. Она явно ещё не догнала, что у Кьярки аллергия и на детское печенье, которым она только и питается, и на коровье молоко (на козье — нет, ура!), и на кукурузные хлопья, и всё это сейчас под запретом. Зато вот дорогие кремы — это, конечно, по Татьяниной части. Тут она дока.

— Хорошо! — радостно кивала она, доставая деньги. — Конечно! Этот утром и вечером. Этот раз в день, после купания. А он правда хорошо увлажняет? А что в нём? О, экстракт трав! Отлично. Надо мне будет тоже попробовать. У меня кожа на руках сохнет, просто ужас. Не поверите.

Я со вздохом начала собирать Кьяру. Подарила ей бычка, которого специально купила сегодня утром в палатке. У меня такой в детстве был, на подставке. Нажмёшь пальцем на подставку, он и падает, подогнув тонкие ножки.

— Вы потрясающий доктор, — сказала Татьяна, — как у вас всё по-умному поставлено. Пришел больной, а вы ему — сразу средство.

Она открыла баночку с Кьяриным кремом и понюхала.

— Да ещё и какое средство! Вот так все доктора должны работать. Просто выдавать сразу лекарства. Отлично же. Очень удобно. Я так рада, что нам вас порекомендовали. У вас столько достижений…

Татьяна кивнула на стену, а Ящерица надулась от важности, хотя и смущённо отмахивалась. А потом вдруг привстала и говорит:

— Погодите-ка. У меня одна мысль появилась.

— О, у доктора Хауса тоже постоянно озарения! — обрадовалась Татьяна. — Я так люблю, когда он вдруг…

— Покажите ногу, — велела мне Ящерица, подойдя к нам. Теперь она смотрела на красное пятно долго. Даже достала фонарик и посветила. И вдруг нахмурилась.

— А знаете что… У меня появились сомнения. И кажется, они подтверждаются.

— Это не аллергия? — с улыбкой спросила Татьяна.

— Это онкология, — ответила Ящерица, глядя в глаза Татьяне.

Я уставилась на доктора.

— Ну, — сказала Ящерица, — вы пока подождите. Надо проверить. Но очень похоже.

— Н-на онкологию? — пробормотала Татьяна.

Только сейчас я увидела, что у неё нереально уродливый нос. Потому что вдруг он раздулся, словно оса укусила в самый кончик, покраснел, а потом ничего разглядеть не удалось, Татьяна закрыла лицо руками и зарыдала.

— Быть такого не может! — выкрикивала она сквозь рыдания. — Она недавно диспансеризацию проходила!

— Ну, — обиженно сказала Ящерица, возвращаясь к ноутбуку, — мало ли как ЭТО бывает. Вот у меня был случай…

Она защёлкала клавишами. Но Татьяна затрясла головой. Кьяра глядела-глядела на мать, а потом тоже заплакала.

— Послушайте, — я наконец вспомнила, что умею говорить, — Татьян, а может, вам пока в коридоре немного… успокоиться? Вы Кьярку пугаете.

— Да, — мягко сказала Ящерица, — я понимаю, стресс…

— Скажите, что с моей дочерью! — крикнула Татьяна и тут же сказала: — Ну вот…

У неё потекло из носа, она принялась хлопать себя по карманам в поисках бумажных платков.

— Возьмите салфетку у медсестры на посту, — посоветовала Ящерица и указала на дверь.

— Я сейчас, — буркнула Татьяна, встала и направилась к двери, всё так же закрывая лицо руками. Я посмотрела ей в спину и подумала, не вывести ли Кьяру, но, как только Татьяна вышла, девочка успокоилась и стала играть с бычком.

— Рак кожи лечится довольно успешно, — сказала Ящерица, — вот у меня был случай. Поймали в самом начале. И вылечили. Я называю его успешный раковый случай.

— Рак кожи, — повторила я.

И впервые в жизни ощутила, каким горьким на вкус может быть слово «рак», если оно употребляется в ТАКОМ смысле.

Не вязалось у меня это слово с розовощёкой пухлой Кьяркой, хихикающей каждый раз, когда падал бычок. Хотя, кажется, это нормально. Положено горевать. Положено не верить.

Я ведь не сразу поверила, что папу забрали.

Вот и тут. Как только я это подумала, меня словно кто-то схватил за горло холодной железной рукой.

— Я плакать не буду! — сказала я даже не доктору, не Кьяре, а бычку, который падал с довольным видом, показывая, что и упасть бывает приятно.

Может, бычку и приятно. А если я тут упаду — так кто Кьяру домой-то потащит?

«Хочу к маме», — промелькнуло в голове.

Забиться к маме под крыло, прижаться к плечу, закрыть глаза, всё забыть! Никогда не ходить в гости к Андрюше! Не относить этого дурацкого зайца! Жить, читать, ждать папу и мечтать стать смотрителем на маяке! Не видеть, как плачет девочка, когда ей царапают руку и капают аллерген, не слышать, что у неё может быть рак кожи.

Я затравленно огляделась. Меня как будто окружили. Хотя в кабинете и никого не было, кроме Кьяры, играющей с бычком, да доктора, которая всё щёлкала клавишами, перебирая свои успешные раковые случаи.

Я подумала: а с другой стороны, кто же будет тогда слышать и видеть? Тут, по ходу дела, больше и некому. Бычку только если.

Я проглотила металлического ежа, застрявшего в горле, постучала по дырке в груди, в которую сейчас просто кипятком плеснули, и сказала:

— Ясно. Дайте, пожалуйста, телефон онколога.

— Вам подороже? Или подешевле?

И снова клавишами щёлк-щёлк. А Кьярка бычка — бац! И кинула. Чуть-чуть до окна не долетел.

Я встала, обогнула стол, наклонилась за спиной врача, подняла игрушку, а когда разогнулась, увидела, что смотрит доктор на своём ноуте.

Лучшие рецепты китайской кухни. Фаршированный карп.

И хотя Ящерица протянула аж два телефона (И подороже! И подешевле!), сунула мне баночку с кремом (маленький бонус тяжелобольным деткам!), помогла выбраться из своего логова и ничего не забыть (Телефончик, детка, не забудьте телефончик! Он пригодится вам, звонить онкологу), и хотя мы вышли, придавленные, как чужой тяжёлой шубой, этим словом «рак», в голове у меня плясал и крутился фаршированный карп. Словно намекая: погоди падать в обморок, подруга.

Может, ещё и…

Татьяна смотрела на Кьяру с ужасом.

— Подождите, — сказала я, — может, это ещё не подтвердится.

Тогда она с ужасом посмотрела на меня. Такой напуганной я никогда не видела её. Как бы ни было страшно мне самой, мне стало жаль Татьяну. Сейчас ей было тяжелее, чем мне. Я переживала за Кьяру, но матерью, на которую падал груз, была Татьяна.

— Лиза, — шептала она, — Лиза…

Я вздохнула. Оставила попытки запихнуть разбаловавшуюся Кьяру в комбинезон, подошла к Татьяне. Протянула руку, приобняла её. Казалось, она только этого и ждала. Обвила меня руками за талию, уткнулась мне в бок.

— Всё должно быть хорошо, — несмело сказала я, — надо надеяться на лучшее.

Я судорожно пыталась вспомнить, что в таких ситуациях говорил мне папа. Как он меня приободрял? Но в голове всё крутилась «прививка добра в детской литературе», и эту фразу сюда было никак не присобачить.

— Лиза, — прошептала Татьяна, — а вдруг она умрёт?

Ну, и тут всё.

Вот просто всё.

Выдернули из меня затычку. И я — бульк!

Добралась до скамейки, достала свой мобильный и позвонила. Нет, не онкологам («Подороже! Подешевле!»).

Маме.

— Мама, это я… Забери меня отсюда!

Мама выслушала меня и сразу приехала.

Нет. Вру, конечно, ради красного словца. Мама сразу наехала:

— Ты, что, школу из-за них прогуляла? Быстро домой! Не обедала же!

— Мама…

— Слушай, у Кьяры есть мать. Пусть хоть раз в жизни чем-то озаботится.

— Мамочка… пожалуйста, — я чуть не зарыдала.

И мама, видимо, это почувствовала.

— О-ох… Ладно. Попробую отпроситься с работы. Где вы, объясни поподробнее?

— Ты меня заберёшь?

Я понимала, что говорю так, словно мне пять. Но ничего не могла с собой поделать.

— Ну нет, — вздохнула мама, — будем с твоими друзьями разбираться. Вот свалились на нашу голову! Как так получается, Лиз? Добренькая у нас ты, а расхлёбываю кашу я?

Я молчала. А что тут скажешь?

— Ладно, — отозвалась мама.

Она всегда перестаёт настаивать, если не встречает сопротивления.

— Надо прикинуть, куда их можно отвезти.

— К онкологу?

— Нет, туда заранее записываться нужно. Я подумаю. Может, что-то придёт в голову, пока я ехать буду. Быстро не ждите, я ещё полчаса такси ловить буду, возле работы они никогда не останавливаются.

Мне кажется, я в жизни не была так рада видеть маму. Наверное, только в младших классах. Когда меня уже начали травить одноклассники, и я хорошо помню, как сидела на холодных, облепленных мокрыми жёлтыми листьями ступенях школьной лестницы и страшно хотела в туалет, не осмеливаясь вернуться и пройти через гардероб, где кучковались они.

За мной приходила мама, долго и громко ругала меня, что я сижу на ледяном камне и таскать меня по врачам ей, а не кому-то, но я была счастлива. Пусть ругается, даже при всех, но только пусть будет рядом, пусть скорее заберёт домой.

Так и сейчас. Мама выскочила из такси. Подбежала и первым делом нацепила мне на голову капюшон от пуховика.

— Март, — бросила она, — как можно без шапки? Менингита не боимся?

О, как же я была счастлива это слышать! Я чуть не кинулась ей на шею.

— Да, я говорила ей про шапку, — подала голос Татьяна.

Это было откровенное враньё, но я простила его Татьяне. Потому что сейчас они по-любому начнут изображать мамочек, меряться, кто круче, кто лучше заботится о детях, кто соблюдает режим, а кто даёт витамины. С этим ничего нельзя поделать, пусть меряются, главное, чтобы решилось с Кьярой.

Мама обещала что-нибудь придумать, и я очень жду её решения. Потому что моей маме только дай задачу. Она сразу бросится её решать.

Правда, она не за все задачи берётся. Но тут… тут, мне кажется, лучше моей мамы никого не придумать.

И я оказалась права!

Уже в машине мама сказала, что мы едем к одному доктору. К хирургу. Который всю жизнь лечил Ирку. Я его никогда не видела, только слышала о нём.

У Ирки в ноге была какая-то киста. Она с каждым годом уменьшалась, пока в конце концов не исчезла совсем. Но все эти годы Ирка наблюдалась у одного авторитетного хирурга из старой московской больницы. Они ездили с мамой раз в год, везли ему кофе и конфеты, а он просто смотрел снимки и говорил: «Всё хорошо! Всё уменьшается! До встречи через год!» Мама особенно любила к нему ездить, потому что он каждый раз говорил, что мама похожа не на Иркину маму, а на её сестру. Младшую причём.

Папа каждый раз, когда они туда собирались, брал мамину пилку для ногтей и изображал, как он заколет ею воображаемого соперника.

Но хирург и правда был авторитетный, потому что у него в коридоре, по Иркиным и маминым рассказам, всегда были длиннющие очереди. И многие приходили просто сказать ему спасибо.

— Хирург? — удивлённо протянула Татьяна. — При чём тут хирург?

— Не знаю, — призналась мама, — но давайте съездим? Всё равно уже поздно, и сегодня мы больше ни к какому врачу не попадём. Хоть к нашему съездим, он сегодня допоздна. Он, может быть, посоветует, к какому он…

Мама глянула на Кьяру и запнулась.

— К какому специалисту обратиться, — закончила мама наконец. — Я ему позвонила, он нас ждёт.

Татьяна кивнула, и мы молча уставились на Новодевичий монастырь, который как раз проезжали.

Кьяра спала, прижавшись к маме, но её левая рука была на моём колене.

Хирург оказался похожим на барсука. Только без полоски. Просто лицо, как у барсука. У него на стене не висело ни одного диплома, зато никакой секретности не было, наоборот, мы уже на входе сказали, что идём к нему, нас пропустили и пожелали удачи.

Удачи — в смысле, там было много народу. Но маму это только подогрело — она протолкалась, перед всеми извинилась и пропихнула Кьяру в кабинет. Барсук уже стоял у кушетки, покрытой тонкой голубой пелёнкой.

— Добрый день, — Татьяна начала включать своё обаяние, но он, вежливо улыбнувшись, показал на Кьяру и на кушетку.

Я шагнула, но Татьяна сама взяла девочку, усадила её на кушетку, сняла комбинезон, стащила колготки и показала доктору злополучное пятно. «Молодец», — подумала я про неё.

— Хм. Слушайте, — сказал Барсук, — я видел много случаев. Разных. Так вот это пятно не похоже ни на один из них. А вы не пробовали к обычному дерматологу обращаться? Мне кажется, это простая инфекция на коже. Её несложно вылечить.

— Инфекция? — переспросила Татьяна.

— Ну да, например стафилококк, — пожал плечами Барсук, — надо обратиться к дерматологу и…

Но Татьяна не стала слушать. Она подошла к креслу, плюхнулась в него и, выдохнув, закрыла глаза.

Барсук вопросительно посмотрел на маму. Мама — на меня. А я махнула рукой, мол, не обращайте внимания, и принялась одевать Кьяру. Мама сказала:

— Дадите координаты?

Барсук кивнул. Потом посмотрел на маму и сказал:

— Всё молодеете.

— Последний раз была младшей сестрой, — напомнила мама, — теперь кто? Дочь?

— Конечно, — сказал Барсук, — а это, судя по всему, мамашка.

И кивнул на меня.

Мама позвонила дерматологу, договорилась о приёме. Потом дала мне бумажку с адресом.

— Это что, обычный кожно-венерологический диспансер? — возмутилась Татьяна в машине. — Куда всякие вич-инфицированные со всего района сбегаются?

— Почему они сбегаются? — опешила я.

— Ну а куда им ещё бежать?

— Если так необходимо бежать, можно в кроссе участвовать, — огрызнулась я, но тут же испугалась: вдруг она откажется везти Кьяру? — Мы будем осторожны, — сказала я, — мы не будем ничего трогать.

Ха. Кьяра не будет ничего трогать — это сильно. Как только мы вылезли из такси, она бросилась собирать в букет веточки.

— Не трогай, — завопила Татьяна, — на них писали всякие сифилитики!

Я вздрогнула, схватила Кьяру за руку, и мы вошли в диспансер. Ну не знаю. Поликлиника как поликлиника. С гардеробом, бахилами, очередями. Никто никого не боится касаться, в масках никто не ходит. Кьяра попросилась в туалет. Но Татьяна сказала: «Нельзя». Потому что туда ходят «всякие сифилитики».

— Точно, — буркнула я под нос, — как кросс пробегут, так и сюда, в туалет.

Докторша оказалась очень милой. Маленькая, худая и стильно одетая — в серые брюки и голубую блузку. Даже халат на ней был необычный, как из фильма про врачей.

Я всегда пасую перед такими женщинами, мне они кажутся просто верхом совершенства, потому что в них есть то, чего нет во мне: маленький рост, стиль в одежде, уверенность в себе.

Как и Барсук, она была спокойная и деловая. Быстро осмотрела ногу. И сказала, что это не онкология. Однозначно.

— Правда? — сказала я, чуть дыша. — А… нам, может, сдать анализы? Крови?

— Сдайте, — пожала плечами докторша, — но это пятно явно другого происхождения. У неё в кишечнике дисбактериоз. Надо сдать анализы именно на дисбактериоз. И инфекция, конечно. Ну и аллергия.

— Мы, кстати, сдали тест, — вспомнила я.

Татьяна протянула доктору бумажку.

— Отлично, — улыбнулась докторша, — вот по ней и питайтесь. И принесите мне результаты анализа. Назначу лечение.

— А что мы сдаём на дисбактериоз? — важно спросила Татьяна.

— Какашки! — ответила докторша так быстро, что мы с медсестрой хихикнули над растерянным видом Татьяны.

— Их надо… собирать? — спросила она с ужасом.

— Ну конечно, мамочка. Собрать, отнести и принести мне результат. Можете заодно и кровь на онкомаркеры сдать. Но я уверена, что это не онкология.

— А на сколько процентов? — спросила я.

— На сто, — ответила докторша и подмигнула мне.

— Вы знаете, — сказала я, сглотнув, — я вас люблю.

Докторша и медсестра засмеялись, а Кьяра встала на кушетке, подтянула колготки, взяла моё лицо в тёплые руки, повернула его к себе и серьёзно сказала:

— А я юбью Лису. Оцень-оцень.

Чтобы закончить эту историю, скажу: у Кьяры правда оказался дисбактериоз. И инфекция на коже.

Мы с Татьяной лечили Кьяру вместе. Кормили по списку Ящерицы, мазали кремами, которые прописал дерматолог. Конечно, часто спорили, выясняли, кто из нас прав, а кто нет, но всё-таки, когда делаешь с человеком общее дело, это сближает. Я научилась понимать её, а она — меня. Поэтому Татьяна позвонила мне первой, чтобы сказать:

— Лиза! Ни пятнышка! Мы победили инфекцию!

— Ура! — обрадовалась я и засела писать письмо о нашей победе папе.

— Хоцю цистить зюбы, — повторила Кьяра, — давай цистить зюбы?

— Ну, солнышко, — устало ответила я, — мы их уже пять раз чистили. Посмотри пока книжку, я сейчас вернусь.

Я усадила её в кресло у окна и сунула в руки книжку с пищалками, звенелками и прочими наворотами. Федерико подарил.

У Татьяны был победоносный вид, когда она притащила эту книжку. Я не поняла почему — книжка и книжка, но у Татьяны было такое выражение лица, словно он ей кольцо обручальное подарил. Мне кажется, он вряд ли подарит, но я удержалась от скептического взгляда. Пусть радуется подарку.

— Бип! — сказала Кьяра, нажимая на какой-то автомобильчик в книге.

Мы были у меня дома, ждали Андрюху. Он обещал забрать Кьяру. Я пока решила вынести мусор. Мама его не трогала уже несколько дней. Она вообще перестала вести хозяйство. Еду мы ели полуфабрикат-ную, гладить одежду перестали. За коммунальные услуги я ходила платить, мама просто оставляла деньги на подзеркальнике.

Наверное, я бы мучилась от этого, не будь у меня Кьяры. А с ней я чувствовала себя взрослой, наравне с мамой. И не было так обидно, когда мама оставляла мне грязную посуду или ругала за то, что я не отследила и у нас кончился стиральный порошок.

В общем, я выгребла два полных мусорных пакета, завязала каждый узлом и потащила к мусоропроводу. Внизу у лестницы стоял Фокс и курил.

— Привет, — сказала я, — подвинься, пожалуйста. Он мне молча кивнул и шагнул в сторону.

— Слушай, отойди чуть дальше, — вдруг осмелела я, — не пройду, у меня два пакета.

Сама не знаю, что на меня нашло. Как будто решила доказать, что я не немая. Фокс хмуро покосился на пакеты и шагнул к стене.

— Спасибо…

Меня потрясло, что Фокс послушался. На секунду застыла со своими пакетами, задумавшись. Ему это, видно, не понравилось. Он выдохнул дым в сторону и недовольно спросил:

— Чего ты там застряла?

— Прости, — сказала я.

Но стыдно не было! Напротив. Я была жутко довольна собой. Дома показала язык своему отражению в зеркале. И тут же прикусила его до крови. Кьяры не было в комнате!

— Детка, — пробормотала я, — ты…

— Я тут! — послышалось из ванной.

— Уф! Я уже испугалась, — пробормотала я, хватаясь за ручку, — мне показалось…

Я оборвала себя на полуслове. Дверь в ванную была заперта. Я подёргала снова.

— Чего? — сердито спросила из-за двери Кьяра. — Я цисю зюбы!

— Кьяра! Кьярочка, пожалуйста, открой Лизе дверку, — я старалась говорить спокойно.

Удавалось мне это с трудом.

Эта дверь запирается по-дурацки. Круглая ручка, из неё торчит ключик. Повернул чуть вправо — запер. Повернул чуть влево — открыл. Но надо ловить то положение, при котором получается открыть. Задача не для слабых детских пальчиков.

Даже папа иногда запирал себя в ванной и у него не получалось открыть с первого раза.

«Дура! Дура! Идиотка», — ругала я себя, стоя на коленях посреди прихожей, с надеждой прислушиваясь к робким звукам — Кьяра честно пыталась «открыть Лисе двейку».

— Я не могу, — обиженно ответила она, — я буду зюбы цистить!

— Подожди! — крикнула я, мысленно прикинув последовательность действий Кьяры: залезть на стул, дотянуться до щётки (она высоко!), дотянуться до пасты (половину выдавить в рот и отравиться!), включить воду… Нет, дальше воды я мыслям течь не дала.

Я вылетела из квартиры. Позвонила одним соседям. Нет никого. Другим. Третьим. Все молчат, словно воды в рот набрали. Тьфу, только не воды в рот, что за дурацкие мысли! Выскочила на лестничную площадку. Там ещё пахло дымом. Фокс! Нажала на первую попавшуюся кнопку в его крыле. И мучительно пыталась вспомнить, как его зовут. Не говорить же «Фокс». Это для фразочек: «Ну чо, Фокс, какие дела-то?» или: «Эй, Фокс, в магаз идём?» То, что называется «фан», то есть когда весело.

А тут-то совсем не «фан». И как всё-таки его зовут? Саша? Серёжа? Ну вообще! Не могут нормальные клички придумать, чтобы люди потом не мучились. Был бы Серым. Или Саньком. Сашком. У меня внутри всё тряслось от страха. А если он откажется помочь? Что тогда? Куда бежать-то?

И как назло, я сегодня перед ним выпендривалась. Зачем?!

Дверь открылась. Фокс так удивился, увидев меня! Прямо заморгал.

— Саша, — затараторила я, — ты извини, что отвлекаю, но у меня тут беда, неприятности, я с девочкой сижу, с сестрой Андрюхи, ну, Дроботенко, ты же знаешь, они в двенадцатом доме живут, ну ладно, неважно, она в ванной заперлась, не в двенадцатом, в моей квартире, вот там, пожалуйста, помоги мне её открыть.

— Сейчас, — сказал он, — только телефон возьму.

— Зачем телефон? — заорала я, не выдержав.

— Поищем мастера, который взламывает двери, — сказал Фокс спокойно. — Ты иди к ней, я телефон возьму и догоню. И я не Саша, я Роман.

— Ага, — опешив, кивнула я, — Р-р… Короче, приходи быстрее, а?!

Кьяра пела.

— Пусть бегу-ут неуклюзи! Песеходы по лузе!

Нам с Романом было не до песен. Мы оба напряжённо смотрели в сенсорный экран его телефона.

Он вышел в инет и искал мастера, чтобы тот приехал и открыл дверь.

— А вот, — пробормотал Фокс, — запиши. Хотя ладно, давай скопирую. Так. Звоню. Алло. Д-добрый день.

Надо же, и у Фокса может дрожать голос.

— У нас т-тут девочка заперлась в ванной. Да. Деревянная. Да. А когда он приедет? Да, конечно, адрес есть. Так когда он будет?

— Через полчаса, — сказал Фокс, закончив разговор, — о, упс! Я им не тот адрес дал, свой.

Мы стали перезванивать, но было занято.

— Вот я придурок…

— Всё нормально, — успокоила я, хотя вообще была согласна, — через минут двадцать выйдешь на площадку.

Я замолчала. Кьяра перестала петь.

— Малыш?

— Я буду цистить зюбы, — объявила Кьяра и включила воду.

— Нет, — закричала я, подбегая к двери и барабаня по ней изо всех сил, — выключи воду немедленно!

— Не могу!

— Кьяра! Немедленно!

Она начала плакать. Фокс схватил меня за локоть, оттащил от двери.

— Перестань! Ты её пугаешь.

Я успела поймать испуганный взгляд, который он бросил на дверь. Словно Кьярка была тиранозавром, которого я не пугаю, а дразню сырым мясом. Я жутко разозлилась.

— Ay тебя есть другой способ заставить её выключить воду? Пусть испуганная, зато без воды!

— Я не буду выклюцять воду, — ответила Кьяра, — ни-ког-да!

Я похолодела.

— Всё, Фокс. Неси дрель.

— Зачем?

— Надо дверь сверлить.

— Сдурела. Ты будешь?

— Нет. Ты.

— Я не буду. Испоганю дверь. Твоя мать моим потом счёт выставит, а у нас и так денег нет.

— Фокс, ты придурок!

У меня хлынули слёзы, но я быстро вытерла их о плечо.

— Ничего она не выставит! А если Кьярка захлебнётся там?

— Ну хорош, а? Ничего с ней не сделается. Мастер уже через двадцать минут будет.

Тут Кьяра закашлялась. Я схватила Фокса за руку.

— Немедленно! Принеси! Дрель! Если она умрёт! То!

— Поплюй, дура! — огрызнулся он и всё-таки вышел.

Я припала к двери в ванной.

— Кьяра! Что там у тебя? Чего ты молчишь?

— Я зюбы цисю, — чуть хрипло ответила она, — не месяй!

Я села на пол у двери и зажмурилась.

«Пожалуйста, если Ты меня видишь и слышишь, сделай так, чтобы всё было хорошо».

Фокс приволок небольшой зелёный чемоданчик. Встал рядом со мной на колени. Открыл его. Там была дрель. И куча свёрл.

— У отца на работе, — начал он, не глядя на меня, — один мужик плохо кулачки зажал. Это тут.

Он показал пальцем на то место, куда вставляется сверло.

— Начал сверлить. Сверло вылетело. Выбило ему глаз.

— А ты их хорошо закрепи.

— Макарова!

Он поднял голову и мрачно посмотрел на меня.

— Макарова, я этого никогда не делал раньше. У нас дома отец занимается. Или дед, если отец в командировке.

Фокс посмотрел на дверь.

— Я даже не понимаю, где сверлить, — проговорил он с несчастным видом.

— Вот тут.

Я ткнула пальцем около ручки.

— Откуда ты знаешь?

— Видела, как папа сверлил. У нас только он всё делает. Я тогда рядом стояла и запомнила.

— А кто у вас заперся, опять она?

— Не, никто. Просто дверь сама. В комнату.

— Покажи, где!

— Да там уже сменили дверь. Дырища была ого-го. Мама тогда сразу сказала: давай везде замки сменим.

— А он чего не сменил?

— Ну, он такой, знаешь… Творческий. Увлекался, забывал.

— А чего ты в прошедшем времени говоришь, ушёл он от вас, что ли?

— Никуда он не ушёл! Слушай, хорош тут время затягивать. Давай, зажимай свои кулачки. Сверлить надо тут. Сделаешь дырку. И отожмём собачку.

— А твой отец сверлил такую же дверь?

— Конечно, — устало сказала я, — и…

Я замерла: из ванны вдруг послышались всхлипывания.

— Кьярочка, что случилось?

— Я стилала носоцьки… А один упал! Не могу его достать!

— И не надо! — заорала я, представив, как носочек затыкает сток, вода набирается и…

— Отойди от раковины! Кьяра! Немедленно!

А Фоксу сказала:

— Или ты сейчас начнёшь сверлить, или я включу её сама и просверлю тебе ногу.

А потом Кьяре:

— Малыш. Сядь на пол и жди! К тебе сейчас прилетит пчёлка.

Наконец Фокс вставил в дрель сверло. Я нашла в кладовке удлинитель, протянула его из кухни в ванную. Фокс встал на одно колено перед дверью. Он и так всегда бледный, а тут просто позеленел от напряжения. Вытаращил глаза и закусил губу. Зажмурил один глаз и…

— Подожди! — скомандовала я. — Кьярочка! Не пугайся! Это пчёлка летит!

— А где она? — спросила Кьяра, но тут Фокс, что-то пробормотав, начал сверлить.

Послышался жуткий звук, и длился он бесконечно.

— Хватит! — крикнула я. — Выключай! Она там…

Звук стих. Как я и думала — Кьяра рыдала.

— Маленький мой, не плачь, — я до крови прикусила указательный палец, чтобы не разрыдаться вместе с моей девочкой, — скоро всё кончится, это чуть-чуть рычания, и всё…

— Лычания? — сквозь слезы проговорила она. — Там лев…

— Нет, там не лев, там…

У меня случилось замыкание в мозгах. Я ничего не могла придумать.

— Слушай, — сердито сказал Фокс, — чего ты ей голову морочишь? Она же не маленькая. Скажи ей, как есть!

— Не маленькая?! Ей три!

— Тьфу, — сплюнул он, — ну ты и нянька. Только сюсюкать можешь. Эй! Кьяра! Слышишь меня?

— Да, — прорыдала она, — ты мой папа?

— Да нет! Меня зовут дядя… Ну, в смысле просто Рома. Поняла? У меня тут дверь. Тьфу, дрель. Так вот. Она такая… Жужжит.

— Я слысала… Я боюсь! Я к маме хоцю!

— Мамы нет, — сказал Фокс.

— Слушай, ты, правдоруб, — чуть не заплакала я, — она же сейчас…

Кьяра действительно разрыдалась ещё громче. Фокс поморщился.

— Зато есть Лиза! К Лизе ты хочешь? — крикнул он.

— Да!

— Так вот. Сейчас я просверлю дырку. И открою дверь. И ты пойдёшь к Лизе. Договорились?

— А цем ты будесь свейлить?

— Дрелью. Она жужжит вот так.

Фокс включил дрель и тут же выключил.

— Стасьно!

— Да, страшно, — согласился Фокс, — но это просто инструмент. Обычный. Он не кусается.

— Инстумент?

— Как в «Фиксиках»![10] — крикнула я. — Помнишь, мы смотрели «Фиксиков»! У них микроволновка сломалась! Они её чинили. Кьяра, помнишь?

— Да. А спой!

Фокс посмотрел на меня. Я шмыгнула носом.

— Лиса!

— Да, Кьярочка. «А кто такие фиксики, большой-большой секрет!» — затянула я, и моя девочка стала подпевать.

— Так, фиксики, — сказал Фокс, — врубаю. Готовы?

Когда он выключил дрель на этот раз, Кьяра ещё пела.

Фокс сходил за отвёрткой и принялся ковырять дырку в двери.

— А ты какой фиксик? — спросила Кьяра.

— Я синий, а ты? — сказала я.

— Я зеёный. А Лома, он какой?

Фокс фыркнул.

— Фиолетовый, ёлки, — сказал он, — так, тётки. Приготовились. Сверлю.

Он сверлил, останавливался, ковырял отвёрткой, снова сверлил, а потом вдруг — чпынь! Он стукнул отвёрткой по собачке. Отжал её. Схватил за ручку. Повернул…

— Кьяра! — крикнула я, бросаясь в ванную. Конечно, она стояла босиком. На ледяном кафельном полу. Мокрая, как лягушка, замёрзшая, с распухшим от слёз носом и красными точками по всему лбу.

— Глупая девочка, глупая, зачем ты заперлась!

Я сдёрнула с батареи махровое полотенце. Завернула её, подхватила и наконец прижала к себе.

И заплакала сама, уткнувшись в пахнущее лимонным гелем для душа полотенце.

У Кьярки есть удивительное свойство. Она любит на улице наломать веточек, собрать их в букет и отлавливать ни в чём не повинных прохожих. Перегораживать им дорогу, бросаться под ноги. Протягивать букеты с умильной улыбкой и бормотать:

— Это ва-ам!

Поначалу мне это очень нравилось. Добрая, думала я, девочка у меня растёт. Потом стало напрягать. Потому что бежишь с ней в магазин, а она — со своими ветками. Или бывает, что люди торопятся, а она правда же под ноги лезет, мешает. Или кто-то не понимает, зачем ему букет сухих веток, возможно, ещё и описанный собаками. Или бывают люди, с которыми мне совсем не хочется, чтобы Кьяра сталкивалась. Алкоголики перед церковью. Или непонятые дядьки в дутых куртках возле речки. А она же дарит букеты всем, без разбора…

Один раз шли мы с ней мимо жуткого нищего, вообще без носа, грязного ужасно. Вижу, Кьярка уже подбирается к нему с букетом.

— Отойди, — говорю ей, — от дяди. Не надо к нему.

— Поцему?

— Просто послушайся! — огрызнулась я.

Проходим мимо, а нищий вдруг подскакивает и трогает меня за плечо. Меня передёрнуло от страха, а он улыбается и говорит:

— Ты молодец. Вот такая у тебя девчонка! (показывает большой палец). Когда она с братом ходит, то всегда мне букеты дарит…

…Это я к чему всё.

Когда я выволокла Кьяру из ванной, нечаянно толкнув Фокса, который разглядывал дырку в двери, к нам позвонили. А потом вошёл дядька. В чёрной куртке и чёрной кепке. С ящичком. Похожий на киллера.

— Ой, — сказала я, — вы нас нашли? 3-здрасте…

— В той квартире мне не открыли, — сообщил дядька, — я уходить собрался, а тут слышу — дрель.

Дядька оглядел меня, Кьярку, Фокса на коленях с отвёрткой, дрель на полу, удлинитель и, конечно, открытую дверь.

— А позвонить сложно было? — сердито сказал он.

— У вас было занято, — неуверенно сказал Фокс.

— За ложный вызов — пятьсот рублей, — хмуро сказал «киллер».

Поставил свой чемоданчик на пол. Мне подумалось, что в нём и правда пистолет.

— Сейчас, — сказала я. Отнесла Кьяру в комнату, посадила на кровать. Заглянула в комод, шкаф. Денег дома не было, даже пятисот рублей. Мама утром уехала, забрала всё, чтобы пойти за покупками для папы.

Я вспомнила слова Фокса («Твоя мать моим потом счёт выставит, а у нас и так денег нет») и поняла, что у него просить без толку. Надо зайти к другим соседям. Правда, их не было дома, я ведь звонила, когда Кьяра заперлась. Но вдруг кто-то появился? Я вышла из комнаты.

Дядька сидел на стуле и разглядывал дырку вместе с Фоксом.

— Всё, дверь-то тю-тю, — сказал он, — новую надо ставить. Вот чего полез, а?

— У нас там ребёнок был, — хмуро сказал Фокс, — и Лиза… в смысле, мы оба испугались, что она утонет. Она ж воду включила.

— А, — сказал дядька, — а чего не позвонили-то?

— Так сверлили, — сказал Фокс, — мы ж только что закончили!

— А, — повторил дядька.

Почесал нос.

— Я сейчас, — сказала я, — пойду спрошу у соседей…

Тут в коридор вышло маленькое привидение в белом махровом полотенце (и босиком! Прямо на холодном линолеуме!) и протянуло дядьке букет из карандашей. Ирке этот букет какой-то ученик подарил. То-то она обрадуется, что мы его спёрли.

— Это вам…

— Мне? — опешил дядька и совсем как в старом советском мультике спросил: — А за что?

— Просто так, — ответила я, тоже как в мультике.

— Извините, — добавил Фокс, — надо было вам сразу позвонить.

— Вот! — сказал дядька, подняв палец. — Я у вас почему деньги затребовал? Потому что вы даже и попытки не сделали извиниться! Ладно… Живите. Пошёл я.

— Да просто не успели, — заспорил было Фокс, но я схватила его за руку.

— Извините, — повторила я, — большое спасибо, что быстро приехали. Если бы она воду не включила, мы бы вас дождались. Обязательно.

— Это вам, — повторила Кьяра, протягивая букет, и дядька наконец взял его и сказал:

— Ну, коза-дереза, больше не запирайся.

И пошёл.

А я бросилась к Фоксу на шею.

— Что у вас тут случилось? — послышался голос Андрюхи.

Фокс разжал мои руки. Он покраснел! В самом деле! Просто жутко покраснел.

— Да вон, — буркнул он, — твоя сестра заперлась в Лизкиной ванной. Я чуть дрель отцову не сломал.

— Да ты что? — удивился Андрюха, заходя в квартиру. — Ого! Круто ты просверлил.

Они сели на корточки и стал обсуждать что-то техническое.

Я потащила Кьярку переодеваться, но прислушивалась к разговору мальчишек.

— Ну что, — сказал наконец Фокс, — решил к нам?

— Да я бы, может, и решил… — начал Андрюха.

Я замерла. Что он изобретёт на этот раз? Лучше бы ему правду сказать. «Не хочу я к вам, вы дураки». Ну или без «дураков», просто: «Не хочу». Если боится, я могу это сказать. Я Фокса теперь не боюсь, однозначно.

Но Андрюха сказал другое:

— Но я того… Валю сейчас в другое место. Переезжаем, короче.

— А куда? — спросил Фокс (и я — мысленно).

— В Италию, — ответил Андрюха, — мать замуж за итальянца выходит. Слышишь, Лизка? Он ей вчера ночью наконец-то предложение сделал.

— Что, правда? — поразилась я. — Вот не думала, что он…

— Вот и я тоже. А он — всё. Втюрился. Уже дату свадьбы назначили. На конец апреля. И мы типа к нему все едем жить.

— Круто, — хмыкнул Фокс, — везуха тебе. Когда ты едешь, в апреле? Давай, приходи к нам вечером.

— Н-не могу, — запинаясь, сказал Андрюха, — я тут Макаровым должен помочь. Лизина мама просила…

Это была наглая ложь. Я просто оцепенела. Мама никогда его ни о чём не просила! Ни разу в жизни!

Что он плетёт, а главное — зачем?! Сказать правду — элементарно.

«Я к вам не хочу».

Всё!

Фокс нормальный, он поймёт.

Но у Андрюхи опять сделалось такое лицо. Как тогда… когда он принёс журнал. И я посмотрела на него долгим взглядом. Но не стала уличать во лжи. Я подумала: мне, может, и легко было бы сказать Фоксу правду… Но вправе ли я требовать от Андрюхи?

— Да, — сказала я, — он нам помогает.

— Ну, как знаете, — отмахнулся Фокс.

— Спасибо, — сказал Андрюха, — что сестру вытащил.

Фокс пожал плечами, а Кьяра залезла к Андрюхе на руки и обняла его за шею.

Не отрываясь, я смотрела на мою любимую девочку. До меня наконец дошло, что её, кажется, собираются увезти в апреле далеко-далеко.

Мама взяла отпуск и съездила к папе на четыре дня. Туда и обратно — на поезде. На этот раз она взяла с собой бабушку и дедушку. Они поехали на один день, как и положено всем родственникам, кроме жены, а когда вернулись, то бабушка позвонила мне и взахлёб рассказывала, как она обнимала папу и как они вместе плакали и смеялись.

Потом приехала мама и привезла от папы новый рассказ. Очень смешной. Про мальчика, который хотел поздравить маму с Восьмым марта, а подарок придумать не мог. И они с папой нацепили щиты с рекламой духов, чтобы заработать денег и купить маме подарок, а духи никто не покупал, и тогда папа и сын просто написали на щитах: «Мы очень любим мамочку-мамулю», и это оказалось лучшим подарком.

Я отнесла рассказ в школу, перед литературой Улитка прочла его вслух. Все смеялись. Это было здорово. Улитка мне потом шёпотом сказала, что с её внуком всё в порядке и его даже в бассейн собираются отдать, чтобы он иммунитет укреплял.

Мама съездила со мной в магазин, купила мне новые ботинки (которые хотела она) и джинсы (которые хотела я), а ещё шапку, то есть беретку.

Но я маме честно, уже в магазине сказала, что носить я её не собираюсь. Не потому, что меня дразнят — компания Фокса и Алаши по весне переместилась на пруд, и у школы больше никто не тусовался. Просто я не хочу ходить даже в беретке в апреле, в конце концов, у меня есть капюшон. Но мама всё равно её купила для очистки совести. Ну типа, что она мама и позаботилась обо мне, хотя это нам обеим было смешно.

Однако всё это: и чтение папиного рассказа («Отец Лизы Макаровой — писатель!»), и покупка джинсов и беретки, и весна во всей красе — всё это было с каким-то привкусом железа во рту.

Всё было через призму понимания того, что Кьяра уезжает от меня навсегда.

Я ничего не могла с собой поделать. Вытаскивала из стиральной машины её розовые кофточки и думала: скоро этого не будет. Ходила с ней гулять на площадку и думала: а скоро я тут перестану появляться.

Это было очень тяжело. Особенно когда я думала, что сначала училась справляться без папы. А теперь должна научиться жить без моей Кьяры.

Я укладывала её днём спать, сама ложилась рядом и гладила — по голове, по носу, по щекам. Плакала, чего уж там. Но как было не плакать?

А дома было сумасшествие. В конце апреля, оказалось, женятся не только итальянцы. Но и Костя с Иркой!

Это оказался настоящий дурдом. Ирка таскала нас с мамой по магазинам, заставляла по сто раз оценивать разные платья, туфли, букеты, причёски. Я не знаю, какой прок им был от моей мрачной физиономии, но таскалась с ними, потому что дома сидеть было мучительно.

Зато Иркин восторг разделяли бабушка и дедушка. Для них свадьба Ирки и Кости была событием невероятно важным. Бабушка купила новые серебристые туфли на каблуке, а дедушка репетировал на аккордеоне, чтобы играть на свадьбе. Ирка с Костей, конечно, собирались взять с собой магнитолу, но дедушка уверял, что под живую музыку петь и танцевать гораздо веселее.

Ночевать перед свадьбой Ирка приехала к нам. Утром собирались прийти подружки, чтобы «продавать» её Косте. Мне поручили приклеивать Иркины фотки на большой кусок ватмана, что-то вроде коллажа из её детства. Я здорово измазалась клеем, а тут ещё в дверь позвонили.

— Лиза! — позвала мама.

На пороге стояли Андрей и Кьяра. За ними — Татьяна.

— Мы заскочили поздравить, — улыбаясь, сказала Татьяна, — вот!

Она протянула мне пакет с подарками. Наверное, для Ирки.

— И попрощаться, — добавила Татьяна.

— Как? — растерялась я. — Уже? Но Андрей говорил, что вы не можете билеты купить!

— Мы не могли, — уточнила Татьяна, — а вчера друзья Федерико передумали лететь, и нам удалось переоформить их билеты на нас. На сегодня.

— А вещи? Неужели вы их так быстро собрали?

— Вещи? — улыбнулась Татьяна. — Зачем нам ЭТИ вещи? Так, взяли кое-что на первое время.

— Хоцю к Лисе, — сказала Кьяра, протягивая ко мне руки.

Я посмотрела на свои ладони — они все были в клею. А Кьяру Татьяна одела в нарядное бежевое пальто.

— Солнышко, времени уже нет, — ласково сказала Татьяна, — Федерико заедет через час. Обними Лизу. Скажи: приезжай в гости!

— Пиезай в гости, — повторила Кьяра, всё так же протягивая руки.

А я сжала ладони в кулаки, чтобы её не испачкать, да так и обняла — с зажатыми кулаками.

— Ага, — сказал Андрюха, — приезжай, ладно?

Вид у него был несчастный.

— Посмо… — начала я, но не договорила, Кьяра засунула мне в рот палец, и все засмеялись.

— Лёгкой вам дороги, — сказала моя мама.

— Спасибо за подарок, — добавила Ирка, глянув в пакет.

— Это вам спасибо — за вашу чудесную Лизу, — серьёзно сказала Татьяна, — она мне очень помогла. Без неё бы я не справилась.

И они ушли. Вот просто так. Повернулись и ушли. Мама закрыла дверь.

Я разжала кулаки и закрыла лицо руками. А мама обняла меня и прижала к себе.

— Скажи Ирке, чтобы завтра танцевать не заставляла, — пробормотала я.

— Больно надо, — сказала та с деланным видом, — тоже мне, танцор диско нашёлся. Я тебя заставлю говорить тосты. И есть молочного поросёнка. И свадебный торт!

Я поняла, что Ирка тоже пытается вести себя как папа — смешить в трудную минуту. Правда, у неё не выходило — мне по-прежнему хотелось плакать. Но я всё же отстранилась от мамы и помогла Ирке.

— А фигурки жениха и невесты будут? — спросила я. — Вот их я с удовольствием… Сгрызу!

Ирка фыркнула, а потом вдруг сама шмыгнула носом и протянула ко мне руки.

— Бедная ты, бедная, — вздохнула она, и я, обняв её, заплакала.

А магнитола на свадьбе сломалась. Как ни жал Костя на все кнопки подряд, она только молча царапала диски. Выручил дедушкин аккордеон, но я не помню, какие песни он играл. Я проревела всю свадьбу.

Но меня никто не ругал.

Все решили, что это — от радости.

А в мае замаячила дача. Хотя я была уверена, что в этом году будет не до неё.

Не то чтобы это настоящая дача — так, крошечный домик без удобств. Зато есть место для грядок и клумб.

Мама обожает цветы. Особенно пахучие. Они этот кусок земли в Щёлково специально для маминых посадок купили. Каждый год она засаживает его всякими пахучками, вроде душистого табака и всяких прочих. И заставляет нас с папой нюхать их каждый вечер. Ещё она насажала туда помидоров и тыкв. Помидоры она закатывает в банки, а тыквы мы срываем, везём домой, и на поворотах они глухо перекатываются в багажнике.

К Новому году они протухают под кроватью, потому что мы с папой ненавидим еду из тыквы, и мы потихоньку, пока мама работает, выкатываем тяжёлые тыквенные головы на помойку, а потом бежим домой, и нам немножко стыдно и радостно.

В общем, у неё страсть к огороду, но мне казалось, что должен быть какой-то предел. Папа далеко, Кьяра уехала, Андрюха тоже, Ирка вышла замуж и совсем не появляется, бабушка с дедушкой едут на свою дачу, в Мытищах, ну какие тут ещё могут быть тыквы и цветы?

Оказалось — могут.

Мама вернулась позже обычного. И вывалила на кухонный стол кучу пакетиков. На каждом были фотографии цветов. Жёлтые, красные, да всякие. Ещё она бережно вынула из сумки пакетик, в котором болталась невзрачная луковица. К пакетику тоже была прикреплена фотография какого-то супер-пупер цветка. И вот эта фотография прямо вывела меня из себя.

— Ты, что, собираешься всё это сажать? — спросила я.

— Ну, не сейчас, в мае, как поедем туда, — ответила она рассеянно, рассматривая пакетики, — так, это надо в тени сажать…

— В ма-ае, — протянула я.

Я прямо взбесилась, если честно.

И как она себе представляет, что мы туда поедем?! Кто нас повезёт? Не думаю, что Костя. Они с Иркой модные персонажи: выходные проводят на выставках, в кино. Да и хватит с него поездок к папе, по-моему, если говорить про семейный долг.

Если всё это из-за меня, чтобы я дышала свежим воздухом, то я лучше поеду к бабушке и дедушке в Мытищи. Там сосновый лес рядом, я там всё детство проторчала. У меня там друзья есть. Да и дедушке с бабушкой я могу понадобиться. Бабушка ведь стала плохо видеть с того дня, как узнала новость о папе. Но они с дедушкой нашли врача, который предложил сделать бабушке какие-то дорогие уколы, чтобы вернуть зрение. Бабушка будет ездить на эти уколы с дачи, а я могла бы её сопровождать. После отъезда Кьяры меня так и тянуло о ком-то позаботиться.

Маме я каждый день готовлю ужин, протираю пыль, даже йогурты домашние научилась делать, чтобы она их на работу брала и питалась там нормально.

Но нет, ей нужна другая забота! Она хочет, чтобы мы стали огородниками!

Значит, соберёмся мы, такие замечательные. Возьмём тяпки-лейки-семена и потащились. Два часа на электричке в один конец. Прелесть.

И там, попой кверху, под палящим солнцем: сначала копать, потом поливать. Вот так я и проведу лето.

Но самое ужасное — не это. Самое противное, что она думает о даче, когда папа — ТАМ.

— Написано, удобрения нужны, — недовольно сказала мама, читая надпись на очередном пакетике, — с удобрением каждый может, а ты попробуй так, ручками, ручками!

Ирка точно отмажется. Скажет, ей надо варить Косте суп. Или готовиться к экзаменам. Ещё произнесёт так важно «госы», и мама, конечно, оставит её в покое.

А я буду по колено в грязи сажать какой-нибудь лук сорта «Красный барон» или кабачок «Чёрный красавец».

Или цветочки. Которые я просто ненавижу.

Дедушка шутит, что на мне природа отыгрывается.

Я правда терпеть не могу цветы. Все. Абсолютно. И те, что на клумбах, и те, что в вазах, и те, что в парках, и те, что в горшках. Я не люблю их нюхать и делаю это только потому, что просит мама. А больше всего я не люблю, когда мне их дарят. Сначала надо лезть за вазой, да не за любой, а на которую укажет мама. А потом обрезать стебли под холодной водой, и она противно брызгается. Затем ты ставишь их в вазу, и окажется, что пара стеблей укорочены мало, и опять надо их доставать и подрезать. И, если получится, что на этот раз они подрезаны чересчур, надо извлекать остальные и подрезать вровень с первыми.

Но самое ужасное, что им надо менять воду. А я всегда забываю это делать. И вода мутнеет, киснет, плохо пахнет, как у старикана изо рта. Со мной в лифте иногда едет такой старикашка с десятого этажа, на носу у него бородавка величиной с ухо, и он что-то рассказывает о своих жёнах и любовницах, которых у него были тысячи, и при этом у него пахнет изо рта скисшей водой из-под цветов.

И потом мама ворчит весь вечер, что я загубила такие прекрасные цветы, и никакая пятёрка по алгебре за полугодие моей вины не загладит.

За что мне любить цветы?!

В общем, я не выдержала и применила запрещённый приём. Спряталась в комнате и написала папе эсэмэску. А когда он мне позвонил, то вывалила на него всё.

— Понимаешь, — захлёбывалась я, — она собирается огородничать! Сейчас!

— Ну, сейчас ещё апрель…

— Но она уже купила пакетики с семенами! И один с луковицей! Пап, она, как всегда, думает о цветах, а не о тебе.

— Пусть лучше о цветах…

— Па-ап… Но я-то… Я-то не хочу на дачу.

— Муськин, я знаю. Я тоже никогда не хотел. Но маме сейчас нужна помощь…

— !!!!!!!!!!!!

— Потерпи, а?

Я молчала, борясь с собой.

— Я тебе очень буду благодарен, если ты ей поможешь. Пожалуйста.

— Перестань, — испугалась я, — не хватало ещё, чтобы ты, сидя ТАМ, просил меня с «пожалуйста». Я сделаю всё и без «пожалуйста».

— Как хорошо, что ты у меня есть, — прошептал папа, — всё, обнимаю, Муськин-Пуськин, больше не могу говорить.

Я вернулась на кухню. Пакетики по-прежнему лежали на столе.

Мама стояла ко мне спиной. Что-то резала на доске. Я взяла один пакетик.

— Вырастим — папе отвезём, — сказала она, словно увидев, что я делаю, — да, Лиз?

— Да, мам. А ты про него часто думаешь?

— Всё время, Лиз. Даже во сне.

Я замерла. И сказала:

— Тут написано, надо в тени сажать. Где у нас тень-то на участке?

В июне в школе вышла забавная история. Хотя мне раньше, зимой, например, и в голову не могло прийти, что я рядом употреблю слова «школа» и «забавная история».

Короче говоря, наши устроили вечеринку. Вообще-то я не собиралась идти.

Но в обед мне по скайпу позвонил Андрюша, сказал, что они там вроде неплохо устроились, он даже начал ходить в школу при посольстве, там учатся русские. И как здорово, что можно начать всё с нуля.

— Они, понимаешь, не знают, что я дома был лу-зером, — сказал Андрюха, — тут я могу любой вид принять, хоть Фокса из себя изобразить.

— Я тебя и дома лузером не считала, — ответила я.

— А как наши?

— За Фоксом стала одна девчонка бегать. Из одиннадцатого. Такая… ты её, наверное, не знаешь… Алиса.

— Такая… здоровенная?

— Ага, дылда. Она прямо после урока заходит в класс. И к нему.

— На шею кидается?

— Нет, — смеюсь я, — она ему мрачно: «Пошли покурим»? Ну он и идёт. А вид такой несчастный, ужас. А когда они уходят, то все переглядываются и ржут.

— Над Фоксом? — поразился Андрюха.

— Ну да.

— И ты?

— Я нет. Но вообще это выглядит смешно.

— Представляю, — протянул Андрюха, — с Кьяр-кой хочешь поговорить?

— Конечно!

И вот моё розовощёкое сокровище взгромоздилось брату на колени и машет мне рукой.

— Эй, — бормочу я, закусив губу.

— У неё няня тут итальянка, — сообщил Андрюха, — но она часто про тебя вспоми… Тьфу!

Кьярка засунула ему палец в рот. «И няне так делает», — подумала я.

— Лиза! — закричала Кьяра, увидев меня на экране.

Проглотила я эту их няню-итальянку. Но когда выключила комп, то встала и пошла на вечеринку. Только бы не сидеть дома. Только бы не думать о тех, без кого мне так одиноко.

А там — как обычно. Девчонки танцуют в середине зала, громко хохочут, поправляют друг на друге платья и причёски, перешёптываются (конечно, самое то — под громкую музыку шептаться), с презрением смотрят на парней. А у тех — дико деловой вид, они что-то важно обсуждают, сбившись в кучу у шведской стенки, пинают друг друга, иногда громко хохочут.

Я присела на край скамейки и стала вспоминать тот день, когда я танцевала, таская за собой Кьярку на пледе. Я себе тогда крутой казалась, готовой к танцам на дискотеке, а сейчас, конечно, с горькой усмешкой поняла в очередной раз, что мечты и реальность — это со-о-всем разные вещи.

Заиграл медляк. Девчонок как ветром сдуло, а на танцпол выползли уже более или менее устоявшиеся парочки, которым не стыдно танцевать вместе, над которыми точно не будут ржать.

Я поднялась, чтобы уйти. Народу полно, а мне всё равно одиноко.

Вдруг ко мне подошёл Фокс.

— Спляшем?

Я оглянулась.

— Ты мне?

— Ну а кому ещё? Пошли со мной.

Он тоже оглянулся. Вдруг взгляд его замер. В дверях стояла Алиса. И угрюмо на него смотрела.

— Рома, — сказала я, — она же меня потом…

— Слушай, я тебе тогда помог!

Я фыркнула. Надо рассказать Андрюхе. Чтобы он окончательно перестал бояться Фокса.

— Ты только ещё кого-то после меня пригласи, — предупредила я, — не хочу, чтобы об меня потом сигареты тушили.

Он вздохнул и вытащил меня в середину зала. Положил руки на талию, соблюдая «пионерское расстояние». Потом снова вздохнул, словно набираясь храбрости, и прижал к себе чуть ближе, положив ладони на мою спину.

У меня внутри всё так и прыгало. Честно сказать, я ни с кем не танцевала. В смысле, я никогда не ходила на дискотеки, не думала, что меня вообще кто-то может пригласить, такую страшную.

Я понимала: то, что мы с Фоксом танцуем сейчас, — вообще ничего не значит. Но всё равно было жутко волнующе. У меня вспотели ладони, хорошо, что у него рубашка была тёмно-серая, а не белая, иначе, наверное, мои лапы бы отпечатались.

Девчонки на меня смотрели с завистью.

— Погоди, — сообразила я, — а ты пригласил меня, потому что она ко мне ревновать не будет?

— В смысле? — не понял он.

— Ну, у меня такая ро… то есть внешность, что… ну как бы… не вызывает ревности? Нет?

— Слушай, я тебя пригласил, потому что ты нормальная, — сказал Фокс.

— Спасибо, — удивилась я.

И медляк кончился. Началась игра в яблочко. Ну, когда яблоко зажимают между подбородком и шеей и передают по кругу. Без помощи рук, конечно.

В принципе, я себя чувствовала гораздо увереннее, чем когда пришла. И на меня как-то смотрели… Как на нормальную.

Но всё же я решила, что игра в яблочко для меня уже слишком. Ту мач, как говорится. И направилась к выходу. А на меня торпедой шла Алиса. Прищурившись, полная решимости. Я испугалась. Но она, обогнув меня, двинулась к играющим в яблочко (Фокс как раз передавал яблоко Наташке).

Фух…

Всё-таки, я считаю, от Алисиного гнева меня рожица страшноватая спасла.

А на следующий день мы поехали на дачу, и впервые дорога не показалась мне мучительной, потому что я думала про дискотеку, Фокса, Алису, остальных.

Мама долго возилась сначала с замком на калитке, потом — в доме.

— Тут, — пыхтела она, — нужна не женская сила…

Грустно мне стало — просто ужас. Это же первый раз, когда мы на дачу без папы приехали. Я подумала, что теперь при каждом деле такие мысли приходить будут. Это папа делал, то папа делал. А вот это без папы — вообще никак. Например, грядку под картошку вскопать.

Я зашла на кухню и увидела её.

…Папа с хитрой улыбкой появился в дверях кухни, упёрся руками о дверной проём и наклонил голову.

— Отгадайте, что я купил?

На локте у него, шурша, покачивался обычный синий пакет. Папино лицо было тёмным от загара, лоб блестел от пота. Он тяжело дышал, жевал жвачку, но взгляд у него был такой задорный, словно он готов вытащить из кармана, посреди июльской жары, палочку с бенгальским огнём.

А у мамы как раз подгорала рыба. Кусочки морского языка, тщательно обвалянные ею в муке и соли, насмерть прилипли к чугунной сковородке, которую она из принципа не хотела менять на новую.

Так что мама стояла распаренная, с красным лицом, и ковыряла рыбу то лопаткой, то вилкой, с грохотом бросала их в раковину и приговаривала:

— Ах, чтоб тебя! Вот зараза! Ну ты подумай! На секунду отвлеклась!

Так что угадывать пришлось мне.

— Новый половник?

— Не-а!

Папа с довольной улыбкой вытащил из пакета какую-то штуковину, похожую на тяпку, только маленькую и пластмассовую.

— Вот! Вот что это такое! Кто угадает, тому приз! А?

Мама бросила на штуку взгляд и хмуро ответила:

— Картофеледавилка!

Папа надул губы и сделал брови домиком.

— Ну вот… Так нечестно. Ты знала? Или угадала?

— Объясните мне, — потребовала я, — зачем давить картофель? Сок из него, что ли, делать?

— Вот именно, — тихо сказала мама, огорчённо выкладывая из сковородки куски морского языка с ободранной спиной, — зачем давить ею картофель, если есть толкушка.

— Толкушка — это толкушка, — заспорил папа, — а тут приспособление. Пюре делать. Люди специально придумали.

Мама молча оттирала сковороду, теперь уже губкой, подставив под струю воды.

— Ну вот, — повторил папа и повернулся вокруг себя, — я так не играю…

Он положил давилку на стол и пошёл к себе в комнату. Мама посмотрела ему вслед и вдруг, словно что-то вспомнив, прошептала:

— Ой… обиделся! Иди скорее за ним, похвали давилку. А то прихватит писательский кризис.

Я пошла к двери.

— Давилку он купил, — услышала я за спиной мамино ворчание, — лучше бы сковородку новую привёз.

Папа сидел за ноутом, который всегда привозил с собой на дачу, чтобы писать рассказы. Сколько бы я новое приспособление ни хвалила, он мне уже не верил.

— Да-да, — рассеянно отвечал он, щёлкая мышкой, — конечно… купил я чушь какую-то… да мама ещё и знала, что это. Нет чтобы притвориться, что не знает… Ладно, сам понимаю, зря купил. Такой день…

В общем, сегодня, когда мы с мамой приехали на дачу без папы, первой нас встретила эта давилка.

Ни разу не использованная, она забилась в угол и гордо торчала там, чёрная и прямая.

— Ну привет, — сказала я ей и достала телефон, чтобы послать эсэмэску.

«Папуля, дорогой! Мы приехали на дачу. Отгадай, кто нас тут ждал? Твоя картофеледавилка! Молодец ты, что тогда её купил».

А потом подумала и послала вторую:

«Но без тебя — никакого пюре».

Прошло полгода. И они приехали.

Они — это Андрюха и Кьяра. Отец Андрюхи перебрался в Москву и попросил Татьяну привезти сына на зимние каникулы.

— Он давно хотел со мной пожить, — сказал Андрюха, — когда ещё разрешение подписывал на мой выезд за границу. Он маме сказал: «Меня позвали в Москву, на складе работать, как перееду — пришлёшь его ко мне».

— Приходите уже, а? — попросила я и повесила трубку.

— Лиза-а! Лиза-а! — этот крик так и стоит у меня в ушах.

Она стояла у меня на пороге, в белой куртке, в белой беретке, с нежно-голубым шарфом на шее. И протягивала ко мне руки в голубых перчатках. Её кудрявые волосы завивались и торчали из-под шапки.

Андрюха изменился. Ему исправили косоглазие (в принципе, он мне доложил по скайпу, что ему сделали операцию, и она была очень простой, в больнице он всего пару дней провёл), и он теперь ходил в модных очках в тонкой оправе. Под синей курткой виднелись розовый джемпер и белая рубашка. Появилось в нём что-то итальянское, хотя с ходу и не скажешь, что.

Я села на корточки, и Кьярка бросилась мне на шею. Я зажмурилась. Она так выросла. Говорит «Лиза», а не «Лиса». Но пахнет, как и раньше, ванильным печеньем.

— Привет ещё раз, — сказал Андрюха, — посидишь с ней, а? Мне тут надо…

Я улыбнулась. Андрюха только снаружи изменился, а внутри всё такой же. Пойдет, видно, к Фоксу с Ала-шей, доказывать, что не верблюд. Ну-ну. Я поднялась, стала разматывать Кьяркин шарф.

— С удовольствием посижу, — сказала я, — только сними свитер розовый, мне кажется, они тебя не поймут.

«Итальянец» покраснел.

Кьярка смешная.

Стала размахивать руками, когда говорит. И в интонациях появилось что-то итальянское. «Та-та-та-та!» — и голос взлетает вверх. Я любовалась ею. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Плакать от счастья. Я выслушала все новости.

Что аллергия Кьяркина слегка утихла. Конечно, она ещё не ест шоколадное мороженое. Но ей можно белый хлеб. А не одну только перловку. То ли морской воздух помогает, то ли она просто потихоньку перерастает свою аллергию.

У неё новый домик с куколками, и главную принцессу зовут Лиза. А няня Изабелла — противная. Она не разрешает шлёпать по лужам.

— Ну, она, наверное, не хочет, чтобы ты испачкала джинсы, — вступаюсь я за няню, — или чтобы ты промочила кроссовки. Я тебе тоже не разрешала в лужи наступать, чтобы ты не простудилась.

— И в сапожках не разрешает! — возмущается Кьяра.

— Ну, тогда правда, — соглашаюсь я (выходит, с тем, что её няня — противная?).

— Я просто на неё всегда брызгаю, — объяснила Кьяра с хитрой улыбкой.

— Ах ты, хулиганьё! — я сорвалась с места и погналась за ней. Она с хохотом убежала в комнату, закуталась в плед и забралась на кровать.

А когда я залезла к ней, она пустила меня под плед.

— Casa, — сказала Кьяра.

— Домик, — поняла я и принялась её щекотать. Кьяра захохотала, запрокинув голову, и я заметила, что у неё полуистёрлась верёвочка от крестика. Еще немного — и потеряет.

Я встала, поискала в комоде — подходящего шнурка не оказалось. Да и как её снимать вообще? Я позвонила маме.

— Сходи в церковь, верёвочку можно купить у входа.

Мне всегда боязно заходить в церковь.

Мне кажется, что все на меня смотрят и думают: «Ага! Она же не приходит сюда каждый день! А как понадобилось что-то — пришла!»

И куда деваться, нам же нужна была верёвочка. Кьяра потянула меня к свечкам, но я сначала подошла к женщине, которая продавала книги.

— Извините… Нам надо сменить верёвочку от крестика, только я боюсь её перерезать, она ещё не до конца стерлась, надо порвать, да? Или можно резать, просто я боюсь…

Когда она в конце концов поняла, что мне нужно, то улыбнулась, взяла огроменные ножницы, подошла к Кьярке и осторожно перерезала веревочку.

— Холодные, — сказала Кьяра про ножницы.

А женщина тем временем продела новую верёвочку в крестик и ловко завязала у Кьяры на шее.

— Спасибо, — сказала я, — а… сколько это стоит?

— Тридцать рублей.

Кьярка выхватила у меня монеты и сама протянула женщине.

— Спасибо, мой золотой. Свечку поставите?

— Да! — обрадовалась Кьяра.

Я взяла свечку. И только тут сообразила.

— Скажите, — начала я, — а кому можно свечку поставить, чтобы спасибо сказать? Ну, поблагодарить Бога. Типа.

Женщина расширила глаза, а потом как заулыбалась.

— Молодец какая, — похвалила она меня, — все приходят у Бога просить что-нибудь, а ты — спасибо сказать. Вон там, видишь, иконы? Подойди к Христу, поклонись, поблагодари. Свечку поставь. Христу поставь и Казанской Божьей Матери. Подойди с малышкой. Ей-то какая радость!

Я очень смущалась, но мы всё же пошли вглубь церкви, нашли иконы.

Возле иконы Христа стояла старушка, прижавшись лбом к стеклу. Мы поставили свечку, а потом, когда старушка отошла, Кьяра протянула ко мне руки, я подняла её, и она тоже прижалась лбом к стеклу.

— Спасибо, — пробормотала я.

Потом мы нашли Казанскую Божью Матерь. Тоже поставили свечку.

А я прижала к губам пальцы, пахнущие мёдом и воском, посмотрела в глаза Божьей Матери и прошептала:

— Спасибо.

Спасибо за то, что утром мама сказала: летом папу переведут на поселение. Он будет жить в общежитии, ходить на работу, покупать еду в магазине. И ещё мы к нему сможем ездить с ночёвками хоть каждые выходные. Спасибо, что к бабушке, хоть и частично, а всё-таки вернулось зрение. Спасибо за то, что у Ирки в животе появился ребёнок. И хотя я ничего не собиралась у Бога просить, пусть мои Андрюха с Кьярой приедут снова. Пожалуйста…