В цикле «Петербургских повестей» классик русской литературы Николай Васильевич Гоголь подметил, что к двум часам дня на Невском проспекте «уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются нежными их родителями, идущими под руку со своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами». После чего «мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия». Здесь следует заметить, что в наши дни расклад дефилирующих «по главной улице с оркестром» приблизительно такой же. С той лишь разницей, что к вышеназванной категории гуляющих ныне присоединяются многочисленные туристы и чуть менее многочисленные, но зато куда как более организованные воры-карманники. К слову, ошибочно мнение, что в роли «щипачей», «ширмачей» и прочей узкопрофессиональной нечисти выступают преимущественно гости культурной столицы из ближнего зарубежья. Ничего подобного! Разрабатывать эту неиссякаемую золотую жилу залетным чужакам местные мазурики не позволяли, не позволяют и не будут позволять впредь. Ибо, как устами своего героя сказал еще один классик, на этот раз уже литературы российской: «Это наша корова, и мы ее будем доить!»

— …Вот ты постоянно таскаешь бумажник в заднем кармане. Что крайне опрометчиво с твоей стороны.

Ильдар и Ольга подходили к «Гостиному Двору»: на дорогах в эту пору было не протолкнуться, так что они решили прогуляться пешком. Благо от конспиративной квартиры до Невского каких-то пятнадцать минут неспешного хода. По пути Прилепина, по просьбе коллеги, посвящала его в тонкости и нюансы непростого «карманного» ремесла.

— Бумажник следует носить только в переднем кармане. На воровском жаргоне задний так и называется: «чужой карман». — В интонации Ольги слышались назидательно-учительские нотки. — Хотя… — Прилепина бросила взгляд на литую, накачанную фигуру Ильдара. — Как раз таки в твой карман лично я бы на их месте лезть не рискнула. Иначе может статься накладно.

Джамалов довольно хмыкнул, явно польщенный комплиментом.

— Получается, в этом плане «Гостинка» наиболее опасное место?

— Опасное, — подтвердила Ольга. — Но не самое. К примеру, шансы лишиться наличности на выходе из метро «Канал Грибоедова» на порядок выше.

— Почему именно там?

— Это очень популярная, достаточно большая станция с очень узким выходом. Соответственно, людей много, потоки сжимаются. Так что с точки зрения карманников — это оптимальное место. К слову, там «банкует» твой земляк, некто Мирза. Не слыхал про такого?

— Нет. А кто это?

— Карманник минимум с двадцатилетним стажем. Сейчас ему уже под пятьдесят, и на «Грибанале» его знают все: от милиционера до потерпевшего. По разным подсчетам в подчинении у Мирзы находится 20–30 человек.

— Что значит в подчинении?

— Сам он больше не ворует, лишь организовывает и контролирует процесс.

— Типа менеджера? — сыронизировал Джамалов.

— Вроде того.

— То есть сидит на голом окладе?

— Ну, не таком уж и голом, — возразила Прилепина. — Суди сам: в метро карманные воры собираются в группы по 5–6 человек. Ежедневно на «линию» выходят и работают сразу несколько таких групп. Причем орудуют по-стахановски и, если требуется, могут остаться сверхурочно. Скажем так: никто из них не уйдет, пока не добудет минимум сотню долларов. А теперь помножим воров на доллары, а все вместе на 365 дней и в итоге получим цифру, мягко говоря, бешеную.

— Однако! — присвистнул Ильдар.

— Вот именно. А когда на кону такой куш, отбить желание воровать вряд ли удастся… Вон, смотри, Ильдар! Это не она?

— Она самая и есть, — подтвердил Джамалов, вглядываясь в сгорбленную фигуру женщины, сидящей на каменной скамеечке рядом с остановкой общественного транспорта. — А как ты догадалась? Ты же ее ни разу не видела?

— Все потерпевшие выглядят одинаково, — грустно усмехнулась Ольга…

…Вера Павловна Анкудинова оказалась не старой еще женщиной приятной глазу полноты. Даже затрапезного вида ширпотребное китайское платье с расползшимися по некогда алому шелку облезлыми драконами отнюдь не портило общего впечатления, а напротив, выгодно подчеркивало все жизненно важные выпуклости и впадины. И только красные от недавних слез глаза, вкупе со взглядом — тяжелым, настороженным, — выдавали в ней человека, которого окончательно достала и эта в жизнь в целом, и все ее составляющие в частности.

Около года назад Анкудинова выступила свидетелем обвинения по делу маньяка Ерина, на счету которого числилась серия из четырех изнасилований, совершенных на территории лесопарка Сосновка. Ерину светил полновесный десятерик, но самый гуманный в мире суд приговорил его лишь к принудительному содержанию в психиатрическом стационаре. Откуда тот благополучно сбежал восемь месяцев спустя. А еще через две недели Веру Павловну разбудил ночной телефонный звонок от шизанутого «крестника», в котором Ерин доверительно сообщил о том, что, будучи плененным пышными формами Веры Павловны, кои имел счастье созерцать на судебных слушаниях, он приложит все усилия, дабы со временем встретиться с их (форм) обладательницей в интимно-романтичной обстановке. Хотя бы в том же самом парке Сосновка, в котором Анкудинова так любит прогуливаться со своим королевским пудельком. По кличке Беня.

Звонок этот стоил Вере Павловне сердечного приступа и месячного лечения в кардиологической клинике. После чего, в связи с поступающими в адрес свидетеля телефонными звонками с угрозами физической расправы, в отношении Анкудиновой было вынесено постановление о применении мер безопасности. Точнее, мера на данном этапе предусматривалась пока только одна. Проходящая в служебной инструкции по 5-му подпункту 2-го параграфа и поименованная как «Выдача индивидуальных средств связи и оповещения об опасности».

— …Здравствуйте, Вера Павловна, вот и мы.

— Здравствуйте, молодые люди, — печально приветствовала «гоблинов» Анкудинова и молча продемонстрировала разрезанную по днищу сумку. — Видите, что творится? Среди бела дня. В самом центре города. Кошмар, правда?

— Да, это он, — сухо подтвердил Джамалов. — Что ж вы, Вера Павловна, казенное имущество в кошельке таскаете?

Та в ответ принялась жалобно оправдываться:

— Я… я… наоборот, думала, что самое надежное место. Я ведь в своей жизни, верите, нет, еще ни разу, ни одного кошелечка не потеряла. Правду люди говорят: и на старуху бывает проруха. Бог-то с ними, с деньгами, там рублей восемьсот было, не больше. А вот с брелочком с вашим… Подвела я вас, ох, подвела.

— Ильдар, вы тут с Верой Павловной посидите минуточку. А я сейчас попробую дозвониться до одного человека.

Ольга отошла в сторону и, порывшись в мобильной записной книжке, набрала искомый номер. Который в своей еще такой совсем недавней другой жизни порою набирала по службе по нескольку раз на дню…

— …Степан? Привет! Узнал?

— Олька, ты? Какими судьбами, красавица? — ворвался в эфир радостно-возбужденный голос бывшего коллеги Прилепиной по службе в «карманном» отделе.

— Да вот, возникла необходимость.

— А просто так, без необходимости, что, старым друзьям уже не позвонить?

— Да ладно тебе, Стёпка, ты же знаешь как я тебя люблю. Ну что, как там у вас дела? Как служба?

— Это не служба — это наказание божие за грехи наши. Так что, ты очень правильно сделала, что перевелась.

— Всё так плохо?

— Помнишь присказку Золотова? «Подъем! — сказал котенок, когда его понесли топить». Так вот, у нас теперь команда «Подъем» звучит по нескольку раз на дню. Ладно, подробности при личной встрече. Что там у тебя за необходимость?

— Ты не в курсе, кто из наших тихарей сегодня на Невском трудился?

— Так я и трудился. Час назад как вернулся.

— О, это я удачно набрала! Слушай, ты в «Гостинку» заглядывал?

— Заскакивал. Но сегодня так, больше для порядку.

— Из «мойщиков» кого видел?

— Бабу Дусю видел. Эсмеральду. Ну и Шмага со своими там терся. Куды без него?

— Шмага? Его что, до сих пор не посадили?

— Как же, посадишь его. Практически живой памятник. Карманной тяге.

— Спасибо, Стёпа, поняла.

— А у тебя там что, обули кого?

— Ага.

— Ну, тогда точно нужно Шмагу трясти. Хочешь, могу подскочить-помочь?

— Не стоит, сама справлюсь. Всё, целую тебя. Всем нашим большой привет.

Ольга убрала телефон и, вернувшись к своим, уточнила у Анкудиновой:

— Вера Павловна, вы сейчас не очень спешите?

— Отспешилась уже, — тяжело вздохнула та. — У меня ведь даже на проезд денег не осталось. Всё до копеечки утащили, паразиты. Вот сижу жду, когда дочка за мной приедет.

— Тогда никуда с этой скамеечки не уходите и обязательно дождитесь нас. Хорошо?

— Хорошо.

Прилепина кивнула Ильдару: дескать, пошли, есть идея.

И они направились в некогда самый крупный и известный петербургско-петроградско-ленинградско-петербургский магазин. Который в наши дни ощутимо потерял в статусе и теперь является всего лишь одним из. Из многочисленных и простому смертному ценонедоступных городских мегабутиков…

…Шмагу отыскали в открытой летней кафешке, стихийно развернутой в том месте, где знаменитая «галера»[2]под углом в девяносто градусов резко сворачивает с Садовой на Невскую линию. В гордом одиночестве он сидел за самым козырным столиком с видом на здание Думы и, покуривая, потягивал кофеек. Не такой как у прочих, не-Вип посетителей (растворимый, из банки), а натуральный, заварной.

То был мрачный, шкафоподобный тип в дорогом стильном костюме с большим количеством перстней на пальцах обеих рук. Но не на цацки, а именно на сами пальцы в первую очередь обратил внимание Джамалов. Были они длинные, ухоженные как у женщины и резко диссонировали с остальными, словно бы грубо вытесанными, частями тела.

«Наверное, все профессиональные карманники столь трепетно относятся к своим рукам. Всё равно как хирурги к своему инструменту», — подумал Ильдар. Но тут же вспомнил слова Прилепиной о том, что в подавляющем большинстве случаев «щипачи» берут отнюдь не ловкостью, а исключительной наглостью и совершеннейшим знанием психологии обывателя.

— Ба, какие люди! — расплылся в приторной улыбке Шмага. — Иоланта Николаевна! Вот уж сюрприз так сюрприз! А слухи ходили, что вы нас покинули. Чуть ли не в ФСБ перевелись.

— Ну что вы, Владимир! Разве я могу вас покинуть? — изобразила на лице неменьшую радость от встречи Ольга.

— Присаживайтесь. Кофейку? Зиночка, еще кофе принеси!

— Два кофе, — поправила Прилепина, садясь напротив. — Знакомьтесь, это мой коллега. Его зовут Ильдар.

Шмага настороженно покосился на незнакомца и с легкой неприятцей в голосе буркнул:

— Очень приятно. Зина, ту кофе!

— Я вас покину ненадолго. Отойду, позвоню Кольке. Узнаю, что там у нас с сигналом, — шепнул на ухо Ольге Джамалов.

— Да-да, конечно, — одними губами показала та. После чего обернулась к Шмаге, снова наградив карманника искусственно-лучезарной улыбкой. Потому как кашу маслом не испортишь.

— Как жизнь, Володя?

— Э-эх, Иоланта Николаевна! Да разве это жизнь? Так, жалкое подобие.

— Ну, не знаю не знаю. Выглядите очень неплохо.

— Вы мне льстите. На самом деле я — полная развалина. Как в том анекдоте, знаете? — Барменша Зиночка оперативно поставила перед ними две чашки дымящегося эспрессо и молча удалилась. — Так вот, объявление на заборе: «Пропала собака. Особые приметы: один глаз, хромает на одну лапу, одно ухо надкушено, другого нет, на морде шрамы. Отзывается на кличку Счастливчик».

— Смешно, — вежливо улыбнулась Ольга, скосив глаза в сторону говорящего по телефону Джамалова. Тот в ответ показал ей взглядом: дескать, сигнал с КТС по-прежнему устойчив и по-прежнему где-то рядом. — Володя! — попросила она, поднимаясь. — Можно вас на минуточку?

— Всегда пожалуйста, — кивнул Шмага, вставая следом.

Они подошли к тому месту, где, нетерпеливо переминаясь, ждал Ильдар, и Прилепина указала рукой на фигурку сидящей на гранитной скамеечке потерпевшей гражданки Анкудиновой.

— Володя, видите вон ту женщину?

— Допустим.

— Полтора часа назад здесь, в универмаге, у нее порезали сумку и вытащили кошелек.

— Неужели? Ай-ай-ай, какое горе! — закатил глаза Шмага. — И много денег?

— Восемьсот рублей.

— Серьезная сумма. Как же она решилась такие деньжищи при себе носить?

— Помимо денег в кошельке лежала одна вещь. Человек, который подмахнул кошелек, судя по всему, не разобрался в ее предназначении. Однако вещь эту не скинул и в данный момент держит при себе.

— А вещь эта, часом, не блестящая? — вроде бы серьезно уточнил Шмага.

— Металлическая, серебристого цвета, — подтвердила Прилепина.

— Так это, наверное, сорока!

— Кто такой «Сорока»? — удивилась Ольга. — Что-то я не припомню такого погоняла?

Шмага расхохотался:

— Фу-у, Иоланта Николаевна! Ну что за жаргон? Сорока — это птичка такая. Она вечно хватает всё блестящее и тащит к себе в гнездо. Разве вам мама в детстве «Юный натуралист» не выписывала?

Не вынесший столь откровенного глумления «вспыльчивый горец» Джамалов молниеносно закипел и схватил Шмагу за лацкан хьюго-боссовского пиджака:

— Слушай, ты! С тобой по-хорошему говорят. А ты, похоже, только по-плохому привык?

— Руки убери! Я сказал, руки убери! — прорычал Шмага, недобро напрягшись.

— Иначе что? — с вызовом поинтересовался Ильдар.

— Ты, чурка, никак конфликта ищешь?

Мужчины, набычившись, в упор глядели друг на друга, обмениваясь враждебными взглядами. Не желающий уступать Джамалов продолжал сминать в своем кулаке твидовую ткань одеяния соперника. В следующий момент из-за колонн неслышно выпрыгнули двое бесцветных крепких парней. В мгновение ока они очутились за спиной Ильдара и вспыхнувшая буквально на ровном месте конфликтная ситуация приняла совсем уже скверный оборот.

— Так, спокойно, мальчики! Брек! — вклинилась меж ними Ольга. — Ильдар, отпусти человека!

— Нет, ты кого чуркой назвал, а?! — не унимался оперативник.

— Ильдар! — настойчиво повторила Ольга. — Пойди, сядь, пожалуйста. Там твой кофе остывает. — Джамалов, наступая на горло собственной гордости, опустил руку и нехотя поплелся к столику. — Извините, Владимир. Просто мой коллега немного вспыльчив.

— Я это заметил, — с ленцой в голосе сказал Шмага. Сделав вид, что потерял интерес к конфликту, он кивнул своим, дабы те исчезли. — Ладно, вернемся к нашему разговору. Как я понимаю, пропавшая вещица серебристого цвета лично вам, Иоланта Николаевна, дорога как память?

— Вы правильно поняли, Володя. Этот брелок мне очень нужен.

— Ну хорошо. Только ради ваших красивых глаз. — помедлив, ответил тот. — Попробую что-то узнать. — Шмага, подорвавшись, нагнал уходящих парней, о чем-то пошептался и, получив в ответ утвердительный кивок, вернулся к Ольге. — Придется немного подождать. Минут пять, не больше.

— Не вопрос.

— Вот и славно. Ну, про мою жизнь вы спросили. А у вас как дела, разлюбезная Иоланта Николаевна?

— Да как вам сказать, Володя? Живу хуже, чем все, но лучше, чем некоторые.

— Так вы действительно ушли из «карманного»? Ладно, не хотите отвечать, не надо. Тогда, может быть, еще один анекдот? И тоже за жизнь? Короче… Идет мужик по лесу. Видит — в дереве дупло, здоровое такое. Подошел он к дереву, пихнул руку в дупло. Высовывает — нет руки! Он, естественно, охренел. Сунул другую руку, вытаскивает — тоже нет! Тогда он башку в дупло сует и кричит: «Эй! Вам там что, блядь, делать всем не хуй!» К слову, Иоланта Николаевна, искренне советую рассказать этот анекдот вашему джигиту. Дабы он норов свой, чуркестанский, в узде держал. И не сувался в каждое встреченное малознакомое дупло.

— Помнится, Володя, ранее вы не были замечены в шовинизме, — заметила Прилепина. — И команду единомышленников ранее подбирали, как это принято было говорить, по интернациональному признаку.

— Всё течет, всё меняется, — неопределенно объяснил Шмага. — Старею. Надеюсь, становлюсь мудрее.

— А может, таким образом вы всего лишь неосознанно экстраполируете свою нелюбовь к одному конкретному человеку на всех прочих его соплеменников?

— К какому такому человеку? — насторожился собеседник.

— К Мирзе.

— А при чем здесь Мирза?!! Нам с ним делить нечего. И раньше, и уж тем более теперь!

Шмага произнес эти слова с такой поспешностью и со столь наигранным недоумением, что Прилепиной сразу сделалось ясно: своим, абсолютно случайно, вброшенным предположением она, сама того не желая, наступила Владимиру на больную мозоль. Тут, на счастье, на «галеру» невесть откуда выкатился пацаненок лет четырнадцати, в надвинутом по самые глаза капюшоне «кенгурухи», и выжидательно уставился на них.

— О, а вот и Шурик! — обрадовался переводу темы Шмага. — Демонстрируй! — Пацаненок молча разжал кулак, и Ольга облегченно выдохнула: на чумазой ладошке лежал брелок с КТС. — Эта вещица?

— Да!

— Отдай тете, — приказал Шмага, и малолетний карманник безропотно протянул Прилепиной брелок. — А теперь брысь отсюда!

Пацаненок мгновенно ретировался. Словно бы его и не было вовсе.

— Иоланта Николаевна, вы удовлетворены?

— Почти.

— Не понял? — удивленно выпучился на нее Шмага.

— Раз уж вы проявили такое благородство, будьте последовательны.

— Это вы о чем?

— Я о восьмистах рублях.

— Однако! — зашелся в хохоте Владимир. — Вот за что я ментов уважаю, так это за их наглость. Потому как сам такой. — Он вынул из кармана бумажник и протянул Прилепиной тысячную бумажку. — Вот, забирайте и уходите. Хватит дискредитировать меня в глазах мировой общественности.

— Спасибо, Володя! — а вот на этот раз абсолютно искренне улыбнулась Ольга. — Я всегда знала, что в душе вы — рыцарь! Всего доброго… Пойдем, Ильдар.

Прилепина и оскорбленный до глубины души и кончиков пальцев «джигит» двинулись было к лестнице. Но тут Ольга, что-то вспомнив, притормозила и судорожно принялась рыться в сумочке.

— Сдача! — пояснила она, возвращаясь и выкладывая на столик две сотни.

— Ну что вы, право! Какие могут быть счеты между своими! — ухмыльнулся Шмага, но деньги принял.

С удовольствием провожая взглядом удаляющуюся фигурку Прилепиной, он вздохнул невольно и произнес восторженно:

— Ах, какая женщина! Вот кого бы я с удовольствием поимел…

— …Этот Владимир, он, вообще, кто? Главный вор? — мрачно спросил Ильдар, придерживая дверь и пропуская Ольгу на выход.

— Главный, но с некоторых пор не вор. Вернее, вор по статусу, но по карманам сам больше не лазает.

— То бишь еще один менеджер?

— Именно так. У карманных воров, как у детей лейтенанта Шмидта, тоже что-то вроде своей конвенции. Так вот, Шмага последние годы курирует «Гостинку». Следит за порядком, чтоб залетные воры не наглели. Улаживает конфликты. Решает вопросы с милицией.

— Понятно. «Я по этому берегу хожу — никого не трогаю, а мой брат по тому — там никого не трогает». М-да, и ворью без начальства не обойтись. А чего? Сытая должность: одни рискуют, другие — с них получают.

— Шмага до этой должности честно дослужился, — взялась разъяснить Ольга. — Если это слово в данном случае вообще уместно. Он раньше в общественном транспорте шерстил. И как шерстил! В первую очередь вежливостью брал: наступит, к примеру, на ногу или толкнет кого-то, тут же извинится, но при этом по всем карманам успеет пошарить. Даму деликатно вперед пропустит, еще и ручку подаст, поможет на подножку подняться, а сам в это время…

— Ты с таким трепетом о них рассказываешь! Словно бы не о ворах речь, а, минимум, о деятелях культуры.

Прилепина слегка смутилась:

— Да нет, никакой это не трепет. Просто… Понимаешь, Ильдар, карманники — они все-таки не убийцы, не отморозки полные. В чем, кстати, ты только что сам смог убедиться… Конечно, неприятно лишиться кошелька. Но деньги — они всего лишь деньги. Не здоровье, не жизнь. Кража — все-таки не агрессия, она не влечет за собой какие-то необратимые последствия. Да, неприятно, да, обидно. Но в конечном итоге — поправимо.

— Я, блин, сейчас просто расплачусь от умиления по отношению к этим милым ребятам, — пробурчал Джамалов. — Всё равно, зря ты меня остановила. Там, наверху. Надо было этому уроду лицо набить.

— Да ты что?!! — притормозила в изумлении Ольга. — Даже не думай! Видел какая у Шмаги охрана?!! Ткнули бы в бочину шилом или бритвой по лицу, и потом ищи-свищи их. «Карманники», они только с виду такие тихони. А если их задеть или припереть к стенке… У моего бывшего шефа все руки в шрамах от бритв. Мы ведь на задержания всегда сами, без ОМОНа ходим. Вернее, ходили.

Ильдар уважительно посмотрел на Прилепину и покачал головой:

— А ты отчаянная, Ольга Николаевна!

— Брось. На самом деле я — трусиха страшная. Просто Шмагу хорошо знаю: он на женщину ни руку, ни бритву не поднимет. Джентльмен!..

Парголово,

4 августа 2009 года,

вторник, 21:20 мск

Праздничная вечеринка по случаю крестин сына лейб-гвардии «гоблинского» не полка но взвода перешла, наконец, в долгожданную стадию подлинного разгуляева. Около девяти вечера Анечка в последний раз покормила раскапризничавшегося дитятю, после чего свекровь, получив целых ворох инструкций и указаний, понесла ребенка домой — укладывать. Вслед за ними из кабака потихонечку потянулись прочие приглашенные «возрастные» родственники. В результате в зале постепенно осталась лишь самая стойкая молодежь из числа консерваторских друзей супруга и еще более стойкие представители милицейской службы супруги. Атмосферу тут же затянуло густой пеленой табачного дыма (при имениннике приходилось бегать на улицу), голоса загремели на несколько тонов громче и звонче. Одна часть народа пустилась в пляс, а другая — с удвоенной энергией налегла на спиртное. Тем более что Анечкин муж Веня, поначалу решивший было затихарить последний ящик водки для последующих семейных праздников, позволил себе немного расслабиться. А расслабившись, опрометчиво сдал местоположение схрона с НЗ Грише Холину. И тот, как водится, подобного шанса не упустил.

Пребывая в статусе кормящей матери, Анечка к спиртному, равно как к всевозможным разносолам и вкусностям, не прикладывалась. Ей и без того было и тепло, и радостно. Да что там! Она просто-таки светилась от счастья. Обычно так происходит, когда у женщины есть не просто любимый, но еще и любящий мужчина. Так вот у Анечки, что огромная редкость по нашим временам, они были. И — что еще большая редкость! — были они едины в одном [[флаконе]] лице. В лице обожаемого ею мужа Вени…

…Анечка с детства была болезненно честолюбива. Редкая четверка, появлявшаяся в ее дневнике, а позднее и в зачетке, воспринималась как вселенская катастрофа. Мать, поначалу гордившаяся ее успехами, со временем стала смотреть на дочь с каким-то насмешливым сожалением. Она вполне справедливо полагала, что для женщины учеба и карьера — не самое главное в жизни. Сама она после гибели Анечкиного отца, водителя-дальнобойщика, долго не горевала. Друзья и сожители мелькали в ее жизни как стеклышки в калейдоскопе. Мать легко сходилась с мужчинами и еще легче расходилась, но при этом каким-то образом умудрялась оставаться со всеми в теплых, дружеских отношениях. И если в доме случалась авария, всегда находился какой-нибудь Петя, Вася или Коля, готовый по первому зову бывшей пассии прибить полочку, починить сливной бачок или законопатить окна на зиму.

В отличие от матери настоящих друзей у Анечки не было. Нет, конечно, полным изгоем она не была: ее, как старосту и бесперебойного поставщика сделанных домашних заданий, постоянно приглашали на дни рождения, на вечеринки, в походы. Но там Анечка, как правило, чувствовала себя неуютно, возможно, потому, что представители противоположного пола не проявляли к ней особого «мужского» интереса. И вовсе не потому, что она выглядела безнадежной дурнушкой. Напротив, была Анечка очень даже миловидной девушкой, с густой шапкой шелковистых вьющихся волос и с не по годам развитой девичьей грудью. Да и с нарядами, что в наши дни немаловажно, проблем у нее никогда не возникало: мать, служившая на Балтийской таможне, мешками таскала с работы конфискат, так что Анечка всегда щеголяла в модных фирменных вещах. Скорее всего, причина мужского равнодушия крылась в другом: Анечка была девушкой чересчур правильной и оттого немного пресной. А народная мудрость: «Как много девушек хороших, но тянет всё же на плохих» — она ведь не на пустом месте появилась.

После школы Анечка без особого, как ей показалось, напряга поступила на юридический факультет СПбГУ. Вот только ларчик в данном случае открывался хотя и просто, но все-таки несколько иначе. Но, зная трепетную и ранимую натуру дочери, мать не стала посвящать ее в подобные нюансы. Последние заключались в известной лишь посвященным разнице между обучением на бюджетной и на платной основе. Так вот, если во втором случае оплата за вузовские корочки равными долями выплачивается в течение всех пяти лет обучения, то в первом — вся сумма целиком и негласно заносится «куда надо». Анечкина мама, получившая к тому времени за пятнадцать лет беспорочной службы звание «Заслуженный таможенник Российской Федерации», о географических координатах заветного «куда надо» была осведомлена неплохо, а потому вовремя подсуетилась. В итоге ребенок получил престижное «президентское» образование и, снова по протекции матери, устроился на должность аттестованного сотрудника в секретариат штаба ГУВД. К слову, предел мечтаний выпускниц учебных заведений системы МВД.

Вот только служба в штабе на деле оказалась невыносимо скучной. Стоило тратить пять лет юной, а потому самой распрекрасной, по мнению очевидцев, жизни, чтобы потом, ежеденно по восемь часов, сидеть за столом, перекладывая и подшивая бесконечные бумажки. И это с красным-то дипломом! Мать Анечкиных претензий не понимала и не принимала, искренне считая штаб ГУВД идеальным местом для поиска идеального супруга. Но увы! В этой тихой бюрократической заводи «чертей» априори не водилось. А «не-черти», то бишь окружающие штабные мужики, Анечку отчего-то раздражали. В первую очередь, раздражали чисто визуально: все с пузиками, здоровые такие, мордоватые и одинаковые, с барсетками. И, тем не менее, при всех своих габаритах, апломбах и парфюмах — рыхлые. И телом, и нутром. О последнем Анечка в силу своего гомеопатического жизненного опыта доподлинно знать не могла, но догадывалась. Догадывалась исключительно по-женски, сугубо интуитивно. Между тем, разочаровавшись и в юриспруденции в целом, и в милиции в частности, Анечка отныне остро мечтала сугубо о двух вещах — о крепкой семье и о ребенке. Словом, сама того не осознавая, она подспудно пришла к тем самым нехитрым житейским истинам, которые когда-то безуспешно пыталась ей привить менее образованная, но зато более мудрая мать. Другое дело, что как риторически говорила обезьяна бородатого анекдота: «Да разве тут замуж выйдешь, когда кругом одни крокодилы?» А потом произошло событие, на первый взгляд незначительное, но, как оказалось позднее, круто изменившее: сначала Анечкино мироощущение, а затем и всю ее дальнейшую жизнь. Впрочем, в столь юном возрасте было бы верхом опрометчивости судить категориями вечности.

Как-то раз, в хаотичных поисках невесть куда запропастившегося купальника, Анечка перерывала содержимое шкафа и случайно наткнулась на картонную коробку, о существовании которой почти забыла. А ведь после смерти бабушки, помнится, она самолично сложила сюда иконы, религиозные книги, фарфоровые фигурки ангелов и прочую утварь — нехитрое бабушкино наследство. Выкинуть то, что мать всегда называла «филиалом церковной лавки», рука не поднялась, вот Анечка тогда и убрала ее с глаз подальше. А теперь с любопытством взялась разглядывать содержимое коробки. Среди множества картонных и новодельных икон здесь была одна достаточно старая. Анечка взяла эту изъеденную по краям жучком доску и вздрогнула, узнав образ, перед которым бабушка чаще всего стояла в церкви. Был в их давнишней семейной жизни такой вот недолгий и безуспешный период, когда бабушка пыталась приобщить к церковным таинствам хотя бы единственную внучку, так как мать, со своими многочисленными служебными и бабьими грехами, в этом плане проходила по разряду абсолютно безнадежных. Ну да не удалось приобщить. А через два года бабушка умерла…

Анечку болезненно кольнуло в груди: ей припомнилось, как на отпевании в маленькой больничной часовенке она с совершенно дикой неприязнью косилась на чужие гробы. Происходящее казалось ей нелепым фарсом: неопрятного вида священник, размахивая кадилом, скороговоркой произносил слова, смысла которых она не понимала. «Зачем, зачем это всё?» — раздраженно бормотала она, глядя на нелепый бумажный венчик, из-за которого восковое лицо бабушки казалось совсем маленьким.

Икона, которую взяла в руки Анечка, была украшена окладом и невелика по размеру, но с нее смотрели те же глаза Христа. «Молитесь, Господь управит», — вспомнила она и, отыскав среди книг молитвослов, открыла на первой подвернувшейся странице. И — вот открыла так открыла! — стала читать «молитву о семье»: «Владычице Преблагословенная, возьми под Свой покров семью мою. Всели в сердца супруга моего и чад наших мир, любовь и непрекословие всему доброму…» Путаясь в незнакомых словах, которые скорее пугали, чем доходили до сердца, Анечка вдруг поймала себя на мысли, что во всем этом присутствует какая-то фальшь. Словно она пытается заключить сделку с Богом, в существование которого не верит. Ощутив это, она впервые пожалела о том, что так яростно сопротивлялась попыткам бабушки приохотить ее к храму. Она отложила икону и стала перебирать книги. Из одной из них, на обложке которой значилось: «Митрополит Антоний Сурожский «О встрече», торчала засохшая веточка вербы с чудом уцелевшими «котиками». Наверное, Анечка сама сунула ее сюда, когда упаковывала коробку, но сейчас ей хотелось думать, что эту закладку специально для нее оставила бабушка. Раскрыв книгу, она прочитала: «…я много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу». Фраза показалась ей до такой степени странной, что Анечка полезла в начало книги и с удивлением узнала, что Антоний Сурожский вовсе не ветхозаветный пророк, а человек, родившийся в 1914 году в семье сотрудника русской дипломатической службы. Из любопытства она начала читать первую автобиографическую главу и увлеклась настолько, что за ночь прочитала всю книгу. Многое здесь показалось ей необычным и странным, но слова Антония Сурожского были так убедительны и просты, что им хотелось верить. Так что уже на следующий день, возвращаясь с работы в родное Парголово, Анечка специально сделала крюк и, не без трепета, переступила порог храма. Так состоялось ее первое знакомство с отцом Михаилом. А потом…

Кто-то назовет это мистикой, кто-то посчитает мракобесием. Пусть их. Тем более что факт остается фактом: после такого вот новообращения из атеистов в православие жизнь Анечки постепенно приняла подобие осмысленности, а потом стала и вовсе, что называется, «налаживаться». Впрочем, на самом деле, ничего особо мистического здесь нет. Как сказал один мудрый человек: «Сущность молитвы не в словах, а в желании». Желание предполагает возможность. Возможность придает надежду. «А надежда приумножает силы».

Спустя ровно сто семьдесят пять дней после первого своего прихода в храм (эту цифру она отчего-то высчитала и крепко-накрепко запомнила), Анечка, по служебным делам своим капитально опаздывая в суд, стояла на тротуаре Измайловского проспекта и безуспешно пыталась поймать попутку. Навороченные иномарки со свистом пролетали мимо, а их владельцы не удостаивали даже мимолетным взглядом худенькую русоволосую девушку. Наконец, какая-то ржавая «шестерка» сжалилась над ней и со скрежетом притормозила. Молодой симпатичный водитель распахнул дверцу и молча кивнул на переднее сиденье, сплошь покрытое кошачьей шерстью.

— Куда едем, барышня?

— Мне в суд, на Фонтанку, минут за двадцать успеем? — с мольбой в голосе спросила Анечка.

— Сделаем, — обнадежил водитель. — Садитесь.

Девушка секунду помедлила, потому как подсаживаться в машины к незнакомым молодым людям было не в ее правилах. Однако, заприметив на заднем сиденье машины скрипичный футляр, она и удивилась, и почему-то успокоилась одновременно. После чего смело забралась в салон. (А вы сами когда в последний раз общались с молодым человеком, перевозящим в машине скрипку? Сотрудник «наружки», использующий скрипичный футляр в качестве средства индивидуальной маскировки, естественно, не в счет!)

— Вы как к музыке относитесь?

— Смотря к какой, — пожала плечами Анечка. — В целом положительно.

— Отлично, — кивнул парень, доставая из бардачка аудиодиск. — Тогда поедем не только с ветерком, но и с Бартоком.

В следующую секунду в салоне грянули первые фортепианные раскаты, а водитель «шестерки», нарушая все мыслимые правила дорожного движения, лихо развернулся и полетел к набережной.

Это только теперь, по прошествии многомесячных курсов музыкального ликбеза, Анечка запросто могла перечислить все ключевые произведения из творческого наследия Белы Бартока. А тогда неведомое ей «Варварское аллегро» образца 1911 года поразило ее настолько, что всю недолгую дорогу до суда она потрясенно и отрешенно так и просидела с широко раскрытым ртом. ТАКОЙ! — специфической и вместе с тем потрясающей воображение — музыки ей до сих пор слышать не доводилось.

— Эй, барышня? О чем задумались? — вывел Анечку из состояния ступора веселый и приветливый голос водителя. — Или, может, раздумали судиться-разводиться?

— Ой! — очнулась та и резко покраснела, увидев, что машина, оказывается, уже стоит у подъезда суда. — Спасибо вам большое, вы меня так выручили! Сколько я должна? — Она начала торопливо рыться в кошельке и зачем-то взялась оправдываться: — А в суд я не разводиться приехала. Я сюда по работе. И вообще… я не замужем.

— Да вы не суетитесь так, — улыбнулся парень. — Денег не надо. Вы мне лучше телефончик оставьте.

— В каком смысле?

— В прямом. Мобильный. Или рабочий, если мобильный опасаетесь.

— Нет. Не опасаюсь, — растерянно улыбнулась в ответ Анечка и, еще гуще покраснев, сбивчиво продиктовала номер. Постороннему человеку. Впервые в жизни.

Да что там номер! Уже на следующий день от этого самого постороннего она приняла предложение встретиться и прогуляться. Затем поужинать. Затем сходить на концерт…

Веня буквально очаровал Анечку. В отличие от периодически подкатывающихся на службе штабных кобельков, был он к ней всегда внимателен, искренне интересовался ее успехами, а самое главное — никогда не произносил пошлых, лживых комплиментов. К тому же Веня был талантливым музыкантом, и такое знакомство льстило Анечке в целом и порядком угасшему былому честолюбию ее — в частности. Нет, конечно, она подозревала, что у Веника (так шутливо звали его друзья, с которыми она вскоре познакомилась) была весьма бурная личная жизнь. Несколько раз она случайно оказывалась свидетельницей его телефонных разговоров, носивших, мягко говоря, совсем не деловой характер. Но в общем-то Анечка ни на что глЫбокое с его стороны особо и не рассчитывала, хотя в глубине души все-таки надеялась: а вдруг?… И вот четыре месяца спустя (а если быть точной — ровно сто двадцать девять дней) это самое «вдруг» действительно случилось. Желание предполагает возможность.

Через два месяца они сыграли свадьбу. А еще через три — купленный в аптеке экспресс-тест на беременность выдал на гора две заветные, столь желаемые Анечкой полоски. Третьим, после законного супруга и мамы, человеком, узнавшим о наметившемся «интересном положении», стала начальница секретариата штаба Римма Львовна. (А как вы хотели? На то он и штаб, чтобы дурные вести узнавать первым!) А узнав — предприняла все необходимые меры. А именно, проведав о создании в структуре ГУВД нового подразделения, проявив недюжинную расторопность, добилась перевода Анечки под крыло полковника Жмыха. Естественно, умолчав при этом о грядущей временной нетрудоспособности «очень перспективной сотрудницы». Впрочем, Римму Львовну тоже можно понять: слишком уж «свято» было занимаемое Анечкой место при канцелярии, чтобы держать его незанятым столь долгое количество декретного времени.

Так Анечка влилась в ряды «гоблинов». Странное дело, но на новом месте службы ей понравилось гораздо больше: и люди оказались посимпатичнее, и работа куда как интереснее. Так что вплоть до первых родовых схваток она с немалым энтузиазмом работала «на подхвате», одинаково ответственно выполняя поручения, как связанные с рутиной, так и с разумной долей экстрима. А уж за бесконечные попытки переведения в практическую плоскость некогда полученных ею в университете теоретических знаний среди «гоблинов» и вовсе сложились легенды. Поскольку в теологических спорах, посвященных методикам проведения оперативно-розыскных мероприятий, краснодипломница Анечка порой позволяла себе назидательно-менторские интонации в адрес не только априори снисходительного к беременной сотруднице Мешка, но и самого Павла Андреевич Жмыха. Который, при всей своей отеческой любви к Анечке, до сих пор корил и проклинал себя за то, что столь опрометчиво и непродуманно позволил Римме Львовне себя одурачить. Приняв и в без того невеликий штат девицу. Да еще и, как выяснилось, ограниченно годную…

…Народ в кабаке лихо отплясывал под свежеиспеченный евровидениевский хит белорусского норвежца (или норвежского белоруса?), а любитель исключительно обжимательных «медляков» Тарас Шевченко, медленно прохаживаясь, пытливым оценивающим взглядом осматривал внушительную кучу принесенных гостями даров и подарков. На фоне традиционно-предсказуемых игрушек, безделушек и упаковок с памперсами сиротливым эстетическим особняком отстояла картина маслом, являющая собой портрет Анечки в профиль.

Оценив полотно, в первую очередь на предмет схожести с оригиналом, Тарас поискал глазами в зале Афанасьева и поманил призывно:

— Сергеич, подь сюды!

— Ну чего тебе? — недовольно поинтересовался выдернутый из-за стола оперативный водитель. Вынужденный мораторий на спиртное в данный момент он старательно компенсировал чревоугодием. Что с его застарелой язвенной болезнью было весьма и весьма опрометчиво. Но куда деваться, если всё вокруг так вкусно! «Господи, укрепи!» — Сам подойти уже не в состоянии?

— Твоя работа? Молодец, я твою руку сразу узнал! — льстиво похвалил Шевченко. — Слушай, а ты когда мне Ольгу нарисуешь? Помнишь, ты обещал? Голую нарисовать?

Афанасьев поморщился:

— Голые — бабы в бане. А наша Ольга — женщина.

— Да ладно тебе! Какая, на хрен, разница?

— Большая! — не согласился Борис Сергеевич. — Одна, к примеру, разденется. Смотришь — голая. Значит, баба. А другая разденется. Глядишь — обнаженная! Значит, женщина. Разницу чуешь?… Опять же, ничего конкретного я тебе не обещал. Я сказал — попробую.

— Ну и чего? Попробовал?

— Кое-какие наброски сделал. Но чувствую — пока не то.

— Знаю я за твое «не то»! Вечно прибедняешься: то красок нужных нет, то вдохновения, то еще че-нить не слава богу.

— Именно так, — согласился Афанасьев. — Краски, правда, недавно появились. А вот вдохновения, настроя нужного, в самом деле пока не было.

— Так иди, жвахни водочки, вот настроение и появится! — не мудрствуя лукаво, предложил Тарас. — В конце концов, все великие художники под этим делом творили. Ван Гог там, Гоген. Правда, они всё больше на абсент налегали.

— Ага, жвахни! Мне еще всю нашу гоп-компанию по домам развозить. Вон, Гришка уже совсем никакой. Да и Наталья, похоже, порядком набралась.

— А ведь точно, — внимательно всмотрелся Шевченко в подругу по оружию. — Никогда Северову раньше такой не видел. Чегой-то она?

— Чего-чего! — пробурчал Афанасьев. — По Мешку сохнет. А он весь вечер вокруг Ольги ошивается. Вон, смотри, опять…

Бравурное, хотя и раздражающее пиликание Рыбака закончилось, эклектично сменившись интимной хрипотцой Леонарда Коэна, и народ мгновенно засуетился в поисках свободных партнерш. Продираясь сквозь танцующие парочки, Андрей медленно, но верно двигался в сторону откровенно скучающей за столом Наташи. Заметив Мешка, та уже воспряла было пьяным духом, но в последний момент замначальника заложил крутой галс и в который раз за сегодняшний вечер пришвартовался возле Прилепиной. Через несколько секунд они воссоединились аккурат на знаковой рефреновой коде «dance me to the end of love».

Северова проводила Ольгу ненавидящим взглядом, ухнула в стоящий рядом чужой пустой фужер лошадиную дозу водки и залпом опрокинула в себя. Этот ее гусарский жест не остался без внимания Тараса. Пробормотав вполголоса: «Она любит выпить! Этим надо воспользоваться!» — он перестал терзать Афанасьева своими искусствоведческими изысками и торопливо подсел к изрядно окосевшей Наталье.

— Пить в одиночку — верный путь к алкоголизму. А женский алкоголизм — штука опасная. Что-то вроде ракетного комплекса «Булава»: никогда не знаешь, на чью голову приземлится.

— Тарас, отвали, а?! — пыхнула перегаром Наташа. — Иди вон, с мужским алкоголизмом выпей. С Холиным. Пока он окончательно не вышел в астрал.

— Не, с Гришкой не хочу. С тем, кому нечего скрывать, пить неинтересно. — Шевченко отыскал свободную рюмку и плеснул себе: не символически, но и не перебарщивая. — Красивая пара, правда?

— Чего?

— Я говорю, Мешок с Виолой хорошо вместе смотрятся.

— А зачем ты мне это говоришь? — почти ненавидяще вперилась в него Северова.

— Просто так. Думал, тебе любопытно знать мое частное мнение.

— Мне по фигу твое частное мнение! Равно: как и на каком фоне хорошо смотрится замначальника отдела. Ясно?

— Ясно, — делано равнодушно пожал плечами Шевченко и выпил в одиночестве. — Натах, а хочешь, я щас выключу эту шарманку?

— Мне всё равно.

— Спокойствие, только спокойствие. Сейчас всё будет.

Тарас поднялся, чутка покачиваясь, прошествовал к магнитофону и, красноречиво взглянув на Наталью, втопил кнопку «Стоп». Танцующий народ, выражая лютое свое недовольство, загудел растревоженным ульем. Шевченко выждал паузу, изобразил подобие некоего, якобы призывающего к тишине, жеста и громогласно объявил:

— Граждане, минуточку внимания! Мне кажется, пришла пора прервать эти грязные танцы-обжиманцы и обратиться к великому. Веник, ты свою скрыпочку захватил? Мы ведь тебя предупреждали!

— Может, не стоит? А, братцы?! — смутился хмельной Веня и виновато посмотрел на сидящую по правую руку супругу, явно ища поддержки. Однако Анечка, напротив, зарделась от удовольствия. Ей было приятно, что коллеги столь высоко ценят таланты мужа.

— Стоит, еще как стоит! — с жаром затараторил Шевченко. — Давай, композитор, изобрази. Только Баха, Шульберта и прочую подобную тягомотину не надо. Сыграй лучше нашу… Ну же, Веня! — Тарас перешел на блатную интонацию Розенбаума: «Не ломайся, не рассказывай нам майсы, помнишь, Веня, как в Херсоне мы давали изумительный гастроль?»

Делать нечего. Веня неохотно оставил свою Анечку, подхватил лежащий на подоконнике скрипичный футляр и аккуратно достал из него инструмент. Сразу успокоившийся народ, готовясь внимать высокому, поспешил занять свои места. Владельцы фотоаппаратов расчехлили оные, а все это время практически не расстававшийся с видеокамерой Вучетич, растолкав всех, переместился на самую козырную позицию, бесцеремонно согнав с нее полковника Жмыха. В кабаке — оно как в бане: все равны. Но те, кто с камерами, — равнее прочих.

— Ну как? Я молодец? — гордо вопросил Шевченко, возвращаясь и занимая место рядом с Натальей. — Согласись, хитро я всё устроил?

— Угу, хитрожопо.

— Фи, Наташа! Это же моветон! И вообще: с тебя за смекалку — поцелуй.

— Я тебя поцелую, — мрачно пообещала Северова. — Потом. Если…

В этот момент взгляд Наташи невольно зафиксировал приветливо воркующих напротив Ольгу и Мешка. Изменившись в лице, она быстро обернулась к Тарасу и, притянув его голову обеими руками, с какой-то вампирской страстью впилась ему в губы. Поцелуй получился весьма и весьма. Так что народ потихонечку начал удивленно переглядываться и шушукаться по углам. Но тут Веня очень вовремя взял первые скрипичные аккорды, и лишь тогда Северова позволила себе отпустить на волю прибалдевшего Тараса. Ну никак не ожидавшего столь скоропалительного эффекта от претворения в жизнь расчетливых планов на окончание вечера относительно Наташи.

За весьма недолгий период вынужденного знакомства с коллективом «гоблинов» Веня, тем не менее, успел прекрасно изучить музыкальные пристрастия «крестных отцов». Поэтому он действительно не стал терзать присутствующих на вечеринке милицейских ВИПов классическим репертуаром, а заиграл собственно-изобретенное попурри на темы Френкеля-Мокроусова к кинотрилогии про «Неуловимых мстителей». Здесь было всё одновременно и знакомо, и незнакомо: вышибающие пьяную слезу интонации «Русского поля» перемежались бесшабашным чардашем а-ля Буба Касторский, последний в совершенно немыслимом перескоке перетекал в пронзительную «Вербу-Вербочку», а та в свою очередь, лихо подскочив в самом щемящем месте, оборачивалась залихватской песней Яшки-цыгана.

— Обалдеть! — доверительно склонившись, зашептала Прилепина на ухо Мешку. — Он играет просто потрясающе!

— Что ты! Венька, он ведь настоящий профессионал! Служит в концертном камерном оркестре Санкт-Петербургской консерватории.

— Надо же, а я и не знала!

В помещении кафе висела та самая, которая звенящая, тишина. В какой-то момент внимающий музыке народ был уже на волосок близок к эстетическому экстазу, но затем случился досаднейший облом — на заднем плане, за спинами у слушателей что-то грохотнуло так, что большинство из присутствующих нервно вздрогнули. Источник радиопомех обнаружился быстро: это окончательно набравшийся Гриша Холин, задремав, уронил голову на стол. И тем самым на некоторое время завладел внимание аудитории, невольно сделавшись центровой фигурой стихийно сложившегося анекдотно-классического перформанса «морда в салате».

— …Виталя, сюда! Сюда смотри! Снимай-снимай! Уликовый момент! — возбужденно зашипел Тарас, азартно потирая руки. — Всё, теперь Гришка точно не отвертится!

Вучетич, усмехаясь, развернул камеру на сто восемьдесят градусов, захватывая видоискателем крупный план с безмятежно спящим, уморительно посапывающим Холиным. Который в очередной раз «не дожил до торта»…

— …Ну, скоро они там? Как бы нам под мостами не зависнуть! — поинтересовался Афанасьев у забирающейся в «маршрутку» Ольги.

— Сейчас, Борис Сергеевич, уже идут. Вернее, уже несут.

И действительно, через несколько секунд из дверей кабака, матерясь, выкатились Мешечко и Вучетич, поддерживая под руки не вяжущего лыка, контуженного «фугасами» бойца Холина. Они не без труда втянули потерпевшего в салон и, облегченно выдохнув, швырнули тело на диван-сиденье.

От такой встряски Григорий временно пришел в себя, приоткрыл один глаз и, постанывая, спросил:

— Виталя, а ты в курсе, что тот, кто способен разбудить спящего, способен на любую подлость?

— А ты в курсе, что у тебя завтра утром поезд, животное?

— Спокуха! — отозвался Холин и пьяно икнул. — Кондуктор, он не спешит. Потому что кондуктор, он всё понимает!

После того как было произнесено сие с немалым трудом давшееся философское изречение, силы оставили его автора окончательно: Григорий закатил глаз и мгновенно захрапел.

Вучетич брезгливо накрыл пьяное тело курткой и перехватил у сидящего рядом Тараса початую бутылку водки: снять стресс и физическое напряжение. Впрочем, Шевченко особо не возражал, ведь в данный момент на его плече мирно покоилась еще одна спящая голова — голова Наташи Северовой…

Санкт-Петербург,

5 августа 2009 года,

среда, 14:07 мск

— …То, что у Панова элементарно отжимают бизнес, с самого начала было ясно самому распоследнему ежу. Всё это уголовное дело — одна сплошная фикция, и при желании таких дел можно ежедневно возбуждать пачками. Но желания работать — нет, а вот желание забрать готовое и прибыльное — есть! — с жаром продолжала вещать Цыганкова. — Словом, история с Пановым — это типичный пример натурального государственного рэкета.

В данный момент они с Андреем сидели на летней террасе с некоторых пор очень модной в городе ресторации «Фиолет» и, дружески беседуя, любовались открывающимся на Фонтанку видом. Стесненный в финансах Андрей дул исключительно кофе. Финансы ощутимо стеснились после того, как он гусарским жестом заказал для журналистки некий изысканнейший десерт. Который та с видимым удовольствием поглощала. К слову, в своем добросовестном заблуждении в том, что все без исключения менты живут на «левые» доходы и будучи не понаслышке осведомлена о среднем чеке в «Фиолете», Цыганкова автоматически причислила к оным и Мешка. Хотя на самом деле Андрей выбрал этот ресторан всего лишь по причине географической близости к редакции.

— А почему подобный тип рэкета вы именуете «государственным»?

— Я, конечно, понимаю, что у милиционеров служебного времени хватает только на кофе с журналистами, а никак не на чтение газет, — язвительно заметила Цыганкова.

— Неправда ваша! — возразил Мешок. — К примеру, перед тем как сегодня встретиться, лично я внимательнейшим образом ознакомился с вашей статьей «Пан пропал. Без всяких «или». Смешной заголовок. Сами придумали?

— Сама, — улыбнулась польщенная похвалой журналистка.

— Да, там, помнится, стояла цифра «1». Я правильно понимаю, что в следующем номере следует ждать продолжения?

— Понимаете вы правильно, — вздохнула Цыганкова. — Но вот появится или нет — это большой вопрос.

— Чего так?

— Похоже, из всех представителей наших доблестных органов этот заголовок рассмешил только вас. Вот мое руководство и заартачилось.

— Руководство или хозяева газеты? — уточнил Андрей.

— В принципе, у нас нет владельца как такового. Так что редакционная политика в целом строится вполне себе либерально.

— Бросьте, Мария, в нашей стране уже давно не осталось ничего бесхозного. Тем более когда речь идет о СМИ.

— Я имею в виду, что над нами не нависает постоянно тень какого-нибудь крестного папы Тофика Гамлетовича, — пояснила Цыганкова, — диктующего, о чем писать можно, а о чем категорически «нэ надо, дарагой; очэн тэбэ не саветую».

— А тень крестной мамы? — усмехнулся Мешечко.

— Ну, Смольный — это святое! Но заурядный криминал городскую администрацию мало интересует. Так что здесь все проще. Заартачились наши юристы: опасаются очередного судебного иска и требуют исчерпывающей доказухи… Ладно, не будем о больном и грустном. Так вот, Андрей, я вам очень советую: поройтесь на досуге в Интернете и, уверяю вас, вы очень быстро поймете, к кому перейдет империя «ПАН» в случае посадки Панова. А в том, что его посадят, я ничуть не сомневаюсь.

— Но вы же сами в своей статье написали, что предъявленные Панову обвинения ничтожны и практически не имеют под собой никаких оснований. А раз так, дело запросто может рассыпаться в суде.

— Писала, не отрицаю. Но разве отсутствие оснований у нас является серьезным препятствием, когда на кону стоят такие деньги? Да, я давно пишу на криминальную тематику и, в частности, знаю судью Зимина как исключительно порядочного человека. Но отчего-то почти уверена, что ему в конечном итоге не дадут провести этот процесс.

— Каким же образом?

Цыганкова задумалась:

— Ну, к примеру, перенесут слушания в другой регион. Туда, где судьи попонятливей и посговорчивей.

— А разве это технически осуществимо?

— А что, разве у нас не было подобных прецедентов? Вспомните хотя бы дело Кумарина-Барсукова. Там имелся целых ворох претензий, связанных с территориальной подсудностью. Равно как с принятием решения о переводе слушаний в Москву без учета мнения подсудимого. И ничего — перевели, провели, осудили… По мне так, по совокупности его былых деяний, оно, может, и справедливо. Но! Здесь уже просто откровенно по Некрасову! «Цинизм, доходящий до грации»!

— Да, но, насколько я помню, в деле Барсукова перенос слушаний мотивировался безопасностью участников процесса?

— Замечательно! — упорно продолжала гнуть свою линию журналистка. — Значит, схема отлажена и работает. Между прочим, судья Зимин уже получал по почте письма с угрозами в свой адрес.

Мешок уставился на нее удивленно-потрясенно:

— Однако! Маша, а вы откуда знаете про письма?

— Работа у меня такая, — с плохо скрываемой гордостью за профессионализм, заявила та. — Вот только не смотрите на меня такими преданными глазами: я своих источников не сдаю!

— А я и не собирался их у вас приобретать.

— Да ладно, «знаем мы вас, как вы плохо играете», — не поверила Мешку журналистка. — Кстати, Андрей, долг платежом красен: вы выкачали из меня массу информации, поэтому взамен просто обязаны дать мне эксклюзивное интервью. Официальная пресс-служба ГУВД относительно деятельности вашего подразделения хранит полнейшее молчание. Но население должно знать своих героев. А потенциальные свидетели — своих потенциальных защитников.

— А я не могу оплатить свой долг… э-э… к примеру, пирожными?

Цыганкова возмущенно отодвинула тарелку:

— Да-а, не ожидала от вас подобной меркантильности. Не беспокойтесь, я в состоянии сама за себя заплатить.

— Перестаньте, Маша, я просто пошутил, — пошел на попятный Андрей. — Что же касается интервью, здесь надо подумать. — Он достал из бумажника визитку и протянул ее журналистке. — Вот, позвоните мне, скажем, в начале следующей недели.

— Вот это другой разговор! — расцвела Цыганкова, возвращая тарелку в исходное положение. — Я сразу, еще на вахте поняла, что с вами можно иметь дело. За это обещаю прислать вам на «мыло» ссылки на материалы по Панову. Чтобы вы лишний раз не рылись в Инете.

— Огромное вам спасибо, товарищ Лев Цыганов.

— Огромное вам пожалуйста, товарищ Мешок…

Андрей и Мария продолжали общаться, не обращая внимания на снующих за стеклом прохожих. Многие из которых, проходя мимо, исподлобья, а то и откровенно зло поглядывали на эту парочку, испытывая чувство праведной классовой ненависти к жирующим хозяевам жизни. Ибо заведение сие, как уже говорилось, среди местного населения устойчиво проходило по разряду «буржуйских». Одна из таких вот «люмпенш» — переходящая площадь Ломоносова пожилая женщина, волочившая за собой жалобно поскрипывающую сумку на колесиках, случайно заприметив Андрея, и вовсе замедлила шаг. Подслеповато вглядевшись, она забормотала под нос явно нечто ругательное, после чего, ускорившись, шустро проскочила мимо террасы, свернула на набережную и здесь притормозила. Тяжело дыша, женщина с тележкой выудила из складок юбки простецкий мобильный телефон и принялась торопливо давить на кнопки…

Санкт-Петербург,

6 августа 2009 года,

четверг, 00:15 мск

В накинутом на голое тело роскошном шелковом халате Валерия полулежала на разобранной супружеской постели, облокотившись на подушку, и смотрела телевизор. Крутили какую-то западную мелодраму «за любовь». Наскоро приняв душ, Андрей, запредельно измотанный сегодняшним днем, на который выпало с десяток рабочих встреч, прошел в спальню и молча погасил свет. После чего забрался под одеяло, нашарил рукой пульт и, убрав звук на несколько делений, повернулся на левый бок.

Через пару секунд громкость вернулась к исходному своему состоянию.

«Хрен тебе, Егорка! Собирай бычки!» — досадливо проворчал Андрей и, не поворачиваясь, раздраженно поинтересовался:

— А ничего, что я собираюсь спать?

— А ничего, что я смотрю кино? — прозвучало в ответ.

— Да за ради бога. Но звук-то можно сделать потише?

— Нельзя.

Мешечко обреченно вздохнул и придал голосу просительную интонацию:

— Лер, у меня был очень тяжелый день. А завтра, вернее уже сегодня, будет еще тяжелее.

— Понятное дело: с молодыми девками в рабочее время по кабакам рассиживать. Тут поневоле устанешь.

— Какие кабаки? Что ты городишь?

— Мама, возвращаясь с «Апрашки», сегодня видела вас на площади Ломоносова. В «Фиолете». Между прочим, меня ты по таким элитным заведениям ни разу не водил.

Мешечко секундно смутился. Но уже в следующее мгновение из-за такого вот срабатывания на уровне мужского инстинкта чувства вины разозлился на жену, а еще пуще — сам на себя.

«Да какого, собственно?! Что это еще за предъявы?!»

— А что она вообще делала на «Апрашке»?! Я твоей матери сто раз говорил: там дешево не потому что дешево, а потому что дерьмом торгуют.

— Лобовой уход от темы, — саркастически усмехнулась Валерия. — Мог бы изобрести что-то поизящнее.

Андрей рывком перекатился лицом к супруге:

— Да никакой это не уход! Ну да, я действительно сегодня днем встречался с журналисткой. Исключительно по работе. Мы с ней выпили по чашке кофе. По-моему, ненаказуемо. Или здесь что-то не так?

Лера посмотрела на него в упор, словно бы силясь прожечь глазищами насквозь. Именно эти ее глазища, а уже потом все прочие части тела, когда-то заворожили Андрея настолько, что всего пару месяцев спустя привели прямиком во Дворец бракосочетаний. «Ох и давно это было!»

— А тебе не кажется, Андрей, что у нас ЗДЕСЬ, — Валерия подчеркнуто сделала акцент на «здесь», — и в самом деле уже давно что-то не так?

— Лер, ну что за манера такая: выяснять отношения исключительно по ночам?

Лучше бы он этого не говорил. Именно сей в общем-то невинный вопрос вызвал извержение вулкана. И — отнюдь не на семяизвержение.

— Да потому что в другое время суток я тебя не вижу! У тебя ведь постоянно работы, засады, совещания, тревоги, командировки. Журналистки! Дома ты появляешься только для того, чтобы поесть и поспать. Причем в данном случае «поспать» — именно что завалиться кулем в постель и уже через минуту захрапеть… Все-таки очень правильное прозвище дали тебе твои коллеги! Мешок, он и есть мешок!

В этот момент на экране телевизора главный герой в порыве страсти прихватил героиню за выпуклости и заблажил, причитая: «Ну же, иди ко мне, дорогая! О, как я тебя хочу!»

— Да выключи ты эту шарманку! — не выдержав, завопил Андрей.

— И не подумаю! — уперлась супруга и демонстративно прибавила звук на пару делений. — Может, только благодаря телевизору я еще и помню, что в этом мире есть мужчины. Которые не просто спят, но периодически спят с женщинами.

— Лер, ты это что? Серьезно, что ли? — искренне удивился Андрей и сделал попытку притянуть жену к себе. — Ну, хочешь, давай прямо сейчас…

— Не хочу! — грубо пресекла его поползновения Валерия. — Я уже давно от тебя ничего не жду и ничего не хочу! Всё, отвали… Отодвинься на комсомольское расстояние.

— Ну, как знаешь.

С плохо скрываемым облегчением, потому как действительно чертовски устал, протянул Андрей и вернулся в исходное положение, с головой накрывшись одеялом. Давая понять, что раз такое дело, то тема может считаться закрытой.

«О! Да-да, милый! Возьми, возьми же меня!» — слегка поломавшись для приличия, сдалась, в отличие от Леры, киногероиня…

…Валерия беззвучно плакала и невидяще смотрела на телеэкран, где продолжали кипеть любовные страсти. Самое обидное, что она в очередной раз оказалась права — Андрей вырубился практически мгновенно, о чем вскоре засвидетельствовал донесшийся из-под одеяла тихий храп. Эти отвратительные звуки добили супругу окончательно: она подскочила с постели, рефлекторно схватила лежащий на трюмо мобильник и выбежала из спальни на кухню. И уже здесь, плотно прикрыв за собой дверь, дабы ненароком не разбудить… естественно, не Андрея, а дочку… принялась реветь в полный голос, размазывая по лицу дорогущий ночной крем.

Минут через пять, вволю нарыдавшись, Лера открыла окно, достала из пачки тонкий ментоловый «Вог», закурила и набрала номер закадычной подруги Ксении:

— …Ксюха, это я… Да… Что? Голос? Да опять со своим разосралась… Да… Сил моих больше, Ксюха, нет!.. Всё то же самое: денег приносит — пшик! По дому помочь, с ребенком позаниматься — не допросишься. Разве что в игрушки их эти идиотские, компьютерные. А так — только работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Веришь — нет, я уже забыла, когда у нас последний раз секс был!.. Понятное дело, значит, кто-то на стороне есть!.. Ой, да и бог-то бы с ними, с бабами его, Ксюша! Перегорело у меня давно всё! Вот просто ничегошеньки не осталось! Кабы не Алиска, ей-богу, выставила бы из квартиры к чертовой матери! Пусть дальше со своими операми хороводится… Что? Конечно, моя. В смысле, родительская квартира… Вот о чем и говорю — гол как сокол! Ладно, проехали… Что ты говоришь? Кто пригласил?… Вау! А Людвиг Ромуальдович будет?… Да ладно тебе прикалываться… А когда?… Класс! Пойду, конечно. Но только при условии, что ты дашь мне на вечер свою юбку. Ту, светленькую, помнишь?… Отлично, тогда завтра, после работы я сразу к тебе… Договорились… Хай…

Закончив разговор с подругой, Валерия затушила сигарету и, вздохнув, направилась обратно в спальню. Задержавшись в прихожей перед зеркалом, она включила свет, распахнула халатик и по-женски критически осмотрела бюст. Впрочем, по итогам осмотра, она осталась вполне довольна увиденным — грудь, хотя и слегка отвисшая, тем не менее, по-прежнему была достаточно упругой, с по-прежнему вздернутыми виноградинами бледно-розовых сосков.

Успокоившись, Лера погасила свет. В предвкушении внезапно нарисовавшейся завтрашней вечеринки, ее настроение немного улучшилось.

Иван Демидович Филиппов сидел в оперской за рабочим столом Шевченко и вполголоса слушал телевизионные новости. Чтобы растянуть удовольствие «на подольше», он отложил в сторону томик Лебона и сейчас листал впопыхах оставленную Тарасом папку с материалами служебных проверок. Вообще-то такие вещи в обязательном порядке следовало хранить в сейфе, но у воспарившего на крыльях любви Шевченко сей пункт секретной ведомственной инструкции вышибло из головы напрочь. Как перегоревшую пробку. Таким образом, в течение получаса Иван Демидович с интересом ознакомился со справками по делам зашифровки, схемами эвакуации подразделения при чрезвычайных ситуациях, актами списания средств на оперативные расходы, объяснительными записками сотрудников и прочими чрезвычайно увлекательными, хотя и не всегда понятными служебными документами. Чуть дольше Филиппов задержался на хранящейся в отдельном файловом кармашке ксерокопии фотографии некоего Зечи. Согласно прилагавшейся пояснительной записке, именно этот человек, занимавшийся проведением силовых акций по заказам лидеров ОПГ Литвина, мог быть причастен к убийству Айрапетяна<N>В.<N>С., а также к огнестрельному ранению Ильдара Джамалова. Об этой истории Иван Демидович доселе не слышал, хотя в курилках имя Зечи контекстно периодически всплывало.

С фотографии на Филиппова смотрело скуластое, волевое, умное лицо. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не глаза — круглые, с угадываемым даже по неважнецкого качества снимку неестественным, настораживающим блеском. Покойная супруга Ивана Демидовича в бытность свою увлекалась обывательско-восточной мистикой. В частности, физиогномикой. На память Филиппов никогда не жаловался, так что ему не составило труда припомнить, что согласно китайской классификации типов глаз, построенной на символах животных, такие глаза именуются «глазами тигра». Обладателю коих свойственны импульсивность и жестокий характер. С этих позиций — да, безусловно, такой человек в самом деле мог быть причастен к убийству. Хотя с научной точки зрения, а Иван Демидович по натуре своей был академист и атеист, всё это — чушь собачья. Или кошачья. К слову, согласно той же классификации, человек с «глазами кошки» являет собой типаж ненадежный, с отвратительным характером. Меж тем кошек покойница-супруга обожала до беспамятства.

На пульте призывно зазвонил служебный телефон, и Иван Демидович, в соответствии с полученными от Тараса инструкциями, отправился в курилку. Подойдя к закрытой двери, он прислушался невольно: изнутри приглушенно доносились не допускающие двойного толкования стоны, всхлипы и «почавкивания». Филиппов крайне деликатно, тихонечко постучал — реакции не последовало. Он постучал погромче и понастойчивее — результат тот же самый, производственный процесс «согласования» за дверью продолжался с прежней интенсивностью. А телефон в оперской меж тем продолжал захлебываться. Вздохнув, Иван Демидович сугубо для галочки постучал в третий раз и заковылял обратно — разруливать непростую ситуацию самостоятельно…

— …Поэт-песенник! Ты что там, подушку плющишь, что ли?! — ворвался в трубку рассерженный голос Мешечко.

— Извините, Андрей Иванович. Но это не Тарас.

— Не понял юмора? Это ты, что ли, Иван Демидыч?

— Я.

— Зашибись! А где Шевченко?

— А он… он сейчас не может подойти.

— И чем же он в данную минуту так занят?

— Он… он… в туалете, — нашелся Филиппов. — У него это… В общем, приступ диареи.

— Очень вовремя. Ладно, есть под рукой чем записать?

— Сейчас, минутку… Да, готов.

— Оставь этому засранцу записку, чтобы на завтра, на восемь утра, выписал наряд Джамалову к адресу свидетельницы Кобзевой. Все остальные, исключая Прилепину, работают согласно индивидуальным планам. Ольгу Николаевну разыскивать не нужно: я поручил ей специальное задание. Записал?… Теперь далее: к двенадцати ноль-ноль Олег Семенович должен прибыть в Управление кадров на совещание замполичей. Пусть Тарас обязательно внесет это дело в «разблядовку», а то он вечно про Кульчицкого забывает. Есть контакт?

— Есть, записал.

— Далее. Меня завтра в первой половине дня не будет. Если что серьезное, пусть звонят на трубку. Но лучше бы ничего серьезного не сыскалось. Есть?

— Есть!

— И тогда самое последнее, Иван Демидыч! Поройся в аптечке, она у нас в оперской, на шкафу лежит. Там должен быть активированный уголь. Заставь этого дристуна сожрать всю упаковку, ибо завтра он нужен будет живой и здоровый. Всё, спокойной вахты, дружище!..

«Уф-ф! Пронесло!» — выдохнул Филипов, возвращая на базу раскалившуюся трубу.

Здесь: Тараса пронесло. В другом, на сей раз — в допускающем двойное толкование смысле.

Стрельна,

Сергиевское кладбище,

11 августа 2009 года,

вторник, 23:15 мск

Старое Сергиевское кладбище спиной своей примыкало к комплексу построек Свято-Троицкой приморской Сергиевой пустыни. Место это в российской истории знаменитое, намоленное. Достаточно сказать, что сам монастырь основан еще в тридцатых годах XVIII века по указу императрицы Анны Иоанновны. Подлинный же расцвет пустыни начался ровно столетие спустя, когда ее наместником назначили архимандрита Игнатия, автора знаменитых «Аскетических опытов». После революции монастырь, как водится, «раскассировали», а на его территории организовали трудовую коммуну для трудновоспитуемых подростков. Ну а после войны в стены бывшей колонии для «дефективных» вселили Ленинградскую специальную школу милиции. Которую, к слову, в свое время заканчивал бывший наставник Прилепиной, а ныне подполковник милиции в отставке Василий Александрович Золотов.

Ольга и Анечка, нервно переминаясь с ноги на ноги, ожидали в условленном месте, опасливо поглядывая в сторону пугающего тишиной погоста. Белые ночи давно сошли на нет, поэтому в двенадцатом часу было уже довольно темно. Добавляя тем самым к и без того гнетущей атмосфере дополнительной мистической жути. А тут еще и дождик принялся накрапывать.

— Жутковато здесь. Правда? — тихим шепотом сказала Анечка.

— Есть такое дело. Еще и погода, как назло, шепчет: займи да выпей. Кстати, у меня с собой есть. — Прилепина достала маленькую фляжку, ставшую неизменным аксессуаром в ее сумочке со времен службы в «карманном». — Хочешь, для храбрости?

— Нет, мне нельзя. Я же кормящая.

— Извини, забыла совсем.

Ольга отвинтила крышку и сделала небольшой глоток.

— А что там у тебя?

— Коньяк.

— Ладно, давай. Капельку.

Анечка, зажмурившись, храбро пригубила огненной воды, закашлялась с непривычки, и в этот момент в ночи, неожиданно и где-то совсем рядом, прозвучал насмешливый мужской голос:

— Уже празднуете?

Девушки, вздрогнув, обернулись испуганно:

— Ф-фу, ч-черт! — всмотрелась Прилепина. — Валера! Разве можно так пугать?! Господи, вымахал-то как! А усища отрастил! Бусыгин, ты ли это?

— Я, Иоланта Николаевна, я, — смущенно усмехнулся бывший ученик, «дневным дозором» выходя из сумрака. — Знаете, если вас и в самом деле так легко напугать, может, и ходить не стоит? Подумайте, пока не поздно.

— Вот еще, глупости. Ничего мы не боимся. Пошли, — храбро сказала Анечка. — Нам ведь туда?

— Нет-нет, у центрального входа сторожа дежурят. Да и овошники стрельнинские там периодически отстаиваются. Так что мы с вами, как Ильич, пойдем другим путем. Хотя, я так понимаю, вам менты не страшны? Иоланта Николаевна, мне тут ребята рассказывали… Неужели вы и правда из школы в ментовку работать ушли?

— Да. А что в этом такого?

— Прикольно. А знаете, я, по правде сказать, не верил, что брат Петр разрешит. Но, когда я ему вашу биографию рассказал, он засмеялся и говорит: «Пусть приходит. Лучшее, что есть в нашей жизни, — это метаморфозы. Ибо они суть обновление».

— И что это может означать? — тихонько поинтересовалась у Прилепиной Анечка.

— Понятия не имею, — прошептала та.

Вслед за Валерой они двинулись едва заметной, заросшей крапивой и забросанной битым кирпичом дорожкой вдоль кладбищенской ограды. Минут через пять Бусыгин, воровато озираясь по сторонам, согнулся и проворно юркнул в прикрытую разросшимися кустами дыру. Ольга и Анечка, переглянувшись, сунулись за ним. Оказавшись на территории кладбища, троица выстроилась гуськом и в полной темноте стала пробираться вглубь, повторяя изгибы многочисленных тропинок, петляющих между могилами и оградками.

— А по какому случаю вечеринка? — спросила Ольга.

— Не вечеринка, а черная месса, — поправил ее Валера.

— Хорошо, пусть будет месса. И все-таки?

— Завтра, вернее уже почти сегодня, у брата Петра день рождения.

— И чего?

— В сатанинской религии собственный день рождения считается великим праздником, — объяснил Валера.

— О как!

— Ну да. Сатанист исходит из той логики, что если уж Бог создан по моему образу и подобию, то почему бы этим Богом не считать себя? Лично мне кажется, что в этом и в самом деле что-то есть.

— А мне кажется, что такую точку зрения может разделять только законченный, самовлюбленный эгоист! — сердито заметила Анечка.

— Ваше право, — пожал плечами Бусыгин.

Неподалеку от них захрустели ветки, донеслись приглушенные голоса.

— Это они? Сатанисты? — испуганно спросила Анечка.

— Нет, это местные.

— Какие местные? Покойники, что ли?

— Бомжи. Ночуют они здесь, — успокоил провожатый. — А нам с вами во-он туда. Видите? Где огоньки?

И действительно, впереди, в кромешной темноте, угадывались огоньки: не то от фонариков, не то от зажженных свечей. Именно туда, «на свет», и продолжила свой путь троица авантюристов…

…Главное постановочное действо разворачивалось возле разбитого, явно дореволюционного происхождения склепа, расположенного в самом глухом уголке кладбища. Судя по количеству старых заброшенных могил, посетители захаживали сюда нечасто и неохотно. На камни склепа была водружена «инородная», явно принесенная сюда только на время акции, миниатюрная статуя Кали, украшенной гирляндой черепов. К слову, похожую скульптуру Прилепина совсем недавно видела в магазине «Ганг» на улице Правды, куда забрела в поисках подарка матери. Но если богиня смерти выглядела бутафорски нестрашно, то вот три несчастные, еще живые черные кошки, распятые на воткнутых в землю крестах, являли собой до тошноты жуткое зрелище. Собравшиеся полукругом «братья и сестры Вельзевула», а именно так назвал их Валерка, молча держали в руках длинные зажженные свечи и напряженно чего-то ждали. Видимо, начальства.

Наконец откуда-то зазвучала-полилась тягучая заунывная музыка и из-за склепа в центр полукруга вышел человек в длиннющем, до пят, черном балахоне с факелом в правой руке.

— Похоже, это он и есть. Именинник, — шепнула Прилепина на ухо Анечке.

Брат Петр медленно обвел взглядом собравшихся и загрохотал хорошо поставленным тенорком:

— Сегодня все силы ада снизойдут на землю, дабы обагрить нас знамением святого Иуды Иерусалимского, сына мученика Божия, преподобного Люцифера. И да пребудет с нами Сатана отныне и во веки веков. Хвала Вельзевулу!

«Слава Вельзевулу!» — слаженным хором рявкнули собравшиеся. Откуда-то из темноты к брату Петру шагнула обнаженная, подросткового телосложения девушка в легкой прозрачной накидке с капюшоном. В одной руке она несла ветку папоротника с прикрепленной к ней белой розой, а в другой — чашу с напитком. Она протянула чашу брату Петру, и тот, слегка пригубив, пустил ее по кругу. Заметив, что с губ именинника капает алая жидкость, Анечка в ужасе прижалась к Ольге:

— Это что, кровь?

— Не знаю, — неуверенно отозвалась Прилепина. — Хочется верить, что это всего лишь спецэффекты.

Сделав круг, чаша возвратилась обратно к брату Петру. Приняв «посуду», он отложил на землю факел, вынул из-за пояса здоровенный тесак и, не произнеся ни слова, вонзил его в ближайшую из распятых кошек, провернув железо. Народ восхищенно взвыл и зашелся почти в экстазе. А вот Анечке от увиденного сделалось совсем дурно: с глухим стоном «Мамочки!» она торопливо отошла в сторону и присела на корточки.

— Чудо свершилось! — провозгласил брат Петр, собирая в чашу кровь замученного животного. Он снова отпил и во второй раз пустил чашу по кругу, начав на этой раз с противоположной стороны. После чего по-хозяйски приобнял голую, годившуюся ему в дочери девицу и вместе с нею растворился в ночи.

«Братья и сестры Вельзевула» принялись с удовольствием лакать горячую кровь — на спецэффекты списать сей напиток было уже невозможно. Ольга, с немалым усилием подавив в себе чувство брезгливости и тошноты, отвернулась и двинулась на помощь к Анечке. Та уже облегчилась и теперь с безучастным потерянным взглядом сидела прямо на земле, обхватив голову руками. В глазах у девушки стояли слезы. Порывшись в сумочке, Прилепина нашла упаковку бумажных платочков и протянула их Анечке:

— Вот, держи.

— Спасибо, — жалобно всхлипнула девушка и принялась утирать лицо, пальцы ее нервно дрожали.

— Как ты?

— Ужасно!

— А ведь я вас предупреждал! — отделившись от компании, шагнул к ним Валерий.

— Иди ты к черту! — огрызнулась Ольга.

— Иоланта Николаевна, сегодня такая ночь, когда черти приходят сами. Ладно, если готовы, пойдемте. Он ждет вас. Только сразу предупреждаю: свои морально-этические оценки и установки держите при себе. Могут неправильно понять…

…Аудиенция с именинником происходила метрах в пятидесяти от места проведения шабаша. Где народ, судя по доносившимся воплям и визгам, пустился во все тяжкие. «Приемная» брата Петра располагалась за оградкой одной из довольно богатых и ухоженных могил, так что здесь имелись и маленький столик из нержавейки, на котором сейчас стояла початая бутылка вина, и деревянная скамеечка. На скамеечке сидел именинник, держа на коленях давешнюю голую девицу.

— …Вы, я так понимаю, первый раз на подобной вечеринке? И как впечатления? — не представляясь, первым заговорил брат Петр.

— Отвратительно! — заявила как отрезала Анечка.

— Немного отдает Голливудом. Ужастиками категории «Б», — попыталась сыграть в дипломатию Ольга.

— Ну, для категории «А» и бабки нужны другие, — согласился именинник. — Ритуал черной мессы — штука во всех отношениях затратная.

— Понимаю. Рекламодателей под такое дело найти нелегко.

— Отчего же? Жертвователей хоть отбавляй. Просто мы, в отличие от официальной церкви, у всех без разбора не берем. Потому как это, если судить вашими мерками, аморально.

— Нет, вы только поглядите на него! — возмущенно заклокотала Анечка. — Человек, который в XXI веке режет на кладбище живых кошек и пьет их кровь, еще имеет наглость рассуждать о морали!

Девица, сидящая на коленях старшого, ожгла их испепеляющим взглядом. Однако сам старшой оставался абсолютно спокойным:

— А я и не рассуждаю. Я всего лишь использовал слово из вашего христианского сленга. На самом деле сатанизм отрицает всякую мораль. Но так ведь мораль отрицает и сама природа. Согласитесь, что есть эволюция как не природная аморальность, благодаря которой сильное вытесняет и живет за счет слабого?

— То есть, по-вашему, окружающая нас природа существует лишь благодаря тому, что служит злу? — уточнила Ольга.

— А я не знаю, что такое зло, — брат Петр натянул на морщинистое лицо подобие улыбки. — Добро, зло… Это всё ваши, придуманные для вас попами социальные мерила. Мы их не признаем, и нам абсолютно по фигу, служителями чего нас считают. По большому счету, сатаниста волнует лишь одно мнение — свое собственное.

— Равно как день рождения только одного человека — себя любимого! — фыркнула Анечка.

— Ну, если лично вас, барышня, в большей степени радуют дни рождения Владимира Владимировича или Дмитрия Анатольевича, не смею вам перечить… Ладно, всё это софистика, давайте ближе к делу: Валерий сказал, что у вас имеется ко мне какой-то интерес. Коли так — спрашивайте и уходите. Или вы полагаете, что ночные диспуты с двумя пользованными тетками занимают меня больше, чем хороший трах с этой аппетитной девственницей?

От последней фразы Анечка едва не захлебнулась от негодования. Довольный произведенным эпатажем, брат Петр демонстративно стиснул девушку еще крепче и попытался укусить за сосок. Но та, ловко увернувшись, соскользнула с его коленей и попросила капризно:

— Я пока к ребятам схожу, ладно? А то они там всю траву скурят. И вообще, я дико замерзла.

— Иди, я через пять минут буду.

Девушка удалилась, а брат Петр вопросительно посмотрел на визитерш:

— Ну и? Вы слышали? Пять минут. Время пошло.

— В ночь с пятницы на субботу был совершен поджог храма в Парголово! — сурово начала Анечка.

— Ах, вот вы о чем! Ясно. Что ж, возможно, я вас разочарую, но мы не имеем к этому отношения. Вы ведь об этом хотели спросить?

— У нас на этот счет иное мнение! — Насупившись, Анечка продолжала гнуть свою линию.

— Очень любопытно. Поделитесь?

— За месяц до пожара на кладбище, примыкающем к храму, была замучена кошка. Теперь мы точно знаем, кто именно это сделал.

— Кошка была. Кошку я не отрицаю, — спокойно подтвердил брат Петр. — Но то была разовая, точечная акция. Так что никакой связи я пока не вижу.

— Затем, в течение месяца, к алтарю храма были подброшены три записки с сатанинскими текстами. Содержание которых можно рассматривать как прямую угрозу.

— Что за бред? Какие записки?

— Вот эти! — Анечка достала из заднего кармана брючек смятые листы и горделиво потрясла ими в воздухе. — Можете ознакомиться, если хотите. Только сразу предупреждаю — это копии!

— А я и не собирался сожрать их у вас на глазах, — Брат Петр принял из рук девушки листки, бегло просмотрел. — Фигня полная! Одно из двух: либо это идиотская шутка, либо четко спланированная подстава.

— Почему вы так решили? — спросила Прилепина.

— Здесь надерганы куски из Валентина Скавра. Я в курсе, что на периферии сей шарлатан весьма популярен. Но у нас, в Питере, народ пообразованнее будет.

— В каком смысле «пообразованнее»?

— Продвинутый питерский сатанист никогда не станет цитировать белиберду Скавра. В концептуальных вопросах мы, знаете ли, больше придерживаемся классических учений «Верховного Жреца» Энтони Ла Вэя и «Великого Зверя 666» Алистера Кроули. А это… — Брат Петр брезгливо возвратил листки Анечке. — В принципе, я даже могу предположить, где именно человек, писавший эти записульки, поимел исходники.

— И где же? — недоверчиво покосилась на него Анечка.

— Зайдите в Интернет и наберите в «Википедии» слово «сатанизм». Вам откроется ссылочка на бездарнейший анонимный комментарий, обильно сдобренный цитатами Скавра. Кстати, цитаты эти наколочены с массой элементарных орфографических ошибок. Учитывая, что ошибок в ваших записках — предостаточно, можно предположить, что некий малообразованный человек тупо перекатал тексты из Сети.

Брат Петр говорил спокойно, уверенно. Вот только переубедить Анечку было не так просто:

— Складно у вас получается. Только учтите, я все равно вам не верю!

— А мне, знаете ли, не жарко и не холодно от того, верите вы мне или нет. Могу лишь повторить: мы к поджогу отношения не имеем.

— Ой ли?

— Ли ой! Нам нечего делить с Православной церковью. Она нам не конкурент. Мы не ловцы душ человеческих. Напротив, это сами души, грешные ли, задумавшиеся ли, ловят нас и приходят к нам.

— И чего же они хотят у вас найти? — спросила Ольга. — Аппетитных девственниц и замученных кошек?

Брат Петр поморщился:

— Вы же умная женщина! В отличие от вашей юной подруги. — Анечка, вскинувшись, угрожающе посмотрела на именинника. Но тот не обратил на девушку ни малейшего внимания, сосредоточившись на Прилепиной. — Не надо утрировать, Иоланта Николаевна. Вас ведь, кажется, так зовут? Занятное имя. Есть в нем что-то такое, сатанинское… Так вот, уверяю вас: кошки — не более чем ритуал. Шоу, если вам угодно. Но разве у официальной церкви нет собственных, куда более бессмысленных ритуалов? Да взять хотя бы одну только разводку с ежегодным появлением огня благодатного!.. Ладно, я вижу вам эта тема неприятна… Так вот: люди приходят к нам за силой. Потому Сатана — он во власти и силе. И если церковь сильна и властна, значит, за ней стоит Сатана, пускай даже она это не осознает. Но мы не будем поджигать храм, чтобы продемонстрировать свою силу, — слишком мелкая задача. Всё равно что стрелять из пушки по воробьям… Всё, извините, барышни, но время вышло. Моя невеста меня заждалась

— Извините, самый последний вопрос, — заторопилась Ольга.

— Слушаю.

— Как вы считаете: кому в таком случае выгодно перевести стрелки на… на вашу… организацию?

— Наука криминология учит, что во все времена умышленные поджоги совершали, в первую очередь, для того, чтобы сокрыть некое другое преступление.

— Еще и криминологию приплел, — проворчала Анечка. — Много вы в этом понимаете!

Брат Петр неожиданно улыбнулся:

— Представьте, кое-что понимаю. Я ведь в свое время семь лет прослужил в нашем, в питерском ГУВД. В чине капитана на вольные хлеба ушел.

— Где? — изумленно уставились на него подруги.

— В УБЭПе. — захохотал тот, в очередной раз наслаждаясь произведенным эффектом. — Вот где, доложу я вам, истинное сатанинское гнездо! — Брат Петр посмотрел на Ольгу и заговорщицки подмигнул. — Обожаю метаморфозы бытия!..

По сравнению с последними рабочими днями, прошедшими под знаком хаоса и нервотрепки, нынешним утром в оперской было непривычно малолюдно и тихо. Сейчас здесь педантично окучивали свои грядки заступивший на суточное дежурство по отделу Вучетич, по должности обреченная на ежедневное «офис-менеджерство» Северова и Ольга, которую Мешок на сегодня загрузил статистической поденщиной. Вот только «грядки» Виталия были всяко поинтереснее той бумажной тягомотины, которой занимались барышни. Минут десять назад, заканчивая чистовой монтаж документального фильма с рабочим названием «Как мы гуляли на крестинах у Анечки», Вучетич опытным операторским взглядом выцепил кадр, на который он доселе не обращал внимания, изначально списав его на причудливую игру светотени. Но вот теперь в скользящем панорамном пробеге Виталий отчетливо распознал фигурку человека, взбирающегося к церковному куполу по строительным лесам. Заинтересовавшись, он принялся химичить с увеличенной картинкой, добиваясь повышения разрешения кадров с помощью всевозможных компьютерных примочек. Работа то была муторная, но, в принципе, привычная. На прежнем месте службы Вучетичу доводилось и не такие «орешки щелкать».

В «гоблины» Виталий попал в феврале этого года, переводом из УОТМ. Попал не по собственному желанию, а токмо волей пославшего его руководства Управления. Вообще-то изначально оно (руководство) собиралось послать Вучетича на три буквы и на все четыре стороны, но тут вовремя подсуетился бывший шеф Виталия, полковник в отставке Виктор Васильевич Смолов. Именно он приватно упросил Мешка забрать к себе «толкового рукастого хлопца, пострадавшего за идею». По старой дружбе Андрей пошел навстречу и за все эти месяцы еще ни разу не пожалел о таком своем решении. Да что там! Мешку просто дико было осознавать, что такого блестящего технаря-специалиста, офицера с девятью годами чистой выслуги на полном серьезе собирались попереть из органов. И за что? За искреннее желание помочь в безусловно благом деле! Вот уж воистину: «Если вас наказали ни за что — радуйтесь: вы ни в чем не виноваты».

Два года назад весь Питер содрогнулся от информации о беспрецедентном криминальном происшествии: в центре города, прямо на глазах у отца были похищены с целью получения выкупа двое его детей — 11-летняя девочка и ее 6-летний братик. Киднеппинг по-новорусски! А ведь в не столь отдаленные и для старшего поколения преимущественно благословенные времена само словосочетание «похищение ребенка» ассоциировалось всего с двумя эмоциями: безудержным смехом над гайдаевским «Вождем краснокожих» да ночными кошмарами после бабушкиных рассказов «за цыган», которые воруют непослушных детей. Про заморское слово «киднеппинг» тогда знали разве что специалисты юридического профиля, читатели англоязычных детективов в подлиннике да пытливые эрудиты, обожавшие копаться в энциклопедиях и словарях. Причем в справочных изданиях советского периода само толкование этого термина («похищение людей, преимущественно детей, с целью получения выкупа») подавалось с обязательной ремаркой-уточнением «в капиталистических странах». Но вот на страну обрушился пресловутый капитализм, и доселе неведомое слово вошло в наш обиход безо всяких словарей. Наряду с «рэкетом», «киллером» и прочими англицизмами.

На полтора месяца питерцы замерли в томительной тревоге за жизни похищенных детей. Но еще более тревожными эти сорок пять суток оказались для журналистов газеты «Явка с повинной», волею случая оказавшихся в эпицентре этих событий. Проводя журналистское расследование, они сами непосредственно занялись поиском детей, а на долю редактора газеты Андрея Обнорского выпала практически решившая исход всего дела миссия — вести переговоры с циничными преступниками. На каком-то этапе к расследованию журналистов подключилась и служба безопасности питерского олигарха Игоря Ладонина, выступившего через газету с официальным заявлением о готовности выплатить похитителям миллион долларов из собственных средств. Похитители меж тем колебались, тянули время, периодически выдвигая всё новые условия и требуя всё новых гарантий. Несколько звонков удалось запеленговать. И тогда начальник ладонинской СБ, тот самый Смолов, и обратился за помощью к Вучетичу. Который предоставил своему бывшему шефу списки с номерами антенн, ловивших сигналы мобильных телефонов злодеев. То есть внес свой посильный вклад в общее непосильное дело, завершившееся счастливым освобождением детей. Причем безо всякого выкупа.

«Спасиба» журналисты «Явки с повинной» тогда не услышали — ни от правоохранительных органов, ни от родителей спасенных детей. А Вучетича, того и вовсе прихватили за малоинтересное место и дернули на ковровое покрытие в кабинет начальника службы собственной безопасности. От мгновенного увольнения по-плохому Виталия тогда спасли лишь результаты проверки, показавшие, что за «слив секретов Родины» от людей Ладонина тот не получил ни копейки, действуя исключительно из альтруистских побуждений. Вместе с тем Вучетичу недвусмысленно намекнули, что блаженных оборотней в погонах в своих, по всей видимости доселе кристально-чистых, рядах терпеть не намерены, и предложили написать заявление по собственному. Вот тут-то и выручил чувствовавший за собой вину за случившееся Смолов: прознав про созданное в Главке новое подразделение, он упросил Мешка забрать Виталия к себе под крыло. Так Вучетич остался в органах, переквалифицировавшись из оборотня в «гоблины». То был для него лучший из всех возможных вариантов исхода, если бы не одно немаленькое «но»: в УОТМ, с учетом всевозможных надбавок и накруток за секретность, Виталий получал гораздо большее жалованье. А поскольку три года назад они с супругой вписались в авантюру по ипотеке, извечная финансовая проблема одновременно с Вучетичем также переквалифицировалась. В Проблемищу…

— …Натах! Я надысь краем уха слышал, как Анюта про пожар в церкви ребятам рассказывала.

— Ребятам рассказывала, а меня так просто затрахала вчера с этим пожаром! — фыркнула Северова.

— Там что, в реале, умышленный поджог был? — уточнил Виталий, продолжая колдовать над картинкой.

Ольга невольно навострила ушки: про вчерашний визит Анечки в контору она была не в курсе.

— Утверждает, что да. Якобы какие-то сатанисты храм спалили. Так мы с ней часа три по базам шарились, информацию по сектам выуживали.

— Нашли чего-нибудь?

— Да ерунду всякую. Я ей в общей сложности страниц сто текстовок вывела, так она их сгребла в охапку и бегом домой, анализировать. А фигли там анализировать? — Северова пожала плечами. — Вот скажи, Виталь, какие у нас в Питере могут быть сатанисты? Так, клоуны ряженые. Вот на Западе… Ты фильм «Омен» смотрел? Жуть, правда?

— Очень может быть, — невпопад пробормотал Вучетич, полностью поглощенный процессом. — Ну, даже не знаю! — какое-то время спустя прокомментировал он, добившись более-менее отчетливого крупного плана. — На сатаниста этот хрюндель явно не тянет. Скорее, на гастарбайтера.

— Какой хрюндель?

— Да вон, в кадр случайный мужик залез. Это я аккурат перед вашим финальным массовым выходом из церкви снимал.

Прилепина, в отличие от Натальи, кадром заинтересовалась и подошла посмотреть.

— Ой, и правда! Интересно, что он там может делать?

— Думаю, ничего военно-морского. Явно строитель какой-то. Там на южной стороне полным ходом реставрация идет.

— Не идет, а шла. По словам Анечки, после пожара не реставрировать, а заново строить нужно, — с места внесла поправку Северова. — И кстати, в день крестин никакие строительные работы в храме не велись.

— А еще крупнее нельзя сделать? Так, чтобы лицо разглядеть? — спросила Ольга.

— Не уверен, что получится. Но щас попробую.

Северова между тем продолжала сдавать с потрохами коллегу:

— Помимо сатанистов, Анька попросила еще и досье на какого-то бывшего сотрудника БЭП для нее составить. А на кой ляд он ей сдался, так и не призналась.

— Думаешь, это он самый и есть? Выйдя на гражданку, бывший бэх увлекся скало-, вернее, храмолазанием? — улыбнулся Вучетич.

— Думаю, что досье-то я соберу, но, пока Анька не расколется за свой интерес, нипочем не отдам. Логично?

— Архилогично, Натали! Как учит нас штабная культура: контроль за молодыми сотрудниками есть «не форма недоверия, но форма борьбы за выживание»… Всё, Ольга, по картинке лучше уже не сделать. Но, в принципе, вполне опознаваемо получилось. По крайней мере видно, что не славянин.

Прилепина внимательно уставилась в монитор.

— Согласна, совсем не славянин. Таджик?

— Скорее, ближе к молдавскому типажу. Наш брат — гуцул Гугуцэ.

— Привет честной компании! Что, опять над Гришкиным хоум-видео глумитесь?

Это в оперскую сунулся Андрей. По причине счастливого избавления от вербальной экзекуции на Суворовском настроение у него было явно приподнятое.

— Андрей Иванович, идите сюда, посмотрите! — замахала руками Прилепина. — Виталий случайно такое заснял!

— Ну и что же он там такое заснял? — подходя, спросил Мешок.

— Смотрите, вот этот человек зачем-то поднимался по лесам к самому куполу. Если верить газетам, пожар начался именно там. Важный момент: человек, одет в строительную робу. Но, по словам Наташи, в тот день никакие ремонтные работы в храме не велись.

— М-да, любопытно.

— Андрей, лично я особо не обольщался бы, — заметил хорошо известный своим скептицизмом Вучетич. — Допустим, в тот день работы и не велись. Но почему вы не допускаете, что кто-то из работяг мог туда залезть по каким-то своим делам? Может, у него там заначка спрятана? Или еще что.

— «Или еще что», — в задумчивости повторил Мешок, достал мобильник и набрал номер. — Олежек, привет! Категорически тебя приветствую!.. Да… Слушай, это ваши ведут дело по субботнему пожару в церкви?… А кто конкретно?… Еще раз, как фамилия? Я понял, не Воронин, а Хворонин. Прикольная фамилия. Слушай, а экспертиза уже была?… И что?… Какая бумага, селитровая?… Понял, дальше можешь не объяснять. Инициация, соответственно, по мобильнику?… Да нет, пока ничего, просто надо кое-что проверить. Ты мне телефон этого вашего Хворонина, на всякий случай, продиктуй… — Андрей подхватил со стола карандаш. — Да, пишу… Всё, спасибо. Я тебе еще перезвоню. Бывай! — Мешок отключил трубу и с азартом посмотрел на Виталия с Ольгой. — Ну что, братцы мои, похоже, есть контакт!

— В смысле?

— Эксперты установили, что в районе купола была установлена закладка. Там нашли обгоревшие фонарик и мобилу.

— Оп-па! — присвистнул Вучетич. — Ты хочешь сказать, что на самом деле это я удачно зашел?

— Именно так.

— Чудеса! Хотя, в самом деле, на хрена изобретать велосипед? Все гениальное — просто и ясно.

— А вот я — не гений. Поэтому мне ничего не просто и не ясно, — рассердилась Ольга. — Объясните дуре, при чем здесь фонарик?

— Объясняю. В место, в котором должно произойти возгорание, закладывается обыкновенный фонарик с разбитой лампочкой. То бишь с оголенной спиралью накаливания. К фонарику присоединяется «одноразовая» левая мобила с левой же сим-картой. Потом всё это дело заворачивается в селитровую бумагу… Я, когда пацаном был, сам такую делал. Покупал в хозмаге селитру, пропитывал ее раствором газету и поджигал.

— А зачем?

— А просто так, — улыбнулся Виталий. — Горит очень красиво, искорками. Короче, все это дело оставляется в нужном месте и в нужный момент поджигается путем обыкновенного звонка с мобильника на мобильник. Дешево и сердито.

— И в самом деле, — согласилась Ольга. — Дешево.

— К слову, можно сделать и еще проще, — большой охотник до подобных штучек, Вучетич оседлал любимого конька. — На моей практике был случай, когда преступники инсценировали пожар как результат самовозгорания с помощью обыкновенных фосфорных спичек.

— О как? — удивился Мешок. — Ну-ка, ну-ка! Я про такой способ еще не слышал.

— Элементарно, Ватсон! Фосфорные спички опускают в воду. Фосфор при этом, как известно, оседает на дне. Далее получившимся водным раствором пропитывают легковоспламеняющиеся предметы, раскладывают их, к примеру, на крыше. И те, под воздействием солнечных лучей, через некоторое время загораются.

— Гениально!

— Не то слово. Вот только по нашему переменчивому климату с погодкой можно запросто промахнуться.

Глаза Прилепиной блеснули азартом. Словно пресловутым фосфором.

— Мужчины, а что, если нам прямо сейчас взять, да совершить вылазку в Парголово? — озвучила она не лишенную оригинальности идею. — А ну как повезет, и мы прямо там, возле церкви, на этого работягу наткнемся? Вероятность, конечно, невелика, но каких чудес не бывает? Вон, одно такое чудо буквально на глазах случилось.

— А что, Андрюх? Что-то в этом есть? — поддержал Ольгу Вучетич.

— Есть-то оно есть, — признал Мешок. — Вот только очень неохота во все эти церковные разборки влезать.

— Что, сказывается пионерско-атеистическое воспитание?

— В том числе. Я, в отличие от нашей Анечки, всего этого благолепства не понимаю и не принимаю. В этом смысле мне весьма импонирует высказывание голливудской мегазвезды Этнони Хопкинса.

— Это который играл в «Молчании ягнят»?

— Он самый. В одном интервью Хопкинс рассказывал, как однажды попросил священника-иезуита прочесть самую лучшую из всех известных тому коротких молитв.

— И что же?

— В ответ иезуит поведал ему молитву, в которой было всего три слова. А слова такие: «Хер с ним». — Народ в оперской дружно расхохотался. И Андрей, ощутив небывалый прилив благодушия и веселья, сдался и махнул рукой. — Ладно, уговорили, черти. Давайте прокатимся. Тем более что Сергеич как раз во дворе отстаивается.

— Тогда надо будет по дороге за Анютой заехать, — напомнила Ольга.

— А вот это уж дудки! Оставьте в покое кормящую мать. — Мешечко лукаво глянул на Прилепину. — Хватит с нее ночного похода на кладбище.

— А откуда вы?…

— Веник звонил. Жаловался на вас, Ольга Николаевна.

— Это за что же? — удивился Вучетич.

— А за то, что госпожа Прилепина втягивает его супругу в сатанинские оргии. У меня, говорит, одна ведьма в доме и без того есть — теща. И второй ему пока не требуется.

Ольга сделала вид, что услышанное ее не касается, и делано равнодушно промолчала.

— Ладно, хватит тут изображать саму невинность, поехали, — скомандовал Андрей. — Виталя, ты с нами!

— Да я вроде как дежурю сегодня.

— А мы попросим Наталью батьковну пару часиков вместо тебя на телефоне посидеть. Она ведь нам не откажет в такой малости, правда?

Недобро прищурившись, Северова посмотрела на Андрея и, растягивая слова, процедила с вызовом:

— Конечно, Андрей Иванович. Если вы еще не забыли, то персонально ВАМ я даже и не в такой малости никогда не отказывала.

Мешок смутился и нервно забарабанил пальцами по столу.

— Хм… Короче… Всё, жду вас внизу… Виталя, не забудь распечатки кадров. И сделай дополнительный экземпляр для Афанасьева…

Этим вечером Андрею удалось загнать в постель Алиску только в начале двенадцатого. Расшалившаяся, очумелая от трехчасового сидения за компьютерной «бродилкой» (хорошо, что мать не знает!), дочка теперь никак не могла заснуть. В итоге затребовала сказку, и в кои-то веки оставшийся на домашнем хозяйстве Мешечко вынужден был уступить. Порывшись в шкафу, он выудил первую попавшуюся в руки детскую книжку, уселся с ней прямо на полу и включил ночник. Алиска клятвенно пообещала уснуть минимум после третьей сказки, и Андрей, тайком подглядев содержание, запомнил странички с самыми маленькими историями.

«— …Ты когда-нибудь слушал тишину, Ежик?

— Слушал.

— И что?

— А ничего. Тихо.

— А я люблю, когда в тишине что-нибудь шевелится.

— Приведи пример, — попросил Ежик.

— Ну, например, гром, — сказал Медвежонок…»[13]

— …Па, а где мама? — полусонно спросила Алиска.

— Я тебе говорил — у них сегодня корпоратив.

— А корпоратив — это что? Это как у тебя на работе пьянка?

— Больно умная стала, спи давай.

— Па, а ты сам любишь, когда в тишине что-нибудь шевелится?

В глубине квартиры зазвонил телефон.

— Люблю, — подтвердил Андрей, поднимаясь.

— Приведи пример.

— Ну, например, ты.

Он поцеловал дочку в лоб, погасил ночник и в полной темноте, на ощупь направился на звук разрывающегося мобильника. Который отыскался на кухне.

— Слушаю!

— Андрей Иванович! Это Маша Цыганкова из «Явки с повинной». Вот, в очередной раз звоню по поводу интервью. Вы обещали подумать.

— Я помню, что обещал. Я думаю.

— Нам бы хотелось заполучить его в ближайший номер. Мне кажется, что интервью с вами будет очень классно биться с «горячей линией», которую мы на прошлой неделе провели у нас в редакции.

— «Горячая линия» с кем? — насторожился Мешок.

— С начальником ГУВД. Видите ли, ему там как раз задавали вопросы, в том числе, по безопасности свидетелей.

— С кем с кем? Нет уж, Мария, увольте! Вот с кем бы мне не хотелось «биться», так это с начальником ГУВД.

— Но почему?

— Как говорит один мой подчиненный: где хохол прошел, там жиду делать нечего. Тем более что горячее, чем Владислав Юрьевич, я всё равно не зажгу. Потому давайте отложим? Скажем, на пару недель?

— То есть вы мне снова отказываете? — обиженно уточнила Цыганкова.

— Я не отказываю — всего лишь прошу временно взять паузу.

— Понятно. А временно — это всего лишь на сутки меньше, чем постоянно? А я, между прочим, в своем материале о покушении на судью Зимина не стала всуе упоминать имени вашего подразделения. Хотя и могла бы.

— А я, между прочим, дал вам эксклюзивную наколку на убийство сотрудника СКП в Южно-Приморском парке. Хотя мог этого и не делать. Так что здесь мы квиты… Всё, Мария, созвонимся позднее. Только без обид. Лады? Спокойной ночи…

По-прежнему не зажигая света, Андрей нашарил на холодильнике пачку сигарет, встал у распахнутого по причине духоты окна и неожиданно заметил, как к подъезду, мягко крадучись, подруливает шикарная иномарка. Хотя их дом и относился к разряду относительно элитных, однако до сих пор Мешечко не замечал, чтобы кто-то из соседей рассекал по городу на «майбахе». К слову, на весь Питер таких машин едва ли наберется на чертову дюжину.

Машина остановилась. Из нее вылез элегантного вида господин в костюме цвета кофе с молоком и такого же цвета лысиной. Он распахнул заднюю дверцу, забрал из салона роскошный букет, а затем предупредительно помог выбраться его обладательнице. Последняя, скользнув торопливым взглядом по верхним этажам и не разглядев в темноте окна напряженно следящего Мешка, наградила спутника благодарным поцелуем. В свою очередь лысый по-свойски сжал ее в интимно-крепких, отнюдь не дружеских объятиях. Андрей беззвучно выругался, отщелкнул в окно сломанную сигарету и в глубокой задумчивости направился в ванную комнату. Запершись, он включил душ на полную и, присев на краешек ванны, закурил. Сейчас ему было о чем задуматься, поскольку обладательницей роскошного букета и провожатого на «майбахе» была не кто иная, как его собственная супруга…

…Валерия своими ключами осторожно открыла входную дверь, не включая света, тихонько вошла в прихожую. Сбросив туфли, она на цыпочках прокралась в детскую и убедилась, что дочка спит. Теперь предстояло самое трудное: натянув на лицо виноватое выражение, она решительно толкнула дверь спальни и… облегченно выдохнула: в комнате было пусто. Она вернулась в прихожую, прислушалась и только теперь, по шуму воды, сообразила, что благоверный принимает душ. То был оптимальный вариант, и Валерия заторопилась.

Слегка покачиваясь («Кошмар! Это ж надо было умудриться так захмелеть от шампанского!»), она прошла на кухню, раздеваясь на ходу, включила свет и, едва не выпустив из рук вазу («Кошмар! Пьяная в сосиску!»), принялась набирать воду для цветов. В этот момент оставленный Андреем мобильник подал сигнал о принятом текстовом сообщении. В любое другое время Валерия ни за что бы не сунулась в телефон мужа, но сейчас она была изрядно навеселе: голова кружилась и от шампанского, и от воспоминаний о чудесно проведенном вечере. Так что, убедившись, что вода в ванной продолжает литься, Валерия схватила мобильник и, путаясь в кнопках, отыскала опцию «Новое сообщение».

«А ведь это я очень удачно зашла!» — мстительно подумала она, поскольку прилетевший текст оказался, мягко говоря, уликовым.

«Когда вам было нужно, вы, без малейшего стеснения, мною попользовались. Теперь же, когда этого хочу я, вы избегаете встреч. Но учтите! Я девушка решительная и все равно вас достану. Маша».

Валерия торжествующе отложила мобильник. Теперь, когда у нее на руках имелся такой козырь, ей самой незачем было каяться и не в чем оправдываться. Да, возможно она поступила не совсем хорошо, наврав мужу о якобы внезапно нарисовавшемся корпоративе. Однако же, проведя этот вечер с Людвигом Ромуальдовичем, она, в отличие от загадочной Маши, не позволила ему «без малейшего стеснения попользоваться».

«Пока не позволила!» — сама для себя игриво уточнила Валерия, вспоминая как легкая приятная дрожь прошла по ее телу и захватило дух, когда Людвиг на прощание сжал ее в своих, не по возрасту стальных, волнующих объятиях.

А из водопроводного крана, переливаясь через вазу, всё текла и текла вода…

Санкт-Петербург,

18 августа 2009 года,

вторник, 10:26 мск

«Позор на мою седую голову! Дожили! Это ж надо умудриться заплутать на Васильевском аки в трех соснах!» — не переставал ворчать Мешечко. Они с Ольгой несколько раз обошли квартал, ограниченный 15-й и 16-й линиями, а искомого дома № 76/1, в котором проживало семейство Калугиных, отыскать никак не могли. Отчаявшись, Андрей дозвонился до конторы и попросил Северову перепроверить адрес по ЦАБу[14]. После чего ларчик, как обычно, открылся с полтычка: выяснилось, что в пресс-службе ГУВД всего-навсего перепутали цифру с буквой и на самом деле искомый объект проживает в доме №<N>7-б.

— …Дебилы! Двух знаков правильно срисовать не могут! Связисты с общественностью, мать их! — выругался по телефону Андрей. — Что ж за служба такая идиотская: вечно в ней всё течет, но ничего не меняется?! Ладно, Наташ, огромное тебе мерси. Да, вот еще что, забыл сразу попросить: будь ласка, пробей мне контейнера одного «майбаха». — Мешечко продиктовал номер. — Нет, по нарушениям не надо. Кто ж в здравом уме такую тачку тормозить будет? Да… Нет-нет, совсем не горит. Просто когда время будет. Да…

…Через пятнадцать минут они с Прилепиной стояли на грязной, похоже не убиравшейся со времен октябрьской революции 1993 года лестничной площадке, перед вертикалью дверных звонков на косяке обшарпанной двери.

— Чего надо? — недовольно поинтересовался жилец с ярко выраженной кавказской внешностью, после того как Андрей трижды втопил кнопку звонка.

— Здороваться надо… День добрый. Калугина Людмила Петровна дома?

— У нее другой звонок. Вот этот.

Кавказец показал какой именно.

— А вы нас не проводите, раз уж мы все равно вас сдернули?

— Направо, вторая по коридору дверь, — проложил курс жилец, равнодушно запуская гостей.

Ольга и Андрей прошли длинным сумеречным коридором коммунальной квартиры, чудом разминулись со старушкой, которая осторожно, боясь расплескать, несла кастрюлю с чем-то вкусно пахнущим, добрались до нужной двери, постучались и, не дожидаясь ответа, толкнулись внутрь…

…Судя по напряженным, сосредоточенным лицам старшей и младшей Калугиных, к их визиту готовились. И готовились тщательно.

— Добрый день! Извините, мы тут у вас немножечко заплутали, а потому припозднились. Старший оперуполномоченный по особо важным делам Мешечко Андрей Иванович. Это я вам вчера звонил. А это — моя коллега, Ольга Николаевна.

— Здравствуйте. Я — Людмила Петровна. А это моя дочь Элла. Присаживайтесь. Может быть, чаю?

— Нет-нет, спасибо. У нас мало времени, поэтому давайте сразу к делу. Нам поручено разработать меры вашей безопасности в соответствии с вашей просьбой, озвученной на «горячей линии» с начальником ГУВД.

Калугина-старшая беспомощно посмотрела на дочь. И та, собравшись с мыслями, взяла бразды разговора в свои руки:

— Видите ли, Андрей… э-э-э-э.

— Иванович.

— Видите ли, Андрей Иванович. Моя мама — человек уже не очень молодой, но при этом очень эмоциональный. По жизни ей присущи как разного рода фобии, так и ничем не обоснованные порывы. Наглядный пример — эта история. Получив письмо от нашего соседа, от Маркелова, мама разволновалась и испугалась. Но если вы знакомы с нашими обстоятельствами, должны понимать, что это была вполне естественная реакция. Ну, вы меня понимаете? — Элла взяла паузу, но, так и не дождавшись подтверждения понимания, продолжила: — Я для мамы по-прежнему та самая, маленькая девочка, жертва насилия. И если я сумела найти в себе силы перебороть, пережить эти жуткие воспоминания, то вот мама до сих пор носит их в себе. Звонок в газету был для нее лишь выплеском эмоций. Но теперь, успокоившись и призвав на помощь разум, мы понимаем, что никакой реальной угрозы не существует.

Мешок заинтересованно глянул на Эллу:

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните?

Та чуть поморщилась и, вздохнув, принялась «разжевывать»:

— Согласитесь, человек, который освобождается условно-досрочно, и без того находится под контролем милиции? Случись что с нами, он будет первым подозреваемым. Осознавая это, Маркелов, конечно же, не станет делать нам ничего дурного. Напротив, проживая здесь, он вынужден будет пылинки с нас сдувать. Логично?

— Весьма. Вы, Элла, часом не на юридическом учитесь?

— Нет. Я на третьем курсе «тряпочки»[15]. А что?

— Просто у вас весьма специфическое мышление. Более свойственное юристам, нежели дизайнерам, — объяснил Андрей. — Итак, вы хотите сказать, что вызов, грубо говоря, был ложным?

— Не думаю, что здесь уместно слово «ложь». Правильнее сказать «заблуждение»… В общем, мне кажется, что никаких особых мер безопасности в отношении нашей семьи изобретать не нужно. Достаточно визитной карточки с номером телефона, по которому мы могли бы позвонить в случае чрезвычайной ситуации.

— Ну, визитка — это вообще не вопрос. — Мешечко порылся в карманах и протянул девушку карточку. — Держите. Вот только для того, чтобы отчитаться перед своим руководством, мы обязаны оформить официальный отказ. И это должна сделать Людмила Петровна, собственноручно.

Калугина-старшая с немым вопросом обратилась к дочери, и та тихонько кивнула ей в ответ.

— Хорошо, я согласна. — Порывшись в комоде, она достала тетрадку, ручку и села за обеденный стол. — Как писать? На чье имя?

— На имя начальника ГУВД. Вы же непосредственно к нему обращались за помощью? А писать можно в произвольной форме.

Пока потерпевшая, не желающая считать себя таковой, сочиняла текст, доселе молчавшая Прилепина невзначай поинтересовалась у Эллы:

— А вы не разрешите взглянуть на письмо вашего соседа? Маркелова?

— К сожалению, мы его в тот же день порвали и выбросили, — виновато развела руками Элла.

— Тогда, быть может, вы по памяти перескажете нам текст? Хотя бы приблизительно?

— Да там ничего такого особенного и не было. Дескать: «не ждали?», «скоро вернусь», «вы сломали мне жизнь». И прочее подобное бла-бла.

— Он еще требовал приготовить какие-то деньги, — напомнила вдруг Людмила Петровна, но, поймав на себе испепеляющий взгляд дочери, резко умолкла и снова склонилась над листком.

— Какие деньги? — насторожился Мешок.

— Да у Маркелова на деньгах всегда особый пунктик был. Он почему-то искренне считал, что весь мир ему должен.

Ответ Эллочки прозвучал не слишком убедительно, однако Андрей предпочел не акцентировать внимания. Напротив, кивнул понимающе:

— Что ж, это весьма распространенное явление. Признаться, порой мне и самому такие мысли приходят в голову. Ну как, Людмила Петровна, готово?

— Вот. Возьмите.

Мешечко пробежал глазами текст, удовлетворенно кивнул и убрал листок в папку.

— Прекрасно изложено. Кратко и по существу. — Он поднялся и вернул стул на прежнее место. — Ну что ж, в таком разе извините за беспокойство. И разрешите откланяться.

— Это вы извините нас. За беспокойство, — встала следом за ним и Калугина-младшая.

— Но визиточку мою, Элла, все ж таки не потеряйте. Мало ли что.

— Конечно-конечно, — закивала в ответ та и впервые за время их беседы улыбнулась. Причем очень даже очаровательно улыбнулась. Улыбкой обоятельнейшей акулы. — Обещаю, я буду носить ее под самым сердцем.

— Под сердцем детей носят, а не визитки, — направляясь к двери, тихо пробурчала Ольга.

— Что-что? — не расслышала девушка.

— Я говорю: всего хорошего…

— …Ну, и как тебе показалась Элла? — поинтересовался Андрей, когда выйдя из подъезда, они с Ольгой направились к его машине.

— Отвратительно! Классическая Эллочка-людоедочка!

— Не скажи. У той совсем не было мозгов, а у нашей с головой всё в порядке. Даже чересчур.

— Ага, с головой не без идей, с пятым номером грудей, — хмыкнула Прилепина. — Не очень-то она похожа на жертву насилия. Надеюсь, ты не поверил доводам этой странной семейки?

— Ни единого раза. Что-то эти бабы, что старая, что малая, крутят.

— Так мы займемся этой темой?

— Безусловно. Или ты действительно думаешь, что я могу пойти с этой филькиной грамотой к начальнику ГУВД и сказать: простите, Владислав Юрьевич, ваше указание не выполнено, поскольку нас там больше не хочут?

— В таком случае подожди немного в машине. Я хочу переговорить вон с той старушкой. — Ольга взглядом показала на одиноко сидящую на детской площадке бабку.

— А кто это?

— Не узнаешь? Мы натолкнулись на нее в коридоре, с кастрюлей в руках.

— Соседка по коммуналке? Идеальный источник! Молодец, Ольга! Давай, действуй.

Прилепина направилась завязывать знакомство с «идеальным источником», а Мешок сел в машину, достал мобильник и вот уже третий раз в течение часа позвонил в контору:

— Наташа? Не пугайся, это обратно я… Ага, соскучился. Слушай, ты сейчас чем занята?… Отложи, это подождет. Срочно найди Сергеича, пусть он отвезет тебя в архив горсуда… Да, прямо сейчас. Найди там дело четырехлетней давности в отношении некоего Маркелова, осужденного к семи годам за изнасилование несовершеннолетней… Нет, копии обвинительного заключения мне недостаточно, поэтому возьми всё дело… Да… Что? Какой «майбах»?… Ах, да, конечно просил. Сейчас, секундочку. — Андрей порылся в бардачке и достал блокнотик. — Готов, записываю… Как-как? Еще раз имя?… Людвиг Ромуальдович? Ни хрена себе имечко!.. Президент какой корпорации?… Ох ни хрена ж себе!! Однако!.. Всё, спасибо. Жду тебя с архивным делом… Ага, пристально жду…

Мешечко отключил трубку и с мрачным видом уставился на запись в блокнотике…

донеслось из комнаты грохочущее. Женя открыл окно, закурил и принялся наблюдать за рыжим облезлым дворовым котом, который сейчас направлялся к его машине. С явным намерением пометить вновь прибывшее в его, рыжего, территорию колесо. Крутов невольно позавидовал этой подзаборной, но зато абсолютно свободной скотинке. Ему сейчас тоже нестерпимо хотелось наплевать на всё, задрать хвост на эту чертову жизнь со всеми ее проблемами, с ее бесконечным All That Jazz… Задрать и…

В общем, было сейчас Жене «и кюхельбекерно, и тошно». Он стоял у открытого окна и курил одну за другой, оттягивая время укола. Он знал: чем позднее это случится, тем большее время Димка потом проспит. И, соответственно, тем позже к нему снова вернется боль…