Перевод с немецкого М. А. Райт-Кангун

Вместе с рядом знаменитых русских путешественников я приехал в Париж для участия в работе Географического Конгресса, который состоялся с 1 по 11 августа 1875 года ^{1}. Здесь я познакомился лично с блестящими исследователями Африки — Нахтигалем ^{2}, Рольфсом ^{3} и Швейнфуртом ^{4}. Лелеемые мною планы путешествия приобрели теперь более определенные очертания. Обмен мыслями с заслуженными исследователями направил мое внимание на страну Дарфур ^{5} в Восточном Судане, которая тогда стояла в центре географических интересов. Я избрал эту покрытую дымкой опасной таинственности область целью своей будущей исследовательской деятельности.

В начале октября 1875 года я сел в Триесте на пароход, отправлявшийся в Александрию, и через пять дней высадился на египетском берегу. Привет тебе, созданная Нилом страна чудес, родина древнейшей культуры и науки!

«Дней через пять мы к водам светлоструйным потока Египта

Прибыли…»

Эти стихи четырнадцатой песни «Одиссеи» Гомера невольно встали в моей памяти теперь, перед началом моей собственной одиссеи.

Находясь в Хартуме в августе 1876 года, я получил приглашение принять участие в поездке по реке Собат, притоку Белого Нила, на пароходе «Ссафия», который должен был отвезти на станцию Нассер запасы провианта и получить сведения о новых местах вывоза слоновой кости. Чем меньше я был подготовлен к этому предложению, тем с большим удовольствием я его принял. Самый живой интерес возбудила во мне перспектива подняться на сотни километров по Белому Нилу и по Собату, с которым европейцы впервые познакомились лишь около двадцати лет назад ^{6}

Двадцать пятого августа, на шестой день пути, я увидел на правом берегу первую деревню негров, которая отличалась особым видом построек. В противоположность до сих пор виденным тукулям, форма крыш на хижинах здесь была не коническая, и крыша не поднималась непосредственно от земли; она имела скорее вид высокого купола. Это была, как я узнал, деревня шиллуков. Я мог даже рассмотреть группу негров, собравшихся под большим деревом, которые, прислонив свои копья к стволу дерева, внимательно наблюдали за нашим пароходом.

Теперь мы покинули область арабоязычных народностей и вступили в страну негров ^{7} На западном берегу живут шиллуки, на противоположном берегу реки обитают динка. На западе видны были еще лесные заросли, из-за которых то здесь, то там выгладывали тукули шиллукских деревень. На востоке взор не находил ничего, кроме бесконечной равнины, поросшей травой степи; только изредка можно было увидеть отдельные кусты у самого берега. Из этой поросшей свежей травой равнины то здесь, то там поднимались длинные шеи с повернутыми в нашу сторону маленькими головками: то было стадо, примерно в двадцать пять голов, жирафов, впервые увиденных мною здесь на воле. Животные отнеслись совершенно спокойно к проплывавшему мимо них пароходу, и я мог разглядеть их в бинокль во всех деталях. В особенности обратил на себя мое внимание выделявшийся своими размерами жираф с более темной, чем у других, окраской шкуры, — вероятно, старый самец. Не успел я вдоволь налюбоваться грациозными животными, как появилось стадо страусов; однако они держались слишком далеко от берега, чтобы я мог их разглядеть подробно.

В полдень мы увидели на горизонте Фашоду. На флагштоке развевалось знамя с полумесяцем. Мы вскоре приблизились к этому пункту, получившему большое значение в управлении страной после присоединения ее к Египту. Из старой резиденции царей шиллуков, названной поднимавшимися по Бахр-эль-Абиаду нубийцами-донколанцами ^{8} «Денаб» (хвост), после 1867 года вырос египетский город, местопребывание правительственного представителя, и форт, охраняющий южную границу. Шиллукская деревня Фашода лежала на расстоянии около двух километров к северу от берега; ее многочисленные тукули были раскинуты на значительном пространстве. Пока шла погрузка дров, я наблюдал за шиллуками, занятыми рыболовством. Они быстро плыли, как рыбы, по реке на маленьких плотах, напоминавших гондолы своими поднятыми кверху заостренными носами. Эти плоты сооружаются из круглых стволов амгабового дерева — Aedemone mirabilis Kotschy, узкие концы которых загнуты и соединены вместе в поднимающуюся кверху связку, образующую нос. Они так легки, что один человек без труда может нести на голове плот, поднимающий трех человек. Однако пористая древесина быстро всасывает воду, поэтому плоты часто нуждаются в просушке. Для этого негры вытаскивают их на берег и водружают на камыш. На плотах, за которыми я наблюдал, находилось по одному шиллуку. Рыболов стоял на коленях, опираясь сиденьем на пятки, и направлял плот коротким веслом. Около него находилось копье для рыбы, состоявшее из железного острия со многими зубцами, насаженного на длинное деревянное древко; последнее было удлинено пятиметровым тростниковым стволом, который плыл за плотом. Спускаясь по течению, шиллук мечет копье в стаи рыб, огромными массами водящихся как в Собате, так и в Бахр-эль-Абиаде; тысячи водяных птиц находят себе здесь пропитание.

По вполне понятным причинам негры опасались приближаться к нам и держались у противоположного берега. Один из находившихся на нашем пароходе солдат, сам шиллук, по моей просьбе, обратился к неграм с предложением подплыть к нам, но, несмотря на наши зазывания, они не соглашались на это. Наконец, когда им объяснили, что они получат хлеб, один из шиллуков преодолел страх и подплыл к пароходу. Я дал ему хлеба и дурры ^{9} и предложил ему принести на станцию Собат копья, дротики и другие предметы производства шиллуков, за что обещал вознаграждение. За пару рыб, которые, нанизанные на шнурок, лежали у него на плоту, он получил еще дурры от судовой команды. Видимо, успокоенный и удовлетворенный, он отплыл восвояси. Невольно я подумал о том, как легко было бы сделать этих детей природы благожелательными к нам и с их помощью проникнуть в глубь материка, до сих пор остающегося неисследованным. Для этого только надо отказаться от той хищнической и разбойничьей системы, которая позорит продвижение в страны истоков Нила арабской культуры под египетским флагом. Мой долголетний опыт в течение последующих путешествий превратил это мнение в несомненную уверенность и укрепил меня в ней. Именно то, что я так последовательно придерживался моего отношения к туземцам, способствовало моему проникновению в неприступные до того страны, которые открылись мне, исследователю-одиночке, путешествовавшему в сопровождении лишь нескольких слуг-подростков; однако население этих стран, несомненно, оказало бы сопротивление всем попыткам вторжения путем насилия. Время и терпение, и надо сказать, очень большое терпение, были моими главными помощниками, которым я обязан своими успехами.

После заката солнца погрузка дров на пароход закончилась, и мы снова поплыли вверх по реке. Высокие берега были покрыты лесом. Однако, когда я наутро вышел на палубу, я не увидел больше деревьев, — направо и налево простиралась травяная равнина. Единственное, что разнообразило степь и вызывало мое живое внимание в течение последующих дней, были довольно часто попадавшиеся, расположенные друг от друга на расстоянии около получаса ходьбы деревни негров, состоявшие из двадцати-тридцати тукулей. Последние частью стояли на самом берегу, а частью были поодиночке разбросаны между дурровых полей, на расстоянии сотни шагов один от другого.

Как мне сказали люди на пароходе, знающие эту местность, это были деревни племени нуэр. Часть их жила здесь оседло, другие приходили сюда из глубины страны на время, чтобы посеять и снять урожай дурры; после этого они опять уходили. На многих хижинах крыши, имевшие колоколообразную, несколько уплощенную с раздутыми боками форму, были украшены страусовым яйцом или винной бутылкой на верхушке. Мужчины были совершенно нагими, на женщинах были надеты передники. Шерстистые волосы были или покрыты своеобразной корой, или выкрашены в красновато-рыжий цвет. Тело было покрыто серой золой. Над дурровыми полями возвышались помосты, на которых дети мастерски играли роль огородных пугал, отгоняя громким криком и живыми жестами бесчисленные стаи дроздов.

Около трех часов ночи мы пристали к селению шейха Амоля из племени фаланг. Утром я передал ему через переводчика мое желание приобрести утварь и оружие. Деревня состояла примерно из двухсот тукулей, разделявшихся дурровыми полями. Негры этой деревни, принадлежавшие к племени фаланг, стояли группами и с удивлением рассматривали пароход, в особенности его двигающиеся колеса. Шейх Амоль сопровождал нас при нашем осмотре деревни. Как ни просты сами по себе были хижины негров, но и здесь во внешнем виде сказывалось различие между зажиточными и бедными их обладателями. Хижины более богатых выделялись большими размерами, тщательностью отделки, поддерживающейся в порядке крышей и густо заплетенной изгородью. Как ни ограничены были потребности обитателей этой деревни, как ни мало могло быть их состояние, но и здесь были бедные, которым в борьбе за существование приходилось тянуть более тяжелую лямку, чем их богатым собратьям. Мерещившегося утопистам равенства мнимых «детей природы», этого нереального идеала гуманистов-мечтателей, у негров не оказалось; во всяком случае среди живущих по берегам реки Собат его не было.

Восточнее зерибы Нассер, конечной цели нашего пути, по ту сторону реки на островке находилась деревушка, обитаемая, как мне сказали, племенем ниуак. Я захотел ее посетить, чтобы увидеть негров у себя дома. Меня не хотели отпустить одного, и несколько человек — капитан и офицер с солдатами — вызвались меня проводить. Я подумал, что такая свита затруднила бы каждый мой шаг, который бы я предпринял, и помешала бы мне без помех понаблюдать за неграми ниуак на свободе. Поэтому я решительно отклонил это предложение и согласился лишь на то, чтобы два солдата, говорившие на языке туземцев, пошли вперед и предупредили их о моем посещении. Я отправился на остров на лодке в сопровождении Адьяка, вождя деревни ниуак, расположенной за два километра отсюда. Под камышовым навесом рекубы меня ожидало почти все мужское население деревни, находившейся на северо-западной оконечности острова. Шейх деревни сидел на разостланной на земле бычьей шкуре. Я занял место рядом с ним. Вокруг нас сомкнулась стена плотно придвинувшихся ко мне негров, которые, видимо, очень удивленно, но дружелюбно, рассматривали меня. Мое внимание также было в высшей степени возбуждено окружавшими нас нагими фигурами. Первый раз в жизни я сидел среди людей, так значительно отличавшихся от всех тех, с которыми мне до сих пор приходилось соприкасаться. Мне, как новичку, они казались почти существами особого рода. Мимо них прошли все фазы многих тысячелетий культуры человечества, не задев их; эти негры были для меня представителями доисторического времени, детства человеческого общества, ставшего на Востоке уже старчески дряхлым.

По арабскому обычаю я коснулся кончиками пальцев внутренней стороны протянутой мне шейхом руки и жестами показал окружающим мое дружелюбие и благорасположение; на это черное общество ответило выражениями живой радости — громким смехом. Прежде прятавшиеся за хижинами женщины и дети скоро тоже набрались мужества и отважились удовлетворить свое непреодолимое любопытство. Мужчины и женщины имели много украшений; если судить по их обилию, то мужчины были большими щеголями. Наиболее излюбленными были, видимо, стеклянные бусы, которые, нанизанные на волосы из жирафовых хвостов, в виде ожерелий и браслетов украшали шею и руки. Бусы были большей частью мелкие, белого, зеленого, красного и голубого цвета. Место подвесков, которыми у нас украшают женские серебряные браслеты, например, в виде редких монет, у ниуак занимали осколки фарфоровой или фаянсовой посуды, которую, вероятно, завозили сюда торговые барки хартумских торговцев слоновой костью. Я увидел несколько железных обручей на руках и на ногах; почти все негры носили по два, три и даже четыре массивных браслета из слоновой кости на предплечьях, — признак того, что слоны были здесь в изобилии. Волосы свои ниуак убирали разными способами: одни были коротко острижены и завиты, другие имели длинные волосы, покрытые коркой из куриного помета, смешанного с золой, отчего волосы приняли красновато-рыжий оттенок. У одного юноши я увидел остроконечно поднятый вверх хохол, благодаря чему он напоминал нашего клоуна. Некоторые мужчины имели горизонтальные рубцы на груди и животе. У женщин в проткнутых верхних и нижних губах торчали кусочки тростника, которые во время речи приходили в движение. Каждый мужчина был вооружен двумя, тремя и даже четырьмя копьями, которые он не выпускал из рук. К этому присоединялись у некоторых дубинки из похожего на эбеновое дерева, очень твердого и тяжелого.

Главным занятием живущих в этой деревне негров было рыболовство. Рыба составляет основу их питания, хотя они и возделывают дурру; посев и сбор урожая дурры лежит главным образом на женщинах. Из утвари мое внимание привлекли большие деревянные ступки с длинными тяжелыми пестами; в них раздробляли зерно дурры. Посуда состояла из глиняных горшков в форме полушарий, сосудов из высушенных тыкв, а также из черепашьих щитов. Молодые и старые, женщины и мужчины — все курили табак в трубках с большими глиняными головками и чубуками из тростника. Приготовление мериссы — одно из важнейших дел хозяйки, на нее идет большая часть собранной дурры.

Когда я оставил деревню, мы с ниуак были уже добрыми друзьями, и вождь Денг обещал нанести мне ответный визит. Вечером я увидел пять лодок на реке, это были мои ниуак. Они пристали рядом с пароходом, разостлали на земле бычьи шкуры и присели на них. Они приветствовали меня своеобразным пением в полный голос, сопровождаемым аккомпанементом на ручном барабане. Я пригласил их на пароход. Они пошли мне навстречу склонившись, присели, вытянув руки, и посмотрели на меня: это был их селям. Затем каждый положил мне к ногам подарок: шкуры жирафа, буйвола, антилопы, копья. Зажиточный ниуак привел козу, а вождь — даже белую корову, которая уже давно привлекла мое внимание, когда она плыла, привязанная к лодке.

По рассказам ниуак, река Собат образуется из четырех притоков: Аддура, Никуар, Гело и Абуал. Берега этих рек заселены племенем ниуак. Управитель станции добавил, что за племенем ниуак следует на юго-восток племя бондьяк, на реке этого же названия, которое говорит на языке ниуак. Далее на юг живут джиббе на одноименной реке. Эти последние имеют особый язык и являются как будто одним из больших народов области Собата. Еще дальше живут кункунг, также с особым языком. Племя никуар на реке того же названия — богатые скотоводы. Их соседи чаи, как говорят, пользуются отравленными стрелами. Эти сведения, хотя и не могущие быть приняты безусловно на веру, при отсутствии основательных данных об истоках и притоках Собата и населении их берегов, имеют и до сих пор значительную ценность.

Когда я завербовал между неграми вождя Денга трех человек, которые должны были сопровождать меня в качестве переводчиков в поездке вверх по реке (неожиданно быстро закончившейся), эти люди громко закричали своим сородичам в деревне и делали различные знаки, объясняя им что-то. После этого с острова приплыли в лодке две женщины, высадились и ожидали мужчин, которые сошли с борта парохода на берег. Там мужчины стали со сложенными руками перед женщинами и, видимо взволнованные, ожидали последовавшего заклинания, произнесенного женщинами полушепотом. Произнося заклятия, женщины проводили руками и тонкими палками по головам и спинам мужчин. После этого мужчины, успокоенные, возвратились на пароход и объявили себя готовыми к отъезду. Вследствие незнания языка ниуак, я не мог получить верного и точного объяснения наблюденной мною сцены.

Тринадцатого сентября 1876 г. я вернулся в Хартум. Здесь я должен был выработать план более длительного путешествия. Намерение, которое привело меня в Судан, — обследовать Дарфур — не могло быть выполнено, так как я все еще не имел разрешения от египетского правительства.

Кроме того, условия путешествия по Дарфуру в то время были очень неблагоприятны. В стране начался голод, и царила сильная дороговизна. За ардеб дурры, который в Хартуме стоил талер Марии Терезии ^{10}, в стране Дарфур надо было заплатить 30 талеров.

С тех пор как я прибыл в Судан, где приступил к собиранию этнографического материала и получил возможность, выезжая на места, более основательно изучить отдельные негритянские племена, у меня с каждым днем увеличивалось желание предпринять более длительное путешествие в языческие негритянские страны.

Вряд ли я использовал бы сейчас разрешение на поездку в Дарфур, так как, по моему мнению, прошлогодняя экспедиция египетского генерального штаба с участием американцев достаточно обследовала эту страну. Я познакомился с некоторыми членами экспедиции, и в мои руки попали карты этой местности, а также большое количество астрономических ориентиров. Я считал, что основная работа в Дарфуре закончена и что можно провести лишь еще специальные детальные исследования.

Условия моего путешествия не могли бы быть такими же благоприятными, как у этой экспедиции, которая дала возможность участникам расширить исследования расположенных к югу от Дарфура медных рудников до эн-Нахаса и до границы Вадаи. К тому же все знавшие Дарфур рисовали мне эту страну, как малоинтересную и бесплодную. Мне приходилось также учитывать фанатизм магометанского населения и его ненависть к христианам. Все это в конце концов заставило меня отказаться от путешествия в Дарфур.

Поэтому я решил отправиться в Ладо у верховьев Бахр-эль-Джебеля — главный центр Экваториальной провинции, несмотря на то, что перспективы больших путешествий по провинциям, находящимся под управлением Гордон-паши ^{11}, были неблагоприятные. [1] С этим письмом в кармане я мог, наконец, спокойно предпринять приготовления к отъезду. Кроме различного инвентаря, я обзавелся тремя ослами для верховой езды. Окончательными сборами мы с Коппом занялись уже на борту парохода «Измаилия», который должен был везти нас в Ладо.

Двадцать второго октября в 12 часов дня «Измаилия», наконец, покинул Хартум. Мы плыли вдоль берега Голубого Нила, чтобы, обогнув Рас-эль-Хартум, направиться к Белому Нилу.

В Каве пароход оставался два дня, чтобы погрузить дрова из сандаловых деревьев. 29 октября вечером мы достигли Фашоды, где нас неожиданно настигла сильная гроза.

Тридцатого октября, на рассвете, мы прибыли в зерибу Собат. Вероятно, вследствие усилившегося движения пароходов за последнее время, мы не нашли на станции заготовленных дров. Нам пришлось поэтому несколько задержаться. С мудиром и начальником станции Зюруром-эфенди, с которыми я раньше был знаком, я обменялся некоторыми подарками, в результате чего обогатил мою этнографическую коллекцию.

Первого ноября в полдень мы отправились в дальнейший путь на юг. Справа и слева простирались необозримые равнины. Река была окаймлена густыми зарослями травы «омм-суф» (Vossia procera). Позднее с левой стороны вдали показались заросли невысоких кустарников акации, вероятно Acacia verugera. На другом берегу, далеко в степях, покрытых травой, — многочисленные деревни шиллуков, около которых возвышалась группа пальм дум ^{12}. Мы вступили в область папирусов ^{13}.

Вечером и ночью приходилось часто пробиваться сквозь небольшие травяные массивы в местах, где река замыкалась. По этой, ничем не нарушаемой, однообразной, почти пугающей камышовой пустыне, между высокими колышащимися стенами из травы, тростника и папируса плыли мы в течение двух дней по крутым извилинам реки на юг.

Ночью 4 ноября мы прибыли в Габе Шамбиль.

В субботу мы покинули Габе Шамбиль и двинулись по направлению к Бахр-эль-Джебелю дальше на юг. Река здесь делает много поворотов. Негров было видно очень мало. Отдельные, очень бедные хижины, окруженные большими кучами золы, представляли печальную картину, которая, однако, полностью гармонировала с пустынным болотистым краем. Здесь я увидел характерную птицу болотистой страны Белого Нила, диковинную «абу меркуб», как ее называют арабы («башмачный клюв» или «китовая голова»), Balaeniceps rex, по нашей орнитологии. Неподвижно сидела она, подняв большую голову с своеобразным клювом на расстоянии нескольких сот шагов от парохода.

В воскресенье утром мы прибыли в Бор. Раньше Бор находился во владении купца Аккада.

Теперь он занят египетскими солдатами и яв ляется резиденцией правителя округа (мудира), который в это время отсутствовал. В сопровождении капитана корабля я посетил зерибу, расположенную и устроенную подобно другим правительственным станциям.

Рядами стоят тукули, соломенные хижины, некоторые из них соединены тростниковой изгородью. Между заборами расположены улицы, пересекающиеся под прямым углом. Все это обнесено высокой и крепкой оградой из столбов и кустов терновника (которая дала этим селениям их название «зериба»), защищающей от враждебных племен и ночных хищников.

Несмотря на лихорадку и большую слабость в ногах, я осмотрел станцию и затем вернулся назад в помещение мудира. Это было маленькое приятное здание, со свежевыбелен-ными глиняными стенами и правильными оконными отверстиями, что здесь в стране довольно редкое явление. Окна были даже, наподобие домов в Хартуме, обрамлены окрашенным в красный цвет орнаментом. Маленькие занавески усиливали впечатление уюта. Сад из банановых зарослей бросал тень на здание. В аллеях сада была приятная прохлада. Там были посажены американский маис, кайенский перец, по-арабски «шитет» — capsicum conicum, маленькие лимонные и апельсиновые деревья, фасоль и другие растения.

Вдруг был дан сигнал тревоги, и все, кто имел оружие, побежали к зерибе. Толпа вооруженных со знаменами, на которых были изображения полумесяца, бежала навстречу невидимому врагу. Я взошел на одну из террас, построенных на каждом углу забора и служащих для наблюдения, но не увидел ничего угрожающего. Чтобы навести на туземцев страх и избежать атаки, была заряжена пушка и дан выстрел холостым зарядом. Грохот выстрела вызвал у негров, незнакомых с этим звуком, сильный испуг.

Я сошел со своего поста и медленно пошел назад к пароходу. Причина тревоги оказалась довольно незначительной. Усмиренные много лет тому назад негры бор, жившие вокруг станции, с некоторого времени были враждебно настроены, и в этот день, возмущенные каким-то насилием со стороны солдат, собирались угнать несколько голов скота из принадлежащего зерибе загона. Этим и объяснялся шум. Вскоре отряд вернулся. Чтобы оградить себя ночью от каких-либо случайностей, мы поставили на пароходе караул из четырех человек. Для проверки, насколько они добросовестно выполняют свои обязанности, и чтобы заставить их бодрствовать, караульным было предложено (как это принято во всех провинциальных станциях в ночное время) громко произносить свой номер. На расстоянии двух шагов от моей каюты стоял караульный номер четыре. Он регулярно протяжно повторял свой номер «А — арба» и не давал мне заснуть.

Векиль — заместитель муцира — хотел воспользоваться нашим пароходом, чтобы наказать туземцев, и открыть против них военные действия. Рано утром пятьдесят солдат вступили на борт корабля. Мы плыли в течение получаса вниз по реке мимо лесистых берегов, покрытых Hyphaena thebaica, и пристали к правому берегу. Солдаты немедленно исчезли в высокой траве. Несколько минут спустя раздались один за другим выстрелы. Это люди с борта стреляли в траву, они думали, что там находятся негры. Я лично никого не видел. Примерно через 20 минут после стрельбы отрад вернулся с добычей. Нападению подверглась близлежащая деревня. Из мужчин большинство убежало, некоторые были убиты. По крайней мере солдаты хвастались, что они заставили некоторых растянуться в траве. Женщин и детей из деревни привели на пароход. Пленные мужчины должны были доставить сорок больших корзин с зерном. Я, со своей стороны, воспользовался случаем, чтобы приобрести всякие мелкие предметы для своей коллекции.

Деревни негров бор состоят из хижин, расположенных в более или менее определенном порядке или разбросанно. Эти хижины представляют собою круглые низкие строения с земляными и глиняными стенами, покрытые соломенной крышей конической формы. Многие хижины имеют небольшую открытую спереди пристройку, рекубу, которая так же, как и входная дверь высотой в два фута, закрывается циновками.

«Измаилия», после того как все было погружено и на борт были приняты пленные негры, поплыл назад по направлению к станции Бор.

Солдаты с зерном и туземцы были здесь высажены на берег, а мы продолжали наше путешествие в Ладо. В течение дня мы проплывали мимо многих прибрежных негритянских селений. Они казались вымершими. Очевидно, при нашем появлении туземцы из страха прятались. Только после того, как пароход проплывал мимо, из-за хижин показывались отдельные фигуры.

Вечером я увидел табун лошадей, купающихся в Ниле. Из-за многочисленных мелей нам пришлось ночью бросить якорь. На следующий день поездка была также затруднена. Мы часто наталкивались на мели и потеряли много времени. Несмотря на это, мы все же уже 7 ноября вечером, после 17-дневного путешествия, прибыли в Ладо. В тот же вечер я смог передать предписание Гордон-паши врачу управления д-ру Эмин-эфенди ^{14}.

Доктор Эмин-эфенди оказался очень образованным человеком. Я узнал от него, что он учился в Берлине. Кроме французского языка, на котором мы тогда разговаривали, он знал многие восточные языки. Он только недавно вернулся из поездки в Буганду ^{15}, к ее правителю Мтезе, которого посетил с дипломатической миссией по поручению губернатора. По распоряжению Гордона, эфенди должен был ехать на пароходе «Измаилия» в Хартум. Поэтому я мог пробыть с ним только несколько дней.

На нашем пароходе прибыло в Ладо много писарей и правительственных чиновников. Чтобы расселить всех этих людей, не хватало хижин. Однако, поскольку многие покидали Ладо, чтобы вернуться в Хартум, квартиры должны были освободиться. Пока же вновь прибывшим предложено было остаться на пароходе.

Меня и моих людей постигла та же участь. Эмин-эфенди был настолько любезен, что предложил мне занять его усадьбу, как я называю обнесенную забором группу хижин — туку-лей, которая обычно служит жильем для одной семьи. Пока помещение приводилось в порядок, я оставался на борту парохода. Почти ежедневно по вечерам собирались грозовые тучи, и это часто заканчивалось дождем. Для меня лично дождь пошел очень не вовремя — когда я оставил свои вещи на палубе парохода, с тем чтобы на следующий день перенести их в приготовленную для меня хижину; ночью началась такая непогода, какой я никогда в своей жизни не видел. Дождь потоком лил всю ночь напролет до утра. Потолок в салон-каюте стал протекать, и я не мог найти сухого места, чтобы лечь спать.

Тринадцатого ноября я, наконец, переехал в предназначенный мне тукль. Мой в значительной степени промокший багаж был перенесен в новое жилище толпой негров бари. Как только я сошел с парохода на берег и устроился в хижине, мое состояние улучшилось, я обрел равновесие; так как я намерен был ехать дальше с караваном в Макарака, то вынужден был в ожидании его задержаться в Ладо.

Предоставленное мне обстоятельствами время я использовал для собирания зоологических и этнографических материалов. Я наблюдал туземцев, живших вокруг станции — негров бари. Однако их замкнутость и нежелание вступать в общение не дали мне возможности увеличить мою коллекцию. Все усилия раздобыть через негров рыб и черепах оказались напрасны. Проживающие в этой местности бари, в связи с недавним освоением станции Ладо, примерно около двух лет назад, еще не побороли в себе страха и недоверия к египетскому гарнизону и вели себя, как настоящие первобытные люди. Никто из них не знал арабского языка. Иначе обстояло дело в Гондокоро, где в течение многих лет находилось египетское население и сказалась работа католических миссионеров. Со времени захвата египетским правительством прежних торговых зериб и основания новых военных станций бари, говорящие по-арабски, были взяты на службу. Среди других подвластных египетскому правительству негров они образовали особую группу и были использованы в качестве драгоманов — переводчиков, посредников и надзирателей. Постепенно среди туземцев, населяющих окрестности станций, стали появляться люди, готовые променять свою довольно относительную свободу на сравнительно обеспеченное существование, которое давала им служба в качестве переводчиков.

После непродолжительного знакомства с бари я установил, что их неприступность объясняется своеобразным характером их племени. В этом отношении они сильно отличались от макарака, с которыми я познакомился позднее. В то время как с последними я легко вступил в общение и они мне приносили всевозможные мелкие изделия их производства, я от бари, несмотря на все мои старания, ничего не мог добиться. Они приходили ко мне, правда, ежедневно в тукль, но только для того, чтобы просить пищи, показывая на свой всегда пустой живот. Если им предлагали выполнить какую-либо работу или если у них пытались что-либо купить из их украшений — ожерелья из собачьих или львиных зубов, железные кольца или браслеты, украшенные клыками кабана Phacochoerus africanus, они от этого уклонялись. Эти выполненные с известным искусством, особенно кузнечной работы, украшения составляли единственную одежду мужчин бари.

Большинство мужчин — высокого роста, со стройными фигурами и удлиненными конечностями, преимущественно худые. Наоборот, среди женщин преобладают очень упитанные, редко высокие, чаще ниже среднего роста. Бари по своему внешнему облику относятся к группе длинноногих с темно-коричневой кожей нильских негров, которые населяют низколежащие, подвергающиеся ежечасным наводнениям болотистые страны по берегам Бахр-эль-Абиада и его притоков. Из них, например, ниуак, обитающие у Собата, как мне кажется, представляют восточно-пограничное племя. Главные представители этой группы — нуэр и различные племена динка или джанге, например, кич (джемид, лау), эл-лиаб, бор по Бахр-эль-Джебелю, этот, агар и рохль, или роль по Бахр-эль-Газалю. Далее многолюдные, также распадающиеся на многие более мелкие племена, бари, из которых наиболее значительны чир (тшир) на севере, собственно бари, обитающие вокруг гор Ладо и Белиниан в середине и ни-амбара на западе. Шиллуки, распадающиеся на многие большие, далеко отстоящие друг от друга ветви, также должны быть причислены к этой большой группе негров, по всей вероятности, населяющих до сих пор места их первоначального обитания. К северным шиллукам, места поселения которых простираются до 12° северной широты, примыкают на западе джур на Бахр-эль-Газале; на юге представителями этой группы являются негры шули.

Не без основания эти народности сравнивают, из-за длины нижних конечностей, с болотными птицами; к тому же эти негры часто стоят на одной ноге, в то время как пятку второй ноги упирают в голень первой.

Мускулатура у бари мало развита. У некоторых, в особенности у женщин, имеют место значительные жировые отложения. Цвет кожи у этого племени мало чем отличается от цвета других нильских негров. Это глубокий, большей частью лишенный блеска коричневый цвет, сквозь который иногда просвечивает шоколадный основной тон. Радужная оболочка глаза всегда коричневая, роговица — грязно-желтого, часто оранжевого цвета. Лоб низкий, череп долихокефальный, верхняя часть затылка кажется более развитой. Челюсть несколько выдается, рот широкий, с толстыми губами. Волосы черные, без блеска, шерстистые, курчавые, на затылке и макушке сбриты примерно на ширину двух ладоней. Как у женщин волосы на голове, полностью сбриты также волосы и на остальных частях тела у обоих полов. Негры бари, как и их северные соседи, удаляют передние зубы нижней челюсти, но все же нередко встречаются люди с полной челюстью хорошо сохранившихся зубов. Страсть окрашивать тело желе-зисто-красной глиной преобладает среди женщин; однако встречаются и мужчины, у которых все тело окрашено в красный цвет. Эта обмазка, резко отличающаяся от естественного цвета кожи, придает бари почти дьявольский вид. В зери-бе бари часто разгуливают с длинной палкой и скамеечкой для сидения, которую они носят на руке или на плече, если она большого размера, с широко отстающими ножками.

Наряд мужчин, всех без исключения нагих, состоит из следующих предметов: ожерелье из нанизанных рядами зубов домашних животных, в редких случаях из особенно высоко-ценимых львиных зубов; железные обручи на сгибах рук и на лодыжках; широкие толстые браслеты из слоновой кости, которые они обычно носят на правом предплечье; пояс из шнура с нанизанными маленькими тоненькими кружками, которые шлифуются из скорлупы речных ракушек, с кистями из звериных хвостов. Излюбленным головным убором являются черные перья, которые придают бари воинственный вид.

Как и у других народов, женщины у бари придают наряду и украшениям больше значения, чем мужчины. Пожилые женщины обвязываются спереди и сзади шкурой козы, выкрашенной в красный цвет (если это одеяние вывернуть наизнанку, то оно напоминает по своей форме меховой плащ наших горных жителей). Молодые женщины, кроме этой шкуры, носят еще и передник, напоминающий кожаный пояс жителей Судана. Плетеный хлопчатобумажный кушак шириной в ладонь опоясывает тело молодой супруги; с кушака спускаются длинные, густо переплетающиеся мотки волокон, которые довершают скудное одеяние. Девушки вместо мехового передника носят широкую, прикрепленную к поясу, спускающуюся до колен кисть, так называемую барика, которая при ходьбе колышется. Третий вид пояса, так называемый рахат, носят только очень молодые девушки и дети: с пояса спускаются петлями железные цепочки длиною в 20–40 см, или вместо них узкие железные пластинки. Вместе со всеми остальными украшениями (цепочками на шее, бусами, браслетами для рук и ног) этот передник при каждом движении девушки издает звук ударяющихся друг о друга железных пластинок, что придает их обладательнице нечто воинственное. Тканями ни мужчины, ни женщины бари не пользуются; несмотря на то, что они уже в течение многих лет были в состоянии себя ими обеспечить, они придерживаются своей старой моды.

Несмотря на все мои старания, я никак не мог наладить обмен с женщинами. Более прилежных и подвижных, чем мужчины, женщин зерибы можно было всегда встретить с маленькими вязанками дров, которыми они снабжали туземцев. Они постоянно носили с собой маленькие корзинки, в которые собирали пригоршни дурры, получаемые в уплату за доставку дров или мелкие услуги: доставка воды, уборка двора, мытье посуды и т. д.

Бари, как и динка, преимущественно скотоводы.

Прогулки со станции в ближайшие окрестности помогали мне коротать время, остававшееся от моих ежедневных занятий по записыванию наблюдений.

Ладо было два года тому назад, из хозяйственных и санитарных соображений, укреплено и расширено Гордон-па-шой. К Гондокоро — прежней главной зерибе у Бахр-эль-Дже-беля, возведенной Самуэлем Бэкером ^{16}, расположенной на восточном крутом берегу рукава Нила, вследствие обмеления реки, не могли больше приставать корабли. Река за последние годы приняла западное направление, так что главное русло, на котором была построена эта станция, все более превращалось в заболоченное, засыпанное песком второстепенное русло. Это не могло не отразиться на санитарном состоянии Гондокоро. Смертность среди прибывших из Хартума была постоянно очень большой.

Новая главная станция, возведенная на высоком левом берегу, возвышалась на несколько метров над рекой. Окруженная лесами, доходившими почти до ворот, она в период дождей оказывалась окруженной болотами. С годами неблагоприятные условия улучшились, но все же станция постепенно подвергалась разрушению и размывам.

В Ладо в ноябре не так легко было получить овощи или бобовые плоды; только в конце декабря сады и поля дают свой урожай: бамия ^{17}, мелохия (Corchorus olitorius) ^{18}, арбузы, по-арабски «бати», — вот основные продукты. Хлебных злаков здесь почти не сеют. Туземцы, населяющие станцию, живут беззаботной жизнью (как и везде в Судане), рассчитывая на подвоз хлеба из Хартума.

Долгое отсутствие кораблей из-за частого обмеления реки, забиваемой большим количеством травы, постоянно угрожает населению голодом. Гордон-паша, учитывая это обстоятельство, отменил старую систему реквизиции и наладил снабжение продовольствием всех станций из Хартума. Однако, так как вследствие большого спроса цены на дурру и в Хартуме стали быстро расти, Гордону было дано указание обеспечить себя продовольствием на месте в собственной провинции.

Прежде чем он успел осуществить свои планы, ему пришлось оставить Ладо и верхнюю область Нила, чтобы принять на себя управление всем египетским Суданом. Ба-гит-ага, мудир Макарака, обратил внимание Гордона на богатство этих стран злаками и сравнительную легкость их доставки через леса и саванны страны Ниамбара. Они доходят почти до самого Ладо. На расстоянии нескольких часов от северных ворот находятся горы Ниеркани, или Джебель Ладо. Перед зрителем парковый ландшафт: несколько мощных старых деревьев, переходящих вдали в низкий светлый кустарник, который на горизонте кажется ограниченным горами Ниамбары. Единичные болотистые места с кудрявым кустарником в виде островков являются безопасным пристанищем для диких кабанов. А в непосредственной близости от зерибы над ней постоянно носятся в большом количестве мощные хищные коршуны-стервятники (Vultur barbatus, Vultur monachus, также Vultur Riippellii), высматривающие отходы от кухни и бойни и обыскивающие все мусорные кучи. Они не прерывают своих занятий даже при приближении человека, так как им незачем его бояться. Так же, как в старину египтяне охраняли очищающих воздух перкноптеров ^{19}, так это делают до сих пор суданцы. С трудом, бросая камни, я добился того, чтобы птицы поднялись в воздух, но они, беспомощно подпрыгивая, отлетели на несколько шагов и вновь принялись за корм. В обществе коршунов находятся вороны с блестящими издали белыми грудками — большие, сильные птицы, карканье которых не более мелодично, чем наших отечественных ворон. Дерзкие, легко оперенные «милане» ^{20} беспрестанно кружат в воздухе. Это отважные воры, которые способны из клюва коршуна или себе подобных украсть добычу.

Высокая раскидистая листва деревьев Butyrosiperm ^{21} населена стаями воробьев, хозяйничающих в близлежащих полях дурры, к немалой досаде бари, у которых этот маленький «народец» вместе с огненными зябликами (Euplectes flammiceps, Euplectes ignicoler) в их великолепном брачном наряде, вспыхивающем на колосьях, как пламя, грабит значительную часть долгожданного урожая. В разбросанных группами по местности кустах и деревьях (Balanites, Parkia, Kigelia, Tamarindus) ^{22} водятся самые разнообразные виды пернатых; здесь звучит фанфарная трель маленькой жемчужной птички, там — низкий, короткий зов флейты перескакивающей с куста на куст Dryoscopus erythrogaster; часто встречается красивый, с сильным клювом Lanius excubitorius; с не-прекращающимся шумом и щебетанием мелькают в быстром и высоком полете ласточки. Темное, с металлическим блеском оперение великолепных блестящих скворцов сверкает на солнце; голоса несущихся к реке венценосных журавлей Grus pavonina, которых по их крику арабы называют «карнук», раздаются высоко в воздухе; стаи белоснежных маленьких цапель (Ardea bubulcus) шагают по полям у реки; по берегу в поисках пищи бегает чибис (Lobivanellus cristatus) в обществе громко кричащего и бродящего даже по ночам дождевого свистуна. Над рекой реет черный нырок (Plotus melanogaster), то неожиданно исчезая в воде, то также неожиданно появляясь из нее; в камыше и между отдельными кустами папируса стоят на ногах, подобных ходулям, задумчивые, желтоклювые цапли Ardea flavirostris и Ardea comata. На уединенных береговых лугах охотится за лягушками и змеями громадный, в великолепном оперении, седельчатый аист Mycteria senegalensis со своей супругой. Попарно ходящие египетские гуси, которые также часто встречаются и на птичьем дворе, — Tantalus ibis с саблевидным клювом и в старину боготворившиеся Ibis religiosa, — предпочитают в качестве убежища выглядывающие из воды отмели.

На другой стороне реки — высокие заросли травы и камыша, где, вероятно, редко ступает нога человека. Они служат ночью местом пребывания гиппопотамов. Вечером здесь можно часто видеть много этих неуклюжих животных, расположившихся так, что лишь их головы видны на поверхности воды, или плывущих к берегу за добычей. Не проходило ни одной ночи, чтобы не слышно было их хрюканья, часто будившего меня. Местные жители не без основания боятся крокодилов. Рассказывают много случаев о людях, схваченных во время купания или плавания этими прожорливыми ящерами. Я до тех пор не верил рассказам, что крокодил может откусить у человека целую конечность, пока сам не сделался свидетелем такого случая. Недалеко от зерибы, где берег ниже и река образует мелкую лагуну, женщины и девушки наполняли водой круглые большие глиняные сосуды, которые они носят на голове, как и египтянки; хотя их фигуры менее привлекательны, чем у феллашек ^{23}, все же красивая постановка тела при ношении тяжелых сосудов с водой на голове очень напоминает феллашек. Там же, на расстоянии трех-четырех шагов от берега, купались с адским гамом мальчики. Однажды крокодил откусил одному мальчику левую руку до самого локтя так ровно и чисто, что я, быстро подоспевший к месту происшествия, не мог найти ни одной нитки мускула, которая высовывалась бы из обрубка.

Меня со всех сторон убеждали, что дождливый период уже закончился, и наступило безоблачное лето; однако, как показывают мои метеорологические записи, это было не совсем так: по записям 21 ноября после полудня прошел грозовой дождь, 22 ноября была гроза с небольшим дождем, на следующую ночь — опять сильная гроза с дождем.

Двадцать шестого ноября, наконец, прибыла первая часть долгожданного каравана негров макарака. Так как в караване было несколько сот людей, его пришлось разделить, хотя бы уже из-за воды: для такого количества людей на дороге нельзя найти сразу достаточно питьевой воды. Вторая часть каравана прибыла много дней спустя. Так как в зерибе Ладо не хватало тукулей для всех прибывших, негры макарака построили себе в десяти минутах западнее Ладо собственную деревню.

Прибытие макарака внесло большое оживление в зерибу. Нельзя сказать, что и до этого здесь было тихо и спокойно, как, например, в тунисских или нубийских поселениях, казавшихся вымершими; наоборот, различнейшие звуки, особенно по вечерам и до поздней ночи, составляли сатанинский концерт. Немного спокойнее было по утрам, после того как многосотенные стада домашнего скота были выгнаны на пастбище из-за изгороди крааля неподалеку от зерибы. Кроме скота, принадлежащего правительству, каждая семья имела собственное небольшое стадо. Но в наступившей после угона скота тишине особенно ясно раздавались сварливые женские голоса, и мы становились невольными свидетелями семейных сцен. Соседка справа, в проворстве язычка не уступающая торговке Берлина или Вены, начинает взволнованно и бесконечно долго доказывать своим рабыням их никчемность, причем она часто прибегает к излюбленному сравнению рабынь с собаками; для большей же убедительности своих слов она обязательно выдернет из стены несколько камышин и обработает ими спины несчастных. Как только умолкают крики справа, пронзительный голос моей соседки слева дает знать, что и она не менее активна в управлении своим домом. Из другого конца раздается неистовый крик непослушного мальчугана, получающего заслуженное наказание, а в третьем месте совсем юный гражданин мира громко требует пищи от своей жестокой кормилицы. Играющие на улице дети награждают друг друга ударами камыша, чтобы, по примеру спартанцев, еще в детстве подготовить себя к позднейшим ударам «курбаши», и шумят так, что я не имею покоя в течение всего дня. Если добавить к этому вечное кудахтанье кур, клохтанье индюшек, блеяние оставшихся овец и коз и, кроме того, как аккомпанемент, учебные упражнения солдат гарнизона на трубе, то можно себе легко представить «дневной покой» в зерибе.

Вечером описанные шумные сцены повторяются, но часто еще дополняются монотонным пением собравшегося на ка-кое-нибудь празднество общества. Неизменно участвующий в таких случаях барабан тамтам, в который бьют пальцами, сопровождает длящееся много часов в одном ритме, без всякого изменения, немелодическое пение. От времени до времени, при каждом взрыве веселья на празднестве, пение прерывается горловой трелью целого легиона женщин. Ко всему этому добавляется аккомпанемент возвращающихся в крааль и к хижинам стад скота. По счастью, куры уже своевременно скрылись на крышах хижин и не принимают участия в ночном гаме, зато коты, здесь совсем не похожие на миролюбивых домашних животных, начинают свои концерты. В постоянной вражде, они гоняются друг за другом через изгороди и по крышам и не дают спать своими душераздирающими любовными песнями, «способными смягчить камень и привести людей в бешенство». От их воровских когтей ничего не убережешь. Эти негодяи часто воровали у нас только что приготовленный сыр.

Упомянутый выше барабан — «дарабукке» по-арабски — является излюбленным инструментом во всем Судане. Поздно ночью, когда пение и шум уже затихли, и лишь переклички стражи, кошачие концерты и хрюкание гиппопотамов в реке нарушают тишину, можно услышать какого-нибудь мечтательно мурлыкающего любителя музыки, который, аккомпанируя себе, постукивает в барабан, и часто утром при пробуждении еще звучит в ушах его дробь.

Я уже сказал, что макарака внесли новую жизнь в зерибу. Кроме пришедших с караваном многочисленных донколанцев, солдат нерегулярных войск для охраны, чиновников мудира (правителя) провинции Макарака Багит-аги, которые встретили здесь старых знакомых и проводили вечера в постоянных веселых пирах с мериссой и водкой, — на станцию ежедневно приходило еще много негров макарака. Помимо слоновой кости, которую они обязаны были сюда доставлять, они приносили много местных продуктов для обмена на ткани и водку. Они постоянно ходили по зерибе от тукля к туклю с большими или маленькими корзинами на головах и предлагали кунжут, лубию (Dolichos nilotica Dal) ^{24}, красный перец и др. В обмен они чаще всего требовали «бонго» — ткани. Большинство этих негров говорило более или менее хорошо на судано-арабском наречии. Хартумские торговцы уже много лет содержали зерибы для торговли слоновой костью и рабами в их области, и некоторые негры, будучи у них в услужении, усвоили язык своих господ. Они и ко мне приходили ежедневно. В течение последующих недель я выменял у них маленькую коллекцию этнографических предметов, оружия, украшения и др. Для обмена я имел легкую, подкрашенную индиго хлопчатобумажную ткань, которая называется в Хартуме «тирка» и является во всем Судане и даже в отдаленных негритянских областях очень ходким товаром. Эта ткань обычно поступает в продажу в пакетах по два куска, каждый кусок около 35 см шириной и 14–15 локтей (дера) длиной. Один пакет, называемый «джас» (пара), стоил в Хартуме один талер, или около пяти франков, здесь же в Ладо он ценился вдвое дороже. Такой кусок тирки я разрывал на шестнадцать одинаковых частей, которые годились как поясные передники. Эти куски и составляли мою обменную монету. Солдаты и донколанцы, которые были одеты и в тканях не особенно нуждались, предпочитали водку; в отношении качества они не были особенно требовательны и довольствовались обыкновенным спиртом.

Закупленный мной в Хартуме бисер, правда низкосортный, успеха не имел. Макарака, толпами приходившие к нашим хижинам, сильно интересовались новыми для них вещами, которые они видели у меня. Особенный интерес проявляли женщины макарака, полагаю, что больше из любопытства. Сидя в группах между мужчинами перед низкой дверью в мой тукль, они указывали друг другу вещи, интересовавшие их. Однако надо сказать им в похвалу, что они ограничивались лишь осмотром de visu. Такого интереса я не нашел у негров бари, которые вообще более вялы и инертны; поэтому мне не удавалось получить у них что-либо для своих коллекций. Между часто посещавшими меня неграми макарака был также вождь, которому очень по вкусу пришелся арак, и он постоянно его требовал. Я наполнил бокал, и он обошел вкруговую моих посетителей, сидевших перед дверью. С видимым удовольствием они прихлебывали обжигающую жидкость, и их лица, расплывшиеся в довольные улыбки, короткое прищелкивание языком и убедительное «taib!» (хорошо! хорошо!) явно говорили о полном одобрении. Во время одной из таких бесед я показал им швейнфуртовскую книгу «Artes africanae», и они узнали большинство из нарисованных вещей. Это их сильно удивило и обрадовало; они изумленно восклицали, что замечательный белый человек запер в свою книгу узнанные ими предметы. При следующем посещении вождь привел двух своих жен и, потребовав книгу, показывал и самоуверенно разъяснял им рисунки хижин, которые, конечно, были его хижинами, и т. п. Женщины, со своей стороны, узнавшие многие предметы, смотрели не только с большим удивлением, но даже и с некоторой боязнью, так как, конечно, такая книга не могла же быть совсем без колдовства.

Как из моих наблюдений, так и из наблюдений других путешественников, явствует, что некоторые племена негров, как, например, ньям-ньям (макарака являются их ответвлением), мангбатту, племена банту — ваниоро и баганда ^{25}, проявляют совершенно поразительное понимание плоскостного изображения пластических предметов на картинах; этой способности недостает арабам и арабизированным хамитам ^{26}, вероятно, вследствие непривычки видеть нарисованные изображения предметов. Так, Рионга, вождь ваниоро, взял в руки показанные ему фотографии людей совершенно правильно, головой вверх, и определил по ним племена негров шули или ланго. Я отмечаю это потому, что этим людям от природы присуща способность разбираться в изображениях и рисунках, в то время как часто даже для высокопоставленных арабов и египтян эти изображения были неразрешимой загадкой. Один египетский паша в Хартуме никак не мог понять, почему человеческое лицо, нарисованное в профиль, должно иметь лишь один глаз и одно ухо, а портрет сильно декольтированной парижской светской дамы он принял за портрет бородатого, загорелого американского морского офицера, который ему эту фотографию показал.

Племена бари и макарака сильно разнятся не только по способностям и характеру, но и по своему внешнему облику. Цвет кожи макарака светлее и переходит в коричнево-крас-ный оттенок; они ниже ростом, но пропорционально сложены. Вместо длинных и тощих конечностей бари, у макарака видна хорошо развитая мускулатура. Нередко среди них встречаются коренастые атлетические фигуры, и, в сравнении с бари, они своей эластичной походкой заставляют даже любоваться ими; то же относится и к женщинам. Многое добавляет к этому их физическая чистоплотность. В то время как бари и днем покрыты пеплом, пылью и землей, в которых они валяются ночью, макарака держат свое тело в чистоте, в свободные часы приводят себя в порядок и даже, как я наблюдал, чистят ногти. Даже выражение лица у макарака приятнее, чем у бари, хотя сильно выдающиеся скулы и широкий нос часто придают им дикий вид. Рот у них небольшой, с не слишком толстыми губами; темные глаза, иногда очень большие, но окаймленные круглыми веками, с колючим взглядом. Лоб низкий; очень черные курчавые волосы, заплетенные в мелкие косички или в тщательно сделанные толстые косы, свисают от пробора по сторонам лица и сзади. У некоторых узкая коса уложена вокруг лба к затылку. Растительность на лице очень слабая, однако можно встретить и густые бороды; например, я запомнил одного негра, который пропустил свою бороду под подбородком сквозь железное колечко и придал ей внизу острую форму. Многое, сказанное мною о мужчинах, относится и к женщинам макарака. Добавлю еще, что они большей частью красиво и пропорционально сложены и из всех виденных мной негритянок производят наиболее приятное впечатление. Они могут долго, в упор рассматривать вас, непринужденно вперив в вас свои большие глаза. Я заметил, что у них маленький рот и маленькие руки и ноги.

В то время как у бари мужчины ходят совершенно нагие, а женщины прикрываются разнообразными передниками, у западных племен — макарака, мунду, абукайя и др. — мы наблюдали обратное явление. У этих племен все мужчины, без исключения, носят передник, женщины же находят, что для них достаточно фигового листка, который, правда, заменен у них целой веткой свежей зелени, легко сменяемой при увядании. Сама природа заботится о новейших, красиво оформленных туалетах для этих красоток. Как завидна участь их мужей!

Однако было бы ошибочно назвать женщин макарака бесстыдными; по моим наблюдениям при посещении их, они застенчиво теребят свое лиственное одеяние, растягивая его вверх и в ширину; я думаю, что их манера немедленно присаживаться в присутствии чужестранца также вызывается чувством стыдливости.

Вместе с караваном пришли не только макарака, но и представители соседних им племен. Ниже, когда я буду описывать мое путешествие и пребывание в области Макарака, я расскажу о внешности, особенностях и характере этих негров.

Для того чтоб понаблюдать за этими людьми в устроенном ими лагере при «фантазии» ^{27}, объявленной громкими звуками барабана «нокара», я решил совершить к ним прогулку. Звуки музыкальных инструментов показывали мне направление. Через 15 минут я дошел до лагеря. Легкие хижины из травы, рассчитанные на короткое пребывание, составляли жилища носильщиков каравана. Под красивой сикоморой было расчищено и утрамбовано место для «фантазии». Му-дир Багит-ага, которого я посетил, пригласил меня сесть на диван, покрытый коврами — ангареб, и вместе с ним присутствовать на «фантазии». Какое это было зрелище! Невиданный мной новый мир! Как много интересного и замечательного открывается внимательному наблюдателю в веселых играх этих стоящих у колыбели культуры народов! Как это непохоже на поработивших их магометан, которые считают танец, это общепринятое выражение веселья, чем-то непристойным для мужчины, чему, вероятно, способствует и характер танцев их пляшущих за плату искусных танцовщиц. Как в Египте, так и в Судане, темнокожие балерины забавляют публику недвусмысленными изображениями любовной страсти, причем гибкость их тела, особенно живота, пря-мо-таки поразительна. Наши же негры находили удовольствие, лично участвуя в танцах. Хоть это довольно трудно, хочу попробовать описать это зрелище.

Макарака окружали большим хороводом, открытым с одной стороны, своих музыкантов. Обращенные к центру, слегка наклонившись вперед, вяло протягивая перед собой руки, в позе человека, что-то дающего другому, они двигали ногами в такт, то семеня, то переставляя их, причем все танцоры, во главе с упомянутым вождем, двигались очень медленно слева направо. При поднятых плечах руки равномерно двигались вверх и вниз, как если бы они хотели вылить обеими руками сосуд; при этом все одновременно качали головой из стороны в сторону в такт громкой музыке. Вначале темп был спокойный, затем танец делался живее, ведущий танцор указывал ритм. После многократного кругового движения танца все вдруг меняли положение движением вправо, так что танцоры теперь стояли не рядом, а один за другим, гуськом. В этом измененном положении они подпрыгивали, подгоняя друг друга. В поте лица своего эти негры зарабатывали свое удовольствие, в течение долгих часов они неутомимо подпрыгивали, семенили и скакали под звуки тыквенных рожков.

Кроме неизменного большого барабана «нокара», музыка состояла из нескольких бутылочных тыкв, которые, в соответствии с их длиной, издают низкий или высокий звук. Последовательно чередуя длину тыкв, макарака составляют таким образом целый духовой оркестр, музыка которого менее шумна и не так тяжела для слуха, как все другие виды музыки, которую мне пришлось слышать в Судане. В тех случаях, когда бутылочная тыква недостаточна, помогает рука человека; я видел басовые рожки длиной около двух метров. Чем длиннее рог, тем ниже его тон.

С макарака пришли в Ладо и несколько негров бомбе. Они не принимали участия в танце. Чтобы доставить мне удовольствие, Багит-ага вызвал группу в пятнадцать человек; вооруженные щитами и копьями, они изобразили военную игру с пением. Запевала начал пение несколькими словами, частично спетыми, частично сказанными, в унисон повторенными всеми остальными участниками. Это подобие песни делалось все живее, под конец певцы накрылись щитами и изобразили сражение на копьях.

2 января 1877 г. неожиданно прибыло из Хартума судно «Ссафия». На нем вернулся обратно д-р Эмин-эфенди, чтобы опять занять свою должность правительственного врача. Я был очень доволен его приездом; при его посредстве мне легче будет снестись со станционными чиновниками по поводу моего путешествия (я опасался затруднений, всегда возникающих при столкновении с египетскими и турецкими чиновниками); кроме того, у меня будет возможность вести беседу с образованным человеком.

В начале января вернулись многие макарака, отсутствовавшие в течение последних недель. Опять в зерибе стало оживленнее. Посланная за провиантом экспедиция, так называемая «газве» ^{28}, привезла из деревень бари большие количества дурры, ежедневно горами ссыпавшейся в склады. А там, где есть много дурры, появляется и много мериссы. «Газве» составляются как из негров макарака и солдат их округа, так и из гарнизона Ладо. Кроме полученных путем грабежа и распределенных порций дурры, многие сумели еще дополнительно раздобыть и ссыпать в свои жилища дурру. Эти сверхзапасы употреблялись для варки, вернее сказать, для заквашивания мериссы, причем о последующих, быть может, голодных днях никто не заботился. Говорить о варке при приготовлении мериссы, собственно, нельзя. Размолотая в муку дурра поливается в сосуде водой, сосуд закрывается, и дурра подвергается брожению; получаемый холодным путем напиток фильтруется и в таком виде идет в употребление.

«Газве» обогатили и мои коллекции. Я употребляю для этих экспедиций название «газве», данное им людьми зерибы. В сущности это экспедиция для взимания податей скотом и зерном в селениях бари, находящихся под ведомством станции. Конечно, при этом неизбежно возникают споры, которые обычно заканчиваются ограблением всей деревни, так что солдаты в зерибе были правы, дав этим экспедициям то же название, что и разбойничьим и грабительским набегам в область враждебных и непокоренных негров. Все то, что я не мог получить у бари путем обмена (оружие, украшения, предметы обихода), я получил от вернувшихся солдат.

Еще три недели я должен был ожидать отъезда из Ладо.

12 января я, наконец, поверил, что долгожданный момент отбытия наступил, так как ко мне явился писец для выяснения вопроса о носильщиках. Требуемое мной число носильщиков — сорок пять человек — не только было мне обещано, но даже увеличено до пятидесяти. Я пополнил свой обменный запас покупкой разных мелочей, дал указание наполнить еще один сосуд спиртом для препарирования и для подарков в маленьких дозах и принял меры к возвращению в Хартум двух моих заболевших слуг, с которыми решился расстаться. Это были Эберле, немец, нанятый мною в Хартуме, и нубиец Абд-эль-Фадель. Морджан, маленький негр мору, оказался довольно проворным, и я надеялся, что в будущем из него выйдет хороший слуга. В Макарака он должен был получить еще двух товарищей. Я надеялся таким образом освободиться от хартумских слуг, которыми был недоволен.

После двухмесячной задержки в Ладо, 22 января 1877 г., наконец, наступил долгожданный отъезд, которого я так горячо желал. На рассвете к моей усадьбе собрались предназначенные для меня сорок пять носильщиков. Мы отправились в поход в 6 часов 40 минут.

Некоторое время еще оставался виден Бахр-эль-Джебель. Затем мы вступили в заросли кустарников мимоз и акаций. В чаще вилась в юго-западном направлении узкая извилистая тропинка. Среди низких зарослей, кустарников, перемежающихся просеками, покрытыми редкой высокой травой, в настоящее время выжженной солнцем, поднимались отдельные могучие стволы широколиственных тенистых тамариндов, трекулии ^{29}, «шедасер-эль-филя» — слонового дерева (Kigelia abessinica); великолепных Butyrosperme — куруленг, как их называют бари. Между деревьями росли кусты Balanites и Dalbergia. Тысячи птиц оживляли кусты и деревья и наполняли воздух пением и щебетаньем. Вдали на горизонте постепенно поднимавшегося вверх ландшафта показались горы страны Ниамбара, подернутые синей дымкой. Через час после выступления из Ладо мы прошли первое поселение негров бари, за которым последовал целый ряд деревушек, огороженных частоколом из подсвечников растения Euphorbia ^{30}.

Благодаря ограде они имеют чистый и опрятный вид. Эти деревушки расположены в напоминающей парк местности, направо и налево от дороги. Круглые, покрытые соломой хижины конусообразной формы густо обсажены кустарниками молочая, как и скошенные в настоящее время поля дурры и табачные плантации. Последние, возделанные с особой заботливостью, защищены от солнца хворостом.

К востоку и югу от дороги глазам представляется широкая, далеко простирающаяся равнина. В 9 часов 50 минут мы пересекли русло маленькой глубокой речки шириной около десяти шагов. В 10 часов 25 минут мы разбили лагерь на расстоянии приблизительно 10 минут ходьбы от хора Лурит ^{31}. Этот хор, вдоль которого мы на следующий день прошли некоторое расстояние, был высохшим, и русло, шириной в сто шагов, оказалось заполнено песчаными отложениями. Нубийцы называют его Хор-эр-Рамле, или «Песчаный хор». В углублениях оставались еще маленькие лужи. Если раскопать песок на глубину нескольких футов, начинает просачиваться вода. В дождливое время года хор Лурит вливается в Бахр-эль-Джебель; в июле месяце он представляет собой быстрый поток, глубиной в рост человека, по которому вверх по течению могут проходить небольшие суда.

Вид лагеря был очень пестрый, что обусловливалось большой численностью нашего каравана (Багит-ага определял его в 1200 человек) и присутствием представителей многочисленных племен и народностей, отличавшихся друг от друга ростом, цветом кожи, а также украшениями и тем, что здесь можно назвать одеждой. О величине и протяженности нашего каравана я получил правильное представление только здесь, в лагере. Наша экспедиция представляла собой смешение различных народностей. Тут были негры бари, ниам-бара, мору, лигги, феджилу, мунду, абукайя, какуак, макарака и бомбе (ньям-ньям). Как уж было сказано, начальниками каравана были Багит-ага, мудир из зерибы Ванди, и Фадл’Алла, мудир из зерибы Кабаенди. Кроме того, в караване было много служащих, чиновников, донколанцев, более ста солдат нерегулярных войск, большая группа женщин-рабынь и детей. За караваном следовало множество рогатого скота, стада овец и коз, около дюжины ослов и много быков, низкорослой ниамбарской породы, приученных к верховой езде. Поддержание определенного порядка в столь большой экспедиции, несмотря на недостаточную дисциплинированность магометан нерегулярных войск, равно как и туземцев, можно было наладить благодаря наличию известных правил, базирующихся на многолетнем опыте; вскоре я имел возможность это наблюдать.

Отдельные подразделения маршировали гуськом, каждое со знаменем с изображением полумесяца. А там, где позволяла местность, шли многими колоннами, одна возле другой. После сигнала к подъему, данного звуками труб и барабана, караван выступил в поход на рассвете, в пять с половиной часов. В авангарде ехал Багит-ага с небольшим штабом дон-коланцев, которые должны были выполнять его распоряжения. За ним следовал ряд носильщиков с правительственными ценностями, продовольствием для зериб, ружьями, порохом, свинцом, железной утварью, тканями, предметами для обмена на слоновую кость и др. Фадл’Алла был в арьергарде, где находились и мы; он распоряжался отдельными надзирателями, которые должны были во время похода следить, чтобы никто не отставал.

Рогатый скот был для лучшего наблюдения разделен на небольшие группы; его гнали негры под наблюдением солдат, в стороне от дороги, через кусты. Скот часто падал, и на узком, гористом пути был тягостным бременем для колонны носильщиков и для нас.

Весь караван растянулся на час пути. Привал делали каждые два часа, чтобы дать отдохнуть передним группам, в то время как отставшие подтягивались, чтобы немного позже также расположиться на отдых. Вообще двигались быстро, делая 6 км в час, тогда как обычная скорость каравана 5 км в час. Экспедиция представляла при этом очень интересное, непрерывно изменяющееся зрелище, с перегоняющими друг друга или отдыхающими группами. Можно было видеть большей частью маленькие, но сильные, коренастые фигурки макарака, резко отличавшиеся от других носильщиков значительно более светлым цветом кожи и искусными, требовавшими большой затраты времени, прическами из косичек. Бари и ниамбара представляли совсем иную картину. Высокие, худые, с длинными, тонкими ногами, бари выделялись пепельно-серым цветом своей покрытой грязью кожи и пренебрежением к любой одежде. Ниамбара же легко было узнать по характерной пунктирной татуировке лба и висков; мору выделялись татуировкой висков, похожей на рисунок гусиного хвоста.

Особый интерес представляла группа женщин, составленная частично по признаку народности, частично по принадлежности тому или иному владельцу. Они большей частью несли на голове корзины с кухонной посудой. Отдельные группы рабынь и жен служащих различались значительно между собой: их волосы лоснились от растительного масла и сала, на них были или грязные, когда-то белые платья, или накидки, или голубые передники, обвешанные нитями пестрых бус, железными и медными кольцами; более молодые опоясаны только суданским кожаным фартуком вокруг бедер. Одни из них семенили с корзинами на голове, другие — ненагруженные, одна подле другой. Они, казалось, испытывали особый страх передо мной и моим ослом, так как при моем приближении эти африканские красавицы пугливо и почтительно сворачивали с дороги. В другом месте можно было наблюдать женщин племени бари, они резко выделялись своей гладко выбритой головой, двойным, спереди и сзади свисающим, кожаным передником и ярко-красной искусной окраской своего большей частью жирного тела. Далее шли женщины из племени ниамбара, часть из которых носили топорщащийся вокруг бедер кушак из похожей на лен травы. Эти кушаки, значительно менее элегантные, чем нубийский кожаный рахат, встречаются и у других негритянских племен, например бонго и других, и напоминают одежду западных негров; последние довольствуются древесными листьями, следуя библейскому примеру нашей общей праматери Евы. Все ниамбарские женщины были украшены небольшими кварцитовыми втулками конической формы, продетыми через верхнюю и нижнюю губу; эти втулки у женщин племени мору увеличиваются вдвое; они служат также украшением и женщин племени мунду.

Надвигавшийся дождь, первые капли которого уже упали, был разогнан порывистым ветром. Вечером небосклон прояснился. Нарастающий месяц осветил оживленную картину лагеря с сотней зажженных сторожевых костров, которые поддерживались всю ночь неграми, сидевшими на корточках у огня и гревшими свои окоченевшие на ночном холоде члены.

Когда я утром проснулся от звука труб и барабана, почти погасшие костры были заботливо разложены снова, так как на рассвете для голых негров холод весьма чувствителен. Вскоре мы выступили. Каждый носильщик поспешно направился к своей ноше, чтобы подготовить ее к пути. Он должен был развязать свой кожаный мешок, в котором хранился походный умеренный рацион дурры, приготовленный в Ладо для первых дней пути, затем еще что-либо, казавшееся ему нужным, или что он хотел бы иметь при себе: табак или мешочек соли, очень ценившейся в Макарака. В 5 часов 40 минут мы оставили свой лагерь, из которого я днем раньше мог видеть горы Ниеркани или Джебель Ладо, Джебель Белени-ан, Джебель Регаф, Джебель Кэрэк и Джебель Кунуфи.

Небольшое расстояние мы прошли в северо-западном направлении, а затем повернули на юго-запад и запад. Некоторое время путь наш пролегал недалеко от хора Лурит, который мы много раз пересекли. На берегу песчаного хора, превращающегося в дождливое время в болото и трясину, я находил часто содержащее млечный сок растение Calotropis procera, хорошо мне известное по более северным областям.

Путь, которым мы следовали, в дождливое время был непреодолим вследствие проступающей воды и заболоченности местности.

На нашем пути находилось много деревушек и отдельных хуторов племени бари, но при нашем приближении они оставлялись обитателями. Постройки и их расположение на дворах соответствовали, как это совершенно естественно для племени, находящегося на низком уровне культуры, только непосредственным потребностям. Если вид строения и величина селения зависят от условий почвы и местоположения, то основной план усадьбы зависит от того, являются ли обитатели преимущественно пастухами или земледельцами. Так, мы видим здесь, в селениях бари, множество зернохранилищ в виде корзин, называемых гугу, которые окружают полукругом или кольцом жилища; мысли хозяев направлены на поддержание жизни и вызваны главным образом заботой о том, чтобы наполнить амбары на случай неурожая.

Между посевами красного проса и густой изгородью из Euphorbia проходит дорога в полтора метра шириной к площадке, которая представляет собой длинное овальное пространство посреди полей дурры, заботливо выравненное и замощенное глиной со смесью коровьего навоза и сглаженное так, как будто бы оно было залито асфальтом. Она является током для молотьбы хлеба. Против входа расположен жилой дом семьи, глиняный тукль, высотой в пять метров, с конической соломенной крышей, нависающей над стенами и дающей тень небольшому пространству вокруг хижины. Это место отдыха, весьма желанное во время дневной жары.

В стороне от главного жилища семьи мы нашли другую, несколько меньшую хижину, в которой живет взрослый сын владельца. Сын не ведет своего хозяйства.

Полукругом перед домом стоят пять гугу — массивные, круглые корзины, внутри вымазанные глиной, диаметром от одного с четвертью до полутора метров и несколько большей высоты. Они приподняты над землей приблизительно на метр для защиты зерна от термитов и поставлены на фундамент из свай и каменных плит. Эти корзины покрыты соломенными насадками, подобно крышам тукулей, которые установлены так, что их можно снять. Наполнение и опоражнивание корзин производится сверху. Эти вместилища во время жатвы сначала наполняются початками дур ры, а затем по окончании молотьбы — зерном.

В зерибе для скота — круглой просторной площадке, более 20 м диаметром, заботливо огороженной кустами молочая, стоят два крытых хлева для молодого скота. Они отделены посредством ограды из деревянных кольев от остального стада. Около этой ограды стоит хижина, в которой ночуют пастухи.

Я часто видел отдельно стоящие усадьбы, на несколько тысяч шагов от своих соседей; затем они встречались большими группами, образуя целые поселения. Наши голодные люди обыскали гугу в поисках дурры. Я сам был свидетелем такого маленького грабежа. Дурра, висевшая еще в початках, была поспешно собрана во всевозможную посуду: горшки, пузыри, шкуры и мешки; спустя несколько минут караван продолжал свой поход.

Спустя два с половиной часа мы остановились у хора Лурит, чтобы подождать отставшие части нашего каравана. От Багит-аги за чашкой кофе я узнал при этом, что, начиная отсюда и далее на запад, бари еще не подчинились египетскому правительству, и часто вступали с ним даже в открытые военные столкновения. Так, еще два года тому назад, недалеко от того места, где мы расположились, были убиты 80 человек, ехавших из Макарака в Ладо с грузом слоновой кости.

Многие из покоренных вождей бари пришли в лагерь, одетые в красные длинные рубахи, подаренные им правительством, как знак отличия. Они приветствовали Багит-агу и остальных чиновников. Нечего было рассчитывать получить от них что-либо из продуктов, так как они уже снабдили провиантом предшествующие экспедиции, а все излишки передали в зерибу. Поэтому к ним не было предъявлено более никаких требований. Напротив, они получили даже подарок в виде нескольких голов скота из обширного стада, двигающегося вместе с караваном. Еще вечером выяснилось, что необходимо добыть для нашего каравана дурры на 1000 человек, так как на дальнейшем пути до области Ниамбара не представлялось для этого никакой возможности. Не оставалось другого выхода, как взять дурру силой у враждебных бари.

В 10 часов мы снова расположились лагерем, на этот раз в тени великолепных сикомор у разбросанных деревушек еще не покоренных бари.

Для осуществления набега «газве» местность была очень удобна, так как во всех направлениях на коротком расстоянии друг от друга стояли хижины негров, убежавших при нашем появлении.

После того как груз был опущен на землю и каждое подразделение построено в боевом порядке, были отправлены люди со знаменами в сопровождении небольшого отряда солдат. Вдали на расстоянии ружейного выстрела были еще видны негры, которые, однако, исчезли, как только Ба-гит-ага произвел несколько холостых залпов. Меньше чем через два часа люди возвратились обратно. Каждый сам о себе позаботился. Часть пришла с наполненными дуррой мехами и разными сосудами, взятыми ими с собой в дорогу. Большей же частью это были горшки ограбленных туземцев, служившие им для варки дурры.

Так как люди были очень голодны, то они тотчас же приступили к приготовлению пищи. С легко доставшейся добычей обошлись, однако, далеко не по-хозяйски. То, что не смог вместить желудок, что не могло быть взято с собой, осталось либо стоять в корзинах, либо лежать на земле. Когда мы через несколько часов оставляли место, сотни горшков, частью разбитых, частью опрокинутых, оставшихся у еще тлеющих костров, с рассыпанным между горшками зерном, представляли картину грабежа и опустошения.

Хор Лурит отделял миролюбиво настроенных к правительству негров бари от их независимых собратьев по племени. Как только мы оставили место, появились обрадованные вожди бари с другого берега со своими людьми. Они захватили из оставшегося зерна сколько смогли унести и поспешно убрались восвояси.

Двигаясь все время на запад, мы оставляли позади ограбленные хижины бари, владельцы которых возвратились к ним, как только стало возможно, чтобы подсчитать свои потери.

Один из наших людей стал жертвой мести бари. Больной и слабый (он исхудал и стал как скелет), носильщик из племени мору, переутомившись, лег в одной из хижин и проспал наш уход. Поздно вечером с трудом притащился он в лагерь с колотой раной в области живота. Рана, нанесенная широким оружием, зияла страшно. Внутренности вывалились наружу. Один из земляков потерпевшего пытался ввести обратно внутренности, наложив листья на рану и надавливая пальцами. Несмотря на ужасную рану, несчастный смог в ближайшие же дни продолжать с нами путь. К моему немалому удивлению, вскоре после случившегося, я увидел его почти здоровым. Удивительная сила выдержки и выносливость этого африканца показались мне почти невероятными.

После грабежа и варки пищи мы двинулись дальше, и через три четверти часа похода разбили свой ночной лагерь.

В это время года цель дневного путешествия направлена к тому, чтобы отыскать место, где есть вода. Дневные путешествия поэтому бывают различной продолжительности.

Мы расположились лагерем на плато, покрытом редким лесом, в виду Джебель Кунуфи, поднимавшегося на востоке на расстоянии получаса пути от нас.

На последнем отрезке пути, когда после отдыха пустились в дорогу, мы натолкнулись на скалы — обнажившиеся отроги Джебель Кунуфи. Все проделанное сегодня путешествие доставило мне редкое удовольствие. Окружающий ландшафт напоминал собой английский парк: поднимающаяся вверх несколько волнистая местность, красная почва, составлявшая приятную противоположность роскошной зелени очень высоких тенистых деревьев, под защитной кроной которых может спрятаться целое село. Вид на горы Ниамбара, мягкими контурами окаймляющие горизонт, оставался открытым.

В этой чарующей картине, созданной рукой великого художника — природы, глаз останавливался на печально выглядевших деревушках бари, сливавшихся в одно целое со свежей зеленью изгородей из зарослей Euphorbia. Эти изгороди скрывали грязь и беспорядок, свойственные большинству негритянских сел. С другой стороны, радуя взор путешественника, из-за изгородей выглядывала нежная зелень табачных плантаций. Тем охотнее я предавался очарованию впечатлений природы, так как до настоящей поездки скучал от однотонности и однообразия растительности Судана.

24 января 1877 г. наш караван поспешно двинулся на рассвете в путь. В то время как мы еще были заняты седланием своих ослов, Багит-ага отошел со своей колонной. Длинными рядами следовали за ним носильщики, проходившие быстрым шагом мимо нас. Поскольку солнце было еще низко и температура умеренная, было благоразумно передвигаться с наибольшей скоростью, так как дневная жара невыносимо изматывает даже самого сильного человека.

Красивый парковый ландшафт сменился кустарником, в котором лишь изредка встречались высокие деревья. После трех часов похода мы вступили в область негров ниамбара, однообразную и монотонную. Взгляд задерживался только на некоторых скалистых горах, из которых был виден Гир-мог и северо-западнее — Лагухм.

Вечером предполагалось продолжать поход. Однако это распоряжение было отменено, и принято решение заночевать здесь. Тотчас началась оживленная деятельность во всех группах нашего каравана, и мне представилась картина, еще никогда не виданная. «Здесь прекрасно! Раскинем здесь палатки!» — казалось, так думал каждый.

Сотни хижин быстро и равномерно вырастали из земли на открытом месте у Бахр-эль-Джебеля.

Быстрота постройки и искусство возведения этих жилищ большей частью на одну только ночь, во всяком случае интересны. Об их сооружении должны были заботиться носильщики, которых подгоняли солдаты, приставленные к ним для наблюдения и ускорения работы.

Каждая колонна носильщиков заботилась о владельце груза, который она несла. Так, например, мои сорок пять носильщиков соорудили для меня убежище. На сей раз я оказался счастливым владельцем трех просторных жилищ благодаря прилежанию моих людей.

Одно из них было предназначено для багажа и для слуг, другое — для ночевки, в то время как просторная рекуба — открытый навес на столбах — представляла тенистое убежище, пригодное для работы.

Для постройки такой рекубы были свалены деревья толщиной в руку. В то время как одни негры делали в земле своими копьями углубления для установки столбов, разветвлявшихся на другом конце в виде вилки, другие носили строительный лес, необходимые деревянные связи, сучья и ветви для крыши, а также большие пучки высокой травы и длинные полосы лыка, которыми эти столбы связывались вместе.

Для другого вида жилищ куполообразной формы, которые сооружались любых размеров, часто большие, чем самая большая военная палатка, носильщики доставали гибкие, длинные, молодые деревья. Последние, будучи поставлены в круг, наклонялись и укреплялись вокруг крепкого столба, стоявшего посередине. Длинные ветви или подходящие стебли растений (например, вьющиеся растения) связывались горизонтально, а все снизу доверху было покрыто травой для стока воды. На верхушку построенного таким образом шалаша ставится сноп, верхняя часть которого распушивается и отгибается в разные стороны.

Люди строили жилища не только для высшего начальства и начальников экспедиции, но и каждый простой солдат-донколанец предъявлял претензии на хижину при первой возможности. И все же даже после долгой работы люди находили время и желание построить для самих себя шалаш из ветвей богатых листвой кустов и деревьев, чтобы защитить свое тело от неприятного дождя.

Как только запылали бесчисленные костры, повторились уже описанные выше лагерные сцены. Сидя часами на корточках вокруг костров, негры рассказывали друг другу истории, материалом для которых служили переживания дня и наблюдения над чужеземцами. Громкий живой рассказ и бурное реагирование на него составляют своеобразную манеру негров обмениваться впечатлениями. Хотя они только рассказывали друг другу разные истории, мне вначале казалось, что они горячо спорят между собой. Внимательно слушают негры рассказчика, активно комментируют его слова и сердечно смеются. В каждом сюжете негр находит комическую сторону и заливается по этому поводу раскатистым смехом.

Веселое, жизнерадостное настроение негров не может быть испорчено какими-либо мелкими неприятностями, которые привели бы европейца тотчас в самое дурное расположение духа. В последующих поездках мне приходилось часто наблюдать, как негры выполняли без всякого проявления недовольства требуемую работу, даже когда она производилась под холодным проливным дождем, к чему голые тела негров, конечно, очень чувствительны. Шутками и смехом старались они отвлечься от неприятного положения. Если дождь застигает негра внезапно у лагерного костра, а он не успел себе построить никакого шалаша, то он пытается уберечься от дождя, покрывая свою голову ветками с листвой. Такие покрытые листвой голые фигуры негров казались в тусклом освещении порывами вспыхивающего пламени, потрескивающего сквозь дождь и ветер, фантастическими привидениями с картин Брегеля, изображающих ад.

На следующий день мы расположились на отдых у хора Кадоби. Так как в минувшую ночь хижины многих оказались неудовлетворительными, были построены новые. Я также обрел новый тукль из травы. Носильщики получили больше времени и досуга, чтоб позаботиться о себе. Они работали прилежно, свободно и ловко. Наш лагерь, если смотреть со стороны, имел теперь вид большого стационарного поселка. Никаких признаков местных обитателей страны Ниамбара не было видно.

Как обычно, на рассвете наступившего дня мы приготовились к продолжению похода. Однако, прежде чем последние отряды оставили лагерь, снова начался хотя и не сильный, но непрерывный дождь, ливший три часа. Подразделение, которое вел сам Багит-ага, отстало и разбило палатки для защиты пороха и продовольствия, которые они несли. Большая часть носильщиков продолжала путь. Позже нас обогнали сильные, приземистые макарака. Они прошли мимо нас быстрым шагом со своим знаменем. Для носильщика, при тяжелом весе ноши, быстрый шаг является облегчением, так как он раньше приводит к цели. Я удивлялся силе и выдержке этих людей. Даже если ноша весила от 30 до 50 фунтов, то ведь они несли на себе, кроме того, и свое собственное имущество, состоявшее из многодневного запаса продовольствия, который значительно увеличился после разбойничьего набега на деревню бари. Таким образом, каждый негр имел в среднем поклажу в 60–75 фунтов.

Этот груз они несли на голове часами с одной или двумя остановками на отдых. Чтобы смягчить давление, негры сплетали подушки из листьев и травы наподобие венка, диаметром около 15 см, которые они подкладывали под ношу на голову. При укладке груза один помогал другому. Груз устанавливали так, чтобы он был в равновесии, и легкая поддержка одной руки была достаточна, чтобы удержать ношу на голове. В другой руке они несли копье или иное оружие, а утром, в холодном, еще не согретом солнцем воздухе, или после дождя, несли еще тлеющую головню, которой можно так или иначе согреться. Если картина идущих вперед здоровых и сильных людей могла произвести хорошее впечатление, то зато при прохождении всего каравана не было недостатка в печальных впечатлениях, которые вызывали больные, раненые, хромые, маленькие дети и грудные младенцы. Некоторые, исхудавшие как скелет, еле тащились, опираясь на палку; и близ идущие понуждали их розгами к дальнейшему пути. Иные пользовались случаем, чтобы потребовать для себя носилки, тогда как часто дети шести-десяти лет несли свою корзину или солдатское ружье. Так, ленивый озорной солдат сумел сделаться своеобразным властителем мальчика-раба (ниеркука, как их называют в этих местах) и требовал от бедного карапуза, чтобы тот нес его оружие во время похода, который — помните! — проходил в темпе б км в час. Грудные младенцы лежали в четырехугольных плетенках, ремни от которых скрещивались на груди матери и были прочно завязаны на ее плечах, а голова младенца слабо свисала вниз, часто выставленная на палящее солнце. Некоторые матери сумели, однако, защитить своих детей от этих мучений, натягивая над ними шкуры животных.

Мы продолжали путь на запад, несколько уклоняясь на юг, через низкий кустарник, по очень извилистой дороге, ставшей из-за дождя скользкой и местами совсем раскисшей. Мы прошли мимо нескольких негритянских сел и к обеду 27 января пришли в зерибу Ниамбара.

Эта зериба, начальник которой Абд’Алла пришел с нашей экспедицией из Ладо, была выстроена полтора года назад. Она находилась, примерно, на половине пути между Ладо и провинцией Макарака и являлась местом отдыха для проходящих караванов со слоновой костью. Последние могли быть обеспечены здесь дуррой и мясом, а также могли найти действенную защиту от нападений во враждебной области Ниамбара в лице сводного гарнизона из нерегулярных войск донколанцев.

Отношение к соседнему населению было вообще недружелюбным. Большая часть племени ниамбара упорно отказывалась вступать в какие-либо сношения с правительственными органами. Попытки склонить их посредством подарков, например, мелот (маленьких железных лопаток, монеты, общепринятой в этой стране) или бус, тканей и т. п., отвергались большей частью негров ниамбара. Они уходили со своими стадами в труднодоступные скалистые убежища гор Мире и Рего. Однако некоторые из вождей подчинились правительству и спустились со своими подчиненными в деревушки вокруг зерибы. Однако они не могли удовлетворить потребность гарнизона в зерне, не говоря уже о том, что должны были быть созданы запасы для проходящих караванов.

Египтяне не нашли другого выхода, кроме разбойничьих захватов и карательных действий в отношении враждебных или, правильнее сказать, отстаивавших свою независимость негров, отбирая у них скот и зерно. Вследствие голода бедняги были вынуждены в конце концов являться в зерибу, чтобы подчиниться правительству. В той мере и до тех пор, пока они проявляли себя миролюбивыми и послушными, о них в известной степени заботились.

Внезапно выяснилось, что с запасами у нас сейчас дело обстоит плохо, и, чтобы прокормить нашу экспедицию, — более 1000 человек, — было решено в ближайшие дни прибегнуть к набегу «газве».

Напрашивается мысль, что в имени ниамбара следует искать связь с бари, наименованием соседней восточной народности. Однако моя беседа по этому поводу с переводчиком привела к другому выводу. Слова «ниам» и «нианг» были ему вообще неизвестны. Поэтому пришлось считать случайным созвучие ниамбара и бари. Однако несомненно, что ниамбара находились в ближайшем родственном отношении к бари, о чем говорит уже внешний их вид, сходные нравы и обычаи и еще больше речь.

Ниамбара (обе последние гласные произносятся коротко «бра» вместо «бара») — пастухи, занимавшиеся также земледелием, жили в низинах, где они возделывали свои поля дурры, и на склонах гор, служивших им пастбищем для скота и местом укрытия от врагов. Туда они сносили большую часть своего хлеба и сохраняли его в труднодоступных ущельях.

Подвергшись нападению, они обстреливали вторгшихся врагов из засады отравленными стрелами и старались их испугать, бросая с высоты камни.

Бари и ниамбара настолько близки по телосложению, что их трудно различить. Однако у ниамбара наблюдается много признаков, переходных к признакам народностей, живущих на западе. В сравнении с высокими, худыми, тонкими, нильскими неграми, к которым принадлежат и бари, ниамбара образуют в целом переходный тип к западным народностям, в среднем меньшего роста, мускулистым и коренастым. Я не берусь установить различие в цвете кожи, форме черепа и чертах лица у негров бари и ниамбара. Эти различия могут быть установлены при более подробном и длительном изучении. У ниамбара вьющиеся, курчавые волосы. Они длиннее, чем у бари, удовлетворяющихся обычно большим пучком волос шириной в ладонь на том месте, где монахи выбривают свою тонзуру. В то время как женщины бари наголо бреют свой череп, что я, впрочем, наблюдал и у некоторых старых мужчин, женщины ниамбара выбривали кругом только нижнюю окружность головы, чем они выгодно отличались от бари, так как форма черепа у них оказывается скрыта. У женщин бари бритая голова производит исключительно безобразное впечатление. В отношении одежды женщины ниамбара приближаются к макарака. Часто можно встретить передники из железных цепочек, но наиболее распространен пояс из травы вокруг бедер, свисающий спереди и сзади клинообразным фартуком. Или же обвязываются кушаком, сплетенным из растительных волокон или шнуров. Кушак этот топорщится вокруг бедер, и пучки волокон свисают до колен, как хвосты. Кроме того, следуя кокетству, живущему в женщине любого климата, они втыкают в пояс свежие зеленые ветки. Но этим их туалет еще не ограничивается. Вокруг тела они обертывают от четырех до восьми раз очень длинные шнуры, нанизанные выточенными из скорлупок раковин конхилия (Konchilia) кружочками в полсантиметра длиной; железные обручи и ожерелья из ракушек каури и разноцветных стеклянных бус обвивают их шею и грудь; руки и ноги украшены блестящими железными браслетами, а также запястьями из латуни и меди.

У женщин ниамбара бросается в глаза обычай, отличающий их от женщин бари. Это обычай носить гладко отполированные конические втулки из кварцита, 3–5 см длиной, в просверленных верхней и нижней губах. При закрытом рте концы конусов установлены так, что они сходятся и создается впечатление, как если бы губы были крепко замкнуты толстой кварцитовой иглой. Этот обезображивающий обычай принадлежит также западным племенам, как то: мору, абака и др.

Украшения мужчин ниамбара ограничиваются браслетами на руках и ногах. Зато татуируют они себя сплошь. От шести до восьми рядов пунктирных шрамов тянется от виска до средней линии лба и переносицы. Подобный же рисунок наносят на груди и животе.

Ниамбара вооружены копьями и луками со стрелами. Концы последних отравлены растительным ядом. Яд для стрел, кусок которого, величиной с двойной грецкий орех, мне принесли, получается из сока двух кустарников, которые они называли Bado и Pinkuan. По словам негров, этих кустарников нет вблизи зерибы. Я не смог получить ни листьев, ни других частей растения, по которым их можно было бы определить. Весьма вероятно, что для этой цели применяют один из видов молочая. Следует также упомянуть о производстве плетеных корзин, подобных тем, что я видел у бари.

Раздробленность племен — настоящий смертельный враг всех негров — находит свое выражение в целом ряде племенных подразделений, из которых мы называли: абреху, абуку-ка, абита, ламода. Чувство общности присуще только принадлежащим к одному разветвлению или подразделению племени; однако они же по ничтожному поводу, — например, из-за заблудившегося скота, — вступают в ссору. Когда же наступает общий враг, они бывают вынуждены в конце концов ему покориться, хотя могли бы успешно противостоять, будучи вместе, особенно если, подобно вторгшимся нубийцам, враг сумеет натравить одно племя на другое и оставляет самим неграм заботу о взаимном их уничтожении.

Ниамбара, однако, за исключением осевших в окрестности зерибы вождей — приблизительно четырнадцати-пятнад-цати шейхов, кажется, единодушны в своем сопротивлении египтянам и использовали всякую представлявшуюся им возможность, чтобы причинить возможно больше вреда смертельно ненавидимым ими «туркам».

Гарнизон зерибы Ниамбара достаточно страдал из-за этого. Затруднения, связанные с доставкой зерна и продовольствия, настолько велики, что еще недавно десять человек из донколанцев, расквартированных здесь, предпочли голодному существованию опасность побега и прорыва на станцию Юсуф на реке Роль. Багит-ага велел привести их обратно в ярме, — шебба, как его здесь называют. Нужны были какие-то исключительные мероприятия, чтобы удержать зерибу. Это было необходимо для того, чтобы сделать вполне безопасной дорогу Макарака — Ладо.

По сообщению Багит-аги, мудир Ванди, Ахмет-ага, находился на дороге, чтобы оттуда предпринимать карательные экспедиции против негров, живущих далеко от дороги, и обеспечить на некоторое время провиантом зерибу. Остро ощущавшийся в описываемый момент недостаток продовольствия снова поставил вопрос о «газве» — набеге, который было намечено провести в ближайшее время под командой Фадл’Аллы, мудира из названной его именем зерибы страны Макарака.

В ночь на 29 января я был разбужен шумом, который производили отряды, отправлявшиеся к отрогам гор Мире, чтобы пригнать скот и добыть зерно. В зерибе осталось лишь немного людей, стало тихо после шума первых дней. Я не в состоянии был отделаться от мысли, что при небольшом числе оставшихся и при открытой враждебности негров ниамбара наше положение было далеко не безопасно.

Одиннадцатого февраля до обеда наш караван, существенно усиленный отрядами Атруш-аги и насчитывавший уже около 3000 человек, пришел в движение.

Выход, вначале намеченный в направлении Азра, произошел уже в 9 часов утра и так неожиданно для меня, что я не закончил еще упаковки своих вещей в сундуки, когда первые колонны вышли из зерибы. Даже горячее жаркое из баранины пришлось взять с собой в кастрюле и только в лагере использовать его по назначению.

Мои носильщики оставили меня со слугами. Последними из каравана вышли мы. Мне удалось догнать Атруш-агу, чьи люди сопровождали многочисленные стада, забранные у негров.

Двигаясь на запад по извилистому пути, мы вошли в низкий кустарник и очутились у подножия скалистой горы. Низвергавшаяся с нее речка, шириной в четыре шага, пересекала нам дорогу. До сих пор нас сопровождали Абд’Алла, начальник зерибы Ниамбара, и его солдаты. Теперь они прощались со своими многочисленными знакомыми.

Мы продолжали путь преимущественно в западном направлении до хора Кенни, с левого берега которого нам были видны шалаши колонны Багит-аги. Холмистая местность, по которой мы шли, высотой 617 м над уровнем моря у зерибы Ниамбара, снижается здесь до 591 м. Она покрыта низким кустарником, в котором многие кустики напоминали мне некоторые растения наших оранжерей, выращиваемые в кадках. Стали часто попадаться выходы кристаллических пород.

Горные цепи Мире на юго-востоке и так называемые горы Рего на юго-западе украшали пейзаж. В хоре Кенни, у которого мы расположились лагерем, были видны только отдельные лужицы. Но в дождливый период, когда его русло, глубиной 20–25 футов, наполняется водой, он является серьезным препятствием на пути. Часто путешественникам приходилось днями стоять лагерем перед хором и ожидать спада высоко поднявшихся после беспрерывных дождей горных вод.

Близ нашего лагеря была расположена деревушка вождя негров ниамбара Битте. Будучи хорошо знаком с местностью, он мне сообщил названия горных вершин, определенных мною по компасу.

Мы переночевали в заново сооруженных хижинах из травы. В первые часы похода следующего дня путь проходил через густой кустарник. Терновник, теснившийся на узкой тропинке, делал путь крайне неудобным. Об этом свидетельствовали оставшиеся на кустах обрывки одежды и дыры в нашем платье.

У хора Булак, глубоко прорытой речки в десять шагов шириной, нашим взорам представилась вся цепь гор Рего, хотя мы находились только против ее северных отрогов.

Несколько севернее, по ту сторону хора, мы разбили наш сегодняшний лагерь, в десяти минутах ходьбы от гор, поблизости от некоторых деревушек дружественного вождя негров Абу Кука.

Весьма живописный вид имела цепь гор с причудливыми контурами, с поднимавшимися остро вырезанными зубцами скал, беспорядочно набросанных одна на другую. На них буйно разрослись кусты и деревья, среди которых особенно часто встречалась азалия.

Еще раньше я узнал, что поблизости должен быть горячий источник. Я отправился туда с несколькими опытными людьми в качестве проводников. Меня сопровождали Фадл’Алла и Атруш с пятьюдесятью солдатами. Отряд замыкали многие сотни копьеносцев в надежде чем-нибудь поживиться по дороге. После очень быстрого перехода в течение часа в северном направлении мы добрались до горячих источников Фил-лек. На пути, проходившем мимо нагромождения скал отрогов Рего, чередовались высокая, выгоревшая на солнце трава и густой кустарник. В получасе ходьбы от источников тянется с севера на юг низкая цепь куполообразных гор Джебель Кибби.

Многие тропинки, ведущие к горам, оказались вполне доступными, так как местность служила убежищем для многочисленных вождей ниамбара. Пробивающиеся в различных местах из-под земли источники питают мелкий водоем правильной формы, имеющий около двадцати пяти шагов в длину. Температура воды, измеренная в различных местах, составляла 50 °C. Вблизи источника нет выступающих из земли скал. Хотя наши люди осмотрели окружающую местность во всех направлениях, они не смогли обнаружить никаких следов жилья.

Некоторые женщины, которых мы застали у источников, на вопрос, где находятся их хижины, отвечали лу-лу-лу-лу (далеко, далеко, очень далеко). После короткой остановки мы возвратились в свой лагерь. На обратном пути я был свидетелем охоты макарака. Они догнали куницу на бегу и пронзили ее копьем, после чего перебросили ее мне.

Множество цветущих кустов и травянистых растений наполняли воздух ароматом. Когда мы прибыли в лагерь, погода испортилась. Тяжелые тучи собирались на горизонте. Раздавались глухие раскаты грома, и мы вынуждены были зайти в хижины. Но скоро прояснилось, и ласковый вечер позволил нам насладиться прохладным воздухом под чистым небом.

До сих пор погода нам благоприятствовала: небо было часто покрыто облаками, благодаря чему смягчался зной солнечных лучей, нагревавших днем воздух до 35–38 °C в тени.

На следующий день, 13 февраля, мы отправились в путь в сторону горячих источников. Мы миновали на рассвете группу скал причудливой конфигурации и свернули под острым углом на запад.

После весьма утомительного перехода через горы Рего мы сделали привал. В дороге я наблюдал резко пересеченную горную местность — цепи гор, группы скал, долины, узкие проходы и горные ущелья; горную страну, шириной в 25 км, в которой видны всегда только ближайшие высоты. Мы двигались каменистым проходом, над которым высились обросшие лесом вершины, затем пересекли плато, поросшее кустами и высокоствольным лесом. Горы Рего остались позади. Через некоторое время мы увидели слева от нас широкую долину, ограниченную предгорьями большого скалистого кряжа, и нам пришлось пройти еще через один горный проход, прежде чем опуститься в юго-западном направлении к месту предполагаемого привала. Восточные отроги горной цепи обрываются круто без предгорий, в то же время западная часть представляет альпийскую страну. Она имеет ширину, равную нескольким часам марша, и постепенно снижается через предгорья в долину.

На следующий день, 14 февраля, нам предстоял форсированный переход. Быстрым шагом мы продвигались вперед. Извилистая тропинка вела через западную границу страны Ниамбара, в область негров мору и лигги. Тропинка проходила частью через густой лес, в котором красовались в полном зеленом наряде высокоствольные деревья, с кожистыми листьями, частью через большой редкий лес или просеки в траве. На этом пути мы видели многочисленные постройки термитов — Termes mordex, — напоминающие серые грибы.

Страна издали казалась ровной, только на самом горизонте были видны на западе отдаленные горные гребни. В действительности, до реки Ей она пересекается возвышенностями и долинами и имеет характерный волнистый рельеф. Область, лежащая в западной части, даже в сухое время года богаче водоносными речками (херанами), чем область Ниамбара. Хераны стекают частью в хор Бибе, частью в Ей.

В изобилии встречаются кристаллические породы, выходящие здесь на поверхность, и большие скалистые площадки.

В этот день мы пересекли много ручьев, некоторые из которых нубийцы называют «силекс», по имени растущей здесь породы дерева. Стройный, высоко поднимающийся ствол несет на себе крону с листьями очень изящной формы. Крона эта отличается большими кожистыми листьями. Высокие, почти на манер наших елей, прямо растущие стволы силекса являются весьма ценным материалом для стропил тукулей.

В песчаном и скалистом русле хора Бибе, имеющего здесь около двадцати шагов в ширину и пять-шесть метров глубины, в это время года находят воду. Высокие стволы деревьев окаймляют русло хора Бибе, текущего к Ей: тянутся вверх крепкие, как веревки, усики вьющихся растений, называемых у макарака линди (Carpondinus acidus). Окрашенное в интенсивно-желтый цвет мясо плодов, величиной с лимон, имеет вяжущий кислый вкус. Плоды эти могут быть применены для изготовления напитка, подобного лимонаду. Среди множества птиц, кружащихся вблизи воды, можно заметить охотящихся пчелоедов.

У хора Бибе, где мы сделали короткий привал, к Багит-аге пришли некоторые вожди мору со своими людьми из деревушек, расположенных севернее хора. Они были совершенно обнажены, носили колчаны с отравленными стрелами и отличались татуировкой висков, похожей на стрельчатый знак. Нижняя губа жены вождя была украшена большой длинной кварцитовой втулкой, вдвое большей, чем у женщин ниамбара.

16 февраля 1877 г. мы должны были прийти в зерибу Ван-ди. Выступили мы, как обычно, вовремя. Направление нашего сегодняшнего пути не было строго западным. Компас постоянно показывал юго-запад, некоторое время даже юг. Множество херанов (я насчитал их одиннадцать от нашего лагеря до зерибы Ванди) придавали местности характерный вид обилием широких и плоских впадин. Подойдя к реке Ей, мы в течение 15 минут шли по ее восточному берегу до брода, чтобы перейти ее. Берега падали круто к песчаному скалистому руслу около пятидесяти шагов шириной, в настоящее время полному быстро текущей водой. Глубина воды была один метр. Прибрежная растительность была роскошной и напоминала мне леса на Голубом Ниле.

Переход через Ей при большом числе людей в нашем караване был совершен не без инцидентов. Я сам переехал реку на своем осле, высоко подняв прижатые к его бокам ноги. Это, однако, не спасло меня от проникновения воды в свешивающуюся седельную сумку, в которой были патроны и инструмент, к счастью хорошо упакованные. То один, то другой член нашего каравана, соскользнув со своего верхового животного, принимал принудительную ванну. Маленький мальчик шести-десяти лет, с трудом тащивший тяжелое солдатское ружье своего господина, не мог удержать его при переправе, так как вода грозила поглотить его самого. Едва вынырнув, он получил звонкую пощечину от своего повелителя. Среди толкотни переходящих брод нубийцев, негров и женщин искал свой путь и скот, вызывая все новые задержки.

Наконец мы оказались на западном берегу. Колонны собрались вместе. Знамена были развернуты, и, спустя 20 минут, мы вступили в зерибу. Последние носильщики пришли только через несколько часов.

Шестнадцатого февраля в полдень я въехал в главную зерибу Макарака Ванди, старейшую из существующих здесь станций. Округ Макарака, расположенный к западу от области Ниамбара, находится между 5° северной широты и 30° восточной долготы. Границы его можно наметить только приблизительно. Эти границы, как и везде в странах негров, кончаются там, где туземцы, с одной стороны, вследствие тяжелых природных условий, а с другой — вследствие отдаленности, перестают подчиняться предписаниям правительственных чиновников. Протяженность всего округа в обоих направлениях, с востока на запад, как и с юга на север, составляет около 110 км. На востоке границей может считаться хор Бибе, на западе — река Иссу, на юге — зериба Гоза, которая относится к мудирии Роль.

Округ Макарака только в незначительной мере населен народностью, по имени которой он назван. Целый ряд племен, различающихся языком, нравами и обычаями, вероятно, бывших раньше большими народами, но теперь численно сократившихся, живут здесь разрозненно по области и дольше, чем макарака. Таковы лигги, феджилу, абукайя, абака, мунду, мору и какуак. Бомбе и макарака, или, как они себя называют, идио, племена азанде (ньям-ньям) не так давно, всего лишь около сорока лет тому назад, переселились на восток с далекого запада, из области Кифа, что севернее реки Уэле, вследствие внутренних смут и постоянных столкновений в их стране. Теперь они, после долгих войн и грабительских набегов, которые они предпринимали в область Ниамбара и южнее, в страну какуак, мирно живут среди своих соседей. Такую чересполосицу племен различных народностей на относительно ограниченном пространстве вряд ли можно найти еще где-нибудь в исследованных частях африканского материка. Вследствие междуусобиц и распрей этих народов, вторгшимся магометанам оказалось легко стать здесь крепкой ногой и подчинить себе негров.

Основание зериб хартумских торговцев рабами и слоновой костью способствовало тому, что, после установившихся с течением времени более мирных отношений между народностями, их раньше резче обозначавшиеся границы постепенно нарушались, и теперь они живут рассеянно по всей стране рядом друг с другом. Хотя каждое племя населяет определенный округ, но вблизи правительственной станции образовались островные поселения почти всех имеющихся здесь племен. Здесь живут даже бари и ниамбара, которые, то ли во время голодовок в их собственной стране, то ли из-за других причин, присоединялись к возвращавшимся из Ладо или Ниамбары колоннам носильщиков или были взяты с собой правительственными служащими для заселения станции в Макарака.

Восточную часть провинции, местность между реками Ей и Бибе, занимают лигги; с севера и северо-запада к ним примыкают мору, которые населяют берега среднего течения реки Ей. Их область простирается еще дальше указанной границы к северу, но их северные соплеменники не были подчинены египтянам; к югу от лигги живут феджилу, за ними дальше к реке Ей следуют какуак. Из последних только северные, живущие ближе к станции вожди со своими общинами подчинены правительству. К западу от реки Ей и феджилу расселены абукайя, которые здесь разделяются на абукайя ойгига и абу-кайя ойзила. Последние населяют область на севере провинции, западнее мору. К абукайя ойгига с запада и севера примыкают мунду, островные поселения которых также имеются в северных округах области на речке Бабалла, в окрестностях прежней зерибы Фадл’Аллы; кроме того, под началом одного из своих вождей, Кудурмы, они живут также на речках Аире или Ире. Их поселения достигают крайних юго-западных границ провинции, а многие деревушки находятся даже по ту сторону большого водораздела, который отделяет бассейн Нила от системы Уэле, а именно — у речек Аккаи Гарамба, которые посылают свои воды к югу в Кибали. На севере к мунду примыкают абака, наиболее западные деревни которых лежат на притоках реки Иссу.

Окруженные всеми этими племенами, живут на относительно ограниченном пространстве в середине провинции макарака и бомбе. Первые обитают главным образом на притоках речки Торре; деревни бомбе расположены в долине речки Мензе. Только незначительная часть бомбе подчинена управлению провинции Макарака. Многие селения их соплеменников лежат на притоках Уэле, юго-западнее мунду и абукайя ойгига. Караваны, везущие слоновую кость из страны Мангбатту, которые идут вдоль по реке Роль в зерибу Де-фа’Аллы, пересекают их область и поддерживают с ними сравнительно доброжелательные отношения.

В этой области, мозаичной в этнографически-антрополо-гическом смысле, в которой происходят бесконечные переселения ее обитателей, нубийские и арабские купцы, продвинувшиеся от верховий Нила, крепко обосновались, построив здесь свои зерибы. Последние служили опорными пунктами для захвата рабов и слоновой кости.

Когда торговля слоновой костью стала в 1874 г. правительственной монополией, все находящиеся в области Макарака поселения перешли в руки египетского правительства. Ко времени моего пребывания в стране здесь имелись следующие станции или зерибы:

1. Главная станция Ванди (высота над уровнем моря 754 м; Ладо — 465 м) — резиденция мудира Багит-аги и его управляющего (векиля) Ахмет-Атруша. Станция лежала при впадении притока Торре в реку Ей. В непосредственной близости от нее обитают мору и лигги.

2. Станция Макарака Сугхаир, или Малая Макарака (755 м), или называемая именем своего управителя зериба Ахмет-аги Ахуан, на 20 км на запад от зерибы Ванди к южному берегу реки Торре. Она находится в области заселения негров макарака.

3. Станция Кабаенди, или Акбаенди (830 м), называемая также Макарака Кебир (Большая Макарака) или именем умершего управителя Фадл’Аллы. Она лежит на северном берегу хора Мензе, также в области обитания самих макарака.

4. Станция Римо (855 м) на реке Джели, 45 км южнее от Ванди.

5. Станция Мдирфи (906 м), 26 км западнее Римо.

Каждой из этих станций было подвластно известное число негрских вождей, которые обязаны были выполнять приказания управителя и его гонцов.

Каждой из пяти станций в мудирии Макарака было придано от пятидесяти до семидесяти пяти солдат-донколанцев из нерегулярных отрядов, так называемых хотерие, и столько же драгоманов. В мое время на трех первых станциях, кроме того, имелось по тридцати египетских солдат регулярной армии, джехадие, вооруженных ремингтоновскими ружьями; позже они были отозваны. После снятия урожая драгоманов рассылали по деревням собирать подать зерном, для чего они, в случае надобности, применяли силу.

Так как я поставил перед собой задачу установить преемственность с путешествием д-ра Георга Швейнфурта, т. е. проникнуть в глубь страны до горы Багинзе или по меньшей мере получить координаты последней, я сократил срок пребывания в Ванди, чтобы по возможности еще до наступления дождливого времени добраться до цели. Этому помогло еще благоприятное стечение обстоятельств — мои носильщики были под рукой.

Зериба Ванди представляет контраст со станциями на востоке. Она выглядит очень уютно и благоустроенно. Расположение отдельных обширных усадеб среди плантаций, их свободное размещение придает ей живописную привлекательность, которой нет в узких изгородях и заборах, скученных на небольшом пространстве станций на Ниле. Тотчас видишь, что находишься в мирной стране среди миролюбивого населения. Усадьбы, часто расположенные далеко друг от друга и разделенные кустарниками или полями, огорожены легкой изгородью, могущей скорее служить препятствием для ухода скота или против ночных набегов гиен, чем защитой от враждебных нападений.

Ежевечерне негры устраивали танцы. Радость по случаю возвращения после долгого отсутствия была отпразднована в каждой хижине. Звуки рога и барабана наполняли воздух и стали, наконец, утомительными.

Голые фигуры негров, исполняющие танец фарандолу, в отблесках огромного костра из соломы дурры, на фоне ночи казались фантастическими.

Я ежедневно часами беседовал с Ахмет-Атрушем. Он рассказывал мне о странах, лежащих на юге. И я получил от него кое-какие сведения, которые, хотя и были им чаще всего переданы весьма неточно, оказались при последующих поездках правильными. Он рассказывал мне о стране Калика, о реке Кибби (он, однако, не знал, что это — Уэле ^{32}); о вожде Луггаре, живущем в семи часах ходьбы от Кибби, откуда на юг до людей Камразиса пять дней пути. Дружественные отношения между мной и Атрушем поддерживались в течение многих лет, и позже, во время второго моего путешествия, длившегося семь лет, я смог еще оказать ему услугу, которая доставила перед смертью последнюю радость человеку, поверженному в прах болезнью и несчастиями.

22 февраля 1877 г. мы оставили зерибу Ванди и продолжали свой путь на запад. Дорога шла параллельно хору Торре сначала через густые массивы трав, из которых лишь кое-где поднимались деревья. Примерно через час мы достигли зарослей кустарника, сменяющегося высокоствольным лесом у ручьев, текущих по лощинам к Торре.

Роскошно расцветает здесь растение, называемое «абу хамира», освежающие плоды которого быстро созревают на богатой перегноем почве. Стержни листьев в длину достигают 160 см.

Весь следующий день мы продолжали путь. Мой черный исхудавший осел из Суакина, с трудом дотащившийся до лагеря, перед нашим выходом околел. Это бедное животное не смогло вынести здешнего климата.

Я ехал впереди, сопровождаемый только моим маленьким Морджаном, и скоро обогнал спешивших вперед носильщиков. Вскоре после выхода из зерибы мы снова приблизились к Торре, тянувшемуся налево от нас по низменности, и пересекли его в лодке, выдолбленной из колоссального ствола дерева. Мы шли через холмистую местность, как и вчера, как и много дней до того. Вскоре мы оставили позади многочисленные деревушки макарака — местность, богатую зерном, и сделали длительный привал у хижины вождя Бара-фио, чтобы завербовать новых носильщиков и подождать отставших Фадл’Аллу и Коппа.

Здесь я впервые имел возможность видеть большое число негров макарака. Не вдаваясь в описание последних, следует отметить, что они отличаются от всех до сих пор мною виденных негритянских племен исключительным пристрастием к железным украшениям. Они носят дюжинами массивные железные обручи на руках и на шее. Во всех домах я видел запасы дурры, висевшей в початках в том виде, как ее сняли.

Мы ехали вперед много часов среди скошенных полей дурры. Поля часто располагались в зарослях кустарника, на открытых местах.

В этих зарослях часто попадалась Kigelia, отягощенная длинными, тяжелыми плодами.

Отсюда уже виднелась на юго-западе, на расстоянии нескольких часов пути, группа гор круглой формы, возвышающихся над равниной.

Это Гурмани, на которых живут некоторые вожди макарака; много раз я посещал наиболее уважаемого из них,

Дали. Вскоре мы подошли к деревушке шейха Бензико, миновали живописную рощу и, наконец, добрались до зерибы Кабаенди.

Зериба Фадл’Аллы, Кабаенди, состоит из большого числа отдельных дворов, большинство которых расположено по берегу хора Мензе. Общее впечатление менее благоприятное, чем от Ванди и Макарака.

Я и мои люди нашли приют в большой рекубе. Несколько тукулей было отведено для людей и багажа.

Первые дни прошли в обоюдных визитах. Все донколан-цы зерибы пришли передать свой салям и приветствовать меня, рассчитывая одновременно выпросить какие-либо подарки. В этом отношении негры производят более выгодное впечатление. Если они преодолели легко понятный страх, который держит их вначале в отдалении от белого человека, то охотно приходят снова, чтобы удовлетворить свое любопытство. Когда стало известно о возвращении Фадл’Аллы, приходили живущие далеко макарака, чтобы приветствовать управляющего зерибой. Многие из вождей привели с собой жен. У некоторых из них были довольно красивые лица, как, например, ужены Бензико.

Полное лунное затмение, наступившее 28 февраля после 7 часов вечера, привело магометанское население Кабаенди в плохое настроение. Они считали, что луне угрожает злой дух, дьявол Африт, и поэтому старались молитвами и оглушительным шумом, который создавался всеми имевшимися у них предметами, прогнать его.

Получив сведения о местностях, находящихся на севере и на западе от зерибы, я решил совершить поездку в горную местность, на север. Проводником был прикомандирован знающий местность донколанец Гассан. Прислуга была пополнена неграми. Утром, в день отъезда, появились две девушки, одетые в новые фартуки. Они должны были на зернотерке молоть для меня белую дурру (Feterita) и на круглых жестяных листах печь распространенный здесь хлеб кисра — тонкие лепешки, которые подавали почти ко всем блюдам.

Несмотря на то что для предстоящей поездки я решил взять не более десяти носильщиков (я брал с собой только самые необходимые вещи), процессия получилась довольно длинная, так как она составилась из отдельных носильщиков с горшками приготовленного теста на голове, из мальчика, ведшего козу, женщин и рабынь, Гассана и др. В качестве обменных вещей я взял передники, стеклянные бусы, немного меди и спирта.

В воскресенье, 4 марта 1877 г., мы вместе с Коппом предприняли свою первую поездку по округу Макарака. Гостеприимные хозяева устроили нам скромные проводы. Первый день пути вел к старой зерибе Фадл’Аллы. Это станция, находящаяся у хора Нембе.

От старой зерибы Фадл’Аллы я хотел направиться к маленькому селению, начальником которого был Ибрагим Гур-гуру, а затем посетить в горах отдельных вождей.

Мы шли в северном и северо-восточном направлении среди полей дурры мимо многочисленных деревушек негров макарака, пересекли хор Бабарра и хор Икана. Последний является границей области племени макарака. Далее начинается область племени мунду. Однако строгой границы не было. При мирном сожительстве отдельных народностей, живущих в области, часто группы деревушек одного племени перемешаны с деревушками другого.

Небольшое стадо из пяти-шести антилоп промчалось так быстро, что пули, посланные вдогонку, не попали в цель.

При спуске в обширную низменность перед нами вырисовывались горы, называемые неграми мунду Пенеис. После пятичасового перехода мы пришли в старую зерибу Фадл’Аллы, имевшую заброшенный вид. Большой тукль, в котором разводили голубей, был наибольшей достопримечательностью места.

Мы разбили лагерь под открытым небом, однако он все же выглядел благоустроеннее, чем голубятня. Ночь оказалась испорченной из-за москитов.

На следующий день меня посетили вожди мунду, жившие на расстоянии около двух часов ходьбы от лагеря. Пришел также Ибрагим из соседней зерибы и просидел у меня целый час. Много ездивший, он мне казался хорошо осведомленным о странах и людях. Он знал Джебель Багинзе, о котором у меня не было никаких сведений. Я побеседовал с ним по живоинтересующему меня вопросу о Ей. Он рассказал мне о своих поездках в Калика.

Внезапно вспыхнувший огонь испугал нас. Горела одна из соломенных хижин. С треском вылетали искры. В ночное небо поднимались языки пламени. Прежде чем мы успели спасти свои вещи, некоторые хижины сгорели и превратились в кучу золы. На наше счастье, погода была тихая и не способствовала распространению огня.

Ночь была холодная и сырая. Поэтому я велел до утра поддерживать огонь. Сон снова был нарушен из-за докучливых москитов.

Весь следующий день мы провели в старой зерибе, так как я хотел познакомиться с большим количеством негритянских вождей. Кроме того, мой маленький Морджан жаловался на сильную боль в ноге.

Я добыл для своей коллекции рога (Acronotus Caama), «тетель» арабов, лобба мунду, а также водяного козла (Cobus ellipsiprymnus).

В течение дня я составил маленький словарь наречия мунду. Я смог считать до 110, дальнейшие объяснения негров в счете стали запутанными и непонятными.

7 марта мы выступили и шли на север мимо лежащих справа вершин Джебель Ингитерры, состоящей из пяти связанных возвышенностей, и мимо села вождя того же имени. Вскоре мы оставили позади область Мунду и вступили в страну негров абукайя ойзила.

Над дорогой круто возвышались скалистые горы Амбе, имеющие относительную высоту около 65 м.

Мы вошли в красивый высокоствольный лес. После пятичасового перехода впереди показались хижины шейха Ло-фоке, отделенные двадцатью километрами от старой зерибы Фадл’Аллы.

Мы находились у подножия горной страны. С вершины Джебель Лофоке, подняться на которую не составляло большого труда (села и горы носят имя соответствующего вождя), я увидел красивую панораму альпийских лугов, расстилавшуюся передо мной с запада на восток. Я видел целый ряд отдаленных горных вершин, поднимающихся над равниной, массивные скалы и много маленьких конусообразных гор (Логода, Курра или Ауа, Ингитерра, Амбе, Малага и др.). С востока на север местность свободна от гор. Видны только отдаленные горные цепи. На далеком западе над горизонтом поднимаются горы Генгара и Лабиго.

После того как я запеленговал вершины гор и отметил их названия, я снова спустился к ЛоЛоке, и началась утомительная и скучная торговля с абукчйя, от которых я хотел получить различные предметы этнографического характера.

Абукайя разделяются на две ветви: живущих на севере — абукайя ойзила и живущих южнее макарака — абукайя ойгига. Они мало отличались по внешнему виду от своих соседей мунду. Они различаются по языку и этнографическим особенностям: ведь мунду — народ, пришедший с далекого юго-запада, в то время как абукайя принадлежат к группе негров, обозначаемых общим именем мади. Тем не менее трудно найти определенные, твердо установленные признаки в форме черепа, телосложении, цвете кожи, отличающие мунду от абукайя. По цвету кожи я поставил бы абукайя и мунду между темно-коричневыми какуак и абака и светлокожими макарака и бомбе, у которых окраска кожи напоминает цвет сырой печени. Мунду следует считать несколько светлее, но это индивидуальная особенность зависит от состояния здоровья, чистоты, подкожного слоя жира и др. В сравнении с восточными племенами негров бари, мунду и абукайя можно назвать маленькими. Их череп умеренно долихокефальной формы покрыт короткими, черными, курчавыми волосами, не подвергающимися укладке в искусные прически.

У абукайя я наблюдал своеобразный головной убор: шесть-семь жестяных дисков 5 см диаметром размещены на голове и закреплены в волосах. Татуировка лица, как, например, у мору, не имеет места. С другой стороны, представители обоих племен удаляют четыре нижних резца. Абукайя носят на лбу как украшение маленькие рога антилопы. Особое украшение состоит из возможно большего числа обручей, которые носят вокруг шеи, а также на ногах и руках. Женщины мунду уродуют посредством кварцитовых втулок нижнюю губу. Женщины же абукайя прокалывают верхнюю губу и протягивают через нее, как и женщины мору, латунные, медные или железные кольца.

Ремесло мунду состоит главным образом в обработке железа: в изготовлении копий, стрел, цепей, ножей и др. Однако они не достигают производительности макарака.

Во время краткого пребывания мне не представилось случая сделать подробные наблюдения относительно нравов и обычаев этого племени негров. Однако я хочу остановить внимание на своеобразном обычае, имеющем место при похоронах великих вождей мунду, абукайя и абака, относительно которого я получил достоверные сведения; сообщения были подтверждены с разных сторон. Пять, десять и даже пятнадцать рабынь умершего ложатся живыми в могилу, и, что всего удивительнее, они делают это добровольно в предположении, что умерший будет их в награду кормить и содержать! Такой случай имел место еще год тому назад. Египетский офицер, рассказывавший мне об этом, добавил, что в будущем, как говорят, выполнение этого человекоубийственного суеверия будет воспрещено.

Когда у макарака умирает вождь, труп его, положенный на ангареб, в течение года подвергается копчению на постоянно поддерживаемом медленном огне. Перед ним ставят яства и горшки с мериссой. Его закапывают только по истечении указанного времени.

Короткий переход, продолжавшийся около двух часов, привел нас 9 марта в зерибу Ибрагима Гургуру. Позади нас остались многие деревушки абукайя ойзила. Между кустарниковой зарослью появились большие кристаллические плиты, которые нам пришлось преодолеть, прежде чем мы достигли хижин небольшого поселка. Я нашел приют в большой просторной рекубе.

Вскоре меня посетил живущий поблизости шейх абукайя. Из них самый влиятельный Кирра, именем которого названы близлежащие горы.

Вечером перед моей рекубой собрались негры для «фантазии» и принесли с собой большие горшки с мериссой. Они горячие поклонники поговорки: «Кто не любит вина, женщин и песен…» Вместо вина было пиво или водка. Люди получают ее перегонкой дурры. Я попробовал немного и нашел, что по запаху и вкусу она напоминает нашу водку.

Вследствие нездоровья и слабости я пробыл у Ибрагима пару дней. Копп беспрестанно жаловался на желудок. У него обнаружилась дизентерия. Но ему удалось справиться с болезнью, придерживаясь строгой диеты.

В этот день мы пережили бурю, разразившуюся с невиданной силой. Внезапно крыша нашего дома была сорвана, поднята вверх и унесена. За ней полетели одеяла, циновки и все, что было из легких вещей в хижине. Это был форменный смерч.

12 марта я поднялся на гору Лири и пополнил свои дорожные записи.

На дальнейшем пути к шейху Азиго, начавшемся утром 13 марта, мы шли по неровной местности, где я впервые встретил высокие заросли бамбука, растущие в низинах. Его гибкий ствол создает частые препятствия для движения вперед. И высокорастущую траву, и тростник одинаково трудно преодолевать.

Мы остановились в деревушке шейха Коха. С юга и запада ряды холмов ограничивали поле зрения, тогда как к северу открывался вид на горную страну. При нашем прибытии в северном направлении от нас к небу стали подниматься клубы дыма. Я оказался свидетелем игры природы, вызывающей содрогание и страх — пожара травы и леса, если можно назвать непроходимую бамбуковую чащу лесом. Ущелья, долины и высоты холмистой местности покрыты травой в рост человека и зарослями камыша, которые, будучи высушены под отвесными лучами тропического солнца, являются богатой пищей для всепожирающего огня. На далеком расстоянии был слышен своеобразный шум бушевавшего пламени и треск высоко взметавшихся снопов огня, со страшной быстротой приближавшегося к нашим хижинам.

Негры, живущие в северных местах, потеряли во время уборки урожая только что снятую дурру, много людей стали жертвами удушья и пламени.

Когда у нас возникла близкая опасность быть окруженными огнем, вовремя была сожжена трава в непосредственной близости от наших хижин, так что образовался сплошной пояс, державший от нас огонь в отдалении. До вечера все вокруг обгорело. Ночью сверкающее море огня осветило вдали отроги гор, низменности и ущелья.

Непрерывный мелкий дождь, начавшийся с ночи, удержал нас на следующее утро до 10 часов у шейха Коха.

С трудом взбираясь по западной седловине горы Итри (250 м) на очень крутом пути через обугленные пни бамбука, мы достигли, наконец, по ту сторону горы в закрытой долине деревушки Азиго. Тяжелый переход длился свыше часа.

В глубоком овраге протекал хор Урдуа, принадлежащий к системе Джало. Подобно всем этим маленьким водным образованиям, он был окружен поясом густой растительности. Я обрадовался при виде цветущей растительности. Для ботаника здесь нашлось бы много интересного.

На приближение дождливого времени указывал часто раздававшийся гром и покрытое тучами небо. При очень влажном воздухе тут и там выпадал мелкий дождик.

Деревушка Азиго была расположена в котловине, открытой только на юго-запад. На расстоянии получаса ходьбы круто поднимались суженные вверх горы. Большие поля дурры покрывали всю долину.

Дорога из Азиго к Кудурме ведет из области абукайя ойзила опять в область мунду.

Вдали показались горы Лабиго и Генгара, которые мы уже раньше видели из Лофоке. Путь вел круто к северному отрогу первых. Галька и каменистый грунт характеризовали поверхность области.

Вид вдаль на восток нарушался только маленькой горной цепью; южнее простирались цепи горных хребтов, с другой стороны — скалистые горы Лабиго и Генгара.

Путь через бамбуковые джунгли, до сих пор тяжелый и утомительный, стал легче, снова появились леса и кустарники, но хераны и болота мы преодолевали с трудом. По южному склону горы Моку мы добрались до первых сел мунду и шестью километрами дальше разбили свой ночной лагерь у жилища ве-Фотография киля Абд’Аллы.

На следующий день, 16 марта, мы добрались к шейху Ку-дурме, чье селение находится около реки Аюре, верхнего притока Роля, на полуострове, называемом на арабском наречии «джезире» (остров), который ограничен речками Ас-са и Айре. На один день нас основательно задержал дождь, позволивший только 18 марта продолжить путь.

Вскоре мы повернули на юго-восток и юг, довольно быстро продвигаясь через множество текущих на запад ручьев, через болота, заросшие папирусом, кустарниковые заросли и котловины к деревушкам вождя макарака Амузеи, находящимся в 25 км от Кудурмы.

В последние четверть часа до нашего прибытия мы попали под проливной дождь и промокли до нитки. Под дождем я должен был ожидать сооружения хижины, вновь построенной для меня, так как под маленькой рекубой, предоставленной мне шейхом, было хуже, чем под открытым небом.

Пришли жены Амузеи нанести визит и получить маленькие подарки: бусы, фартуки-тирка, медные бляхи и др.

Они были в туалетах, заставляющих вспомнить парадное платье нашей блаженной памяти прародительницы в раю, когда она встретилась со змеем-соблазнителем. Но в то же время какой груз железных браслетов, каждый толщиной в палец! Я насчитал их у одной женщины на руках и лодыжках ног более 60 штук. К этому следует добавить еще шесть-восемь тяжелых железных обручей вокруг шеи, которые, подобно брыжам ^{33} испанского придворного костюма XVI в., удерживали голову в одном положении. Тонкие железные кольца покрывали все пальцы до первых суставов.

Этого казалось бы достаточно, но, нет, сквозь нижнюю губу были продеты железные трубочки 5–7 мм длиной, чтобы удовлетворить тщеславие жен Амузеи. Я не перечислил еще всего арсенала, так как на левом плече виднелась железная или медная, имевшая форму тарелки, рукоятка кинжала, остро отточенный клинок которого был продет между тяжелыми железными кольцами.

После шестнадцатидневного отсутствия мы прибыли 20 марта обратно в Кабаенди, и этим закончился мой первый объезд провинции Макарака.

Общая длина пройденного пути составила 160 км.

Мы снова устроились в нашей уютной и просторной рекубе и опять пользовались внимательным уходом хозяев. Вскоре после моего возвращения управитель зерибы Фадл’Алла отправился в Ладо с караваном слоновой кости. Помимо других, караван сопровождали пятьдесят вооруженных копьями и щитами негров бомбе. Это были крепкие, сильные люди, которых брали как охрану от негров ниамбара; в качестве носильщиков они никогда не использовались. Бомбе, настоящие негры азанде, считают себя аристократами и сопровождают правительственные караваны только как свободные воины.

По интересовавшему меня вопросу о сборе слоновой кости я узнал от правительственных чиновников, а также от вождей негров следующее: до проникновения хартумских купцов за слонами охотились только ради мяса и жира; негры яростно их преследовали, устраивали для слонов западни, ловили и там убивали. Редко кто из негров охотился на слонов прямо с копьем. Однако и такие случаи имели место, что подтверждает моя встреча с негром в уединенной лесной глуши.

Негр, сопровождаемый только мальчиком и вооруженный большим копьем 10–12 см шириной, шел по слоновым следам. Копье, прекрасно отшлифованное, было обтянуто для защиты крепким кожаным чехлом, — мера предосторожности, которую я нигде ранее не видел.

В своих позднейших поездках я встречался с применением таких чехлов в Буниоро и Буганде.

Как только зверя убивали, клыки извлекали и относили вождю, у которого их выторговывали начальники зериб. При тогдашнем положении вещей торговля эта редко была выгодна для негров, зато всегда приносила большой барыш нубийцам.

До последнего времени редко торговали отдельными клыками. Каждый негритянский шейх, после успешной облавы, приносил всю собранную кость и получал от мудира по его произволу некоторое количество скота в виде вознаграждения. Кроме того, зерибы имели своих охотников за слонами (так называемые берберины или шайкие). Они отправлялись на охоту группами в три-пять человек. Проводниками им служили негры, знающие местность и наводившие их на свежие следы слонов.

В прежние годы макарака добывали наибольшее количество слоновой кости. Однако некогда многочисленные стада слонов сильно уменьшились, и в мое время большая часть слоновой кости, доставлявшаяся правительству из мудирий, получалась из областей калика и ньям-ньям.

За один клык там платили в среднем две мелоты (железные лопатки, величиной с руку), до десяти медных браслетов и пару пригоршней стеклянных бус.

Слоновые клыки делятся по величине на несколько сортов. Это деление принимает во внимание не столько качество, сколько вес, и лежит в основе цен хартумского рынка.

Различают шесть сортов:

1. Дамир — это наибольшие клыки, до 10 футов длиной; для их транспортировки необходимо попеременно от четырех до шести носильщиков.

2. Бринджи ахль — очень чистые клыки, для переноса клыка необходим очень сильный носильщик.

3. Дахар бринджи — клыки хорошего качества, но мелкие, весом около пятнадцати ротлей (сто ротлей равны 44,5 кг).

4. Бахр — клыки весом от пяти до десяти ротлей; два-три таких клыка составляют ношу одного носильщика.

5. Клиндже — самые маленькие клыки: семь-десять клыков, связанных вместе, составляют ношу.

6. Машмуш — слоновая кость низкого качества, побывавшая в земле или воде и испорченная дождем или солнцем. Она большей частью обжигалась и дробилась. Предметом торговли она не служила, как ничего не стоящая.

Какое опустошение среди умных толстокожих вызывает потребность цивилизованного мира в слоновой кости, показывает следующий расчет: за двадцать лет, с 1857 по 1876 год, из Африки ежегодно в среднем вывозилось в Европу около 614 000 кг слоновой кости. Кроме того, еще круглым счетом 100 000 кг вывозилось в Индию и около 60 000 кг ежегодно в Америку. Соответственно этому количеству слоновой кости число убиваемых ежегодно слонов должно равняться по меньшей мере 51 000 голов.

Как долго еще будут истреблять этих животных ради таких «важных» вещей, как биллиардные шары, ручки зонтиков, фортепианные клавиши и др.? И какую страшную нищету принесла торговля слоновой костью бедным неграм! О, если бы можно было собрать вместе все жалобы, крики боли и вздохи, которые причинил один кусок слоновой кости, странствующий тысячи миль, прежде чем попал под руки нашей играющей на рояле молодежи! Какой это был бы ужас для осужденного видеть и слышать даже только часть этих человеческих страданий!

Во время моего первого пребывания в Кабаенди Рингио, брата князя племени азанде, Индиммы, о котором д-р Швейн-фурт упоминает в своем труде, не было: он собирал у своих соплеменников бомбе слоновую кость для правительства. На этот раз я его застал и нанес ему визит. Усадьба его лежала по ту сторону хора Мензе. Туда вела довольно грязная дорожка через бревенчатый мостик.

Вначале входишь в очень просторную и чистую рекубу, вроде дивана или селямлика, предназначенную для приема гостей. Большая покатая крыша типичного для этих мест здания поддерживается бамбуковыми стволами. Перед реку-бой открывается красивый вид на находящийся в овраге хор и лежащие напротив дворы и хижины донколанцев. Из хижин Рингио, расположенных кругом, меня поразил спальный дом жен, катта, круглый, красивый, на глиняном фундаменте с изящным выступом и приподнятым, округленным дверным входом.

Мне навстречу вышел сам Рингио, интеллигентного вида коренастый, сильный негр, около 40 лет, и приветствовал меня в хорошем хартумском стиле.

Хотя он княжеского рода азанде, брат могущественного Индиммы и сам является вождем бомбе, длительное общение с нубийцами сделало его ренегатом.

В прежние годы Рингио был в услужении у английского консула Джона Петерика, долгое время жил в зерибе последнего в области Ей. Затем он со своим хозяином переехал в Хартум. Здесь он выучился арабскому языку и довольно бегло говорил на суданском наречии этого языка, хотя и с своеобразным акцентом. С тех пор он остался в услужении владельца зерибы в качестве так называемого драгомана. Благодаря основательному знанию нубийцев и негров он занял среди своих земляков влиятельное положение. Сбор зерна, доставка слоновой кости, поскольку это происходило во вверенной ему области, равно как и все отношения с египетскими чиновниками, заступившими вместо прежних купцов, — все это находилось исключительно в его руках.

Я пытался узнать у Рингио, можно ли добраться до Джебель Багинзе, страстно желаемой цели моего путешествия. Он, как и его бомбе, собравшиеся вокруг нас, знали Багинзе. Но ответ, полученный мною, был далеко не ободряющий.

Со времени смерти Абд-эс-Самада, некогда бывшего проводником д-ра Швейнфурта в страну Мангбатту к королю Мунзе ^{34}, племена азанде области Багинзе находились во враждебных отношениях с зерибами. Рингио считал, что до Багинзе пять дней пути: три дня до шейха Анзеа и еще два от него до Багинзе. Для поездки в Багинзе Рингио считал необходимым прикрытие из пятидесяти солдат и некоторое число здешних бомбе.

Так как из беседы с Рингио я заключил, что путь на север проходим, то надеялся еще достичь своей цели. Но если бы мне не удалось получить от Анзеа, вождя племени абака, никаких удовлетворительных сведений, то я в этом случае ограничился бы пеленгованием Джебель Зилеи.

В руках одного из слуг Рингио я увидел толстый, блестящий клинок красиво отделанного большого ножа, по форме напоминающего нож, который король Мунза на портрете Швейнфурта держит в руке. Тотчас же во мне пробудилась страсть, свойственная каждому коллекционеру, и я вспомнил, что мне говорили о том, что в одной из своих хижин Рингио хранит настоящий музей «Антика».

«Антика» и у египтян, и у нубийцев, а за ними и у негров называют все то, что собирается путешественниками: чучело птицы, череп, заспиртованный жук — так же «антика», как древняя египетская мумия или старая дощечка для письма.

Будучи любопытным, я очень хотел бы посмотреть эти вещи. Но на мои вопросы об этом предмете Рингио дал весьма уклончивые ответы. Я больше не настаивал. И для меня остались скрытыми чудеса мангбатту, азанде, бомбе и др. Я был вознагражден подарком красивой шкуры леопарда, нового щита бомбе и плаща из лыковой ткани мангбатту.

Чтобы достичь главного объекта своей экскурсии в область Макарака, я хотел начать возможно скорее новую поездку, которая должна была меня привести к Джебель Багинзе. Предстоящее дождливое время заставляло торопиться.

Поскольку я узнал, однако, что майор Проут, губернатор Ладо, отправил в здешние места на разведку египетского офицера для съемки пути и инспекции зериб и что он уже должен быть в Ванди, я решил подождать его прибытия в Кабаенди. Пока что я переписал начисто описание своей первой круговой поездки, произвел некоторые расчеты и занялся составлением карты.

Моя работа была прервана повторяющимися приступами лихорадки, удержавшей меня на ангаребе пленником в хижине.

Весьма однообразная жизнь в эти дни несколько скрашивалась посещением квартировавшего здесь офицера регулярных войск, старого турка, живущего уже пять лет в Судане. Благодаря общению с ним я с каждым днем стал все более бегло разговаривать на нубийском языке.

Его личное домашнее хозяйство было одним из лучших в этой местности. Кухня была превосходна. Только у Ах-мет-Атруша в Ванди был такой же хороший стол. Его сад был прекрасно возделан. Я дал ему часть моих семян и вскоре имел удовольствие видеть, как они принялись и дали прекрасные всходы. Кочанный салат и цветная капуста были исключительно большие. До моей первой поездки высеянные семена дали спустя двадцать дней красную редиску величиной с грецкий орех. Она мне казалась очень вкусной.

Офицер рассказал мне многое о все еще практикующейся торговле рабами, которую мудир Багит-ага не только терпел, но и ревностно поддерживал. Так, во время последней поездки в Ладо он взял с собой сорок юношей-негров и трех красивых рабынь, которые там же были проданы за наличный расчет. К нам, европейцам, он старался подлаживаться, и так как ему было известно, что мы находимся в прямой связи со страшным пашой, бесстыдно лицемерил.

Для пополнения своей прислуги я нуждался еще в нескольких негритянских юношах, которые были мне необходимы в пути для выполнения разных небольших поручений. С другой стороны, я большее число слуг оставил Коппу, который меня больше не должен был сопровождать в моих поездках.

Копп, задачей которого был сбор зоологических коллекций, мог работать только при более длительном пребывании на одном месте. На переходах и на однодневных большей частью остановках у негритянских вождей он был для меня бесполезным и только отягощал дальнейшее движение, так как часто страдал от лихорадки, а в последнее время также и дизентерией. Поэтому он должен был остаться в Кабаенди, охотиться в окрестностях и заниматься сбором коллекции.

Моя прислуга насчитывала четырех человек. Со времени увольнения повара Мухаммеда во главе слуг стал нубиец Ахмет. Нужных мне еще двух слуг я мог получить, либо купив их, либо, что в известной степени равносильно, получив их в виде подарка. И в том, и в другом случае это были рабы, переходившие в мое владение. О найме за плату в здешних условиях нечего было и думать. Я поговорил об этом с Ба-гит-агой и сообщил ему о своем пожелании, но опасение, что из-за меня может быть обращено внимание правительства на официально запрещенную торговлю рабами в его мудирии, заставило его отнестись отрицательно к моей просьбе. Этим он думал показать мне, что у него руки чисты. Но он неправильно рассчитал. Скоро я убедился, что Багит, если не хуже, то, во всяком случае, не лучше в этом отношении, чем его коллеги офицеры и чиновники.

Когда через несколько дней присланный сюда из Ладо офицер Магомед-эфенди Магир после короткой остановки поехал из Кабаенди дальше для инспекции мудирии Макара-ка, я также ускорил свои приготовления к новой экскурсии по зерибам Роля.

С 8 по 28 апреля 1877 г. я совершил вторую поездку — к бомбе и абака. Мой караван состоял из десяти носильщиков, о которых позаботился исполняющий обязанности управляющего Риган-ага, и из моих слуг Джадейна, Абу Гомара и другого юноши, которого так же, как и двух рабынь, готовивших лепешки кисра в доме отсутствующего Фадл’Аллы, я взял временно. Копп остался с Ахметом и маленьким Морджаном.

Я хотел проехать через область Бомбе к шейху Анзеа и оттуда к Багинзе и другим путем затем назад в Кабаенди.

Вначале мы следовали изгибами хора Мензе, затем пересекли низкую и редкую кустарниковую заросль и поросшее папирусом болото Минди, после чего вскоре пришли к первым деревушкам бомбе. Деревушки были расположены на небольшом расстоянии одна от другой.

Мы сделали привал у шейха Гундо и остались на ночлег. Шейха не было. Однако для меня построили рекубу, в которой я мог после обеда работать. К вечеру надвинулась гроза и заставила меня перейти в убежище, в более прочный тукль. В него я приказал перенести также мои вещи.

В то время как снаружи гремел гром, сверкала молния и дождь лил ручьями, я поддерживал в хижине огонь и писал свой дневник при свете фонаря. Я чувствовал бы себя уютно, если бы бесчисленные крысы не нарушали тишину самым бесстыдным образом.

Я не взял с собой повара и поэтому должен был сам заботиться о приготовлении пищи. Макароны, рис и белые бобы вместе с полученными у негров курами составляли меню в период всей поездки. Мы получили много кур у шейха Гундо и в каждой деревушке доставали по одной-две штуки. Таким образом, запас птицы в конце концов стал весьма значительным.

Бомбе жили здесь скученно. Мы видели их деревушки на всем протяжении пути. Они состояли из немногих хижин, часто похожих на хижины азанде. На их постройку было затрачено больше труда, чем у других восточных негритянских племен.

В качестве фундамента для своих тукулей бомбе и макарака используют твердые, как камень, постройки термитов. Из материала последних они делают довольно большие, правильной формы кирпичи, которые, будучи уложены слоями на фут один от другого, образуют фундамент для стен хижины и ограждают от дождя. Потребность бомбе в украшении жилищ видна из того, что они орнаментируют внутренние стены искусной штриховкой.

Я наблюдал у мужчин бомбе исключительное пристрастие к красному цвету. Лицо и грудь были многократно окрашены красной краской. Свои красиво сплетенные щиты и копья они всегда носили в руках или вместо них так называемые пинга, диковинной формы метательные ножи. Они имели воинственный вид. Искусные прически, которые мне приходилось видеть у людей Рингио, в Кабаенди, здесь мне не встречались. Бомбе носят длинные волосы, разделенные на красиво свешивающиеся пряди с пробором.

Мужчины одеты в грубые ткани, изготовленные из лыка растения Urostigma, женщины же носят только передники из листвы. Они обвешаны по возможности большим количеством железных колец и другими украшениями. Как женщины, так и мужчины носят большие голубые стеклянные бусы. Мужчины носят шкуру Antilope scripta, а также обезьяны ко-лобус в качестве охотничьих трофеев. Первая свешивается с плеч, а красивая шкурка обезьяны завязана вокруг бедер.

Заслуживает внимания украшение, состоящее из рогов антилопы мадоква, привязанных ко лбу полоской кожи. Это украшение придает странный вид его владельцу. Деревни бомбе охвачены поясом вскопанных гряд, шириной в метр, которые прерываются только тропинками, ведущими к хижинам. На грядах выращивают табак, маис, тыквы и различные овощи.

10 апреля мы пересекли небольшой хор Эндубили и поднялись на возвышенность, покрытую кустарником и высокой травой. Здесь я нашел первые деревушки абака, окруженные полями дурры и маиса, и получил неприятное сообщение, что мы отклонились от прямого пути в Анзеа, взяв неверное направление.

Один из абака служил проводником; у него отняли оружие, чтобы помешать ему внезапно исчезнуть по дороге, после чего мы отправились назад, на северо-восток.

Этот путь привел нас к маленькой зерибе, в которой меня приветствовал Гассан, мой нубийский проводник по первой поездке. Я отклонил его приглашение заночевать, так как нам предстоял еще значительный переход.

Зериба Гассана находилась по соседству с селом шейха абака Томайя, в котором позже была основана правительственная станция, названная его именем. От Гассана я узнал, что на расстоянии часа пути находятся дворы абака. Там я решил закончить сегодняшний маршрут.

Затем мы вновь повернули на северо-запад. Перед нами лежала холмистая местность, перемежавшаяся долинами и низменностями с многочисленными валунами. На востоке поднимались конические вершины, которые я уже видел на пути из Кудурмы к шейху Амузеи.

Мы должны были пересечь рад ручьев, большинство которых текло к Аире. Они были окаймлены пышной растительностью.

К обеду мы достигли хора Мутуа и опустились глубоко в хор. Там находился бассейн с чистой водой, струившейся по каменистому ложу. Водоем был совершенно перекрыт листвой различных деревьев и могучими вьющимися растениями.

На противоположном берегу хора Лангуа я приказал разбить лагерь. Проводник оказался ненадежным. Хижины абака не были найдены.

Мы остановились в этом глухом месте, чтобы избежать напрасных передвижений, из-за которых только теряли время.

Лежа в тени куста, я ожидал, пока будет готова моя травяная хижина, постройкой которой негры занялись тотчас же. И скоро я смог там устроиться и заняться приготовлением пищи.

Кипучая деятельность царила в быстро возникшем поселении. Вода, дрова и трава были на месте, и каждый думал только о еде и кровле.

Вдали кружились коршун и Милане; описав дугу, они снова возвращались назад к какому-то пятну. Туземцы-носильщики тотчас стали говорить, что там находится павшее животное, возможно, буйвол. Несколько человек отправились на поиски, и действительно, спустя несколько часов они принесли верхнюю часть тела антилопы, находившуюся уже в состоянии сильного разложения. Несмотря на это, они ее съели. Разложение пошло так далеко, что, когда я попробовал взять рога, они легко отделились от шишек, в которых уже возились черви. И однако люди извлекли мозги, чтобы их съесть. До чего не доходит человек, чтобы утолить свой голод!

Мы находились в очень негостеприимной местности. Найденная антилопа показывала, что здесь водятся леопарды. Она, видимо, пала жертвой одного из этих дерзких хищников, послужив ему в качестве обеда.

Я велел зажечь костры вокруг лагеря. К каждому костру были приставлены четыре человека. Из них один должен был быть на вахте. Ночь прошла спокойно, первая ночь, которую я провел вдали от домов и поселений негров, в африканской дикой глуши.

На следующее утро я приказал явиться проводникам абака, из которых один уже получил заслуженное наказание за то, что ввел нас в заблуждение, и спросил, знакома ли им дорога к Анзеа. Оба ответили отрицательно. Так как я, однако, решил, что желание поскорее вернуться заставило их солгать, то я их оставил при себе, предварительно отняв оружие, чтобы затруднить побег.

Во что бы то ни стало я должен был идти вперед. Один из сопровождающих нас солдат еще до выхода коротко доложил, что он знает дорогу. Мы двинулись вперед. Через 10 минут мы пришли на гнейсовое плато, от которого на восток и север открылась широкая даль. На расстоянии примерно двух часов мне показалось, что видны горы близ Кудурмы. Люди подтвердили мне это.

Мы шли еще несколько часов дальше на север и, наконец, я велел повернуть к Кудурме. Оттуда, как мне известно, до

Анзеа считался один день быстрого перехода, а в Кудурме, наверное, были люди, знающие дорогу, которые могли меня туда сопровождать. Поэтому решение мое было коротко: я приказал направиться к ближайшей деревушке мунду, откуда, спустившись в равнину, достиг Кудурмы.

Местность была похожа на ту, которую мы прошли в предыдущий день. Холмистая степь с высокой травой, почти безлесная, пересеченная многими ручьями, берега которых были то заболочены, то покрыты роскошнейшей растительностью. Ручьи эти протекали через галерейные леса востока страны Азанде и впадали на севере или северо-востоке в верхнее течение реки Роль.

Холмистая местность разнообразилась деревушками туземцев и полями, расположенными в складках рельефа. Эта живописная область изобиловала также и представителями животного мира, на что указывали не только голоса хищников, объединявшиеся в ночном концерте, но и стадо буйволов (около сорока голов), спокойно пасшееся на склонах холмов.

Мы были уже четыре дня в пути к моменту прибытия в Кудурму, тогда как я рассчитывал, что мы за три дня достигнем Анзеа.

Сильная гроза и дождь, заносившийся в мою хижину ветром, разбудили меня ночью.

Мелкий дождь, моросивший утром, и густые тучи ставили под сомнение возможность дальнейшего пути.

Наконец, мы смогли двинуться дальше. Однако и этот день не привел меня к вождю Анзеа. После того как мы в течение нескольких часов шли по дороге, ведущей на северо-запад, я, по настоянию своих людей, приказал повернуть у хора Агги на север, чтобы отыскать хижины вождя абака Бабира.

Расстояние до Анзеа за один день пути было определено как очень большое. Мы могли, как утверждали ленивые донколанцы, при большом напряжении прийти туда в лучшем случае только после захода солнца. Несмотря на нетерпение, которое меня гнало к Анзеа и к горе Багинзе, я хотел сделать вылазку к деревушкам абака.

Мы удалялись с каждым шагом все больше от горной, холмистой страны. На юго-западе на далекое расстояние были видны некоторые возвышенности, кустарник покрывал как господствующая форма растительности широкую равнину, пересеченную темными лентами лесов, протянувшихся вдоль речек в различных направлениях.

Если кустарниковая заросль с редкими, разбросанными деревьями и твердой, как щетина, травой вызывает разочарование путешественника, не находящего того великолепия растительного мира, которое обычно связано с представлением о тропиках, то я был сторицей вознагражден видом галерейных лесов, куполообразно замыкающихся над лентами речек.

Особенно был я поражен красотой влажных лесов у хора Аире. Как по лестнице спускается путник к глубоко лежащему ложу хора.

Маленький ручеек пробивается из-под гнейсовой скалы. В дождливое время, однако, он вздувается и образует стремительный поток. Вокруг непроходимая чаща, через которую возможно пробраться, лишь применив топор, чтобы очистить дорогу.

Великолепие и пышность растительности, изобилие и разнообразие растений и видов деревьев, — эта картина бесподобной красоты, пленившая меня обаянием волшебной сказки, не поддается описанию. И я сомневаюсь, смог ли бы даже один из самых лучших художников передать прелесть этих чудесных местечек, окутанных полумраком тенистой зелени.

Необходимость наблюдать за носильщиками и верховыми животными уменьшала, к сожалению, удовольствие этого перехода через реку, бывшего подчас очень тяжелым, главным образом для моих ослов.

Солнце было уже высоко, когда мы вошли в деревушку шейха Бабира.

Как всегда, все, имевшее ноги, вышло встретить прибывших.

Тотчас же мне была предоставлена чистая хижина. Векиль вождя, негр по имени Конфо, должен был о нас заботиться. Мне дали курицу и горшок меду. Конфо был весьма доволен возложенными на него обязанностями и так усердно приложился к бутылке водки, что его ум полностью затуманился. Ни драгоманы, ни носильщики не получили чего-либо съестного. Самого шейха Бабира совсем не было видно. Я вынужден был употребить угрозы, чтобы получить необходимое.

На следующее утро мое терпение снова подверглось испытанию. Никаких носильщиков! Взятые в Кудурме возвратились назад, и я должен был ожидать новых. Уныло пришел Конфо, протрезвившийся после сна. Наговорил много красивых слов и обещал все, все. Что мне оставалось делать? Пришлось умерить свой гнев, проявить терпение, снова и опять терпение — первое, самое важное и необходимое требование к каждому путешественнику по Африке.

Я вынужден был остаться и ждать. Конфо торжественно клялся, что утром, на восходе солнца, носильщики будут на месте. Утро наступило, однако обещания и клятвы драгоманов остались пустыми фразами. Никого не было видно. После повторения угроз была организована погоня за носильщиками. Только после долгих перипетий я пустился в путь и после пятичасового перехода достиг, наконец, жилища вождя Анзеа. Последний ясно выразил свое стремление мне понравиться.

Четырехлетнее общение с нубийскими завоевателями страны оказало свое влияние на Анзеа. Подобно многим другим вождям негров, он старался походить своими манерами на донколанца. Поэтому он пренебрегал простотой одежды негров и гордо расхаживал в грязной феске и засаленном, совершенно загрязненном, кафтане.

Я нашел приют в просторном жилище.

Мой первый вопрос к Анзеа, присевшему около меня на корточки, касался цели этой поездки — горы Багинзе.

Мои опасения, к сожалению, должны были подтвердиться. Рингио и Риган-ага меня, видимо, ввели в заблуждение. Они мне рекомендовали обратиться к Анзеа, чтобы побывать на Джебель Багинзе, удаленном якобы только на расстояние двух дней пути от его жилища. Но Анзеа не имел никакого понятия о горе Багинзе.

Я решил, что на карте Швейнфурта положение абака отмечено слишком далеко на север. Это и заставило меня решиться на поездку к Анзеа.

Ошибка эта меня крайне огорчила. Но расстраиваться было бесполезно, так как у негров, да и у нубийцев, вообще трудно получить сколько-нибудь надежные сведения о положении, направлении и расстоянии.

Когда я записывал свой путь в дневник, перед моей наполовину открытой хижиной образовался круг туземцев, рассматривавших с нескрываемым любопытством белокожего чужестранца.

Вождь, чья любовь к спирту мне была уже известна в Кабаенди, вел себя с большой важностью. Медленно тянул он свою водку из маленькой тыквенной чаши. Перед тем как пить, он делал несколько крепких затяжек из своей трубки, после чего его раб совал ему в рот пучок тонких волокон лыка, через которые Анзеа втягивал дым. Своеобразная защита от отравления табаком! Составление маленького словаря абака и запись географических сведений задержали меня здесь на несколько дней.

Моя этнографическая коллекция получила весьма желательное пополнение без особых усилий с моей стороны.

Следовало доказать свою признательность, и я одарил Анзеа тиркой, медью, бусами всех сортов и т. д.

Днем по прибытии мы праздновали «азуме», праздник встречи вновь прибывающих, для которого мой хозяин заколол овцу. Она была зажарена на вертеле, и получилось действительно замечательное блюдо.

Селение Анзеа насчитывало едва полсотни хижин. Его собственная группа тукулей, огороженная высокими древесными стволами, выделялась как величиной жилищ, так и очень заботливо сделанными вместилищами для хлеба, однако по стилю мало отличалась от хижин их восточных соседей абака.

Чтобы еще более понравиться Анзеа, я хотел одарить его жен и велел своему маленькому Джадейку позвать их.

Каков, однако, был мой испуг, когда я увидел бесконечную вереницу женщин. Из десяти скоро стало двадцать, затем тридцать, а конца все не было видно. В этих условиях я не решился взять на себя тяжелую задачу распределения подарков и велел передать их супругу и повелителю некоторое количество бус как общий подарок для его красавиц. Женщины абака поражали обилием губных украшений. Это шлифованные кусочки из светлого кварца, продетые через просверленную верхнюю губу. С возрастом женщины увеличивается и величина украшений. Они достигают 25 мм толщины. Длина равна около 45 мм.

Шея охватывается панцирем, составленным из четырех широких плоских обручей, — определенно весьма небезопасное украшение. Эти женщины также носили передники из листвы как единственную одежду, и бесчисленные браслеты из железа или из меди на руках, ногах, шее и груди. В том, что тело приучалось к этим тяжестям еще с ранней молодости, я убедился, наблюдая детей Анзеа, которые, едва умея стоять на ногах, уже носили по пятнадцать-двадцать маленьких, но массивных железных обручей на руках и лодыжках ног.

Среди мужчин абака было много сильных людей. Как и у бомбе, с которыми я бегло познакомился, и у них применяют материю из лыка для одежды. Я получил у Анзеа кусок ее для моей коллекции. Она толста, окрашена в темный цвет и не может быть даже отдаленно сравнена с красивым мягким мбугу, который делается в Буганде.

Абака бреют волосы на голове вокруг лба и значительно выше затылка. Остальные волосы связываются в маленькие косы, которые свешиваются во все стороны. Эта прическа производит впечатление парика.

Особенность одежды этих негров — своеобразное прикрытие половых органов маленьким кожаным клапаном, закрепляемом на ремне.

Из оружия я видел, кроме просто изготовленных копий разной величины, также луки и стрелы. Они точно такие же, как у мору, и носятся на плече в корзинообразном колчане.

Стрелы, применяемые на войне, отравлены.

Многие из мужчин и женщин просверливают край мочки уха до пятнадцати раз и протягивают длинную соломинку. Я видел также шнуры маленьких белых бус, протянутых от одного уха к другому.

Цвет кожи абака красно-коричневый, на открытом воздухе под синим небом кажется черным и весьма близко напоминает цвет кожи восточных негритянских племен на Ниле.

Два дня спустя после прибытия я покинул селение Анзеа с намерением попытаться продвинуться дальше к югу, к Багинзе. Под водительством Анзеа, ехавшего впереди на жалком ослике, я 16 апреля отправился в путь к вождю мунду Габологго.

Через четверть часа после выхода мы пересекли хор Хеди, который впадает к северу в Аире.

Область, лежавшая к югу от селения Анзеа, — большая однообразная, слегка всхолмленная саванна. Покрытая лесом двуглавая гора Эмбе остается на большом расстоянии единственной выдающейся точкой.

Мы шли четыре часа на юго-восток, пока не достигли хижин мунду. Эти хижины образуют маленькие деревушки, справа и слева от дороги, и видны в высокой траве между кустами и деревьями.

К югу и востоку до хора Торре тянется область мунду, на западе ограниченная жилищами азанде или бомбе, на юге поселениями абукайя ой-гига, тогда как на востоке в углублениях и между речками лежат деревушки идио племени макарака.

Область мунду занимает площадь в круглых цифрах около 2200 квадратных километров.

Мы сделали остановку у шейха Балаби. Это было в полдень. Несмотря на горячие солнечные лучи, я почувствовал в пути озноб и казался чрезвычайно усталым, так что едва мог дождаться, пока будет построена рекуба, в которой надеялся отдохнуть. Меня мучила страшная жажда. Я утолил ее четырьмя стаканами чая. Чай был вообще самым лучшим моим подкрепляющим средством. До утреннего похода я выпивал два стакана с несколькими хартумскими сухарями. По приходе в лагерь, после того как все было приведено в порядок, повторные два стакана чая доставили мне большое удовольствие. Только между пятью и шестью часами вечера я ел свой скудный обед. От вождя Балаби я поехал к Габологго, чьи деревушки находились на расстоянии 22 км на юго-юго-запад. Между скалистыми горами Гундуку и Багеда глаз блуждает по обширной равнине, которая на далекое расстояние усеяна хижинами мунду.

На переход многих болот, поросших папирусом, и различных ручьев мы потеряли много времени. Лихорадка еще была у меня в крови, и я был очень рад найти в тукле ангареб и поспать в выстроенной для меня рекубе. Я замедлил дальнейший путь, чтобы получить у Габологго сведения о Багинзе.

К моему счастью, носильщики запоздали; так как у меня снова появился озноб, о дальнейшем пути не могло быть и речи.

Я провел день в дремоте на ангаребе, совершенно равнодушный ко всему, вокруг меня происходившему.

Расстояние до вождя мунду Калифа было незначительное. Я предполагал вовремя выступить, чтобы по возможности до наступления приступа лихорадки быть на месте. Наш переход требовал четырех часов пути на юго-восток. Снова некоторые болота, густо поросшие папирусом, затрудняли наше движение.

На полпути нам встретилась колония абака. К счастью, мне удалось попасть в село шейха Калифа прежде, чем начался новый приступ, и я даже успел записать сегодняшний маршрут. Лихорадка осталась моим неизменным спутником и на обратном пути в Кабаенди.

Было очень приятно, что после обеда приступ прекратился. Утром я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы продолжать путь. Но неумолимо, как и моя лихорадка, появились на небе грозовые облака, и полил дождь.

Шейх Калифа повел нас к деревушкам вождя Ангули, живущего в 16 км на юго-восток от его хижины. Со времени моих блужданий к Анзеа, отнявших так много времени, я от селения к селению брал с собой вождя.

Наше появление в деревушках Ангули вызвало настоящую панику. Молодые и старые, все хотели бежать. Только выступление вождя Калифа и его уговоры успокоили их и заставили остаться. До наступления вечера мы стали добрыми друзьями.

Я намеревался отправиться от шейха Калифа прямым путем, не делая крюка к югу, и сэкономить несколько дней.

Я хотел, однако, собрать сведения о странах на юге и западе в надежде узнать что-нибудь о Багинзе. Однако у всех туземцев обнаружилось поразительное незнание своих ближайших соседей.

Стереотипный ответ, который я слышал на свой вопрос, был: «геш! геш!» (трава! все трава!) Два дня я пробыл, вследствие лихорадки, в селе Тендиа. На переход до вождя мунду Рингио — 11 км длиной — потребовалось около трех часов.

От Рингио, вождя мунду, при быстром переходе мы могли прийти в зерибу за один день. По дороге не было никаких жилищ. Быстрым шагом без остановки достигли мы хора Торре.

Ландшафт был весьма однообразный: кустарник с периодически появляющимися прогалинами. Пересечь Торре было невозможно. Пришлось ждать, пока сойдет вода, вызванная недавним ливнем с грозой.

Утром дождь стал заметно слабеть и более не мешал нашему дальнейшему переходу через Торре. Мы продвигались ощупью по мосту, сделанному из деревьев, ветви которых переплетались с корнями, и лежавшему под водой на глубине до трех футов; при этом приходилось часто погружаться почти до пояса. От корней и веток ноги сильно пострадали. Некоторые длинные ветви прибрежных деревьев служили поддержкой для рук. Впереди шел носильщик. Следуя за ним, я перешел на ту сторону, насквозь промокший. Носильщики, стоя на ветвях импровизированного моста, передавали багаж друг другу. Осел и верховой вол должны были переплыть реку выше по течению. Переход длился час. Дальнейший путь лежал в северо-восточном направлении. Нам предстояло еще пересечь болотистую низменность. Как обычно, носильщики шли впереди. Они уже достигли возвышенности на другой стороне и находились на расстоянии тысячи шагов от меня. Я следовал по болоту за двумя слугами, пригибавшими передо мною камыш и папирус и притаптывавшими их. Идя по притоптанным растениям, можно часто пройти, не замочив ног. Мои оба слуги с двумя ружьями также перешли болото и стояли в нескольких шагах впереди меня, в то время как я медленным шагом проходил посредине по срезанным стеблям папируса.

Вдруг слева послышался страшный гул, и прежде чем я что-либо понял, между мною и слугами промчались галопом два рослых буйвола и в следующее мгновение исчезли из виду. Все это произошло настолько быстро, что невозможно было проследить за совершившимся.

В 12 часов я увидел вдали вытянувшиеся дворы зерибы, к которым я подошел полчаса спустя и где меня приветствовал Копп. Моя вторая круговая поездка была окончена. За двадцать дней я прошел путь в 290 км, — весьма хорошие результаты для африканских условий, особенно, если принять во внимание мое болезненное состояние и вынужденные, в связи с этим, дни отдыха.

После очень тяжелого, вследствие моей болезни, похода к Анзеа и мунду наступил спокойный и сравнительно приятный период жизни в зерибе. Моя лихорадка прошла, но, из-за недостатка питания и невероятного исхудания в течение нескольких дней, у меня начался отек ног, причинявший мне в последующие дни много неудобств.

Позднее к этому прибавилась легкая экзема на ногах, причинявшая болезненный зуд и появившаяся, вероятно, от болотной воды. В первые дни я был занят многочисленными визитами приветствовавших меня жителей зерибы, различных офицеров, Риган-аги, Магомеда-эфенди, донколанцев и др., что сильно тормозило мою работу. Мулазим Магомед-эфенди, старый житель Каира, во время моего отсутствия хорошо снабжал Коппа из своей кухни; он и теперь присылал нам ежедневно превосходно приготовленный, обильный обед. Крупная красная редиска, белая редька, салат, выращенный в его саду из моих семян, были для нас настоящим лакомством. Видя успехи его садоводства, я отдал ему весь остаток привезенных мной из Европы семян.

Я намеревался присоединиться к экспедиции, которая снаряжалась, как и ежегодно, для похода в область Калика, через Кибби и дальше. Письменно согласовав все необходимое для этого с Багитом, я после длительных переговоров составил с Риган-агой план похода. Экспедицию возглавлял заведующий зерибой Южная Макарака Магомед-Абу-Сед. Направляясь в последний объезд и опасаясь опоздать к выходу экспедиции, я просил офицеров немедленно уведомить меня, как только будут закончены приготовления к этой экспедиции, требующей большого количества вооруженной охраны и носильщиков. Меня заверили, что я успею сделать поход к Анзеа и вернуться обратно еще до выхода экспедиции Абу-Седа. Однако, вернувшись, я, к глубокому своему сожалению, узнал, что экспедиция уже ушла. Таким образом, мое горячее желание обследовать эти до сего времени мало изведанные европейцами области осталось неосуществленным. Магомед-эфенди сообщил мне, что меня намеренно не взяли с собой из опасения, что со мной может случиться что-нибудь неприятное. Ведь целью экспедиции был военный и грабительский поход, со всеми его случайностями.

Моей первой заботой в Кабаенди было приведение в порядок и чистка моей коллекции. В хранившихся в тукле ранее собранных мною вещах вся кожа и шкуры покрылись плесенью. Но солнце и свежий воздух скоро очистили то, что могло испортиться из-за недостатка воздуха в закрытой со всех сторон хижине. Больше труда стоило сохранить привезенные мной лишь недавно два тюка рогов и очистить их от всюду проникающих и все разъедающих червей. Сперва я попробовал сделать это при помощи смазки основания рогов крепким отваром красного перца.

Однако несколько дней спустя я увидел, к своей крайней досаде, что эти живучие вредители продолжают свое дело и что едва ли хоть одна пара рогов осталась неповрежденной. Особенно досадно было, что даже мощные рога буйвола, подаренные мне Риган-агой, были подточены, и их задняя поверхность была как бы нашпигована куколками червей, вылезающих из маленьких дырочек; я уже боялся, что придется их выбросить. Все же я решил сделать еще одну попытку уничтожить прожорливых и ненавистных мне червей. С этой целью я подверг рога значительному подогреву в густом дыму на огне, постоянно поддерживаемом на рекубе. Брошенная в огонь трава дала угарный дым. Эта процедура помогла. После того как рога сильно нагрелись и весь жир, остававшийся в шишках, вытек, я увидел маленьких злодеев мертвыми и обуглившимися в их дырочках. В дальнейшем мне удавалось таким способом сохранить новые приобретения продолжительное время.

С 2 мая я начал вести регулярные записи моих метеорологических наблюдений. Со времени моего возвращения дожди стали реже, но небо большей частью оставалось облачным. Рано утром термометр показывал 20°, к полудню он поднимался до 28–30° и падал к вечеру до 22–23 °C. С 10 мая погода оставалась неизменно ясной, не было видно ни одной дождевой тучи. Состояние моего здоровья было вполне удовлетворительное, аппетит — прекрасный, и после перенесенной лихорадки я чувствовал себя здоровее, чем раньше. Нанесение маршрутов моего похода в Макарака, вычисление и черчение карты длительное время было моим основным занятием, которое прерывалось только наблюдением над выполнением домашних работ. Мой организм отдыхал в спокойном ночном сне под противомоскитной сеткой. Я согревался от ночной прохлады огнем, который Копп и я поддерживали в рекубе.

Ежедневно к зерибе приходили негры различных племен с зерном, подлежащим сдаче правительству. Урожай был весьма удовлетворительный; я сам видел во время моих объездов большие запасы дурры у туземцев. Однако было ясно, что негры умышленно затягивают сдачу подати натурой. Для урегулирования этого дела к соответствующим шейхам было послано несколько донколанцев. Поля уже вскапывались и обрабатывались для нового посева, пока еще дождь не размягчил почву. Наша жизнь текла в размеренном порядке. Рано вечером — в постель, на рассвете — уже на ногах; я будил своих людей, которые должны были приступить к дневной работе.

С начала года мы еще не получали календаря, присылка которого из Хартума, видимо, задержалась, и праздников, например Пасху, не отмечали. Я надеялся, что, благодаря регулярному ведению дневника, мои даты в порядке; я знал даже, когда бывали воскресенья, хотя на наш образ жизни это не имело влияния; они лишь фиксировались памятью. Да какое могло быть воскресенье здесь, в Макарака!

Моя третья поездка по округу Макарака началась 27 мая.

Я был на ногах уже на рассвете; носильщики также явились вовремя; запаздывали лишь две служанки, которые были мне нужны для приготовления лепешек кисра. Наконец я узнал, что они задерживаются из-за отсутствия одежды, и выдал им по куску материи — тирка. Два человека шли с винтовками, Абу-Гомар шел рядом со мной с парой легких арабских башмаков, в которых я переходил через болота и реки, за нами следовали мои слуги Морджан и Ахмет, наблюдавшие за носильщиками. Целью похода в первый день было селение влиятельного вождя макарака Дали Согаир (т. е. маленький, молодой Дали). С ним я познакомился еще в Кабаенди и окрестил его, вследствие его большого пристрастия к мериссе, «Абу-Мерисса».

От Кабаенди мы прошли значительное расстояние обработанными полями. На больших тыквенных бахчах посеяны были различные сорта тыквы, из них один превосходный сорт, особенно любимый мной; в большинстве же это были бутылочные тыквы, из которых изготовлялись сосуды различной величины и формы. Семена тыквы туземцы размалывают на так называемом мукгала — камне для размола, после чего они идут в пищу.

Мы перешли через маленький хор Эндури и вскоре подошли к речке Торре, протекающей по каменному руслу в двадцать шагов шириной. Переход был трудный. Высокий берег круто снижался и вел к остроконечным, беспорядочно нагроможденным камням, так что я опасался за своего осла. Прыгая с камня на камень, мы перешли через воду, едва достигавшую фута в глубину. В двадцати минутах ходьбы от Торре жил шейх Фонго, обширная усадьба которого произвела на нас хорошее впечатление. Здесь мы задержались около ¾ часа; я купил маленький нож и медные полукольца, врученные мне супругой Фонго. Разбогатев на несколько кур, мы пошли дальше к зерибе Дали, которая находилась отсюда в получасе ходьбы на юго-восток.

Мы перешли хор Энгафу, миновали многочисленные разбросанные деревушки макарака и подошли к хижинам Дали, черного Фальстафа. Он вышел ко мне сам с приветствием и предоставил нам для жилья рекубу. Она была большая, вместительная и, студя по еще золотистой соломе на крыше, новая, по существу, большой тукль без боковых стен, что давало свободный доступ свету и воздуху; большая соломенная крыша защищала от солнца и дождя. Зериба Дали была одним из самых больших поселений, встреченных мной у негров. Большинство хижин стояло вдоль изгороди из бамбуковых жердей и терновника. На большой площади посредине находились гугу — зернохранилища, моя рекуба и отдельные тукули для особых целей.

В сопровождении моего толстого хозяина я осматривал его резиденцию. Хижины для женщин и прислужниц малы, с низким входом, глиняными стенами и колоколообразной крышей; помещение для жилья находится на одном уровне с землей или немного выше. Тукули вождя, его сына и некоторых других сильно отличаются типом строения. Прежде всего они выделяются величиной. Внешняя круглая стена из глины подымается сравнительно высоко вверх и дает возможность различить устройство более высокого этажа. И в действительности жилое помещение находится на высоте полутора метров над землей. Соломенная крыша спускается далеко за край стены, ее концы находятся близко от земли, и крыша образует вокруг хижины покрытое навесом, защищенное от солнца помещение. С одной стороны хижины ступенька ведет к входу, круто поднимающемуся к верхней части стены. У входа несколько сложенных жердей изображают род лестницы; в целом это напоминает собой вход в высокие хлева. Так как крыша спускается очень низко, то пройти через вход можно, лишь согнувшись и карабкаясь на четвереньках.

Дали отодвинул в сторону сплетенную из толстого камыша дверь хижины и пригласил меня в таинственный мрак своего жилища. Неприхотливость негра видна была по обстановке, если это не слишком смелое название, и по накопленным им сокровищам. Что я нашел в хижине этого вождя, слывшего в большом округе самым богатым и сильным? Ан-гареб, много щитов, четыре метательных ножа (пинга), несколько ножей, связку копий и, как самую большую драгоценность, старую двухствольную винтовку. При скудном свете, проникающем через дверь, я увидел, кроме того, много больших корзин и громадных бурм — горшков, в которых находилась дурра, приготовленная для излюбленной мериссы. Так же как и благородный сэр Джон, мой черный Фальстаф-Дали больше всего на свете любил крепкие напитки.

Перед ангаребом — маленькое пустое пространство служило местом для огня, в остальном же верхний этаж был наполнен пивными горшками. Нижний этаж, без двери, оставался неиспользованным пустым помещением, в котором размещались крысы, термиты и бог знает какое еще зверье.

От попытки осмотра другой подобной хижины меня удержала невозможная вонь, которая сперла мне дыхание, когда я начал вползать в хижину на четвереньках. Это была кладовая для сушеного буйволового мяса. Я быстро повернул назад и убежал подальше от этой отравляющей воздух вони.

Мой толстобрюхий хозяин был очень польщен, когда я похвалил его за хорошее управление зерибой, и весело и самоуверенно ковылял около меня. Впоследствии он то и дело заходил в мою рекубу выпить свой стаканчик спирта, разведенного водой. Однако сам он был скуп, и лишь с трудом мне удалось получить от него пару метательных ножей для своей коллекции. Напрасно я убеждал упрямого плута отдать мне красивый кинжалообразный нож с большой ручкой в форме тарелки и предлагал в обмен за него много товаров; этот нож был характерным образцом металлических изделий макарака, а испрашиваемый мной экземпляр отличался еще сплетением рукоятки медной проволокой. Насколько для негров важно их оружие, можно судить уже и по тому множеству названий, которые они дают своим копьям: в соответствии с формой, величиной, количеством зубцов и другими признаками меняется и название копья.

Из них я упоминаю следующие: понги, акаталла, ун-дуга, голло, бодди, нангдия, калеполо, бонду, сагбодди, унмала, амбаве, узонго и моне — большие тяжелые копья для слонов, узкой ланцетообразной формы; минанде, амбира с четырьмя зубцами под заостренным лезвием-наконечником, анзага — с тремя и катики — с одним зубцом, бали-бамба — еще одна форма с четырьмя зубцами, и т. д.

Интересно отметить, что наречие азанде, на котором говорят макарака, отличается большим богатством слов. Не говоря уже о таких языках, как, например, арабский, который для отдельных конкретных понятий, имеющих для арабов исключительное значение, как лошадь, лев, верблюд и др., располагает поразительным богатством наименований, отсутствующих в других развитых языках, — но и некоторые негритянские наречия имеют ту же особенность: живущие недалеко от азанде и макарака племена бари и динка имеют множество наименований для скота, в зависимости от его пола, возраста, цвета его кожи.

Я узнал от Дали о некоторых глубоко укоренившихся суеверных представлениях негров, которые имеют большое, часто роковое влияние на их жизнь. Как и большинство негритянских племен в Африке от востока до западного побережья, макарака имеют своих «делателей дождя». Если ко-му-нибудь желателен дождь, он обращается к колдуну; конечно, и здесь требуется «положить деньги на бочку». «Делатель дождя» зарывает в землю горшок с волшебными травой и кореньями, после чего неминуемо должен пойти дождь. Это суеверие глубоко укоренилось в народе. Мой осведомитель также свято верил в него; он заверял, что сам получил доказательство силы колдовства, в виде пятидневного дождя. Как я имел возможность наблюдать, некоторые макарака — прекрасные фокусники и, зная суеверность своих соплеменников, используют свои фокусы для личных выгод. Так, например, они проделывают опыты чудесных исцелений: после длинных вводных манипуляций так долго нажимают и мнут кожу пациента в каком-нибудь месте, пока оттуда якобы не вытягивают пучок волос какого-либо животного и показывают их больному, которому после этого, по их словам, ничего больше не остается, как выздороветь. Другим глубоко укоренившимся суеверием является вера в «дурной глаз» и порчу — между прочим, суеверие, также сильно распространенное и на юге Европы. Макарака не сомневаются, что человеку, больному истощением, кто-то подбавил в напиток, мериссу или воду, вредное вещество. Якобы виновного вскоре находят, и он зачастую умирает насильственной смертью. Я сам был свидетелем такого обвинения в зерибе Дали. Ко мне привели женщину и мужчину, исхудавшего, как скелет. Дали рассказал, что женщина уже раньше колдовством извела своих мужа и брата, теперь же она пробовала свое отвратительное искусство на этой жертве. «Ба-тал! Батал! (плохо! плохо!)» — очень оживленно повторял Дали.

Обвиненные в колдовстве негры часто обращаются с жалобами к чиновникам станции, которые, однако, оставляют их без внимания. Избиваемый и избегаемый всеми, виновный изгоняется в степь и там погибает, если с ним еще раньше не расправляются судом Линча ^{35}.

Нубийцы — донколанцы в отношении суеверности не уступают неграм; мои люди, как и вообще живущие в области донколанцы, верили в колдовство так же, как и сами макарака. Мой слуга Ахмет пришел даже с рассказом об одной женщине в Сеннаре, превращенной в гиену, заверяя, что сам был свидетелем этого случая.

Вблизи зерибы Дали Молодого находится поселение Дали Кебира (т. е. большого, старшего). Он пришел ко мне с визитом. Это был древний, но еще бодрый, держащийся прямо негр с причудливым головным убором, густо усаженным раковинами каури и петушиными перьями. Убор принадлежал к уже прошедшей эпохе, «доброму старому времени» и выглядел очень странно. С саблеобразным ножом в руке старый негр расхаживал гордо, как кабальеро.

Во время моего третьего объезда я имел возможность достаточно наблюдать настоящих макарака или, как они сами себя именуют, идио. Своей прической идио значительно отличаются от всех негров, которых я видел у Белого Нила и на Бахр-эль-Джебеле, а также от других племен, живших в области Макарака, за исключением их соплеменников бомбе. Оба этих племени принадлежат к народностям азанде и уже за несколько поколений переселились на свои теперешние места с юго-запада.

Более или менее сложные прически присущи не всем идио в одинаковой степени. Простой народ, работники — и здесь имеются работодатели и работники — спускают волосы по обе стороны головы от линии пробора, заплетая их в тонкие, более или менее длинные косички; женщины также носят эту простейшую прическу. Богатые же и именитые люди украшают себя искусными прическами. Они носят обычную прическу, выполненную с особой тщательностью и украшенную тонко сплетенной волосяной повязкой на лбу, в которую местами вплетены маленькие медные или железные кольца; или же прическа состоит из парика, изготовленного по личному вкусу заказчика. Дали Молодой, например, носил парик, имевший большое сходство с европейским париком аллонж ^{36}. И хотя он не стоил тысячи талеров, как введенные в моду во Франции и всей Европе «Королем Солнцем» ^{37} прекрасные, высоковзбитые, спадающие на грудь и спину сооружения из локонов, все же придавал негру макарака величавый, исполненный достоинства вид, не менее чем парик XVIII столетия в Париже.

Разделенные пробором от лба до темени волосы, заплетенные в широкие косы, спускаются к затылку, где к ним прикреплена деревянная палочка, украшенная медными кольцами и свисающая между лопаток. Благодаря постоянному смазыванию жиром и неизбежной грязи, откладывающейся на парике, косы превращаются в гладкие пряди волос. Некоторые макарака-щеголи, ровно обрезая волосы, закручивают их, и в результате образуется короткий, 6–7 см в диаметре, валик; последний от жира и грязи делается снаружи гладким и соединяется с прядью, идущей от затылка вперед ко лбу. Отдельные пряди и волосы совершенно неразличимы в этом склеенном валике. У некоторых макарака на лице растительность, особенно развитая на подбородке. Это дает им возможность заплетать бороду в косу, которую они охотно удлиняют, вплетая деревянную палочку, или подвязывают ее медными полосками. Как уже сказано, только мужчины проявляют особенную изобретательность в своей прическе.

На другой день после приезда я пригласил к себе Дали и расспросил о его соседях, чтобы наметить дальнейший план своего похода.

После совещания с Дали я решил сперва посетить шейхов макарака Бассо и Бендуэ, подняться на гору Гурмани, затем пройти к абукайя ойзига, далее к шейху мунду Акайя и оттуда обратно в Кабаенди. Выполнение этого плана было сорвано письмом Атруш-аги, сообщившим о плохом состоянии здоровья Коппа. Привезший это письмо Мулазим Магомед, утомленный дорогой, остался на день у меня. Атруш сообщал недобрые вести: Копп совсем не принимает пищи и может умереть уже в следующую ночь. Я решил немедленно пойти в Ванди, но пришлось дожидаться следующего дня, так как носильщиков не было на месте. Намеченное «Абу-Мериссой» в мою честь празднество «фантазия» не состоялось из-за грозового дождя. Мулазим, с которым я обычно болтал по вечерам в Кабаенди, рано лег спать, я же проработал много часов на прохладном после дождя воздухе.

Во вторник 29 мая мы покинули деревню Дали. Так как тукль Коппа находился вне зерибы, он вышел ко мне навстречу еще до моего въезда в зерибу. Он страшно изменился и похудел. Он провел несколько дней в беспамятстве и бреду и был так слаб, что с трудом делал несколько шагов. Я проводил каждый день многие часы с Коппом; на его выздоровление у меня было мало надежды, дизентерия оказалась для него губительной…

Я оставил с Коппом своего хартумского слугу Ахмета и еще двух служителей, наказав им ухаживать за ним. Самому мне надо было продолжать свои объезды.

Я не хотел идти в третий раз дорогой на Малую Макарака и от Ванди решил следовать прямо на юг, чтобы все же закончить мой прерванный объезд. Утром 2 июня я с моей маленькой свитой оставил зерибу. Через 25 минут мы пришли к хижинам, принадлежащим одной из переселенных Атрушем колонии бари, возделывающих для него поля.

Слева показались вершины гор Рего. Мы перешли несколько мелких притоков реки Ей, промерили с высоты небольшой скалистой горы — Джебель Анами — видимые для нас вершины гор и через полчаса достигли Ей, по левому берегу которой пошли дальше. Река, в этом месте шириной в семьдесят шагов, делает поворот, за которым становится невидимой, и через полчаса опять появляется; в течение этого времени мы пересекали глубокую низину. Далее мы прошли по высокой траве к югу, перешли хор Ламбэ и остановились у шейха племени феджилу Лемми на ночлег. Люди в деревне были сильно взволнованы недавними жестокими избиениями жителей нубийцами Багит-аги, вызвавшими смерть нескольких негров. Конечно, неудивительно, что это наделало много шума. Один из вождей, которого я пригласил к себе, отказался от похода в деревню Лемми, вероятно, из боязни, что насилие может повториться. Я строжайше запретил своим людям производить какие-либо реквизиции и для большей безопасности велел поставить ночную стражу. В остальном я нашел хороший прием и сделал для моей коллекции несколько покупок. Виденные мною здесь феджилу не произвели на меня хорошего впечатления: бросаются в глаза тупое выражение их лиц и выдающиеся челюсти; некоторые мужчины были пьяны. Феджилу принадлежат к племени бари, их диалект мало отличается от наречия последних; общий вид и цвет кожи также говорят о родстве с этим племенем. Один обычай отличает их: в то время как бари ходят совершенно нагие, феджилу носят передник, причем используют для этого одеяния все что попадается. В мою коллекцию попали такие образцы передников, как, например, шкура маленького млекопитающего с лапками, кусок кожи с железными подвесками, кусок кожи ящерицы-варана. Все эти вещи имеют сзади пальцеобразный мешочек, который засовывается под поясной шнур, являясь одновременно крючком и вместилищем для табака. Украшениями служат железные браслеты на запястьях и щиколотках, такие же ожерелья и металлические головные повязки. Оружие, которым они пользуются, — луки, стрелы и копья, — ничего особенного собою не представляют. Бытовые потребности феджилу, по-видимому, стоят на более низкой ступени, чем у соседних народов: жилища малы и построены с меньшей тщательностью.

На следующий день я продолжал свое путешествие на юг до Мунду-Хеф-Кифо, где мы переночевали. Затем, пройдя северо-западный край области феджилу, мы перешли рубеж племен мунду и феджилу. Островные поселения последних расположились на границе обитания бари, ниамбара, мунду и какуак.

Под угрозой надвигающихся с юго-востока макаракаидио, феджилу обратились за помощью к донколанским торговцам слоновой костью. Последние, под начальством Ахмет-Атруша, преградили дальнейшее продвижение племени азанде, но поработили также и искавших у них помощи феджилу.

Из-за высокой травы продвижение по дорогам было довольно затруднительно, особенно в низинах. Воду приходилось доставать из выкапываемых ям, реки нам не встречались; река Ей находилась довольно далеко на восток. Мутная и белая питьевая вода, похожая на разбавленное молоко, была не особенно привлекательна, но лучшей не нашлось даже в деревне шейха Кифо.

Еще в дороге у меня были неприятности с моими людьми, пользовавшимися моим именем для того, чтобы безнаказанно грабить негров (в последней деревне феджилу они украли козу, которую, однако, им пришлось вернуть владельцу, прибежавшему ко мне). Это их поведение не изменилось и в Кифо. Вследствие недостатка в носильщиках я был вынужден оставаться в этой деревне целый день, большую часть которого провел на ангаребе. Боли в голове и спине и слабость в ногах предупреждали о новом приступе лихорадки. Поэтому я ограничивался короткими переходами и продвигался на запад медленно. Мы переночевали у шейха Бату и на следующий день поднялись на невысокую гору Липако, с вершины которой я любовался далекой перспективой и наметил свой дальнейший путь.

По дороге мы встречали много расположенных на возвышенностях деревень макарака-идио, селения которых тянутся отсюда до главной зерибы Кабаенди.

Зериба вождя Бандуа на речке Ау — одна из самых больших негритянских деревень этой области. Она огорожена хорошей изгородью и древесными насаждениями и имеет приветливый вид. Я послал вперед несколько человек из сопровождавших меня с поклажей, и они по моему поручению приготовили для меня рекубу. Желая отблагодарить жителей за хороший и дружелюбный прием, я устроил вечером у Бандуа «кунго» (празднество с музыкой, танцами, мериссой и пр.). Повод к этому подали женщины. Из соседних хижин они видели, что я дарил бусы женам Бандуа; под вечер ко мне с пением и прыжками явилась группа женщин с просьбой подарить и им бусы. Я исполнил их просьбу, и на радостях они танцевали «кунго» (принимали участие только женщины). Из моей рекубы я наблюдал за веселым празднеством. Вдруг на площади появилась воинственная фигура со щитом и изогнутой саблей, начавшая военный танец. Прыжки и удары саблей по воздуху под прикрытием щита выполнялись с таким рвением и проворством, как будто действительно нужно было уничтожить врага. Казалось, что воин считал меня своим опасным противником, против которого он должен мужественно защищаться, клинок сабли просвистел несколько раз у самых моих ушей, так что я невольно отшатнулся. Тогда с другой стороны выпрыгнул сам вождь Бандуа в воинском наряде, проделал те же прыжки, что и первый танцор, и приблизился к нему в качестве противника. Приближение крадучись, отступление, прыжки и выкрики были так естественны, оба танцора забылись и вошли в такой азарт, что окружающим зрителям пришлось их разнять; по-видимому, из опыта здесь было уже известно, что танцоры предаются военным играм со страстностью, небезопасной для жизни. Бандуа начал игру в нападение на меня (чтобы оказать мне особую честь), его сабля кружилась перед моим лицом, но вдруг он изобразил, будто увидел своего воображаемого противника побежденным у своих ног, и начал рубить и колоть его, чтобы покончить с ним. Весь в поту, он завершил свое интересное выступление тем, что низко склонился и для оказания мне особой чести положил свою голову на мою руку.

Двадцатиминутная прогулка привела меня к деревне шейха макарака Бассо, которая, кроме солидной ограды от ночных хищников, особенно от гиен, которых здесь очень боятся, была опоясана еще банановыми зарослями, придававшими этой большой деревне приветливый и даже уютный вид. Я сообщил вождю и нубийцам о своем горячем желании до возвращения в Кабаенди пройти в область Абака. Но и здесь, как и в других деревнях, я получил уклончивый ответ — что якобы туда нет дороги, что никто ее не знает и т. п. Сопровождавшие меня нубийцы хотели как можно скорее вернуться к своей ленивой жизни в зерибе и ничего не делали для осуществления моего плана путешествия. Они уклонялись тем более, что были обмануты в своих ожиданиях поживиться у негров во время объезда. Я ясно высказался по этому поводу, пригрозив, что каждого, взявшего что-либо без моего разрешения, ожидает немедленная смерть.

Из зерибы Бассо я предпринял прогулку к конусообразной горе Гурмани, поднялся на вершину, а на следующий день посетил ближайшее островное поселение абака и ее вождя шейха Бати.

На обратном пути в Кабаенди я еще раз заехал к своему толстому другу Дали. Остаток моего спирта настроил толстого шейха особенно дружественно. Рассчитывая в ближайшее время получить из Ладо посылку с разными вещами для обмена, я Деревянная скамеечка бонго здесь щедро раздавал разные подарки. Зато я, наконец, получил красивый нож, который мне хотелось приобрести еще при моем прежнем посещении. Правда, мне пришлось не только заплатить очень дорого, но и пустить в ход все свое красноречие при уговорах и, наконец, апеллировать к тщеславию вождя, пообещав ему, что нож будет показан всем великим султанам: «Смотрите, вот нож Дали, величайшего из всех вождей». Я намеревался составить коллекцию копий, но требования возмещения за них были так высоки, что мне пришлось отказаться от этой мысли. Выше я уже сообщил названия и формы копий макарака. Хочу лишь добавить, что некоторые виды их идут исключительно как предметы обмена, особенно для покупки жен. В зависимости от достоинств невесты, требуется от двадцати до тридцати копий «голло» в качестве выкупа у отца.

12 июня я благополучно вернулся в Кабаенди и этим закончил свою третью поездку по округу Макарака, добавив к моим путешествиям новых 145 километров пути.

По возвращении в Кабаенди я поселился на своей прежней квартире. Вещей я не распаковывал, намереваясь в ближайшие дни отправиться в Ванди, чтобы навестить Коппа и договориться с Багит-агой (караван которого должен был вернуться из Ладо) относительно поездки в Калика. Первый день был посвящен проветриванию, сушке и окуриванию этнографических коллекций.

Однако уже на следующее утро поступили неожиданные сообщения. С молниеносной быстротой по зерибе распространился слух, что в Ладо умер Фадл’Алла, управитель Кабаенди. Чтобы проверить это, я отправился к Риган-аге и узнал, что слух этот исходит от туземцев, пришедших из Ванди. Во время моего визита к Риган-аге пришло несколько донколанцев, подтвердивших, что управитель умер.

Началось своеобразное, чисто африканское похоронное торжество. Фадл’Алла, почти всю жизнь проживший в области и по своему положению тесно связанный с местными условиями, жил, как князь, и повелевал сотнями рабов и рабынь, которые внезапно лишились своего господина, вождя и кормильца. Его оплакивали и сожалели об его смерти сотни людей, некоторые — из привязанности к нему по долголетней привычке, другие — из страха перед неизвестным будущим и перед новым суровым и жестоким господином, третьи — просто из страха перед голодом. Африканцам вообще свойственно громкое выражение чувств, поэтому и печаль свою они выражают шумно, особенно женщины. Уже с древних времен громкие причитания женщин составляют основную часть похоронного обряда. Этот обычай неизменно переходит из рода в род на протяжении столетий и даже тысячелетий. Как в старые времена плакальщицы в древнем царстве фараонов провожали покойников к могиле, так и по сию пору этот обычай сохранился во всей долине Нила, откуда он распространился до самого сердца Африки.

Я еще находился у Риган-аги, когда издали послышался жалобный вой, и группа в шестьдесят-семьдесят женщин с причитаниями прошла через всю зерибу. Это выражение печали было так чуждо нашему представлению, что непосвященному оно могло в одинаковой степени показаться и проявлением радости. Так, например, женщины поочередно кувыркались, в после, дующие дни украшали себя зеленью, все время пели под бой барабана, и все это в моих ушах звучало так же, как и во время «фантазии».

Несмотря на то что похоронный обряд был мне вначале интересен, все же бесконечный шум в течение четырех суток стал, наконец, непереносим. Мое жилище, правительственные зернохранилища, станционные склады и др. составляли часть усадьбы Фадл’Аллы и были с ней связаны; так что все похоронные празднества, шум, вой и крики происходили очень близко от меня и не давали мне возможности серьезно работать.

Женщины, разделившись на группы, ходили по зерибе, попеременно катались в пыли или кувыркались, делая вид, что чего-то ищут во всех углах, и непрерывно крича: «О, мой господин! Где Фадл’Алла? Ложь, ложь!» (что он умер), подлезали на четвереньках под соломенные крыши, время от времени перегруппировываясь и переходя дальше, под непрек-ращающийся вой, вопли и причитания.

В течение дня только женщины выражали свое горе, подчас вполне искреннее. Вечером раздались звуки барабана, что сделало празднество совсем уж сходным с празднеством «кун-го», и к церемонии присоединились также мужчины, мальчики, слуги и рабы Фадл’Аллы. Некоторые рабыни, по-видимому, близко стоявшие к покойному при его жизни, выражали свое горе с такой страстностью, что становилось страшно за них.

Сильно утомленный, я, наконец, заснул под моей противомоскитной сеткой, несмотря на громкие завывания, но на рассвете был разбужен шумом продолжавшейся церемонии. Удалившиеся на ночь в свои хижины женщины утром опять были вблизи меня, и я проснулся от причитаний перед моим ангаребом.

В это время вернулись из Ванди рабы и рабыни, бывшие с Фадл’Аллой в Ладо, и привезли его вещи. Непрерывное шествие женщин стало более организованным и стройным, они разделились на группы и шли гуськом, змееобразной линией переходя от одного двора к другому. Наконец, похоронное празднество превратилось в настоящий костюмированный бал. Женщины, которым удалось заполучить какую-ли-бо часть одежды или других вещей покойного, облачились в эти одежды и подчас выглядели просто комично. Можно было увидеть нагую женщину в жилете, другую — в длинном халате, третью — в рубахе покойного; одна из них вооружилась длинным абиссинским мечом Фадл’Аллы. Остальные украсили себя сорванными с изгороди вьющимися растениями; некоторые ходили в процессии с копьями, другие ограничивались палками или маисовыми стеблями. Если прибавить к этому, что участницы празднества посыпали головы пеплом, вымазали им лицо и тело и что во время сильного тропического дождя они валялись в грязи, то можно приблизительно представить себе вид этого беснующегося общества. Чем дольше длился этот шабаш, тем более он принимал характер веселья, — по крайней мере мне так показалось. Некоторые женщины действительно искренно горевали, но большинство имело равнодушный и даже веселый вид. Как не обрадоваться неожиданному случаю, прервавшему будничную скуку их жизни: они могли кричать, гримасничать, плясать и не работать. Благодаря этому последнему, я вдруг оказался на голодном пайке: до сих пор я получал пищу из кухни Фадл’Аллы или Мулазим-аги; первый умер, и его хозяйство было в беспорядке, а второй уехал, — так что я был вынужден сам, без повара, заботиться о питании своем и моих людей; в этом, однако, мне немного помогал Риган-ага.

Похоронные торжества длились четыре дня, и в течение этого времени ни я, ни кто-либо другой в зерибе не имел покоя. Я бы немедленно выехал в Ванди, если бы не ждал Ба-гит-агу, который, по моему предположению, должен был приехать в Кабаенди, чтоб сделать необходимые после смерти Фадл’Аллы распоряжения.

Я прождал несколько дней, но был вызван в Ванди письмом Багит-аги, так как состояние здоровья Коппа сильно ухудшилось и можно было ждать его кончины. Это сообщение меня не поразило, так как я уже давно сомневался в возможности его выздоровления, но все же не думал, что конец так близок, тем более что несколько дней тому назад получил от Коппа длинное письмо в несколько страниц. Я немедленно собрал все необходимое для отъезда утром следующего дня.

В понедельник 18 июня я очень рано поднялся, но должен был долго поджидать носильщиков. Тем временем солнечные лучи несколько подсушили дорогу и траву после прошедшего ночью дождя, так что запоздалый выезд оказался нам на руку, иначе пришлось бы на осле ехать по скользкой дороге; неподкованный, он постоянно скользил и шел очень неуверенно. Мы шли сегодня к зерибе Ахмет-аги в Малой Макарака по новой для меня и довольно сносной дороге. В последние годы здесь вошло в обычай во время дождливого периода расчищать высокую траву на дорогах, где чаще ходят (это выполняется специально посылаемыми людьми), так что узкие тропинки, раньше исчезавшие в высокой траве, делались широкими и хорошо заметными. Между прочим, это мероприятие проводилось только на оживленной дороге Кабаенди — Малая Макарака; но когда мудир объезжал свою область, в виде исключения расчищались и другие дороги.

Мы часто встречали возвращающихся в Кабаенди людей. Один солдат остановил меня и сообщил, что Копп умер. Не желая верить этому, я расспросил его о подробностях, но он утверждал, что сам видел похороны Коппа. Таким образом, бедный Копп увеличил собой число тех, которых преждевременно сводит в могилу убийственный климат Африки. Печально продолжал я свою поездку; хотя Коппа я уже не мог видеть, но мое присутствие в Ванди было необходимо для выполнения формальностей, связанных с его смертью, наследством и т. д.

Вскоре я услышал печальную историю последних дней жизни Коппа. В те немногие дни, которые следовали за написанием письма, он становился все слабее и слабее, хотя еще читал пришедшие из Ладо газеты. За день до смерти он, будучи в полном сознании, почувствовал особую слабость в ногах и остался лежать на своем ангаребе. На следующий день он спал полдня и тихо, без особых страданий, заснул вечным сном. Его тело было погребено в глубоко вырытой яме; могила была покрыта грудой терновника, чтобы уберечь ее от гиен. Сообщение о его тихой кончине несколько успокоило меня. Я боялся длительных страданий, которые при его нетерпеливом характере были бы ему очень тяжелы.

С большим неудовольствием я услышал следующую неприятную для меня весть: предназначенная мне посылка из провианта, тканей и табака застряла в Ладо. Помимо недостатка кофе, сахара и других продуктов, я нуждался в тканях и других предметах для обмена.

Утром 19 июня я продолжил свой маршрут и прибыл в Ванди вскоре после полудня. Еще не видя зерибы, мы уже слышали шум происходящего там «кунго». Была последняя декада июня, погода стояла прекрасная и сухая, с редкими короткими дождями, хотя обычно в этот период наступал хариф (дождливый период), почва разрыхлялась, и поля возделывались. Слышны были жалобы на засуху, опасались плохого урожая. Однако уже в последующие дни погода переменилась, и негры с радостью приветствовали ежедневно ливший дождь. По рассказам туземцев, такая длительная задержка периодических дождей была здесь редкостью.

В течение моего трехдневного пребывания в Ванди непрерывно длился «кунго», который, видимо, очень нравился Багиту. В «кунго» принимали участие макарака и мору. Каждое племя имело свои инструменты, производящие шум, и танцевало свои, характерные для него танцы. Мерисса лилась ручьем: можно было видеть, как подтаскивалось подряд двадцать^гридцать бурм (горшков) с мериссой. Танец макарака я уже описал. Танец мору мне показали отдельно.

Большое количество скота, полученного со времени моего прибытия в мудирию (более 1000 голов от похода-газве Ат-руша, 200 голов, загнанных по приказу Багита, и присланные из Калика 1400 голов), было заколото в массовом порядке без всякого учета ближайшего будущего. Этот разбойничий народ, хозяйничающий от имени египетского правительства, уничтожил громадные стада скота в негритянских землях, до последней головы. Не думая о завтрашнем дне, они сегодня живут, купаясь в изобилии, но и не каются, когда наступает нужда. Это — неисправимый народ, божье наказание для бедных, которые стонут под их ярмом! О количестве зерна, идущего на мериссу в этой области, может иметь представление лишь тот, кто своими глазами наблюдал эту расточительность. А чиновники и солдаты регулярных войск (джехадие) еще жалуются на пренебрежение к ним и на недостаток мяса.

Период дождей (хариф) установился в начале июля, и ежедневно лили дожди. Во всей области поспешно обрабатывались поля. В Калика дождливый период, по-видимому, начался раньше, так как люди из экспедиции Абд’Аллы Абу-Седа рассказали, что там посевы уже взошли, например, телебун (Eleusine coracana) ^{38} достигает высоты более фута.

Багит пришел ко мне в сопровождении Абд’Аллы Абу-Седа. В переговорах о предстоящем походе некоторые высказывания Абд’Аллы озадачили меня; оказалось, что он лишь от меня узнал, что поход намечается до реки Кибби и, если она достаточно мелка, чтоб перейти ее, будет продолжен до земли вождя Луггара. Абд’Алла полагал, что до Кибби слишком далеко, сейчас период харифа, трава выросла высоко и т. д. Он совсем не был в курсе моего плана похода. По-видимому, Багит-ага сказал ему, что он должен вести меня к области Какуак и углубиться в область Калика лишь на несколько дней, а затем вернуться. У меня в тукле Багит, правда, согласился с моим намерением пройти хотя бы до Кибби. Однако я хотел получить письменное распоряжение, чтобы не быть вынужденным повернуть обратно вблизи водораздела между Нилом и Уэле.

В разговоре с Атрушем я опять вернулся к обычаям погребения у туземцев и получил подтверждение того, что знал раньше. Обычай погребения живых людей в основном практикуется у негров калика. По заявлению Атруша, он был свидетелем, как после смерти зажиточного человека был вырыт длинный ров, в котором могли поместиться, кроме покойника, его ближайшие родственники, скот и даже имущество, причем родственники зарыты были живыми. Случается, что смертельно раненный отравленной стрелой человек отдает распоряжение приготовить могилу и закопать его еще живым вместе с ближними и имуществом.

Как уже сказано выше, макарака высушивают труп над огнем, причем голова и лицо закрываются циновкой. После окончательного высушивания труп подвешивают на сучьях дерева.

Племена мунду и абукайя также практикуют ужасный обычай погребения живых людей, но какуак и другие племена, населяющие мудирию, погребают только покойника, но зато немедленно после смерти.

На негра здесь смотрят, как на вещь или ценный предмет, и не видят в нем сына Адама, т. е. человека. В подтверждение этого расскажу случай с моим хартумским слугой. Рабыня, полученная им от моего бывшего повара за бутылку водки и отданная одному донколанцу для обучения выпечке лепешек кис-ра, от последнего сбежала (что здесь случается очень часто, почти ежедневно). Ахмет пожаловался Риган-аге в Кабаенди и в возмещение получил от него другую маленькую девочку и еще маленького мальчика, которых он привел с собой в Ванди.

Похоронное торжество в честь умершего в Ладо Фадд’Аллы, принявшее вид настоящего «кунго», все еще продолжалось, хотя прошло уже пятнадцать дней. Умерший мог быть доволен: много более значительных людей было забыто скорее.

В субботу 7 июля мы опять двинулись. Ахмет-Атруш взял с собой двенадцать слуг, вооруженных ружьями, двух рабынь и пятнадцать носильщиков; я ограничился двенадцатью носильщиками, моими слугами и их рабами. Поскольку Атруш хотел посетить свою зерибу и скотный крааль, находящиеся у горы Липако у хора Бондам, мы сделали небольшой крюк, чтобы потом попасть в Римо, где должны были находиться нерегулярные войска, донколанцы. Оттуда мы намеревались направиться с Абд’Аллой Абу-Седом на юг.

Выйдя из Ванди, у хижин островного поселения бари, мы отклонились на запад от прежнего пути к вождю Лемми. Через три с половиной часа мы пришли к шейху макарака Ба-гинне, у которого остановились. При выходе из Ванди я был хорошо настроен и с удовольствием смотрел на хижины, возводившиеся для нашего ночлега. Наконец-то был сделан первый шаг к долгожданному походу в Калика, к путешествию, от которого я ждал много интересного и откуда надеялся привезти совершенно новый этнографический материал. Сколько мне рассказывали об этой области и ее жителях! Нубийцы в своих рассказах, сильно преувеличенных и фантастических, которые, однако, часто принимаются на веру, наделяют негров калика дьявольскими способностями, опасными для вторгающихся туда чужеземцев. Но особенно плохую репутацию имеют их отравленные стрелы: яд на стрелах калика действует быстро; при приближении экспедиции туземцы зарывают в землю на ее пути отравленные стрелы так, что только кончики их находятся над землей, или же пристраивают стрелы в высокой траве на высоте человека в горизонтальном положении; таким способом они смертельно ранят ничего не подозревающего пешехода. Все же страх перед калика, очевидно, был не так уж велик, если донколанцы совершали к ним свои грабительские походы из года в год.

Я от души радовался, что был в походе, так как жизнь в зерибе удручающе монотонна и делает человека ленивым и вялым. В последние дни в Ванди я не мог освободиться от предчувствия, что в последний момент может возникнуть какое-нибудь препятствие нашему походу. Но когда мы двинулись, мои страхи сменились спокойным и хорошим настроением. Поэтому привезенное вечером из Ванди курьером письмо с вызовом Атруша поразило меня, как гром среди ясного неба. Он привез с собой письмо, но ни я, ни Атруш не могли прочитать арабскую писанину; мы лишь выведали у курьера, что официальные письма пришли в Ванди не из Ладо, а из Роля. Подумав и переговорив с Атрушем, в ту же ночь мы послали пятерых гонцов в Малую Макарака в расчете, что тамошний векиль Ахмет-ага Ахуан также получил вызов из Ванди. Атруш, в последние месяцы неоднократно посылавший в Ладо жалобы на плохое управление Багита и его самовольные действия, был очень смущен и взволнован неопределенными известиями.

Вскоре вернулись гонцы из Малой Макарака. Они подтвердили, что Атрушу приказано немедленно вернуться в Ванди. Из Роля прибыло распоряжение, чтобы Багит, Атруш и многие другие явились в мудирию Роль. Кроме того, было передано, что Багит в скором времени двинется к Малой зерибе. Все еще не понимая причины таких распоряжений, мы решили немедленно отправиться в Малую Макарака и там узнать, в чем дело.

Теперь я уж не думал о походе в Римо, а дал указание быстро собрать мои вещи, чтобы присоединиться к Атрушу.

Одиннадцатого июля я двинулся в Кабаенди, чтобы подготовиться к поездке в Роль. В моем дневнике от 10 июля я нахожу следующую запись: «Вечером, когда я пишу эти строки, мои нагие люди снуют с факелами, уничтожая миллионы странствующих муравьев, беспощадно кусающих их ноги. Длинные ряды этих прилежных насекомых покрывают землю, и горе тому, кто, ничего не подозревая, попадет к ним».

В третий раз с часами и компасом проделывал я путь между Малой зерибой, Макарака и Кабаенди. Дни в Кабаенди прошли в приготовлениях к походу, покупках и упаковке. Я чувствовал себя лучше, чем раньше. Лихорадка, так измучившая меня во время объезда в апреле, и затем наступившие в Ладо и Макарака вялость и слабость, так что меня утомляла самая короткая прогулка, сменились чувством полного выздоровления и ощущением своей силы. Однако меня в Африке преследовала одна болезнь: уже в Хартуме, во время жары, я страдал от очень назойливого зуда кожи, вроде крапивной лихорадки, не дававшего мне спать. В походе в Собат зуд этот мучил ночами очень часто, к тому же было ощущение, будто спину мою кололи иголками. В Ладо я также все время ощущал раздражение кожи, — не помогали ни теплые ванны, ни обмывания. Здесь, в Макарака, в первое время я ничего не чувствовал, но позднее вся спина у меня покрылась многочисленными зудящими прыщиками. Теперь я страдал от отдельных прыщиков, вроде укуса комара, появившихся главным образом на теле и на сгибах конечностей. Как в Египте такого рода накожные болезни приписывают воде из Нила, так и здесь считают, что вода является причиной их. Негры часто страдают от этой болезни.

Шестнадцатого июля началось мое непредвиденное путешествие в Роль в составе экспедиции, насчитывавшей почти 1000 человек. Каждый путешественник в этих областях так зависит от случайностей, что часто ему приходится двигаться в направлении, противоположном тому, какое он себе намечал.

Вместо того чтобы посетить совершенно неизвестную область к югу от Макарака, я, по независящим от меня обстоятельствам, направлялся на север. Мое путешествие в страну Калика не могло состояться, так как все здоровые воины должны были по вызову губернатора явиться в Роль. Была объявлена настоящая военная мобилизация. Ибрагим-эфен-ди Фауци опасался нападения на область Бахр-эль-Газаль орд Солимана, сына Зибера-Рахамаса ^{39}.

Уже в то время, когда Самуэль Уайт Бэкер, по указанию хедива Измаил-паши, совершил свой завоевательный поход к верхнему Бахр-эль-Джебелю, области на Бахр-эль-Газале, занятые хартумскими торговцами, были объявлены номинально провинцией египетского Судана. Во главе новой, еще подлежащей завоеванию области должен был стать Ку-чук-Али с титулом аги. Однако, благодаря растущему влиянию Зибера, авторитет хедива был ослаблен. В 1869 году «гокмдар» — генерал-губернатор Судана Джафар-паша Маз-гар послал к Бахр-эль-Газалю священнослужителя из Дарфура Магомеда-эль-Булалави, утверждавшего, что султан Газин, при дворе которого он находился в качестве ученого, дал ему право на медные рудники, находящиеся к югу от Дарфура. Вновь назначенный Кучук-Али-ага стал во главе двух рот правительственных войск, чтобы совместно с Булалави, командовавшим ротой регулярных черных солдат, заставить владетелей зериб платить правительству подати и организовать управление провинцией, а главное — овладеть медными рудниками.

В результате столкновения между обоими авантюристами — Зибером и Булалави — первый был ранен, но зато авторитет его возрос, второй же проиграл не только битву, но и жизнь. Зибер, уже и раньше пользовавшийся большим влиянием, стал владыкой области Бахр-эль-Газаль. Завоевание Дарфура сделало его героем и самым могущественным человеком в Судане.

Получив от вице-короля ранг паши, он потребовал титула наместника, считая, что имеет право на это как завоеватель области. Но хедив, не доверяя честолюбивому «королю зериб», отказал. Для ускорения переговоров по этому делу Зибер согласился приехать в Каир. Однако он прибыл туда в недобрый час. Ему запретили обратный выезд в Судан, он был интернирован в Каире. Тогда его двадцатилетний сын Солиман принял управление в Бахр-эль-Газале. Понятно, что он был во вражде с египетскими властями и грозил им открытым восстанием.

В июле 1877 года Солиман, во главе 4000 воинов, стоял в Шакка, готовый к восстанию. Ибрагим-эфенди Фауци, посланный Гордон-пашой в Бахр-эль-Газаль для доставки слоновой кости (около 3000 квантар) ^{40}, задерживаемой на месте более трех лет, а также для урегулирования положения в области, испугался возможного нападения Солимана и спешно поднял к защите все свободные войска в подчиненных ему провинциях. Это и послужило причиной нашего непредвиденного похода в Роль и Бахр-эль-Газаль.

16 июля 1877 года мобилизованные макарака двинулись в поход. Я присоединился к ним со своими десятью носильщиками и слугами. В первые дни мы шли уже знакомыми мне дорогами. Мы остановились у вождя макарака Амузеи. Багит и Атруш-ага с офицерами и солдатами прибыли туда раньше меня и заняли все немногочисленные тукули в деревне. Для меня пришлось строить новую рекубу, но ленивые донколанцы, на обязанности которых лежала забота обо мне в дороге, затянули постройку на несколько часов. Лишь вечером я, наконец, попал под свою крышу. Как и во время моего похода из Ладо в Макарака, я опять видел многочисленные костры лагеря, вокруг которых группировались носильщики. Опять слышны были их веселый, добродушный смех и громкая, оживленная беседа. Они считали, что живут в изобилии, так как каждый из них получил к вечеру порцию мяса из заколотых шестнадцати коров, что, вместе с достаточным запасом дурры, составляло хороший ужин. Негры уже давно знали, что труд носильщика в этой стране не дает ничего, кроме усталости до полного истощения из-за недостаточного питания. Поэтому неудивительно, что они всячески стараются избавиться от обязанностей носильщика и при первой возможности убегают. Во избежание этого их часто привязывают веревками за шею одного к другому. Несмотря на это, уже в первую ночь некоторые из носильщиков убежали. Пришлось искать замену им, и это задержало утром наш подъем.

Мы шли в направлении на северо-запад холмистой местностью, поднимаясь в гору, перевалили через вышележащие скалистые площадки, прошли несколько папирусных болот (причем сотни ног превратили болотный ил в пепельно-коричневую, густую жидкость) и, спустившись вниз, вошли в деревни вождя племени мунду Кудурмы. Вид деревень, обещающих утомленному путешественнику гостеприимную кровлю, всегда приятен, особенно, когда деревни находятся в таком живописном месте, как в данном случае. Пышная растительность широкой змеевидной лентой тянется по берегу ручья Асса, впадающего в Аире. В долине, образуемой двумя рукавами реки, близ воды расположились деревни Кудурмы. С севера горные хребты закрывают долину, переходящую на юге в холмистую местность. О прибытии нашей большой экспедиции было заранее послано предупреждение. Так как здесь было заказано большое количество очищенной дурры и соответствующее количество носильщиков, то наша экспедиция стала еще многочисленней. В дальнейшем походе мы перешли реку Аире, через которую я уже однажды, во время моего первого объезда, переходил (в полутора часах хода отсюда к югу). Эта река и здесь также течет по ущелью, но растительность по ее берегам — высокие деревья, камыш и травы — не так пышна и разнообразна, как та тропическая растительность, которой я удивлялся при первом переходе болотистых берегов этой реки. В дальнейшем мы встретили болота довольно неприятные.

В таких местах мне пришлось поддерживать порядок, что требовало значительных усилий. Трудности, с которыми сопряжены переходы через болота, конечно, задерживают поход. Задние колонны нетерпеливо стремятся вперед, так что на узких дорогах и в болоте возникает беспорядок. Особенно бесцеремонно лезут вперед женщины и попадают в самые глубокие лужи. Часто застревая по пояс в грязи, они с громким криком выкарабкиваются из луж под смех остальных. При подобных задержках я шел впереди колонны и отгонял нетерпеливых и выскакивающих вперед. Когда подходили мои носильщики, я переходил с ними болото, а мой слуга Ахмет в это время задерживал идущих сзади. Выйдя на сухое место, я опять садился на своего выкупавшегося по грудь в грязи осла и следовал за своими носильщиками, предоставляя задним колоннам переходить болото как им вздумается. Такие переходы через болота повторялись несколько раз до прихода в деревню Конфо.

Для приветствия мудира перед деревнями выстроились празднично одетые управляющий, вождь негров абукайя Ба-бира и отряд донколанцев.

Я занял в зерибе Бабиры два тукуля. Жилища Конфо расположены севернее, в нескольких минутах пути. Не успел я закончить установку своих вещей в тукле (между прочим, эту работу я повторял каждый день), как услышал выстрелы, приветствующие прибытие Багит-аги; это меня удивило, так как я полагал, что он со своими друзьями — долговязым писцом Ибрагимом, оружейным мастером Белила и др. — прибыл сюда еще до меня. Закончив уборку хижины, я раздвинул траву в крыше, устроив подобие окна, и принялся за крайне прозаическую работу: рука, только что державшая часы и компас, взяла иголку с ниткой, чтобы заштопать носки, починить ремешки седла и выполнить другие столь же малоинтересные работы. Лишь закончив их, я принялся за нанесение на карту моего пути и за дневник.

Следующий день был днем отдыха. Поскольку Конфо на нашем пути — последняя станция провинции Макарака, скопившиеся здесь большие запасы дурры были упакованы в тюки, и для переноски их взято еще пятьдесят носильщиков. День отдыха был испорчен многочасовым дождем, так что можно было уже предвидеть, что дорога на следующий день будет тяжелая.

Вместо построенных на легкую руку светлых рекуб я вынужден был в последнее время пользоваться более прочными хижинами туземцев, в которых меня порой мучили почти уже забытые мной блохи, стоившие мне два года назад двух бессонных ночей в грязном жилище в Файюме.

Двадцатого июля мы вышли из Бабира. Сперва прошли ручей Мекке, протекавший в непосредственной близости к Конфо, и затем все время шли на север, в большинстве случаев среди кустарника, лишь иногда встречая великолепные деревья. Скоро, однако, встреченные носильщики сообщили нам, что лежащая на нашем пути река, после вчерашнего дождя, сильно разлилась и стала непроходима. Пришлось сделать остановку.

Лагерь был разбит на полуострове, образуемом излучиной реки Аире, в широкой и сухой низине.

Ноши были сложены в удобном месте, и мои носильщики начали строить хижины. Обычно в сухое, недождливое время высохшая трава служит покрытием остова хижины. Теперь же пришлось брать для этого свежую, зеленую и совсем мокрую траву. Такие временные хижины безопасны в пожарном отношении, но из-за сырости очень вредны для здоровья. Во время дождливого сезона — харифа — носильщики и все туземцы ищут защиту от дождя и прячутся под сорванными ветвями и даже целыми кустами, и сегодня, помимо выстроенных хижин, наш лагерь покрылся еще сотнями «беседок».

Ограниченная площадь полуостровка не позволила лагерю расположиться свободно; скученные хижины почти соприкасались, и к вечеру между ними вырастали все новые. Рингио, Атруш-ага и Ибрагим Гур-гуру были моими ближайшими соседями. Река Аире протекала в десяти шагах от моей хижины по долине к северо-западу, но мне была видна только небольшая ее часть. Макарака называют ее Гире или Ире. Вода на несколько футов ниже края берега, а ширина ее была около 16 м. Когда я подошел к реке через несколько часов, уровень ее поднялся, и было сомнительно, сможем ли мы перейти ее завтра. В случае невозможности перехода решено было сделать мост: Ибрагим-эфенди Фауци своим письмом предложил нам поторопиться.

Ночью вода в Аире спала, и утром мы перешли ее. Мы направились к зерибе Гоза и пошли на север по правому берегу реки. Изгибающейся лентой она плавно протекает по долине, местами достигая 40 м в ширину. Лес и высокая трава закрывали горизонт, так что мы не могли видеть даже ближайшей местности. Между низкими деревьями и кустарником высились акации с длинными цветущими ветками и тонкими листьями.

Около полудня мы подошли к полям и хижинам негров племен мору и абукайя марих; последние очень малочисленны, вождь их — Нгуди. Дальнейшая дорога к зерибе проходила вдоль обработанных полей. Негры живут вокруг зерибы в расположенных группами тукулях. По отсутствию вокруг станции каких-либо оборонительных заграждений можно было думать, что окружавшие ее негры были в дружественных отношениях с жителями зерибы.

Мы оставались в зерибе Гоза лишь полдня и ночь и уже утром 22 июля двинулись дальше — все время по течению Аире, которая здесь носит название Бахр-Гоза, на севе-ро-восток, среди высокой травы и кустарника. Через три с половиной часа мы подошли к месту, где река преграждала нам путь. Здесь она была шагов пятьдесят в ширину и текла спокойно, но непрерывный гул с запада давал понять, что там река прокладывает себе путь через пороги. Для нагих туземцев переход через реку был освежающим завидным купанием, но я не мог искупаться за недостатком времени; меня перенесли через глубокую воду, доходившую по грудь. Перейдя еще через две небольшие речки, мы после пятичасового марша остановились на отдых.

Постепенно мы отходили от реки. С возвышенных мест за низменностью на востоке видна была длинная горная цепь, которая далее к северу у станции Сайядин приближалась на расстояние до четырех километров и тянулась дальше без видимого перерыва на север. Цепь куполообразных холмов, высотой около 250 м, на западной стороне круто снижалась.

С изменением профиля левого берега Роля меняется также и прибрежная растительность.

Вместо высокой травы (Panicum), остающейся лишь местами в низинах, появляется светло-зеленая, высотой до одного фута трава, указывающая на каменистую почву. Она покрывает землю в северной части области Джур и многих других вы-соколежащих районов. Несмотря на заманчиво сочный вид, верховые животные не дотрагиваются до этой травы. По-видимому, недостаточный слой плодородной почвы не способствует развитию более богатой растительности.

В скором времени мы увидели выход на поверхность красноватой (содержащей железо) пористой породы, характерной для областей Джур и Бонго, так называемого латерита — продукта распада земной коры, гранита и глины. Тростники, на далекое расстояние покрытые красным гравием и окаймленные часто растущими деревьями, очень привлекательны. У маленькой станции Сайядин живут негры мору-мади, но на протяжении всего пути жилища встречаются редко. Поселения мору тянутся от Роля далеко на север.

В маленькой зерибе Сайядин («зериба охотников») мы оставались всего полчаса. Негров этой местности я не успел увидеть. Освежившись медовой водой и напитком абре, мы пошли дальше на север. Аире, здесь именуемая Джало, протекает по долине на север, вблизи зерибы; скоро мы потеряли ее из вида. С рекой удаляется и вышеупомянутая горная цепь, отдельные части которой называются по именам вождей; например: южная гряда — Локо, северная — Джяна и Даколь. Никаких значительных изменений характера местности в дальнейшем пути мы не обнаружили. Низменности, простирающиеся на восток к Джало-Ролю, сменялись расположенными более высоко гнейсовыми и гранитными блоками. В общем ландшафт плоскохолмистый. Перед зерибой Лори со скалы Дама-тоббо открывается большая панорама на запад, и в области Митту видна горная цепь, впереди которой — обширные леса; отдельных отрогов и гор не видно. После двухдневного похода среди лесов и травы, без признаков человеческого жилья, зериба Лори, с ее тукулями, окруженными изгородями из вьющихся растений, многочисленными тыквенными плантациями, тенистыми рекубами и хорошо построенными хижинами, произвела на нас отрадное впечатление.

Однако наше пребывание в этом мирном уголке, в необозримой дикой местности было очень кратковременно. В этом месте, где лишь очень немногие могли найти скромное убежище, 2000 человек, конечно, не могли устроиться, не хватало даже воды. Поэтому экспедиция без задержки прошла дальше к ручью Богу, где и разбила на ночь лагерь.

После обхода далеко растянувшегося лагеря я посетил Ба-гит-агу, который сообщил мне, что многие из наших людей заболели; позднее я видел, как отставшие больные и слабые группами тащились в лагерь. Многим носильщикам удалось бежать. Привязанные друг к другу веревками, обвитыми кожей, они ночью над костром пережгли эти путы и освободились. Убегают главным образом мору и феджилу, макарака же выдерживают. Последних не связывают друг с другом, и они очень редко обманывают оказываемое им доверие. Я часто видел в нашей экспедиции арестантов в железных кандалах, принуждаемых быть носильщиками; так, например, двое из них были прикованы за руки друг к другу короткими цепями. Как тяжело было им следовать один за другим на узких тропинках! Ведь цепь охватывала левую руку одного и правую — другого, так что несчастные могли идти только рядом. На некоторых женщин надевали колодки — толстые дубинки, свисающие с шеи. Во время моего визита к Багит-аге к нему явился вождь племени мору-лори со свитой, чтоб приветствовать му-дира музыкой. Горнисты и несколько мальчиков с барабанами составляли весь оркестр. Некоторые из этих негров носили головной убор, похожий на маленькую опрокинутую корзину.

Вчера, когда мы остановились на ночлег, нас промочил проливной дождь до того, как были приготовлены хижины. В последующие дни дождя не было, но роса или что-то, подобное ей, была так обильна, что платье по утрам было совсем мокро, а спички отсыревали.

Немногочисленные злаки, выращиваемые мору-лори в количествах, едва достаточных для удовлетворения их скромных потребностей, также и по качеству уступают зерну, культивируемому макарака. Это — красная дурра.

Почти ежедневно в лагере происходили очень шумные сцены, когда в вырванной для покрытия хижин траве или в принесенных дровах обнаруживалось какое-нибудь животное, за которым с диким криком, под громкий хохот окружающих, начиналась бешеная охота. Вчера это были змея в два метра длиной и маленькая антилопа, которую поймали и принесли ко мне, чтоб я разрешил спор, как ее поделить; сегодня я увидел лишь половину большой ящерицы-варана; далее пойманная полевая крыса служила предметом шумной радости — ведь негры едят всякую ползучую и летающую тварь.

Севернее зерибы Лори открывается широкий вид на восток, взгляд скользит над высокими деревьями, не встречая на горизонте преград в виде горных цепей.

К Джало-Ролю мы подошли, лишь достигнув зерибы Моффо, находящейся в 50 км к северу. С приближением к этой зерибе дорога стала гораздо живописнее. По лесу разбросаны были причудливые нагромождения скал с пышной растительностью у подножий; так, мы прошли мимо западного склона конуса виденной нами гнейсовой горы Тоик, на склонах которой цвели прекрасные вьющиеся растения с корнями в щелях скалы, густым ковром покрывающие склон.

На влажной почве у подножия горы растут самые разнообразные растения. Над ними высится пальма-борас-сус (Borassus flabelliformis) и пышно цветет под защитой скалы дикий банан (Musa ensete), краса тропической флоры. В другом месте лес своим ровным травяным покровом напоминает английский парк, созданный искусством садовника. Я особенно ясно припомнил парк в Петергофе. Так неожиданно нашел я здесь мысленно мостик, перебросивший меня в далекое Отечество.

У зерибы Моффо, названной по имени вождя обитавших здесь негров лесси, мой путь скрестился с путем Швейнфурта, 18 декабря 1869 года посетившего ныне уже не существующее селе-Банан с гроздью спелых плодов ние Мфоло; место это указал мне знающий окрестности негр, служивший мне черным Бедекером ^{41}. Я нашел здесь также связь и с путешествием Петерика: посещенная им 19 ноября 1862 года Дугвара находилась в нескольких часах ходьбы на правом берегу Роля.

Наша экспедиция никак не могла разместиться в зерибе, и лагерь был разбит в десяти минутах ходьбы от нее на восток у Аире-Роль. Место было не совсем удачное, так как земля в низине была совершенно мокрая, но здесь было самое необходимое для нас — вода и достаточно дерева для постройки лагерных хижин. Река в этом месте доходила до 80 м в ширину, и берег ее возвышался над водой на 2–3 м. Желтая речная вода в стакане делалась прозрачной и светлой. Река текла спокойно, ничто не указывало на то, что она где-нибудь образует пороги или водовороты, находящиеся вниз по реке к северо-востоку и описанные моим предшественником Швейнфуртом. Как и он, я убедился в необыкновенном рыбном богатстве Роля. Уже короткий опыт с удочкой принес богатую добычу.

Итак, я стоял на берегах Роля, верховье которого в области Макарака называется Аире. К своему удовольствию, я видел, что мои предположения при переходе Аире подтвердились. Пребывание у вождя абака Томайя и особенно обзор с гнейсового холма, на котором расположена маленькая зериба Гассан, были мне очень полезны для определения истоков Роля. Из ущелий гнейсовых холмов и скалистых гор многочисленные ручьи текут к низменности и долинам в реку Аире, называемую неграми бомбе Гире.

Эта река начинается южнее округа Томайя, быстрым потоком течет на запад и затем поворачивает к северу. Ее берега покрыты великолепными рощами. Бесчисленные ручьи вливаются в нее с восточной стороны. Один из них — Гуру негров бомбе, начинающийся вблизи зерибы Гассан, пополнившись водой из многих маленьких ручьев в северной части области, течет далее на север и, сливаясь с Аире между зерибами Гоза и Сайядин, вместе с последней образует реку Роль. У Гоза эта же река неграми мору называется Джало; кроме того, ее именуют Бахр Гоза Мене и др.

Понятно, что со времени первых путешествий в область Верхнего Нила в отношении гидрографии царил хаос; ни один путешественник не мог исследовать притоки Нила южнее девятого градуса северной широты и в то же время в разных местах слышал различные наименования одной и той же реки. Вследствие этого, прежние карты Африки были искажены мнимыми открытиями нескольких несуществующих рек, и даже теперь может случиться, что какая-нибудь фантастическая несуществующая водная линия может быть нанесена на карту.

Верховья и частично среднее течение Роля проходят через гористую местность, в глубоком, узком русле. С переходом в плоскую низменность картина меняется, все притоки Бахр-эль-Газаля, включая Роль и Джур, в своем среднем и нижнем течении образуют характерные поймы. Это плоские, шириной от 1 до 5 км, террасы, резко ограниченные с востока и запада; отлогий спуск в них ведет на глубину 4–8 м. Здесь извиваются речки, местами приближаясь то к восточному, то к западному краю низменности. Деревья растут по одному на маленьких островках, вся остальная площадь покрыта камышом. Большую часть года эти низменности сухи, но в период дождей длительные ливни наполняют их водой до самых краев. В это время перейти такую реку невозможно; путешественник вынужден терпеливо ждать, пока река войдет в свое русло, что, между прочим, наступает уже через несколько дней. Уровень воды в реках, достигающих даже до 8 м глубины, очень быстро спадает, если ливни не повторяются ежедневно, так что даже во время дождливого сезона — харифа — в отдельных местах можно перейти эти реки вброд.

От зерибы Моффо, или, как ее чаще называют, Мфоло, мы шли 6½ часов до ночного привала на реке Роль, вблизи селений вождя лесси Йеи, преемника вождя А-Ури, которого в свое время посетил Швейнфурт.

После полей и хижин негров, живущих вокруг зерибы Моффо, мы пошли по высокой траве, между прекрасными густыми лесами с высокими деревьями и кустарниковыми зарослями. По сравнению с южными областями Макарака здесь растительность гораздо богаче. Характерные для южной флоры большие, с толстыми листьями, деревья юга постепенно исчезают; все чаще появляются колючие растения, кустарники и деревья с колючками длиной в палец, твердыми, как железо, которые безжалостно прибавляли новые дыры на моей одежде.

Мы пришли к реке Омбол’окко шириной примерно в 20 шагов, через которую был переброшен высокий, из длинных кривых стволов деревьев, мост, если его можно так назвать. Мы остановились у полей туземцев, в пяти минутах от Роля, близость которого давала себя чувствовать неприятной сыростью в наших хижинах.

Злаки, красная дурра, были уже высотой в человеческий рост и усиленно истреблялись голодными носильщиками, несмотря на выставленную Багит-агой охрану, вооруженную кнутами из кожи гиппопотама. Поздно вечером слышны были жалобные крики пойманных на месте преступления и наказываемых носильщиков. Дурру воровали не столько из-за еще неспелого зерна, сколько из-за сладкого стебля, с которого снимают верхнюю зеленую оболочку и жуют его, как сахарный тростник.

Два дня дальнейшего пути на север, все время вблизи Роля, несколько раз виденного мной, привели нас к зерибе Дефа’Аллы, называемой также зериба Агар и Аяк.

Мы прошли мимо группы хижин вождей лесси Мбити и Мена. Однообразная местность тянется по западному берегу реки до зерибы; перспектива закрыта лесами. Восточный берег Роля постепенно подымается и образует цепь невысоких гор, из которых самая высокая — Джебель Хартум, или по-туземному — Джебель Нджеди. Там находятся селения сохфи, лама, доманд-жо и брунио, ответвления племен митту и агар, в свою очередь относящихся к крупным племенам дичка или джанге.

С пересечением долины Роля, совершенно лишенной деревьев и покрытой лишь травами в рост человека и камышом, мы пришли к западному берегу Роля. На восточном берегу ранее упомянутые цепи гор перешли в плавно повышающееся побережье. Край берега у зерибы заканчивается крутым склоном высотой до 4 м. Уровень воды в Роле был теперь, в конце июля и начале харифа, относительно низкий — 2–2,5 м. По моему расчету, ширина русла доходила до двухсот шагов (160 м); вода, несколько молочного цвета, с берега казалась желтой.

Так как река, даже в месте перехода, доходила до полутора метров глубины, решено было отложить переход и остановиться лагерем против зерибы. Долговязые агар, которые, в противоположность нашим маленьким, коренастым макарака, хорошо плавали и знали реку, часто переплывали ее и вошли в тесные сношения с экспедицией. Они притащили много соломенных крыш для сооружаемых в лагере хижин. Самых высоких из своих макарака я послал за дровами в зерибу, но они по-детски боялись воды, при переходе доходившей им по грудь, чем вызывали смех и насмешки других негров, всегда готовых поострить. Хорошо, что макарака не очень обидчивы, иначе не избежать бы драки. В общем переход был нелегкий; хотя взрослый человек и мог достать ногами дно, но довольно сильное течение увлекало переходящего с мелкого места в глубокое, как я сам позднее испытал это на себе; в этот день было много случаев, когда люди тонули и спасены были благодаря искусным пловцам агар.

Тридцать первого июля, в пасмурную погоду, экспедиция в составе 1700 человек начала переправу через Роль. Уровень воды несколько спал. Несмотря на большое количество людей и очень большую поклажу, переправа прошла довольно гладко, и через несколько часов все были на восточном берегу реки.

Этот день мы оставались в зерибе. Я поселился в хижине на сваях и столбах, на высоте 2–3 м над землей. Эти хижины характерны для области Агар, и для зериб Аяк и Румбек являются особенностью, отличающей их от всех прочих поселений египтян, расположенных в негритянских областях. Швейнфурт упоминает о таких хижинах и у племен лесси, описывая их довольно ярко: «Косые и искривленные сваи поддерживают на высоте 7 футов покрытые глиной помосты, на которых стоят конусообразные хижины, напоминающие бумажные кули на гладком столе». Эти постройки образуют как бы улицы, причем почти каждая группа хижин, составляющая поселок, окружена бамбуковой оградой с дверью, так что даже лестница, ведущая к террасе и сделанная из необтесанных стволов деревьев, находится внутри ограды. На площадке, утрамбованной и выравненной глиной, находится несколько круглых тукулей с глиняными стенами и соломенными крышами, лежащими на конусообразных остовах, и открытая рекуба с наклонной крышей. Лишь немногие хижины и рекубы в зерибе Аяк стояли не на сваях, а на земле. Эти строения возникли потому, что, не давая непосредственного подхода к жилью, они лучше защищены; кроме того, жилища агар расположены не деревнями, а разбросаны среди их полей, и большая высота свайной постройки позволяет лучше наблюдать и охранять поля. Поселившиеся среди агар хартумские торговцы переняли свайные постройки для своих зериб.

Вскоре после того, как я уложил свои вещи под крышу, пошел дождь.

Зериба Дефа’Аллы, которую я предпочитаю называть Аяк, как она нанесена на карту (это название заимствовали от ветви племени агар — аяк; в свою очередь, агар принадлежат к великому народу динка), — одна из старейших торговых станций донколанцев, после смены нескольких владельцев перешедшая, наконец, от купца Гатта во владение египетского правительства. Аяк и соседний с ним Румбек, прежняя зериба Мальзак, еще в старые времена были оплотом торговли рабами, которая процветает и поныне под защитой египтян.

Перед заходом солнца прозвучал сигнал к сбору всех вооруженных команд нашей экспедиции. Вооруженные огнестрельным оружием отряды макарака составлялись из трех частей:

1) регулярные отряды «джехадие», состоящие преимущественно из светлокожих египетских солдат с ремингтоновскими винтовками; под командой Мулазима они составляли гарнизон трех главных зериб — Ванди, Макарака-Согхаир и Кабаенди, по 30 человек в каждом отряде;

2) нерегулярные войска «хотерие», из старых нубийских солдат из зериб торговцев слоновой костью, повсюду известные под названием «данакла» (так называемые донколанцы). Они были распределены по 50-100 человек в больших зерибах и по 5-10 человек в маленьких зерибах, в соответствии со значением этих зериб. Вооружены винтовками Перкуссьон ^{42};

3) так называемые драгоманы, туземцы различных племен, воспитанные в зерибах и владеющие судано-арабским языком. Они служили переводчиками и лишь в случае нужды делались солдатами. К нашей экспедиции было прикомандировано от двадцати до сорока таких драгоманов, по одному от каждого племени.

Багит-ага устроил смотр своей маленькой армии, собранной перед зерибой. Копьеносцы бомбе и макарака были также вызваны сигнальными колоколами и явились на смотр со щитами и копьями. Полюбоваться редким для них зрелищем к месту сбора пришли жители зерибы и много агар из окрестностей. Этого и добивался Багит-ага, чтоб произвести сильное впечатление на некоторых агар.

Рано утром 1 августа мы двинулись к зерибе Румбек. После часового перехода на север мы опять пришли к поймам реки Роль и пересекли ее вброд, причем меня перевезли в выдолбленном стволе дерева. Вся окрестность зерибы Аяк представляет собой скучную, безотрадную местность, без единого камня; желтая, смешанная с песком глина образует холмистую равнину с болотами. Выйдя из низменности, мы попали в густые заросли кустарников, среди которых, как в парке, то там, то сям возвышались тамаринды, бутироспермы и громадные деревья других видов. Но вот лес кончился, и мы вошли в область возделанных полей. Я шел по местности, какой еще до сих пор не встречал в Африке. В течение многочасового марша мы видели только обработанные поля, на которых возделывались лубия (Dolichos Lubia Forsk.), земляные орехи (Arachis hypogaea), фисташки, кунжут (Sesamum), табак (Nicotiana rustica). Между полями, или вернее — на них, были разбросаны жилища агар, не сгруппированные в селения, а отдельными усадьбами, так что можно было увидеть сразу до сотни хижин. Обычно усадьба агар обведена глиняным валом в один фут вышиной и окружена табачными насаждениями. Посреди усадьбы обязательно стоит засохшее дерево — «колдовское дерево», справа и слева возведены два помоста, на которых подвешен для сушки на солнце кунжут, затем идет тукль, служащий хлевом для скота, обычно состоящего из нескольких голов сильных, средней величины горбатых быков породы динка, и пары собак. Хижина для жилья — маленькая, низкая, с обмазкой из красной глины и с дверью из циновки — стоит на сваях высотой около четырех футов.

Местность между Аяком и Румбеком делится на ряд округов, именуемых нубийцами «хелле». Мы остановились на отдых у нескольких колодцев, выкопанных в глинистой почве, не прикрытых и подверженных всякого рода засорениям. Хотя это звучит неправдоподобно, но мы, несмотря на дождливый период, были вынуждены свернуть с дороги, чтобы поискать воду. Причиной недостатка воды в этой местности является совершенно ровная и плоская поверхность, не представляющая никакого стока для воды; кроме того, она быстро впитывает в себя влагу, если дождь не особенно силен. Таким образом, хотя земля здесь более насыщена влагой, чем в большей части пройденных нами мест, все же найти глоток воды было трудно. Утром на следующий день, 2 августа, после того, как прошли небольшую часть пути настоящим, радующим сердце лесом, а затем полями дурры, растянувшимися до самой зерибы, мы подошли к Румбеку. Мимо сада, посаженного Мальзаком, из-за ограды которого можно было видеть крайне редкие здесь финиковые пальмы, мимо банановых зарослей справа и слева от дороги, мы вошли в очень узкие улицы между скученно построенных жилищ на сваях.

Мы рассчитали, что путешествие из Кабаенди в область Макарака до главной зерибы Румбек в мудирию Роль заняло восемнадцать дней, или точнее — за вычетом остановок на отдых — семьдесят часов, что для африканских условий является довольно значительной скоростью в 4,7 км в час, особенно если принять во внимание многочисленность нашей экспедиции, большое количество женщин и очень большой багаж. Кажущаяся большою потеря времени на многочисленные остановки вызывалась необходимостью прокорма почти 2000 человек.

Румбек был резиденцией губернатора мудирии Юсуф-аги Шеллали, который позже играл значительную роль в войне против сына Зибера — Солимана, а также против Магомеда Ахмеда («Махди») ^{43}. Длинная цепь преступлений лежит на совести этого сатрапа, который в течение долгих лет вел самую бесстыдную работорговлю не только на глазах египетского правительства, но даже и после, когда он продал правительству свои зерибы и поступил на службу к хедиву. Этот лицемерный нубиец, хладнокровно приказавший убить бедного короля мангбатту Мунзу и отдавший в рабство его семью, погиб жалкой смертью 7 июня 1882 года в битве при Джебель Тирра по своей собственной вине, из-за неискоренимой халатности, вместе со своей трехтысячной армией.

Из Румбека мы двинулись в поход 4 августа. По другую сторону Румбека в редких лесах разбросаны поселения негров агар. Мы пересекли их область, округ Нианг, управляемый вождем Метабот, вплоть до округа бехли — племени народности митту.

Эта однообразная, плоская область, на протоптанных дорогах которой лежит желтовато-красный песок, во многих местах покрыта лесом и высокой травой. В лесах бросаются в глаза необыкновенно красивые деревья Bassia, называемые неграми агар «арак». Особенностью этой области является множество высоких термитных построек, которые под действием размывания ливнями принимают самые разнообразные и причудливые формы. Путь, ведущий от Румбека на север, упирается в округ Бубар, лежащий уже в области негров гохк.

В этот день, после пятичасового перехода, мы сделали привал у хора Гумрар, а 5 августа подошли к малой зерибе ве-киля Факи Мухтар, обычно именуемой зериба Джот и находящейся в области племени гохк на границе мудирий Роль и Бахр-эль-Газаль, Малая зериба Джот (или Джод, по имени одного здешнего вождя негров) состоит из нескольких дюжин тукулей, бамбуковых хижин с очень острыми и высокими крышами из соломы, и производит очень хорошее впечатление правильностью построек и чистотой. Свайные постройки области Роль здесь совсем не встречаются. Поселение окружено изгородью из вбитых на равном расстоянии бамбуковых кольев. Несколько таких хижин, по две, три или по четыре, объединены небольшими оградами в усадьбы. Часто в хижинах можно увидеть перегородки, за которыми на столбах устроено ложе их обитателей или находится помещение для домашней утвари. Большинство наших людей разбило лагерь для ночлега вне малой зерибы, я же устроился в самой зерибе. Из хижины, предложенной мне для ночлега, я выбросил целый склад горшков, проделал в соломенной крыше несколько отверстий для света и воздуха, оставил предметы, не мешавшие мне, как щиты динка, разные корзины и пр., на их местах и в течение нескольких часов разделял кров с бегавшими по хижине крысами.

Сейчас же за зерибой начинается кустарник, через который проходит живописная, широкая дорога. Вблизи зерибы проходит полоса красивых пальм «Borassus», в основном же здесь растут акации, мимозы «стрекулии» и заросли эбенового дерева (Dalbergia). Дальше, на протяжении многих часов, по обеим сторонам дороги видны развалины покинутых негритянских жилищ. Там, где недавно еще находились возделанные поля, растет высокая трава, и молодой лес покрывает места прежних деревень, жители которых ушли, спасаясь от набегов и грабежей «абу-турк», и поселились на новых местах, далеко от дороги.

Мы остановились на отдых у края широкой, покрытой травой поймы реки Бахр-Джау в области негров айель. Для оказания помощи при переходе через реку на наш зов явился векиль зерибы, находящейся по другую сторону реки, нубиец Гассан Муссад. В поисках брода, лежащего дальше к югу (Джау — название, не знакомое донколанцам, называющим реку Бахр-эль-Айель — рекой Айель, которая на старых картах помечена как Роах), мы вынуждены были пройти на юго-восток поймы. Посреди реки был островок, и вода едва достигала груди, так что переход совершился без особых затруднений. Небольшая задержка возникла лишь из-за пущенного каким-то трусом слуха, что он будто бы видел крокодила. Несколько оружейных выстрелов в воду и веские уговоры подняли дух наиболее мужественных, за ними двинулись, правда, очень робко и остальные мужчины и женщины.

Джау достигает здесь ширины в двести шагов. Количество протекающей воды больше, чем в Роле у Аяка, так как через пять минут ходьбы мы пересекли второй рукав Джау, насчитывающий пятьдесят шагов в ширину и четыре фута в глубину. Берега реки здесь крутые. Водяные и болотные птицы, цапли, гуси и др. находят богатый корм; при нашем приближении они улетали стаями. После выхода из пойм мы опять вошли в лес и, наконец, приблизились к окруженной полями дурры зерибе Гокх-эль-Гассан, помеченной на карте Швейнфурта под прежним именем зерибы Шерифи. В просторной станции тщательно построенная хижина (скорее дом, чем хижина) напоминала европейские или хотя бы хартумские постройки. Четыре основательно возведенные стены из глины имели даже окна и двери. Продолговатое здание с пространством над стенами для пропуска воздуха было покрыто искусно сооруженной из бамбуковой соломы крышей.

К западу от зерибы Гассан после кустарника и полей тянется плоская, без древесной растительности, низменность, по которой течет ручей, не имеющий четко выработанного русла; мы перешли через него. После 3½ часового перехода мы подошли к двум ямам с водой, называемым нубийцами «колодцами пустыни», на границе области Гатта. В течение последующих часов дорога шла через пустынную местность. Однако в противоположность бедным водой местностям, пройденным нами в предыдущие дни, здесь мы находили много прудов, образованных дождями. Наши носильщики, шедшие под палящим солнцем, не страдали по крайней мере от жажды. Приблизительно на полупути между рекой Роах (Бахр-Джау) и Бахр-Тондж мы встретили маленькое селение, состоящее из нескольких хижин, раньше принадлежавших неграм гатта округа племени мениак (ответвление динка). Мы остановились на отдых в открытом лесу под великолепными высокими деревьями — «бассиями». Как и везде в этой местности, здесь имеется очень много голубей. Следующая за этой местность до Бахр-Тондж почти вся покрыта возделанными полями. Мы шли мимо обширных полей дурры с редкими поселками динка. В этих поселках на высоких площадках стояли и сидели негритянские мальчики, криком пытаясь отогнать стаи пожиравших зерно птиц — астрильд и ткачей. Я уже раньше видел этот способ у Роля и Джау, а также у Собата.

Вскоре мы подошли еще к одной маленькой зерибе, жители которой приветствовали нас на дороге. Это было селение Тондж, названное по одноименному племени народности динка. Их жилища в большинстве расположены среди полей дурры. Эта местность очень богата всякой дичью, антилопами, буйволами, жирафами, но местные негры динка не охотятся за ними с копьями или с луком и стрелой, а поджигают в сухое время года траву, достигающую многих метров в высоту. Находящая себе в этой траве приют дичь пожаром выгоняется в засады, специально приготовленные для этого рода охоты. За зерибой лес становится реже и приводит нас в почти лишенную деревьев широкую низину Тонджа. Реку в пять футов глубиной и сто пятьдесят шагов шириной, с крутыми берегами, мы перешли без задержки. Очень маленькая лодка доставила нас на другой берег. Места под тенью полдюжины деревьев, стоявших на берегу реки, были немедленно заняты счастливцами, первыми перешедшими реку. Здесь, в низине Тондж, был сделан привал, так как дальше уже нельзя было найти воды. Мне посчастливилось занять для себя и для моих людей место под старым деревом с большой, ветвистой кроной; его сухие сучья послужили для разведения костра, но материал для постройки хижины пришлось принести издалека. Зато под деревом росло много высокой травы. Из собственного опыта я уже знал, как необходима путнику в дождливый период хижина, — ведь дождь лил почти каждый вечер. А как хорошо сидеть на сухом месте в травяной хижине, может понять лишь тот, кого тропический дождь промочил до самых костей. Но еще больше, чем о себе, я беспокоился о своих ящиках и плохо защищенных от дождя корзинах.

Как правило, в последнее время мой ужин состоял из риса, и я был рад, что имею хоть это. Я опасался, что скоро настанет время, когда у меня не будет и риса, так как не был подготовлен к многомесячному путешествию и предполагал дойти лишь до Роля. Мои носильщики уже теперь страдали от недостатка пищи. Небольшой запас дурры, полученный в Румбеке, был уже съеден, и я положительно не знал, чем питались люди.

На следующий день наш многочасовой поход продолжался на запад по траве, через кустарники и поля. По дороге встречались большие стада антилоп (Antilope bubalis), но при нашем приближении они разбегались.

Наконец, 10 августа утром мы пришли в большую зерибу Джур-Гаттас, в которой меня, к моему удивлению, приветствовал губернатор мудирии Роля Юсуф-ага. Самый поход от Румбе-ка до зерибы Джур-Гаттас, не считая остановок, длился 32 часа 30 минут, при средней скорости передвижения в 4,7 км в час; так что расстояние между обоими пунктами равнялось 153 км. Уже с первого взгляда можно было определить, что по своему значению эта зериба гораздо важнее, чем все прочие в этих областях. Чтобы приветствовать нас, а также из любопытства, навстречу нам вышло много служащих, донколанцев, чиновников в турецких костюмах. «Диван», в котором происходили официальные совещания, собрания и приемы, напоминал массивные постройки в Хартуме. Меня поместили в нем, и я, наконец, после года странствий опять получил возможность жить в доме с настоящими окнами и ставнями и с запирающимися дверьми. Носильщики макарака и мои слуги не могли прийти в себя от всего этого великолепия.

Мы оставались в Джур-Гаттасе целый день, но из-за сильного дождя я не мог осмотреть подробнее это, столь важное для всей провинции место. Благодаря своему положению, оно является отправным пунктом в гавани Бахр-эль-Газаль. Кроме того, зериба Гаттас имела для меня и исторический интерес, связанный с пребыванием здесь моего друга и предшественника д-ра Швейнфурта; его постигло здесь большое несчастье, так как вследствие пожара в хижинах погибли почти все материалы его исследований, собранные с большим трудом и прилежанием, а также все его инструменты. Мне показали остатки посаженного им сада, совершенно запущенного из-за небрежности нубийцев; три прекрасных экземпляра диковинного шерстяного дерева, называемого здесь «рум» (Eriodendron anfractuosum), напоминают о заслуженном путе-шественнике-пионере. Это дерево, особенно распространенное на западе (люди из зерибы говорили, что посаженные здесь экземпляры были завезены из области Ньям-Ньям), несмотря на то, что насчитывало всего пять лет, достигало пятидесяти футов в высоту и двух футов в диаметре. У него большие листья, похожие на виноградные, зеленая кора покрыта толстыми, в два дюйма длиной, колючками. Плод, коробочка с пятью отделениями, многосемянная, содержит так называемую шерсть, т. е. семена окутаны желтовато-белыми, блестящими, как шелк, шерстистыми волокнами; эти волокна, однако, слишком коротки, чтобы их можно было переработать в пряжу. Здесь ими наполняют подушки. Такая подушка, примятая от употребления, выставленная на солнце, опять надувается и достигает двойного объема.

Дальнейшие планы путешествия меня несколько озабочивали: мое настоящее путешествие вышло далеко за пределы первоначально намеченной цели — мудирии Роль, но так как я был включен в большую экспедицию, то решил пройти с ней как можно дальше и возможно лучше ознакомиться с областями негров. Однако я совсем не был экипирован для такого далекого путешествия; лишь крайняя экономия в расходовании моего маленького запаса продуктов давала возможность охранить моих слуг от недостатка необходимой пищи, который уже чувствовался носильщиками экспедиции. Я полагаю, что могу назвать себя крайне экономным, когда, получив при отъезде из Кабаенди лишь около трех фунтов мяса, я еще теперь располагал половиной запаса кур, взятых оттуда в количестве десяти штук. Я не пренебрегал никакой арабской пищей, даже если она была нехороша и выглядела неаппетитно.

На следующий день экспедиция двинулась дальше в западном направлении; я обдумывал, не будет ли лучше (если безопасность дороги это позволит) идти в Хартум через Шакка или через Гофрат-эн-Нагас и Дарфур, а не повторять путь в Макарака, что было бы потерей времени. Однако все еще длившиеся распри с сыном Зибера ставили выполнение этого плана под сомнение. Тщательно взвесив все обстоятельства, я решил идти дальше с экспедицией и переговорить с му-диром Ибрагим-эфенди Фауци, чтобы посмотреть, насколько он сможет мне помочь. В условиях того времени было почти невозможно путешествовать по этим областям без поддержки египетского правительства.

Таким образом, 12 августа я двинулся с экспедицией к находящейся на расстоянии трех часов пути зерибе Абд-эр-Рах-ман Абу-Курун. Эта зериба носила еще свое старое название «Отец рогов», по имени бывшего слуги Петерика, но она уже не была на том месте, где находилась торговая станция Аль-Уаль, названная именем жившего там вождя племени джур. Эта станция затем перешла к предприимчивому и мужественному Абд-эль-Рахману; ее посетил в свое время Швейнфурт. Мой путь сошелся, таким образом, с путем моего знаменитого предшественника лишь частично.

Профили местности по эту и по другую стороны большой зерибы Гаттас сильно разнятся. Отрезок местности между рекой Роль и зерибой представляет собой большую равнину с далеким горизонтом, часто прерываемым, однако, кустарниками и лесами. Лишь плоские, широкие низины, по которым текут на север реки Джау (или Роах) и Тондж, оживляют однообразную местность без каких-либо возвышенностей и бедную водой. Даже в период харифа нет никакого стока воды, так как она немедленно всасывается плодородной почвой. Поэтому, чтобы собирать дождевую воду, в стороне от рек выкапывают ямы, которые, однако, часто даже в дождливый период обманывают надежды жаждущих. В сухое же время путешествие с колоннами носильщиков днем, под палящим солнцем, крайне затруднительно, и предпочтительно делать переходы лунными ночами.

Западнее от реки Тондж и зерибы Джур-Гаттас условия совершенно меняются. Здесь местность в своей восточной части слегка волниста, а дальше к западу появляются значительные неровности и, наконец, она становится холмистой и даже гористой. Дернистый покров и скалистые образования не позволяют дождевой воде просачиваться в почву; образуются стоки ее, так что по всей этой западной области, по которой протекают реки Мол мул, Джур и Вау, разбросаны многочисленные пруды, болота, протоки и ручьи.

Пятнадцатого августа мы двинулись дальше. Нашей ближайшей целью был Бахр-Джур, через который должно было быть переправлено как можно больше наших людей. Джур, или Джедди, как его называл мой проводник, имеет по сравнению с реками Роль, Джау и Тондж лишь узкую пойму. Зато самое русло его гораздо шире и глубже. Вообще следует отметить, что по сравнению с восточными — реки запада шире и глубже. Если Роль, Джау и Тондж могли быть перейдены вброд, то Джур уже в нескольких шагах от берега был почти десяти футов глубиной, а крутые берега возвышались на пят-надцать-двадцать футов над уровнем воды. По моему расчету, ширина реки была 250 шагов (200 м). Приготовленное для переезда судно вмещало тридцать-сорок человек. Но так как наша экспедиция насчитывала около 2000 человек, то, чтобы переправить всех, требовался целый день. Узнав об этом, я со своими людьми повернул обратно и разбил недалеко от переправы под тенистыми деревьями маленький лагерь. Все подходившие колонны группировались вокруг нас; отдельные же части экспедиции начали переход, причем, конечно, вследствие спешки, беспорядка и главным образом из-за струсивших, при виде большой воды, женщин, дело не обошлось без эпизодов, которые, как и всегда, давали повод к громкому смеху и насмешливым замечаниям стоявших на берегу. Когда я навел порядок в моем на скорую руку разбитом лагере и создал для себя сравнительный уют, чему способствовал горячий чай, я достал из полученной мной в зерибе Аяк почты еще не прочитанные газеты, которые, кстати сказать, имели уже семимесячную давность. Я закурил скрученную из остатка табака папиросу и читал газеты, пока усталость не свалила меня в постель. Под жалобный плач мара-филы (гиены) я крепко заснул.

Так как я соскучился по арабскому столу, т. е. более основательным кушаньям с хотя бы небольшим количеством мяса, я на следующий день не дожидался переезда всей экспедиции, а перевез через Джур моих людей и вещи. Переехав на западный берег, мы в несколько минут дошли до опушки леса, где стояли лагерем египетские солдаты. Без остановки я прошел с моими носильщиками дальше, и после часового перехода по каменистой, твердой почве пришел к зерибе Ку-чук-Али. Когда 20 августа Багит-ага, вынужденный из-за недостатка провианта идти дальше, тронулся в путь, я с моими людьми опять присоединился к многочисленной экспедиции. Два с половиной часа мы шли в северо-западном направлении через лес, далее через большое возвышавшееся здесь плато, сложенное породами, содержащими железо, и подошли к переходу через реку Вау. На другом берегу реки я, к своему изумлению, увидел зерибу, которая, согласно карте Швейнфурта, должна была находиться дальше в глубине страны. Я узнал, что эта станция уже три года тому назад оставлена, а новая отстроена ближе к реке. [2] Многочисленные посетители делали пребывание в моем временном жилище тягостным: один гость приходил, другой уходил. То являлся больной, которого я должен был осмотреть и дать лекарство, то другой приходил попросить бумаги, третий — табаку или чаю, еще один — иголки и нитки; в промежутках я тратил много времени, торгуясь за какой-нибудь предмет для этнографической коллекции. Я был от души рад, когда наставал вечер, и я мог отдохнуть несколько часов. На третий день нашего пребывания в зерибе Вау должна была, наконец, осуществиться наша надежда на получение продуктов, так как ожидался приезд хозяина зерибы Магомеда-Али. Мы уже предварительно разведали, что в зерибе имелись запасы зерна. После обмена любезными речами Магомед, действительно, приступил к распределению дурры. Печальное голодное настроение быстро сменилось веселым, а угощение напитком «биль-биль», которое устроил владелец зерибы, пригласив к себе около сорока человек, еще более улучшило его. Хозяин дома пригласил также и меня, и после уговоров я пошел с ним и выпил несколько стаканов опьяняющего напитка приятного кисловатого вкуса. Меня не удивило, что вскоре все общество оказалось навеселе. При распределении дурры я получил для своих слуг и носильщиков, всего около тридцати человек, два ардеба зерна. Шесть тюков я припрятал про запас, остальное выдал людям.

Упаковка зерна здесь оригинальна и достойна внимания. В выкопанную яму в полтора-два фута в диаметре вкладываются крест-накрест полосы лыка в палец шириной так, что их концы высовываются из отверстия. На места скрещения накладывается плотно сплетенное из лыка кольцо в 5–8 см диаметром. На него накладывается кусок циновки или же толстые, водонепроницаемые листья некоторых деревьев, растущих в этой местности. Такой остов укладывается до краев ямы как бы подкладкой из сплетенных пучков травы и в отверстие ссыпается зерно так, что оно образует круглый холмик. Он покрывается накладываемыми спиралью пучками травы, в середине же укрепляется второе кольцо из лыка, как второй полюс этого шарообразного пакета. С помощью ленты, протянутой через это кольцо, пакет вытягивается из земли и затягивается многочисленными новыми лыковыми полосами в виде меридианов на глобусе от полюса к полюсу, т. е. от верхнего кольца к нижнему. Затем продолжительной утрамбовкой травяной оболочки и затягиванием полос пакет приобретает форму сплющенного шара. Такая упаковка защищает зерно от сырости и удобна как ноша.

Двадцать четвертого августа 1877 года после четырехдневного пребывания в зерибе Вау мы двинулись дальше в западном направлении. После двухчасового перехода мы пришли к тому месту, где стояла старая зериба, которую посетил Швейнфурт. Несколько полей, на которых росла уже дикая дурра, — это было все, что осталось от прежнего поселения. Далее мы прошли мимо нескольких усадеб негров джур, расположенных на краю большой акабы (пустоши), и остановились у хора эль-Гамус («Ручей Буйволов»), где переночевали. Вечером были убиты два буйвола, которые снабдили нас мясом и оправдали название ручья. На следующий день мы уже намеревались перейти акабу, как должны были неожиданно остановиться. Колонны носильщиков, шедшие навстречу, сообщили нам, что Ибрагим Фауци находится на обратном пути из западных зериб и что мы должны ожидать его. Мы тотчас же вернулись к прежнему лагерю Ибрагим-аги, лежавшему у акабы, чтобы подождать его. После того как я углубился до 45 км на юго-запад от зерибы Вау, мне на этот раз не пришлось пойти дальше на запад. Я охотно прошел хотя бы до зерибы Вод Дефтер.

В первых же рядах идущих к нам навстречу носильщиков я увидел около дюжины негритянских мальчиков, привязанных один к другому веревками за шею. Это были подарки от чиновников, донколанцев и других, которые хотели этим способом заслужить благосклонность нового власть имущего начальника. А Ибрагим Фауци не был настолько принципиальным, чтобы считать получение в подарок рабов несовместимым с его должностью, наоборот, он охотно брал, сколько бы ему ни давали. Его прибытия в лагерь ожидали на следующий день. Для приема обер-губернатора, — Ибрагим Фауци имел полномочия такового, но не его титул, — Атруш-ага установил копьеносцев макарака и тридцать пять человек регулярных солдат так, что они образовали рад, сквозь который Ибрагим со своей свитой должен был пройти. Обычно полуголые, едва покрытые лохмотьями солдаты надели хранимые для таких случаев белую форму и сапоги, и сразу приняли внушающий уважение вид. Фауци появился в сопровождении своей свиты, в которой находился и Багит-ага со своими людьми, занял приготовленное ему на ангаребе место и начал прием офицеров и чиновников. Как это обычно на Востоке, люди льстили власть имущему, называя его более высоким титулом. Они все время величали его беем, хотя официально его титул был только эфенди. Поэтому Фауци — «бей» был очень приветлив и, действительно, умел понравиться. В то время как подавалось угощение, выступила группа негров бомбе и воспроизвела военный танец с пением, затем последовала музыка квартета азанде. Труба из очень длинного слонового бивня и железный колокол длиной в 60 см составляли аккомпанемент к четырем хорошо настроенным меньшим колоколам, которыми очень ловко управляли двое юношей.

Мое хозяйство увеличилось на двух попугаев (Psittatus eriphacus), подаренных мне Фауци. После короткого пребывания в старом лагере, вблизи которого больше не было воды, не дожидаясь экспедиции, я пошел обратно в зерибу Вау. В то время как люди Фауци, Багита и Атруш-аги в последующие дни шли по старому пути к Бахр-Джуру и оттуда в Джур-Гаттас, я отделился от них и двинулся с моими людьми к зерибе Ку-чук-Али, где прогостил несколько дней у векиля Али-Хаджи.

Переправа через реку Джур многосотенной экспедиции, при наличии одной лодки, длилась несколько дней. Я ждал, пока не был перевезен последний человек экспедиции. Али-Хаджи рассказал мне о своем маленьком селении по ту сторону Джура, южнее пути в Джур-Гаттас. Я договорился с ним, что он даст мне туда проводника. 1 сентября я простился с Али-Хаджи, переправился с моими провожатыми через реку Джур и после получасового перехода от ее восточного берега пришел к зерибе Сурур. По пути мы встретили лишь маленький хор Лолшуаль, берега которого поросли великолепными, высокими деревьями; густая сень этих деревьев, омываемых рекой, заманчиво влекла к отдыху в жаркий полдень. В зерибе я голучил половину ардеба дурры, который разделил между своими людьми так, что на ближайшие дни они были обеспечены едой. Моя этнографическая коллекция обогатилась музыкальным инструментом азанде, так называемой «маримбой», чему я очень обрадовался. На выдолбленных тыквах различной длины, служащих резонаторами, лежат в деревянной раме клавиши твердого, гладко обработанного дерева; ударяемые тонкими колотушками, они производят звуки, подобные звукам деревянных народных инструментов, слышанным мной в Штирии.

Маримба бывает так велика, что на ней могут одновременно играть несколько человек. К моему удивлению, среди моих носильщиков макарака нашелся один, который довольно хорошо играл на этом инструменте. В области Макарака этот инструмент неизвестен, и поэтому меня удивило искусство негра, пока он не рассказал мне, что свои юные годы провел на западе, в области азанде, позднее же переселился с вождем Бондуэ и пришел в Макарака.

Обильная роса сильно затрудняла наш поход к зерибе Данга. Узкая, едва заметная тропинка проходила в высокой траве, напитавшейся росой, так что в течение короткого времени обувь, носки и брюки промокли насквозь. По деревьям можно было уже издали узнать реку Нджедука; обилие деревьев по берегам рек является характерным для каждой водной артерии этой области. По дороге в Данга мы перешли границу негров джур, живущих к северу по реке Джур и на восток до большой зерибы Гаттас. Мы вошли в область негров бонго. В Данга, расположенном на расстоянии четырех часов ходьбы к юго-восто-ку от зерибы Сурур, я переночевал и двинулся дальше не по прямому пути через Дубор, по которому уже прошел ранее д-р Швейнфурт, а южнее — через Гуггу и Думуку к Джур-Гаттас. Утром 4 сентября я пришел и застал там еще Ибрагима Фауци и других предводителей войск и экспедиции.

Проблема прокорма многих сотен людей делалась более острой, а решение ее еще тяжелее. Из-за беззаботности и легкомыслия управителей и руководителей страдали ни в чем не повинные бедные негры, неожиданно для них оторванные от семей и дома, и особенно макарака. Вся эта мобилизация, проведенная так поспешно и необдуманно, оказалась совершенно ненужной; Фауци, основной виновник всего бедствия, теперь торопил с возвращением. Регулярные войска из Макарака уже пошли обратно. Я сомневался в выборе обратного пути в Макарака, куда должен был вернуться из-за оставленных там вещей и коллекций, и хотел сперва посоветоваться по этому поводу с Ибрагимом Фауци, чтобы узнать, захочет ли он мне помочь официальными распоряжениями. Мне не хотелось идти опять по уже пройденному пути через Роль, я предпочитал направиться по дороге, называемой именем вождя Абд-эс-Самада, через область Митту к Гоза. Это была дорога, ведущая к зерибам известного Кенузира, находящимся в настоящее время во владении его племянников и пасынков. Против всякого ожидания, счастье улыбнулось мне, так как, придя в Джур-Гаттас, я узнал, что родственники Абд-эс-Самада привезли сюда из южных станций слоновую кость и еще находились здесь. Фауци внял моей просьбе, вызвав тотчас же Абдуллахи Абд-эс-Самада и дал ему распоряжение проводить меня и моих слуг, а также его людей и носильщиков, по выбранному мной пути в Гоза. Выступление должно было состояться через несколько дней. За это время караван под водительством Багит-аги покинул зерибу; до этого пришел приказ о назначении Ибрагима Фауци «кайм-макам» (полковником). Это назначение было отмечено залпами орудий, поздравлениями и празднеством. Теперь, когда военная экспедиция была закончена еще до того как началась, из Мешры-эр-Рек прибыли две маленькие бронзовые пушки, посланные из Хартума. Они были использованы для празднества.

Десятого сентября начался мой обратный поход из области Бахр-эль-Газаль в сопровождении Абд-эс-Самада. Как обычно, наш выход запоздал, и прошло много часов, пока, наконец, двадцать носильщиков бонго подняли на плечи мой багаж, и мы тронулись. Ибрагим Фауци прислал мне в последний час корову, так что отныне я мог допускать отклонения от вегетарианской диеты. Уже в первый день похода я стал свидетелем отвратительного и жуткого зрелища. На дороге лежали трупы негров из каравана Багит-аги. Несчастные от голода и изнеможения упали на дороге и погибли. При моем приближении (я ехал на осле) шумно поднялась стая коршунов, оторвавшаяся от своей ужасной трапезы. Такая же печальная картина наблюдалась на следующий день в акабе, лежащей между маленькой зерибой Гаттас (вождя Шуила), в которой мы переночевали, и зерибой Гассан. В течение многих часов я встречал на дороге жертвы бессовестного легкомыслия. И это в начале похода! Что же будет в конце его?! Я был от души рад, когда мы должны были свернуть в сторону. От большой зерибы Гокх-эль-Гассан мы пошли в южном направлении, отдохнули в маленьком селении Моаки, находящемся в области Бонго, простирающейся на юг и запад. Здесь ко мне явился вождь этого племени Боли. От Моака мы тщетно пытались перейти Бахр-Джау; вследствие очень высокого уровня воды нам пришлось вернуться и перейти реку вброд в более мелком месте. Переход совершился без всяких затруднений.

Следуя по восточному берегу реки Джау, мы подошли к расположенной на песчаном грунте деревне динка (или джанге), окруженной обширными полями. Это была резиденция вождя динка Каху. Окруженный своими соплеменниками, он сидел в тени двух больших деревьев, украшавших деревенскую площадь. Каху был прекрасным представителем своего племени, типичным динка. Если мужчины этого племени вообще отличаются ростом выше среднего, то Каху на голову превосходил большинство его окружавших; рост его достигал почти двух метров. В его шерстистые волосы было воткнуто белое страусовое перо, гордо вздымавшееся над головой; длинное, стройное тело было облачено одеждой из расцвеченного пестрыми цветами ситца. Его жена, такая же высокая и стройная, как он, была опоясана длинной, мягко выделанной козьей шкурой, украшенной по Воин динка краям многочисленными железными колечками. Старый образ жизни, нравы и обычаи того времени, когда джанге были еще хозяевами своей страны, претерпели значительные изменения со времени вторжения хартумских торговцев. Скотоводство, как главное занятие и наиболее существенный источник пропитания, теперь было сведено почти на нет. Грабительские, не стесняемые ничем нападения на стада, расхищение скота, который нубийские носильщики, лучше вооруженные и поэтому покорившие негров, уводили тысячами голов, вынудили динка-джанге, живших в сфере деятельности зериб, отказаться от скотоводства. Они теперь сеяли дурру, и то лишь в пределах, необходимых для поддержания существования. Бедность и отсутствие излишков были их единственной защитой против ненасытной своры хищников, обитателей зериб. Там, где прежде паслись тысячеголовые стада скота, теперь с трудом можно было найти хотя бы одну корову!

От деревни Каху на юг тянется большая, совершенно необитаемая дикая местность, по которой мы шли несколько дней. Через колючие терновники и высокую траву проходила такая узкая тропинка, что мы ее часто теряли. Часто мы шли по широким следам слонов, которые проходили сотнями с востока на запад, иногда они шли и по нашему пути. Неуклюжие гигантские ноги этих животных все вытоптали и образовали в почве настоящие ямы. Нам преградил дорогу ручей — рукав реки Джау. Котловина в тридцать шагов шириной, поросшая кустарником и деревьями, была наводнена разливом реки Джау. При обследовании оказалось, что лишь на коротком расстоянии от берега вода была выше человеческого роста, дальше же она едва достигала груди. Установив, что переход безопасен, самые высокие носильщики подняли и понесли поклажу; дойдя до глубокого места, они поднимали ношу над головой, зажмуривали глаза и так переходили в глубоком месте, погружаясь в воду до затылка. Из воды торчали лишь руки до локтя и ноша. Я при этом очень беспокоился за мои вещи, но все обошлось благополучно, без всяких приключений. Меня самого перенесли на моем ангаребе. Однако были и комичные сцены, особенно с женщинами, которых перетягивали на жердях и которые, вследствие трусости и болтливости, набирали полные рот и нос воды. Два часа спустя перед нами открылись гостеприимные ворота зерибы Унгуа.

Это была самая северная из торговых станций Абдуллахи, очень небольшая, служившая опорным пунктом для караванов, идущих на юг и с юга. Несколькими милями западнее стояла раньше зериба Даггуду, которую Швейнфурт посетил в 1870 году, находясь на пути к главной станции Абд-эс-Самада Сабби. В день нашего отдыха в Унгуа лил такой дождь, что я был вынужден целый день поддерживать в моей хижине огонь, чтобы хоть несколько защитить себя от сырости. Для перехода через реку Роах (Джау), протекающую в двадцати минутах ходьбы от зерибы, носильщикам пришлось построить мост из стволов деревьев, связав их веревками из лыка; сам переход на следующий день не обошелся без некоторых комических эпизодов. Владелец зерибы, Абдуллахи, очень внимательный и вежливый, посетил меня, чтобы помочь скоротать время. Я спросил у него о настоящем положении вещей, об условиях торговли, и он жаловался, что хорошие времена для торговцев прошли с тех пор, как органы правительства монополизировали всю торговлю слоновой костью, которая раньше находилась целиком в руках частных торговцев или торговых предприятий. Из-за долголетней эксплуатации и большого риска потерь, а также вследствие необходимости содержать зерибы, выручка значительно снизилась и все продолжает снижаться, так как торговцы вынуждены давать всем правительственным чиновникам бакшиш, иначе будут чиниться большие затруднения, ведущие в конечном счете к разорению. Абдуллахи заверил меня, что в последнее путешествие в Джур-Гаттас он взял с собой 35 рабов и подарил их мудирам, писцам и другим правительственным служащим. В конце концов отдуваться должны опять-таки несчастные негры. Торговцы уже не наживаются так, как раньше, но негров они обдирают по-прежнему.

От западного берега реки Роаха наш караван направился к югу, подошел к притоку Роаха — Туджи, или Теджу — и пошел по его левому берегу. Мы шли по запустелой, необитаемой местности. Прежние обитатели ее были убиты пулями нубийских завоевателей или же угнаны в рабство. Счастливцами можно было назвать тех, которые успели бежать и найти на чужбине новую родину. Повсюду в этих областях можно было видеть опустошительные последствия разбойничьего угона людей в рабство. После многочасового похода мы остановились на отдых и поставили наши травяные хижины у места, удобного для перехода. Мертва и безгласна, простиралась вокруг нас безлюдная пустыня, и в тишине наступающей ночи даже участники нашего каравана с их притупленной чувствительностью, казалось, ощущали тяжелую подавленность. Я сидел в хижине за работой при свете фонаря, как вдруг услышал столь знакомое мне басистое рыкание льва. Оно доносилось издали, но и другие услышали его. «Эль-асад!» — восклицали люди (Эль-асад — по-арабски «возбуждающий тревогу»). Я разбудил своих людей, настрого внушил им необходимость поддерживать огонь и лег спать. Прошло некоторое время, и я уже заснул, как меня разбудило раздавшееся уже вблизи нас рыкание нарушителя спокойствия, вполне заслуживающего свое арабское название. «Возбуждающий тревогу» — это лев, и люди и животные от его голоса приходят в возбуждение и волнение. Лагерь моментально оживился, костры разгорелись так, что пламя было далеко видно. С напряжением каждый прислушивался, приближается ли ночное чудовище, или же продолжает свой путь дальше. Однако нас больше не беспокоили. Король лесов проследовал стороной. В окружающей нас акабе царило молчание ночи, прерываемое лишь звучащим, как колокол, кваканьем жаб. Из предосторожности я положил у постели винтовку и проспал до позднего утра.

Реку Туджи мы перешли таким же образом, как и Роах. Но так как стволы деревьев импровизированного моста лежали на глубине нескольких футов под водой, я разделся, дойдя до середины моста, выкупался и вплавь достиг другого берега, затопленного еще на сто шагов, так что до твердой почвы пришлось идти через камыши и траву по воде в два фута глубиной.

Поход по правому берегу Туджи до зерибы Бойко был одним из самых тяжелых. Было пройдено не менее девяти рек и болот, вода в которых доходила по большей части до груди. Мешок с геодезическими инструментами я должен был нести на голове, то же проделывали мои слуги с ружьями, седлами и патронташами. Ослы переплывали через реки. Едва нам удавалось ступить на твердую почву, как опять перед нами была новая река или болото, и лишь немногие из них можно было обойти. Наконец, мы вышли на более высокую местность, прошли лес и после полудня подошли к обработанным полям, за которыми уже виднелись верхушки туку-лей зерибы. Зерибу Бойко, лежащую в нескольких сотнях метров восточнее реки Туджи, не следует смешивать с зерибой, которую посетил в 1869 г. Швейнфурт и которая лежит к западу от реки. Этого селения уже не существовало, как не существовало больше и селений Дуггу, Дагуддур, Сабби и др. В Бойко жил Бонгола, известный вождь бонго, жилища которых были разбросаны вокруг зерибы. Негры здесь очень бедны и с трудом поддерживают самое нищенское существование. Даже на складах станции не было запасов дурры. Гарнизон питался земляными орехами. Единственной мясной пищей, которую я мог получить, была пара кур. До сих пор я получал лепешки кисра в каждой зерибе от ее векиля, здесь же я не только должен был заботиться о лепешках сам, но пришлось помочь Абдуллахи корзиной дурры из моего бережливо хранимого запаса. Отъезд из этого негостеприимного места задержался на несколько дней из-за смены носильщиков; носильщики, пришедшие с нами из Джур-Гаттаса, были жителями Бойко и дальше не шли. Кроме того, из-за сильного дождя у нас не было возможности покинуть наши тукули. Вопрос с носильщиками был мною скоро урегулирован путем подношения подарков шейху Бонгола. Мы вышли из Бойко в полдень и пошли в юго-восточном направлении до зерибы Нгама. На ночлег мы опять остановились в пустыне, на том месте, где еще стояли травяные хижины прежнего лагеря Абдуллахи. Дальнейшие семь часов пути привели нас, наконец, 23 сентября, опять к человеческому жилью, и мы вошли в зерибу Нгама, расположенную в семи километрах на юго-восток от того места, где находилось старое селение того же названия. Последние селения негров бонго мы встретили в Бойко. У зерибы Нгама, на расстоянии двухдневного похода от Бойко, жили уже негры митту. Это племя занимает среди народностей в области Нила особое положение и значительно отличается диалектом, обычаями, нравами и внешностью от своих соседей — бонго, динка, мору и макарака.

Я уж однажды прошел их область во время моего путешествия от Гоза к зерибе Дефа’Аллы (Аяк). Южнее этой местности находится граница между поселениями негров митту и агар, также народности динка. В общем, племена митту населяют область между реками Роах и Роль-Джало. По ту сторону восточного берега Роля часть области занята племенами софи и бехли, по другую же сторону реки область обитания последних простирается до селений негров гохк. Митту делятся на несколько племен, мало отличающихся друг от друга. Это племена бехли, лори, лехзи, софи, гери и митту-мади. Хотя я прошел область Митту почти всю вдоль и поперек, но не могу прибавить ничего существенного к описанию и характеристике этой области, опубликованным д-ром Швейнфуртом. В первый раз я прошел ее с большой поспешностью с экспедицией Ба-гит-аги, во второй же раз — теперь, под водительством Абдул-лахи. Я также не имел возможности остановиться здесь подольше, так как должен был спешить, чтоб застать в Гоза князя бомбе из Кабаенди, Рингио, и с ним продолжить путь по Макарака. Однако короткого пребывания в зерибах Абдуллахи было для меня достаточно, чтобы заметить в них изменения, происшедшие со времени путешествия по ним д-ра Швейнфурта.

От прежнего благополучия зериб, их богатых зерновых запасов и обилия рогатого скота и коз ничего не осталось; я видел повсюду крайнюю нужду и должен был помочь управителю этого округа Абдуллахи частью своих скудных запасов зерна. Векили, солдаты и торговцы — обитатели зериб — бессовестно и безжалостно грабили бедных негров и довели страну до того, что целые деревни принуждены были оставлять насиженные места и бежать — одни под защиту укрепившего свое могущество султана азанде Мбио, другие — на юг, к племени лооба или к вождю племени абака, Анзеа. Страна Митту обезлюдела, земледелие пришло в упадок, и даже нубийцы не могли ничего больше выжать из несчастных, оставшихся еще на месте митту. Такой же упадок и обнищание испытывало и племя бабукур, или мабугуру. Их область раньше была житницей и складом запасов для торговых караванов. Теперь, обобранные и разоренные, бабукур также искали убежища у султана Мбио и переселялись в его страну. Позже, когда после длительного и мужественного сопротивления Мбио вынужден был покориться египтянам, бабукур бежали в область между горой Багинзе и селениями абака. Остававшихся на своих местах мабугуру люди Абдуллахи увели в рабство, и еще тогда опустошение и обезлюдение постигли эту страну с беспощадностью рока. Так повсюду в странах негров мы видим, как своры нубийцев и других магометан опустошают земли и уничтожают целые народности, идя все дальше своим страшным путем и вторгаясь в самое сердце страдающей под ярмом проклятого рабства Африки. Старые, вероятно, столетиями переходившие из поколения в поколение обычаи исчезли и частично вытеснены обычаями, возникшими под чужеземным влиянием; с другой стороны, все усиливающаяся нужда, все более жестокая борьба за существование делают невозможным сохранение церемоний и празднеств, которыми в прежнее время сопровождали рождение и смерть, брачные связи и т. п. Там, где негр посредством какого-либо производства, кузнечными и гончарными поделками, резьбой по дереву и слоновой кости, плетением и ткачеством хотя бы скромно украшает свою хижину, появляется «абу-турк» и грабит все, что радовало сердце негра и делало его жизнь удобной и приятной. С тех пор как хартумские торговцы увидели, что путешественники гонятся за предметами обихода негров и платят хорошие деньги за красивые, редкие вещи, каждый солдат из зерибы похищает у негра все, что он может у него найти, и продает это как «антик» возвращающимся в Хартум донколанцам. Негр, видя, как его лишают не только скота и зерна, но даже и больших и малых предметов его и без того скромного домашнего обихода, теперь теряет охоту что-либо делать, постепенно пропадает охота к работе, и многие отрасли домашнего производства пришли в упадок, заглохли. Этот процесс придает описаниям старых путешественников историческую ценность. Там, где еще Швейнфурт, Хейглин или Петерик наблюдали национальную жизнь бонго, джур, динка и других народов в полном расцвете, я нашел эти народы под угрозой потери не только независимости, но даже самого существования; прежние условия их жизни изменены насильственным вторжением, их культура и национальная самобытность находятся в процессе распада и перехода к новым формам.

Двадцать шестого ноября в сопровождении Абдуллахи я вышел из зерибы Нгама. После четырехчасового перехода в южном направлении наш караван подошел к берегу Уоко, притоку Бахр-Роля, до перехода через который нам пришлось пройти несколько мелких рек. На западе-юго-западе мы увидели гору Уоба. По другую сторону Уоко, реки шириной в 6,5 м и глубиной в 0,5 м, находились почти непроходимые травяные массивы, а за ними — возвышенность, покрытая скалистыми нагромождениями.

Здесь мы встретили транспорт рабов, около двадцати мальчиков и девочек, привязанных друг к другу ремнями и несущих тюки с зерном. Какое тяжелое зрелище!

До прихода в зерибу Керо, в 30 км от Нгама на юг, нас промочил дождь, ливший много часов подряд. С радостью приветствовали мы обработанные поля, указывающие на близость зерибы. Мне очень хотелось сменить мою промокшую одежду. У самой зерибы мы опять должны были перейти через реку Уоко. Вокруг зерибы живут негры митту-мади, переселившиеся сюда из старой зерибы Керо и из Рего.

Вечером пришли гонцы из Сайядина и сообщили, что Багит-ага уже вышел из этой станции. Я должен был как можно скорее идти в Гоза. Мое намерение посетить самую большую, недавно возникшую зерибу Абдуллахи — Кана, вблизи Мбого, и оттуда пройти в Гоза из-за недостатка времени было невыполнимо. Я находился здесь у одной из последних станций Абдуллахи и был бы вынужден составлять для дальнейшего путешествия собственный караван, если бы Ибрагим Фауци не дал распоряжения Абдуллахи проводить меня до Гоза. Он дал мне новых носильщиков, и в сопровождении

Абдуллахи и нескольких драгоманов 28 сентября я начал последний этап моего путешествия.

К моему великому удивлению, после многочасового похода, я увидел в стороне от дороги, в этой негостеприимной местности, подымающийся в воздух дым. Это была стоянка охотников. Носильщики сложили ноши на дороге и поспешили к столбу дыма, я пошел за ними, и мы вскоре увидели группу нубийцев, которые убили буйвола и коптили над огнем на широких подставках нарезанное полосами мясо. Это самый простой и совершенный метод консервирования мяса, дающий возможность сохранять его целыми неделями.

Охотники оказались людьми Абдуллахи, которые поделились добычей с нашим караваном (счастливая случайность для моих носильщиков). После часового отдыха мы двинулись дальше, постепенно, почти незаметно опускаясь к Ролю. Но лишь на следующий день, по дороге, больше походившей на звериную тропу, чем на путь для людей, добрались мы, наконец, до долгожданных полей и хижин зерибы Мандуггу. За исключением Кана, я ознакомился со всеми станциями Абдуллахи. Из семнадцати зериб Абд-эс-Самада во владении его наследников осталось лишь шесть незначительных торговых и военных пунктов: Унгуа, Бойко, Нгама, Керо, Кана и Мандуггу. Незначительность их видна была даже из малочисленности гарнизона. Кроме Кана, гарнизон которого состоял из 25 человек, зерибы эти имели не более чем по пяти-семи солдат донколанцев.

Октябрь 1877 года. С первых дней своего пребывания в Макарака я добивался этого путешествия. Но в свое время оно было сорвано благодаря интригам донколанцев, когда в апреле (1877 года) я пришел к вождю племени абака, Анзеа, и потребовал проводника к горе Базинге, или хотя бы до Зилеи. Теперь, наконец, мое желание осуществлялось! Рингио, великий шейх племени бомбе, к которому я послал гонцов из зерибы Нгама и из Гоза, явился в Кудурму на свидание со мной и с большой свитой ожидал моего прибытия из области Митту, из зериб Абдуллахи. Против ожидания, сопровождающих меня оказалось много, так как Рингио, считая, что дорога на запад небезопасна, привел с собой нескольких подчиненных ему вождей с их дружинами.

Красивые, крепкие, гибкие фигуры, настоящие азанде! Самые разнообразные прически украшали этих мужчин, причем у многих были благородные красивые лица, выказывающие не столько дикость, сколько сознание здоровой мужественности. На них были маленькие, украшенные перьями, соломенные шляпы, приколотые к искусной прическе деревянными или из слоновой кости шпильками. Такие шляпы, тонкого плетения, но без пучка петушиных перьев, украшающих шляпы мужчин, носят также и женщины; в последнем случае они напоминают перевернутую корзину. Копья, саблеобразные ножи (популиди) и щиты составляли вооружение воинов бомбе. Щиты тщательно оплетены тростником, с выпуклостью в средине для прикрепления рукоятки с внутренней стороны. Рукоятка состоит из деревянной перекладины, оставленной над выдолбленным в дереве углублением для руки, и к нему привязан один или два метательных ножа, называемых здесь «пинга» или «гангата»; в Судане ножи гангата известны под именем «трумбаш». Обращает на себя внимание маленький размер углубления в дереве для руки; небольшая рука европейца лишь с трудом могла бы просунуться в нее. Щит негров бомбе такой же, как и у других племен азанде, украшается с внутренней и наружной сторон рисунками, сделанными светлым на темном фоне, или, наоборот, путем чернения, т. е. легкого обугливания тростника. Излюбленный рисунок азанде — крест, покрывающий весь щит: прямые и вкось поставленные четырехугольники дополняют рисунок. У некоторых щиты на внутренней стороне выложены шкурой леопарда, а ножи закрыты конусообразными железными крышками величиной в 10–15 см. Крышки, как и трумбаш, часто покрываются довольно изящной гравировкой. К этому вооружению добавляется живописное одеяние из шкур животных — антилопы-ширр, кошки-генет, красивой обезьяны — гуереца; правда, одеяние это большей частью состояло из набедренного пояса.

В этом обществе, к которому вождь племени, Кудурма, добавил 300 носильщиков и несколько вооруженных ружьями драгоманов, 11 октября, полный радостного ожидания, я начал путешествие к горам Зилеи. Шестичасовой переход привел нас к деревне вождя племени абака, Анзеа. В пути мы перешли хор Аире, много болотистых речек и маленьких хера-нов, часто приходилось пробиваться через тонколиственный бамбуковый кустарник с высокими, качающимися от малейшего дуновения стеблями. Как область, видимая по дороге от Конфо до Кудурмы, так и отрезок пути до Анзеа характеризуется разбросанными по местности, поросшими травой, низкими коническими горами, с частично обнаженной каменистой породой. Ручьи текут в глубоких руслах, у которых растут густые деревья, но в общем для местности характерна редкая кустарниковая растительность.

У Анзеа мы отдыхали два дня, в ожидании прибытия дополнительных носильщиков, вооруженных драгоманов и зерновых продуктов. Анзеа, который должен был привезти дурру, еще не было. Еще в Кудурме от Рингио я узнал, что у Анзеа в это время должны находиться негры азанде, посланные туда могущественным князем Мбио. Цель этого посольства весьма странная: на речке Асса якобы произрастает вид кустарника, которого нет во всем владении Мбио и по соседству с ним. Отвар листьев этого кустарника, называемого на наречии азанде «бенге», играет важную роль в курином оракуле, в непогрешимости которого ни один негр ньям-ньям не сомневается. Если курица после приема отвара этого растения погибает, то особа или предпринимаемое дело, о которых запрашивается оракул, будет иметь плохой конец. Это суеверие влияет на самые важные события. За этой-то травой или кустарником (я не мог узнать это точно) Мбио, как и неоднократно раньше, послал теперь своих людей к Анзеа, которому дал за покупку 12 нош слоновой кости.

Узнав о пребывании здесь посланцев азанде, я хотел увидеться с ними, чтобы передать подарки для Мбио, с которым намеревался завязать дружелюбные отношения, хотя в данный момент не имел цели посетить его. Я попросил Рингио найти посланцев Мбио и привести их ко мне, но он ответил, что эти люди разбегутся из страха перед ним, так как Мбио считает его своим врагом. Все же мне удалось убедить их встретиться со мной. Узнав о предстоящем приходе послов Мбио, я собрал в своей обширной хижине подчиненных старейшин бомбе и других вожаков каравана, достал предназначенные для Мбио подарки и велел впустить шестерых посланцев князя. Они выстроились полукругом передо мной. Рингио служил нам переводчиком. Затем наступила торжественная тишина. Люди Мбио не могли скрыть своей робости. Наконец, их предводитель сделал шаг вперед и начал длинную речь, сперва робким тоном, но постепенно с таким нарастанием живости речи и жестов, что, несмотря на незнание языка, я понимал смысл сказанного; это напоминало мне искусно произнесенный монолог хорошего актера. И действительно, удивительная гибкость и красиво размеренная жестикуляция этих негров нисколько не были похожи на угловатость и грубость невоспитанных людей. Невольно я подумал о том, что природной, полной изящества осанкой и жестикуляцией эти африканцы намного превзошли немецких крестьян. Хотя большая хижина была полна людей, но ни один звук не прерывал оратора, все слушали его с напряженным вниманием; Рингио сидел с серьезным, полным достоинства выражением лица, было очевидно, что и речь была серьезна. Но вот говорящий снял с шейного шнура большой кусок дерева и бросил его позади себя. Этим его речь была закончена. Быстро вслед за ним выступил второй азанде, с жаром начавший длинную речь, за ним по очереди высказались все остальные посланцы Мбио. По переводу Рингио, основной смысл речей был такой: люди Мбио боялись за свою жизнь, они думали, что Рингио будет обращаться с ними, как с врагами, и убьет их. Более слабые, они, в знак покорности, повесили на шею кусок дерева, отдав себя этим на милость или гнев господина страны. Но они опять прониклись доверием, страх прошел, и, будучи спокойны за свою жизнь, они отбрасывают куски дерева далеко назад ^{44}. Эта серьезно воспринятая церемония основана на распространенном во всех областях азанде обычае. После речей пошли оживленные разговоры. Из подарков для Мбио, состоявших из незначительных предметов (количество которых во время моего длительного путешествия сильно уменьшилось), особенное восхищение вызвали две коробочки спичек и свеча. Мое зеркало пошло вкруговую; с испугом, перешедшим в смущение, рассматривал вождь азанде свое изображение, как наивная молодая девушка. Рингио и донколанцы тоже не упустили случая со смехом и шутками полюбоваться собой.

В веселом настроении все общество покинуло мою хижину. Для закрепления общей дружбы недоставало лишь мериссы, но, увы, горшки были пусты, так как Анзеа все еще не вернулся. Я побудил Рингио позаботиться об обеде для людей Мбио, количество которых, вместе с носильщиками и дополнительно прибывшими соплеменниками, возросло до 30 человек; я присутствовал на этом обеде. Чужеземному вождю подали кушанье лукме в больших деревянных чашах, и он распределял его так: руками, обернутыми листьями, клал он порции варева на листья, заменявшие тарелки, пальцем продавливал в каждой порции отверстие, в которое из другой чаши наливал соус; вскоре каждый из обедающих получил свою долю. Удивительно грациозно и чистоплотно этот негр делил еду на порции. Пиршество закончилось импровизированными песнями, причем кто-либо запевал соло в честь Мбио с восхвалением его владений, мощи и богатства, а припев подхватывался общим хором.

Четырнадцатого октября, в сопровождении многочисленной свиты Рингио, я вышел из деревни Анзеа, перешел водораздел между Аире и Роахом (Бахр-Джау), или Меридди, как называют верхнее течение Роаха, и заночевал у вождя Бандура.

На следующий день, минутах в двадцати ходьбы от его селения, мы пересекли маленький хор Ланголо, оба покатых берега которого покрыты прекрасным галерейным лесом. Предупрежденный о нашем путешествии, шейх племени абака Белледи, выйдя навстречу, повел нас к своей деревне; по пути к ней мы пересекли водораздел между Роахом и Иссу (верхнее течение Бахр-Тонджа). Белледи принял нас очень гостеприимно, его подданные абака принесли лукме многочисленным неграм бомбе моего каравана, я же получил хороший кусок кабаньего мяса. Вблизи деревни Белледи возвышалась гора Нгируа, приблизительно 400 футов высотой. Я решил взобраться на нее для ознакомления с окружающими холмами и горами и чтобы наметить дальнейший путь. В сопровождении Белледи, Рингио, многих негров абака и бомбе, на следующий день я совершил этот подъем. Миновав хор Тоссо и поля дурры, мы через полчаса уже были на вершине. По приказанию Белледи трава на последнем этапе подъема, примерно на протяжении тысячи шагов, была расчищена на нашем пути, что облегчило подъем. Несмотря на незначительную высоту Нгируа, с ее вершины открывался далекий вид. Отчетливо выделяясь на горизонте, передо мной высилась группа гор, настолько ясно видимая, что я мог ориентироваться по карте д-ра Швейнфурта даже без моих хорошо знакомых с местностью провожатых. Даже на расстоянии 45–48 км я узнал гору Багинзе, вычислил и записал ее координаты.

Итак, я добился того, что видел и определил местонахождение горы, являвшейся самым юго-восточным пунктом в путешествии моего знаменитого предшественника. Поход к Багинзе, к сожалению, был для меня недоступен, так как по другую сторону области племени абака (западная граница которой находится вблизи гор Зилеи), по заверениям Белледи, его людей и азанде, начиналась необитаемая дикая местность; к тому же после смерти Абд-эс-Самада появляться в окрестностях Багинзе стало небезопасно. Не имея права вести людей в области, не находившиеся в сфере египетского влияния, и не прельщенный перспективой похода по бездорожной, покрытой высокой травой акабе, может быть, даже по следам слонов, — я был вынужден отказаться от этого путешествия.

Мы вернулись обратно к шейху Белледи, с которым расстались на следующий день, и, направившись на юго-восток, приблизились к горной цепи с вершинами Нбирнго, Малаппа и Монгуа, идущей с юго-востока на северо-запад. По извилистой тропинке поднялись мы на седловину между Нбирнго и Малаппа и по другую сторону их, у маленького горного ручья, разбили лагерь. Множество буйволовых следов потянуло моих людей на охоту. И действительно, через несколько часов один из негров бомбе принес буйволенка, которого он, с опасностью для жизни, поймал вблизи матери-самки, и крики которого он заглушил, зажав ему морду и горло. Мясо его, зажаренное на вертеле, было очень вкусно. Когда теленка свежевали, я видел, как один негр бомбе с наслаждением ел содержимое желудка, жадно вылизывая его стенки. У пылающих костров, слушая веселое пение негров, я провел в горах очень хорошо вечер.

За длинным хребтом Нбирнго на север шел хребет Малаппа и затем Монгуа, так что три эти горы, если смотреть на них издали, составляли как бы горную цепь. Вершина Нбирнго, на которую я на следующий день взобрался, представляет собой уплощенный купол, покрытый многочисленными камнями, высокой травой и богатой древесной растительностью. То же можно сказать и о других невысоких горах, вздымающихся на холмистой местности, видимой с вершины Нбирнго. Даже на гору Зилеи, самую высокую из них (исключая далеко находящуюся Багинзе), могут взобраться слоны. Это доказывается таким случаем: незадолго до моего прибытия в деревню Белледи негры заметили, что коршуны и другие стервятники кружат над горой Зилеи, очевидно, над околевшим животным (случай в дикой местности во время моего второго путешествия показал мне, что для получения мяса негр вступает в борьбу за стервятину даже с коршуном). Привлеченные мыслью о возможной добыче, негры абака поднялись на вершину и, к своему удивлению, нашли там мертвого слона, бивни которого они принесли домой. Совершенно непонятно, что понудило это животное выбрать своей могилой вершину горы.

Поднявшись на Нбирнго, я был вознагражден прекрасным видом на долину Эдшу (Иссу). Окаймленные лесами речки темными полосами выделялись на светлой равнине, так что даже издали различались самые маленькие ручьи.

После прохладной, дождливой ночи 19 октября мы покинули горы и пошли на восток к деревушкам вождя племени мунду, Бедери, находившимся по другую сторону речки Кауа. Оттуда через час мы пришли к хижинам шейха Кинберауа, у которого, к моей досаде, наше пребывание затянулось на два дня из-за дезертирства его людей, не желавших быть носильщиками. Неприятность вынужденного ожидания негров, которых приводили по одному и за которыми буквально охотились, была частично вознаграждена для меня зрелищем прекрасного солнечного заката; такой удивительно красивой игры света и красок я еще никогда не видел. В течение дня была гроза, тяжелые тучи еще висели в небе, так что солнечные лучи пробивались сквозь них лишь изредка. К вечеру на северной стороне опять угрожающе сгрудились сине-черные тучи, но, не разразившись дождем, они потом ушли на запад, четко выделяясь на горизонте и закрывая уже склоняющееся к закату солнце. Большая часть неба очистилась, лишь несколько разбросанных облачков неслось на восток. Края дождевых туч стали окрашиваться в нежно-красный цвет. Над землей вблизи нас поднялся легкий туман и лег розовато-красной вуалью. Над находящимися на северо-западе горами Зилеи разлился волшебно-прекрасный вечерний свет, зажегший их, как альпийские вершины, и в этом странном освещении они казались прозрачными, как бы стеклянными. Вся картина была так неописуемо прекрасна, что, изумленный и лишенный речи, я смотрел с восхищением и желал лишь, чтобы она продлилась подольше. Но вскоре по всему небу разлилось огненное зарево, быстро сменившееся сумерками и ночью.

От Кинберауа мы вернулись к Анзеа; я встретил его резкими упреками и отчитал за лживые сведения, которыми он полгода назад обманул меня, помешав этим моему путешествию к горам Зилеи. Он оробел и признался, что донколанцы уговорили его дать мне ложные сведения, чтобы избежать похода.

После тяжелого перехода через реки и болота под сильным ливнем и в бурю мы пришли на следующий день к маленькой зерибе Гассан, вблизи селения вождя Томажа. Здесь настигло нас известие из Ладо о восстании негров ланго у Мрули и о смерти павшего в бою мудира Куку-аги. Племена макарака опять были мобилизованы, каждый вождь должен был поставить тридцать человек. Рингио не скрыл от меня, что непрерывные требования со стороны египетского правительства вызвали большое недовольство. В течение года мудирия должна была дать несколько сот носильщиков для переноски слоновой кости в Ладо, причем из каравана, к которому я присоединился, когда он возвращался в область Макарака, много людей погибло от дизентерии, в битвах против негров бари и вследствие плохого питания; затем последовала экспедиция в Калика, вторая — в Ладо и большая мобилизация в Бахр-эль-Газаль. Все это стоило человеческих жертв, особенно бесцельный поход к Джур-Гаттас, принесший на обратном пути ужасные бедствия бедным неграм макарака. Не меньше человеческих жертв стоила этим племенам и транспортировка тяжелых частей парохода, которые по приказу Гордон-паши были перенесены в Дуфиле, причем носильщиками были исключительно макарака. Поэтому легко понять, что вожди противились посылке своих людей на службу вне их области; их и без того немногочисленные дружины становились все меньше.

Распоряжения высших чиновников мудирий Ладо и Макарака отменили изданный приказ о новом призыве. Вместо похода к Бахр-эль-Джебелю решено было предпринять грабительский набег (газве) на калика. У Ибрагима Фауци в ДжурТаттасе я выхлопотал распоряжения чиновникам Макарака не препятствовать моему присоединению к этой экспедиции. Благодаря настойчивости мне удалось совершить и это путешествие.

Получив у Томажа носильщиков, я поспешил по знакомым дорогам к своей центральной станции Кабаенди, где, после тягот почти трехмесячного путешествия, я позволил себе короткий отдых.

«Гамбдуль Илла! (Слава Богу!)» — воскликнул я радостно, когда 12 ноября 1877 года со слугами и тридцатью носильщиками, после шестнадцатидневного пребывания, опять покинул Кабаенди, чтобы идти к условленному месту общего сбора. Это была станция Римо, куда из Ванди должен был прийти и Ахмет-Атруш со своими людьми. К носильщикам и слугам моего каравана, в качестве вожатых и надсмотрщиков, присоединились два донколанца со своими рабами и рабынями, так что я выехал во главе многочисленной колонны.

В Римо царило большое оживление, каждый час прибывали новые люди: египетские солдаты, нубийцы и вооруженные винтовками драгоманы, целые толпы носильщиков из всех племен мудирии. В экспедиции под водительством Ахмет-Атруша участвовало более тысячи человек, из них четыреста были вооружены огнестрельным оружием, включая тридцать человек джехадие — регулярных войск под начальством офицера Ахмет-аги из Малой Макарака. Абд’Алла Абу-Сед, назир Римо, хорошо знакомый с районами, в которые направлялась экспедиция, был вторым начальником ее и заместителем Атруша. Целью экспедиции было ограбление независимых негритянских племен на юге провинции Макарака. Преимущественно искали слоновую кость, которой в областях, покоренных египетским правительством, становилось все меньше, между тем как доход от торговли высокоценной слоновой костью должен был покрывать расходы управления. Кроме того, нужно было снабдить провинцию скотом, которого у туземцев почти не осталось, так как грабители, нубийцы и донколанцы, в течение последних лет отобрали у племен макарака почти весь скот. Где представлялась возможность, часть отобранного у иноплеменных негров скота обменивалась на слоновую кость; другим путем получить ее едва ли возможно. Однако наученные горьким опытом и хорошо знающие цену слоновых бивней, негры так тщательно зарывают их, что лишь в редких случаях они попадают в руки разбойников, грабящих под египетским флагом. Но спрятать стада коров и коз негру гораздо труднее.

Зериба Римо находилась как бы в центре примерной этнографической карты провинции Макарака. К северу и к юго-западу жили феджилу, на западе — мунду. К югу было расселено племя какуак народности бари; в самом Римо жили люди племени маршиа.

Двадцатого ноября, на рассвете, многочисленная экспедиция, придя в движение, направилась на юг. Как это практиковалось ежедневно и в походе в Бахр-эль-Газаль, — воины бомбе военной песней дали сигнал к походу. Мы шли на юг через область племени феджилу с их не особенно плотно населенными деревнями и самыми маленькими из встреченных мной у негров хижинами. Нетребовательность и низкая культурность негров феджилу видны не только по маленьким, бедным тукулям, но и по обработке полей. Прекрасные поля дурры негров идио (макарака) с высокими стеблями и пышными пучками колосьев остались позади; вместо них мы все чаще встречали телебун (Eleusine coracana) — разновидность плохого зерна с твердой, толстой шелухой, из которого получаются очень кислые лепешки кисра, к которым путешественник лишь с трудом привыкает. Культивирование телебуна объясняется неполноценностью почвы в области феджилу, в частности произрастанию дурры мешает большая влажность.

На первый ночлег мы остановились на границе областей племен феджилу и какуак. Сотни крепких рук занялись постройкой хижин. Лагерь был разбит недалеко от хижины вождя Канджери. Подчиненный египтянам, он все же предпочел не показываться и, вероятно, не без основания. К управляющему соседней деревней негров какуак, у которых на следующий день мы намеревались остановиться на отдых, был послан отряд в пятьдесят человек, которые должны были арестовать шейха за то, что по какому-то якобы незначительному поводу он напал на другого вождя и убил его. Такие случаи постоянно дают власть имущим в мудирии желанный повод, под предлогом правосудия, прибегать к насилию над неграми, что к тому же всегда прибыльно, так как все имущество провинившегося попадает в их руки. Шейх Думунту, о котором шла речь, оказался предусмотрительным и бежал, спрятав и взяв с собой все, что было можно. Все же несколько голов скота попало к «абу-турк». От первого ночлега у Канджери до деревни Думунту мы прошли за три с лишним часа, после чего экспедиция расположилась на окружающих деревни полях. Далеко разбросанные по плоской низменности поля с коноплей, телебуном и дуррой были участниками экспедиции безжалостно опустошены, хижины разорены, крыши их употреблены для постройки лагеря, остаток деревни разрушен и сожжен. Так, еще до того, как мы вошли во вражескую землю, экспедиция начала свою разрушительную деятельность, и люди ее показали себя мастерами этого дела.

Племя какуак, через область которых мы в последующие дни шли на юг, принадлежит, как и его северные соседи, негры феджилу, к народности бари. Общий язык, характерное сложение тела и черепа, цвет кожи не допускают никакого сомнения на этот счет, хотя некоторые национальные обычаи их забыты, под влиянием народностей, среди которых феджилу и какуак поселились; например, кожаные передники — национальная одежда женщин — уступили место чужеземным лиственным передникам.

На негра какуак, замешанного в убийстве вождя Думунту, надели шейное ярмо «шебба»; он должен был вести нас на ближайшем отрезке пути. Жестоко обвиненный донколанцами, этот добродушный человек охотно давал мне сведения о местности, горах, холмах, многих речках и херанах, которые, без его помощи, я занес бы на карту без наименований. Названия, которые сообщают хартумские солдаты или состоящие на службе у них чужеземные негритянские солдаты, очень ненадежны. Часто бывает, что путешественник записывает вымышленные названия, возникшие в изобретательном мозгу нубийца, которые затем фигурируют в картах Африки, десятками лет затемняя ее, несмотря на протесты более поздних исследователей.

Мы спустились с плато, по которому шли в юго-юго-вос-точном направлении. Оно пересекалось многими ручьями, текущими на восток в долину реки Ей. На лесистых берегах этой реки мы опять остановились на отдых; ввиду большого состава, экспедиция продвигалась медленно, что было на руку начальствующим офицерам, не любящим затруднять себя без особой нужды. При спуске часто открывались далекие виды, дававшие мне хорошую ориентацию на местности и представление о находившихся перед нами частях области. Бахр-Еи, шириной в 25–30 шагов, в сильном течении через скалы, бушевала в плоских берегах, образуя пороги. Шум воды ясно доносился до лагеря, разбитого у полей вождя Бако-жаки, ночью усыпляя меня, как колыбельная песня.

Наши люди, заметившие на восточном берегу несколько покинутых деревушек, вброд перешли воду, достигавшую до груди, чтобы снять с тукулей конусообразные соломенные крыши и употребить их для покрытия лагерных хижин; это практиковалось на всем пути в Калика, где представлялась такая возможность. Но возвращение через реку было нелегкое; из-за быстрого течения некоторые, теряя равновесие, роняли украденные крыши в воду, и добыча безвозвратно уносилась течением; поздно вечером один носильщик утонул в реке.

Последовавший утром 23 ноября переход нашего многочисленного каравана через Ей отличался беспорядочной толкотней. Измерение ширины реки показало двадцать метров, глубина была несколько больше метра, но по сторонам брода были глубокие места, так что некоторые негры едва не утонули. У шейха Уока, в часе ходьбы от реки, экспедиция уничтожила весь находившийся в поле урожай под предлогом, что этот шейх «мири» (враждебно настроен к египетскому правительству). Направившись далее к одному из виднейших вождей племени какуак, шейху Ганда, жившему в 90 км от зерибы Римо, на южной границе области, обитаемой его соплеменниками, мы прошли западнее горы Муга. Постепенно поднимаясь, мы приблизились к этой горе, из ущелий которой стекает в Ей много ручьев. Гора Муга спускается на юг незначительными холмами, между которыми пробил себе путь хор Лотопио. Высоко на террасах, образуемых этим предгорьем, и на гнейсовых скалах при нашем приближении группами собрались бежавшие от нас туземцы, с понятным беспокойством глядя на подъем нашего длинного каравана.

Мы остановились на отдых южнее Муги. Оттуда открывался прекрасный вид с далекой перспективой. Местность отлого снижается к обширной равнине, вдали ограниченной горами и холмами. Среди них высится гора Уадо, на отлогой северной стороне которой разместились многочисленные деревни негров какуак. Многие вожди этого района враждебно отнеслись к предыдущим экспедициям, и теперь должны были быть наказаны набегом на их владения. Опасаясь этого, негры бежали со скотом и прочим имуществом, предварительно сняв с хижин и спрятав в высокой траве круглые, остроконечные соломенные крыши. Это самая ценная часть хижины, так как постройка крыши требует больше всего усилий в скромном строительном искусстве негров, поэтому о ней больше и заботились. Но какуак плохо скрыли свои крыши; наши люди вскоре разыскали их и употребили для устройства лагеря. Опасаясь нападения туземцев, в середине лагеря мы оставили круглую площадь шагов в пятьдесят шириной, на которой были построены лишь три хижины: для меня, Ах-мет-Атруша и офицера джехадие. Вокруг этой площади, на которой, в случае надобности, могли быть помещены женщины, рабы, скот и имущество, группировались хижины донколанцев и т. д. Но опасность нападения негров была невелика, так как они очень боялись огнестрельного оружия и, кроме того, не могли выступить большой группой; часто между ними были предатели, из-за незначительной выгоды или мелочной мести нелюбимому соседу показывавшие «абу-турк» дорогу к отдаленным и хорошо укрытым деревням, в которых можно было получить хорошую добычу.

Еще во время постройки лагеря отряд воинов макарака, вооруженный копьями и сопровождаемый парой дюжин драгоманов с винтовками, направился к ближайшим деревням, находившимся за горой с северной стороны, чтобы «принести» зерновых продуктов. Звук ружейных выстрелов, донесшийся до нас, показал, что люди натолкнулись на стада скота. Негры без борьбы отдают врагам свои амбары, но скот, свое основное имущество, они пытаются спасти при всех условиях. Расстрелом нескольких негров или часто только треском ружей туземцев обращают в бегство, и их стада попадают в руки разбойничьих банд. Легко приобретенная добыча! В отчаянии от невозможности спасти свое ценнейшее имущество, дорогое их сердцу, от ненавистного вторгшегося врага, несущего туземцам полное разорение, несчастные негры прибегают к последнему средству, убивая или нанося раны лучшим животным стада. Вечером отряд вернулся; длинной вереницей спускались с горы наши люди с корзинами телебу-на на спине или голове, слышалось и громкое блеяние коз. Более пятидесяти коз было забрано у какуак.

Ночью нас подняла ложная тревога, во время которой было израсходовано много пороха. Со всех сторон слышался треск и грохот, как во время фейерверка; к этому присоединялось дикое пение макарака и бомбе. Караульный с богатым воображением, приняв качающиеся от ветра кусты за подползающих негров, выстрелил и стал, таким образом, причиной всего этого бесцельного шума. Должен сознаться, что я никак не мог освободиться от какого-то беспокойства хотя бы уж потому, что от всего сердца желал, чтобы эта разбойничья банда получила хороший урок и возмездие не только за совершенные, но и за будущие злодеяния. Я хотел верить в нападение по принципу «желание — отец мысли». Одетый, готовый ко всему, я поздно лег на свой ангареб — уже когда взошла луна и рассеяла царившую в лагере тьму. На рассвете меня разбудил шум. Три отряда воинов отправились в разных направлениях на газве. Донколанцы и регулярные войска, всего около двухсот ружей, остались для защиты лагеря. Странно было видеть, что грабящие и убивающие свободных негров участники газве, драгоманы и копьеносцы, тоже были негры; хартумцы умели использовать покоренных чернокожих с наибольшей для себя выгодой.

Чтобы составить себе представление о газве, я, в сопровождении пяти солдат и офицера Ахмет-аги, поднялся на небольшую гору на северо-востоке от лагеря. На равнине и склонах гор, тянущихся с востока на запад, на расстоянии одно-го-двух часов ходьбы находились селения негров какуак, заметные по окружавшим их полям, выделявшимся зелеными пятнами на темном фоне. Со своего места я ясно увидел, как из лежащих вдали деревень постепенно стали подниматься клубы дыма, а в подзорную трубу увидел огонь. Столбы дыма четко показывали путь поджигателей-грабителей, поднимаясь до самых высоких горных террас.

Увидев раненых среди возвращающихся, я поспешил им на помощь. В течение последующих двух часов я был занят перевязкой ран, причиненных стрелами, большей частью отравленными. Всего было двенадцать раненых, с разнообразными ранениями. Одному драгоману Рингио стрела пронзила икру, — как оказалось впоследствии, это было самым тяжелым ранением, и, неделю спустя, человек этот умер. Все остальные выздоровели, даже юноша, раненный в полость живота; у многих стрелы погнулись при ударе о кости. Сравнительно большое количество раненых было результатом чрезмерной поспешности, с какой люди набрасывались на, казалось, оставленные стада коз. Эти стада оставались добычей воинов, в то время как отобранный рогатый скот передавался управлению провинцией. Какуак из засады осыпали градом стрел наших людей, но это не спасло их стад. Я подсчитал, что к вечеру было приведено в лагерь около пятисот коз и овец. Поимки крупного рогатого скота ждать не приходилось, так как эти стада были отняты у негров какуак уже много лет раньше.

Козы какуак малы, с короткой, гладкой шерстью разных цветов: с белыми и черными пятнами и серые с проходящей вдоль хребта темной полосой.

Путь от горы Муга до Каджи проходил через широкую гористую местность, наиболее высокие горы которой — Кор-доко, Колоса, Каранджа и другие — расположены на востоке по линии с северо-северо-запада на юго-юго-восток. Мы проходили через холмы в 60-120 м относительной высоты. В отдельных местах на восток тянулись длинные долины. В них располагались селения вождей Уани и Ганда. Последний в настоящее время был самым значительным из шейхов племени какуак. Уж много лет тому назад он поладил с египтянами, ежегодно выменивая им слоновую кость на скот.

Перед спуском в замечательно красивую долину Кинде (в ответвленной от нее долине Корозо находились хижины Ганды) мы перешли водораздел между реками Ей и Бахр-эль-Джебель. Хор Кинде и несколько более мелких херанов текут на восток, в то время как встречаемые до сих пор ручьи стекали на запад и северо-запад. Кинде орошает глубоколежащую, украшенную обильнейшей растительностью долину (разница уровней анероида на высоте водораздела и в долине составляла восемь миллиметров). Над красивой зеленью высоких акаций колыхались длинностебельчатые пучки диких финиковых пальм (Phoenix spinosa), кигелий, спатодей и ярко-зеленые гигантские листья дикого банана (Musa ensete), объединяясь в прекраснейший природный парк, в котором я с удовольствием остался бы на более продолжительное время. Но экспедиция шла вперед, я был связан с ней и должен был следовать за ней к ужасам грабежа, пожаров и разрушения. Мне не суждено было остаться в этом красивом, полном мира местечке.

У шейха Ганды мы оставались два дня. Его деревня была последним местом в походе на юг, где египтяне могли оставить своих больных и раненых, а также добытый скот — до возвращения экспедиции. Несколько сотен коз с отметками их новых владельцев было оставлено на попечение Ганды.

Несколько лет спустя после моего путешествия египтяне организовали здесь военную станцию, оставив гарнизон из донколанцев и драгоманов. Эта станция служила перевалочным пунктом их экспедиций в земли калика.

Кроме всюду культивируемых неграми какуак полевых продуктов — телебуна и конопли, у Ганды произрастали красная дурра и, по сообщению Атруша, ввезенный из Макарака сорт бананов (Musa sapientum L.). Эти бананы прекрасно поспевали, в чем я мог убедиться, получив от шейха Ганды гроздь с плодами совершенно исключительной величины.

Ограждения тукулей были покрыты листьями вьющейся фасоли, длинные, плоские стручья которой содержали большие, сине-фиолетовые, очень вкусные бобы.

Охотничьими владениями Ганды кончалась область племени какуак. Вскоре мы перешли границу области Калика. Путь постепенно снижался по другую сторону долины Кинде и шел через лежащее на юг от нее плато, но вскоре опять поднялся к обширной возвышенной равнине. Горизонт на востоке был ограничен двумя высокими конусовидными горами — Кодофе и Кинбафо. Входящие в речную систему Бахр-эль-Джебель маленькие ручьи текли на восток и северо-восток.

По другую сторону первых деревушек области Калика с их нескончаемо длинными полями красной дурры путешественник входит и степную полосу, пересекаемую многочисленными маленькими ручьями. Леса, кустарники и высокая трава области какуак на юге уступают место открытым, лишенным растительности площадям. Лишь у ручьев скапливаются деревья, образуя прибрежные леса. Мы часто ощущали в Калика недостаток в таких материалах для строительства лагерных хижин, как деревья и высокая трава; это заменялось легкими соломенными крышами туземцев.

Негры калика, особенно в южной полосе, ревностно обрабатывают поля и выращивают скот. С продвижением вперед мы часто пересекали необозримые поля дурры, а следы стад скота свидетельствовали о таком количестве его, какого я еще ни в одной из негритянских областей не встречал. Местами широкие, многократно протоптанные тропы напоминали наши широкие деревенские дороги, так что отряды экспедиции шли широкими рядами, а не гуськом, как обычно. Эти районы представляли собой редкую картину мирного африканского зажиточного бытия, так не гармонировавшую с нашим разбойничьим походом. Обширные возделанные поля со стеблями в рост человека, между которыми туземцы легко прятались; огороды поменьше, засаженные разными сортами бобов, тыкв, сладких бататов ^{45} и др.; на покатых холмах — луга и пастбища, пересекаемые маленькими речками, ручьями и глубокими потоками; обрамленные узкой полосой богатой лесной растительности, они выделялись на ландшафте темно-зелеными лентами. Иногда между полями возвышались маленькие рощи, состоявшие из нескольких десятков деревьев, между которыми буйно росли вьющиеся растения и кустарники. Отдельные, напоминающие нашу липу гигантские деревья, тень которых приветливо встречала нас у околиц многих деревушек, в то время как высокоствольная красивая делебовая пальма (Borassus flabelliformis), прекрасная веерообразная пальма и банан встречались здесь редко, — все это позволяет с первого взгляда сравнить область Калика с культурной сельской местностью Европы.

Второго декабря мы достигли южного края плато, составлявшего водораздел между двумя величайшими водными системами материка. Здесь отделяются притоки «святого» Нила, самой длинной реки Африки, от самого многоводного мощного Конго. Перед нами открылась широкая панорама на долину Кибби, лишь на юго-востоке ограниченную горной цепью, уходящей в голубую даль.

Мирным впечатлениям природы окружавшей нас местности резко противоречило наше жестокое вторжение. Отовсюду, куда проникал слух о нашем приближении, туземцы скрывались, так что ни одного из них я не видел. Пустые хижины и оставленные поля говорили о страхе, бегущем впереди нашей экспедиции. Спускаясь с водораздела, мы перешли несколько херанов, обрамленных уже описанными береговыми лесами, и остановились у тесно скученных деревушек, чтобы запастись провиантом для отрядов на следующие два дня, когда будем проходить по необитаемой местности. Снабжение шло за счет бежавших жителей деревень. Вышедшие отрядами воины ограбили поля и принесли в лагерь телебун, кунжут, полу-созревшую дурру и немного бобов.

Один запоздавший негр калика был убит пулей драгомана. Атруш, которому сообщили об этом случае, по-видимому, выразил сомнение, и оскорбленный в своей чести стрелок, в доказательство своего геройского поступка, притащил отрубленную голову негра к моей хижине, повесив ее на шнур, продернутый сквозь ушную раковину.

В эти дни между людьми экспедиции стала распространяться ужасная болезнь — оспа, произведшая впоследствии страшные опустошения. Я часто видел больных на носилках, — это было страшное зрелище. Несмотря на притупившиеся видом человеческих страданий нервы, я не мог без волнения проезжать мимо больных, с усилием тащившихся по дороге.

По пути к вождю Лемину, деревня которого находилась в 62 км на юг от Ганды, мы перешли через самый значительный приток Кибби, реку Зир, истоки которой я также перешел на дальнейшем пути по области Калика.

К концу этого дня мы пришли в округ Лемина и стали здесь лагерем на несколько дней. Этот предавший своих соплеменников, себялюбивый и своекорыстный шейх купил безопасность своего имущества предложением проводить экспедицию к другим богатым старейшинам. Это обстоятельство использовали некоторые из его ближайших соседей, чтобы передать под его защиту свой скот, разумеется, не безвозмездно. Руководители египетской грабительской экспедиции обещали такое покровительство только немногим вождям в Калика в виде исключения; в систему газве не входило установление дружественных отношений с местными старейшинами, так как это было невыгодно. Если бы, например, сейчас вся страна подчинилась египетскому правительству, то вся богатая добыча, состоявшая из еще многочисленного скота, не попала бы в руки управителей, так как официально нельзя было бы насильственно грабить покоренное и подчинившееся власти население. Только после того как с калика произойдет то же, что и с митту, джанге и какуак, еще всего несколько лет назад богатыми скотом, т. е. когда и калика подвергнутся полному ограблению, — только тогда их страна будет официально аннексирована. Такова была политика египетских мудиров и управляющих, чиновников типа Багита, Атруша и других им подобных.

На следующий день после нашего прибытия к Лемину отряды ранним утром вышли на газве, с которой вернулись с большой добычей. В связи с этим в лагере стоял шум и оживление, сильно увеличившиеся, когда после заката солнца разразилась гроза. Дождь лил часами в темноте ночи. Тьма поминутно разрывалась ослепительными огненными столбами, как бы связывавшими небо с землей. За страшными молниями грохотал гром, заглушая крики и проклятия тех, над головами которых рушились хижины и которые громко сзывали своих рабов и слуг.

Этот шум разбушевавшейся стихии дополнялся ревом коров, украденных у негров и загнанных за ограду, и криками охраны. Эта ночь — одна из самых волнующих в моей жизни. Если в обычных условиях тропическая природа и гроза, раскрывающая все хляби небесные, устрашающе действуют на человека, то это состояние усиливается от пребывания во вражеской стране. Ведь туземцы легко могли использовать благоприятный для нападения момент, тем более что при дружных действиях все преимущества были бы на их стороне. При неискоренимой небрежности нубийцев и солдат зериб едва ли можно было рассчитывать на то, что охрана оставалась на постах; к тому же под таким проливным дождем большинство ружей дало бы осечку. В такой темноте попасть в цель было невозможно, или же можно было попасть в своих же людей. Стрелы и копья негров в эту ночь были более удобным оружием, и разбойничьи банды получили бы заслуженную награду. Но страх туземцев перед порохом и свинцом и отсутствие объединения ведет их к обнищанию и гибели.

В непосредственной близости от меня, под действием грозового дождя, развалились хижины Атруша и Ахмет-аги. До постройки новой хижины Атруш воспользовался моим гостеприимством. Под маленькой соломенной крышей, сооруженной для меня, могли поместиться лишь ангареб, стол и стул. Даже противомоскитную сетку я не мог развесить, но, к счастью, москиты не тревожили нас.

Вождь Лемин, сопровождаемый различными более мелкими шейхами, появился в нашем лагере на следующий день с жалобой, что во вчерашней газве пострадала и его область, в частности украдены козы. Он был настолько проникнут арабской псевдокультурой, что, в качестве парадного платья, одел старую, когда-то бывшую белой рубаху; мне он показался именно в таком виде раздетым. Один из сопровождавших Лемина пожаловался, что у него украли жену и ребенка. В результате долгих переговоров Атруш, в возмещение украденных коз и других нанесенных убытков, дал вождю несколько коров, а другого негра калика драгоман провел по лагерю для опознания его семьи; он действительно нашел и получил ее обратно.

После этого я собрал всех негров калика перед моим туклем, подарил каждому из них, включая женщину и ребенка, бусы, а Лемин получил от меня новую рубаху из синей тирки и тарбуш. Впервые увидел я улыбку на обычно таких серьезных лицах этих бедных людей и получил удовлетворение при мысли о доставленной им маленькой радости.

Восьмого декабря мы двинулись дальше с Лемином как проводником, чтобы попасть в новые, еще ни одной экспедицией не посещенные места, в которых можно было рассчитывать на крупную поживу. После перехода маленькой реки Ананшоа, впадающей в Кибби, мы из травянистой и поросшей кустарником местности вступили в красивый высокий лес. Кибби была слишком глубока для перехода вброд. Поэтому вблизи нее разбили лагерь, пережидая, пока вздувшаяся от дождя река опять обмелеет. Богатый разнообразными деревьями лес дал возможность построить удобные большие хижины. Посреди лагеря устроили зерибу для коров, овец и коз, вскоре получивших пополнение, так как негры спрятали свою скотину в необитаемой пустоши, и здесь, благодаря предательству Лемина, драгоманы нашли спрятанных животных и пригнали их в лагерь.

Я находился у Кибби, истока реки Уэле и, таким образом, достиг долгожданной цели. Мне суждено было войти в области, в которых еще не ступала нога белого человека, и обогатить наши сведения об Африке. Но все же в этом путешествии я не мог радоваться своему успеху. Постоянно повторяющиеся сцены грубости и жестокости, ежедневные наказания слуг и рабов побоями, больные и раненые, страх перед пожарами (редкий день проходил без того, чтоб в лагере не сгорело несколько хижин), отвращение к разбойникам, мечтающим попасть в рай (наихудшими из них были нубийцы), сочувствие несчастным, ограбленным неграм, — все это, а также опасность ночного нападения туземцев и сильные еженощные грозы с оглушающим громом и ливнями — не давали чувства покоя, удовлетворения и хорошего самочувствия.

Десятого декабря экспедиция в нескольких местах перешла Кибби и собралась на ее западном берегу. Река здесь имела 15 шагов в ширину, 0,5 м в глубину и бурно текла в своем скалистом русле.

На дальнейшем пути мы встретили много покинутых деревень и следы больших стад скота. Подойдя к области вождя Лики, экспедиция остановилась на несколько дней, чтобы продолжить печальное дело грабежа.

Лагерь, для устройства которого опять были взяты крыши тукулей убежавших негров калика, состоял почти из 400 хижин. Для защиты моей хижины от нашествия скота ее окружили особой изгородью из колючек, и я, таким образом, жил совершенно изолированно от других. Половина носивших оружие ежедневно выходила на грабеж. Ядро разбойничьих колонн составляли так называемые драгоманы, вооруженные винтовками и обладающие какой-то сверхъестественной выносливостью, выдержкой в преследовании, быстротой в беге. Это были в полном смысле слова ищейки и охотничьи собаки экспедиции. Я имел возможность убедиться в том, что они были хорошими стрелками. Бесстрашные и уверенные в превосходстве своего оружия, они втроем или вчетвером рисковали идти на целый отряд туземцев, и те в большинстве случаев разбегались. Драгоманов сопровождали молодые рабы, в обязанность которых входило собирание добычи.

К драгоманам присоединялись негры бомбе-макарака, вооруженные копьями и луками со стрелами. Нубийцы и донколанцы чаще всего оставались для защиты лагеря и участвовали лишь в крупных вылазках, беря с собой флаги и ящики с амуницией. У Лики уже в первый день взяли крупную добычу. При возвращении участников газве домой уже издали по развернутым флагам можно было узнать, что гнали скот. В их руки попало около тысячи голов рогатого скота, причем набег обошелся без жертв среди участников экспедиции!

Эти грабительские походы повторялись в течение всего декабря, т. е. целый месяц. Когда владения одного вождя были полностью ограблены, экспедиция переходила к следующим вождям и грабила их деревни. Лишь изредка достойные сожаления туземцы оказывали сопротивление, и то только стрелами из защищенного убежища; стрелы эти, правда, причинили много ранений, но всего с одним смертельным исходом. Только шейх Лики, разъяренный потерей стад и опустошением его полей, с мужеством отчаяния выступил открыто против своих врагов. Его внезапное появление вблизи лагеря, к которому он незаметно подкрался, вызвало большой переполох, так как все решили, что это нападение большого числа туземцев. Но Лики был одинок. Он выпустил несколько стрел, пуля раздробила ему плечо, а наши воины бомбе набросились на него, изуродовали его труп и отрезали голову, которую отдали мне, и я препарировал ее для своей коллекции.

Из области Лики мы пошли на юг, затем на восток и, наконец, вернулись в ранее пройденную область Лемина. Западная часть этой области относилась к владениям племени калика, жившим дальше на запад, а восточные, задетые нами округа этой области населены племенем лубари.

В самых южных пунктах, достигнутых нашей экспедицией (они же были и самыми южными из посещенных мной во время первого путешествия в Центральную Африку), в округах вождей Леа, Ленга и Абуда с различных мест остановок лагеря я видел далеко на юге, на расстоянии 30–40 км, горные цепи, у которых, вероятно, находятся истоки Кибби-Ки-бали-Уэле. Через подзорную трубу на некоторых вершинах я различал леса. Это куполообразные горы, между которыми также видны были еще дальше лежащие горные вершины.

В области племени лубари я приблизился к ранее замеченным на востоке горам. Отсюда я видел их уже не в виде отдельных вершин, а как сплошной горный массив. В некоторых направлениях я видел даже двойные ряды гор. Три главные вершины я назвал: Джебель Джесси, Джебель Гордон и Джебель Бекер. Яснее всего видна была Джебель Гордон; равнина постепенно поднимается, подходя к подножию сравнительно невысоких гор, находящихся перед этой горой. К югу от двух самых высоких пиков Джебель Гордон идут другие горные хребты, за которыми следует горный массив Джебель Бекер. На север от Джебель Гордон, по высокому скалистому конусу на горном хребте, легко можно узнать Джебель Джесси.

С концом года было закончено наше продвижение на юг. Цель экспедиции была достигнута. Кроме бесчисленных коз, кур, корзин и горшков с зерном, маслом и др., было согнано около 4000 коров. Первого января 1878 г. мы повернули домой, через область негров лубари на север к Лемину и оттуда по уже пройденному пути к Ганде, у которого оставались с 12 до 14 января.

Эпидемия оспы произвела в составе экспедиции ужасное опустошение. На обратном пути из области Калика экспедиция, из-за больных и умирающих, представляла печальное зрелище. Трудно передать словами ежедневно проходившие перед моими глазами бедствия людей.

На обратном пути из области Бахр-эль-Газаль сотни несчастных, обессиленных и истощенных жителей макарака, мучаясь, умирали от голода. Теперь эпидемия оспы безжалостно убивала наших людей. Как далеко распространилась эта болезнь в областях, оставленных нами, мне неизвестно, но она следовала за нами, опустошая области на севере и на востоке. И даже позднее, по пути в Ладо, я был свидетелем бедствия в области Ниамбара, причиненного голодом и ужасной эпидемией оспы. Большие пространства Центральной Африки обезлюдели главным образом из-за голода и болезней, вывоз же рабов играл второстепенную роль в опустении этих районов. Эти печальные явления особенно отразились на благословенных областях макарака, лучших провинциях египетских экваториальных владений. Не говоря уж о бесчисленных человеческих жертвах в грабительских и военных походах, а также о перегрузке носильщиков тяжестями при плохом питании, — большая часть мужского населения почти пол года находилась вдали от семей и полей, впряженная в ярмо подневольного труда. Это вызывало справедливое недовольство и ненавцсть населения к своим поработителям. Если туземцы не восставали открыто, то лишь вследствие своей инертности, печальной привычки терпеливо выносить рабство и из-за раздробленности их мелких княжеств, ее допускающей общих действий. О недовольстве негров макарака и о бесхозяйственном управлении египетских мудиров говорил мне и вождь бомбе Рингио. Он жаловался, что мужское население области Макарака, более трудолюбивое и пригодное ко всякой работе, чем негры других провинций, охотнее эксплуатируется правительством на военной службе и в качестве носильщиков, что приводит их к быстрому вымиранию. Огорченный и угрюмый, он ясно видел печальные последствия этой бесхозяйственности, хотя сам выдвинулся на службе у арабов. Он просил меня замолвить словечко об отмене такой непосильной перегрузки населения Макарака.

Пока экспедиция на обратном пути находилась еще на вражеской земле, колонны ее маршировали сплоченными рядами из опасения нападения туземцев, с тяжелым сердцем смотревших, как уводят тысячи их коров и коз. Но в области какуак, вожди которых, дружественно настроенные к нам, присоединились к экспедиции еще во время похода в Калика, — по мере нашего приближения к станции Римо, отдельные отряды стали отделяться, и каждый предводитель со своими людьми искал возможности достичь своей родины кратчайшим путем по своему усмотрению. Скот, разделенный на две большие партии, находился под надзором специально для этой цели взятых негров бари, так как, кроме племен ниамбара, другие племена не имеют знаний и опыта в уходе за скотом, и меньше всех — племена макарака (идио) и бомбе.

Но управители различных станций незаконно присваивали некоторое количество коров; козы же, как я уже говорил, оставались в частной собственности тех, кто их украл, или их хозяев.

В области какуак заболевшие могли быть спокойны, что не погибнут, если отстанут от каравана, что, безусловно, постигало всех больных и обессиленных, отставших во вражеской стране. Негр, даже тяжело больной, старался следовать за караваном, хорошо зная, как мало значит его жизнь не только для врагов, но и для людей не его племени.

К чести арабов (нубийцев, донколанцев) надо сказать, что, в случае заболевания слуги или раба, они передавали его на попечение одного из вождей, оставляя для пропитания больного зерновые продукты и т. д. Но несомненно, что при этом преследовалась больше собственная выгода, чем проявление сердечной доброты.

Мы возвращались в Римо той же дорогой, по какой направлялись в Калика, за исключением одного, более короткого западного отрезка пути. Я прибыл в зерибу в обществе Ахмет-Атруша, а векиль Абд’Алла Абу-Сед, прибывший днем раньше, приготовил нам прием.

Походом в область Калика завершилось мое путешествие по области Макарака. Я начал думать о возвращении в Европу.

С удовлетворением мог я сказать, что мои путевые географические записи путешествия по негритянским странам представляли собой непрерывную работу, без единого дня пробела. Ежедневно, во время походов, в соответствии с особенностями местности и направлением пути, я замерял углы очень часто. По возвращении в Кабаенди, в конце января 1878 года, эти работы по записям дорог прекратились, так как я поехал в Ладо по уже знакомым дорогам.

Обратный путь в Хартум не представлял ничего нового, о чем стоило бы писать.

Через несколько дней по прибытии в Хартум, сделав и приняв обычные визиты, я опять приступил к наведению порядка в своей коллекции. Кроме многих предметов, привезенных мной из Макарака и Ладо, у меня была еще купленная этнографическая коллекция, собранная другими. Я считал себя вправе взять эту коллекцию еще и потому, что она, как и составленные мною коллекции, предназначалась для музеев моей родины.

Еще раньше я передал французскому торговцу Марке, постоянному жителю Хартума, для отправки в Европу собранные этнографические и зоологические предметы, упакованные в тридцати ящиках. Но только часть их достигла Петербурга в пригодном состоянии. В Бербере ящики промокли, и многое пришлось переупаковать. Причины этого несчастья я так и не узнал. Говорили, что Нил, вследствие сильных дождей, вышел из берегов и залил склады Марке. Вскрыв полгода спустя ящики в Петербурге, я, к своему крайнему сожалению, увидел, что все шкуры и чучела сгнили, горшки и все легко бьющиеся вещи были разбиты. На сильном зимнем холоде содержимое ящиков, из-за проникшей внутрь воды, превратилось в ледяной ком. К счастью, большая часть этнографической коллекции сохранилась, и я передал ее Императорской Академии наук в Петербурге, в му-Двойная миска азанде зее которой она выставлена.

Перевод с немецкого М. А. Райт-Кангуп

Когда в сентябре 1878 года, после моего первого путешествия в египетские страны негров, я снова очутился в родном Санкт-Петербурге, я даже и не думал о вторичном путешествии. Но судьба решила иначе. Уже в ближайший год, также в сентябре, я был на пути в Александрию, чтобы предпринять второе путешествие в Центральную Африку.

Я провел зимние месяцы в северной столице, деля время между работой и общением с товарищами. Благодаря последнему во мне созрело решение предпринять новое путешествие. В июле я простился в Петербурге со всеми, кто был мне мил и дорог. Последующее время в Берлине я посвятил снаряжению предстоящей экспедиции. Я намеревался начать продолжение своей экспедиции с той же самой области, в которой закончил свое путешествие в прошлом, 1878 году, и провести картографическое исследование присоединенных к Египту на юге и на западе областей негров; я приспособлял заготовляемое снаряжение к условиям путешествия в этих странах.

Мой слуга Фараг’Алла, которого я взял с собою в Европу после моего первого путешествия, возвращался со мной в Африку.

10 октября 1879 года на пароходе «Прогресс» я отплыл в Александрию. 16 октября в Александрии я снова ступил на африканскую почву. Первой целью моего путешествия был Хартум, до которого я хотел, по возможности, скорее добраться через Суакин и на этот раз через Бербер. Ящики, упакованные еще в Берлине для верблюжьего транспорта, я послал из Александрии прямо в Суэц, а большую часть багажа, пришедшего из Парижа в адрес русского консульства в Александрию, велел отправить в Каир. Там я предполагал этим снаряжением, с дополнением предметов, которые считал более целесообразным приобрести в Египте, нагрузить новый караваи верблюдов.

Господин Пирон весьма любезно согласился произвести сверку моих инструментов для метеорологических наблюдений. От господина Марке, продолжавшего дело брата, умершего в прошлом году в Хартуме, я получил более точные сведения о судьбе, постигшей мои коллекции. Многие ящики во время наводнения в Бербере буквально плавали; позже, по дороге из Бербера в Суакин, они были оставлены погонщиками каравана в безлюдной местности без надзора. По прибытии ящиков в Суакин они были обложены пошлиной, так как их рассматривали, как собственность старого Марке, который якобы лишил себя жизни в тот промежуток времени. Об отправке коллекции в Европу не было и речи. Лишь когда вмешалось русское консульство, египетское правительство назначило расследование, в результате чего я зимой получил их в Санкт-Петербурге. По возвращении из Александрии в Каир я неожиданно встретил, к моей большой радости, своего большого друга, Георга Швейнфурта, возвратившегося последним пароходом из Европы в Египет. До моего отъезда из Каира мы провели с ним много приятных и полезных часов. Швейнфурт был и остался для меня и впредь дорогим, верным и бескорыстным советником.

Новый 1880 год я решил встретить достойным образом в кругу некоторых друзей и со стаканом вина вспомнить о Родине. К вечеру моя гостиная была празднично украшена. Русский флаг, дорогой подарок петербургского египтолога господина Г. ^{46}, украшал стену. Я приготовил своим друзьям сюрприз: читатель, наверное, улыбнется, узнав, что он состоял из трех различных блюд, приготовленных из картофеля, которого я захватил с собою корзину, чтобы попытаться посадить в Африке.

Перед самым отъездом я, по совету друзей, решил взять к себе на службу на время путешествия некоего Бондорфа. В течение последующих лет он был моим единственным европейским спутником. В экспедиции он был препаратором зоологических объектов и помощником по сбору естественно-научных коллекций. Бондорф предлагал мне услуги, еще перед моей поездкой в Судан в 1875 году, но тогда я уже имел при себе препаратора Коппа.

31 января мы отплыли из Хартума по Бахр-эль-Газалю к Мешре-эр-Рек. Оттуда 13 марта мы отправились с караваном в сто пять носильщиков к станции Джур-Гатас.

Два наших парохода доставили для Джур-Гаттаса товар, который оттуда должен был быть распределен между селениями. До этого пункта в полосе земли племени динка со времени проникновения сюда арабских торговцев не было основано постоянных поселений. Имелись лишь временные станции, обслуживающие прибывавших, до их отбытия в глубь страны, и немногих оставшихся людей из команды барок. Такую же роль играла небольшая зериба, выстроенная дальше от берега, на расстоянии нескольких часов пути от реки Мешры. Укрепленной станции, которая бы в первую очередь ведала управлением расположенными вокруг негритянскими районами, не имелось. После того как станции в области Бахр-эль-Гаваль перешли во владение правительства, стало необходимым основать постоянный опорный пункт вблизи Мешры-эр-Рек, потому что, после успешного похода Джесси ^{47} против Солиман-Зибе-ра, требовалось установить на ближайшее время, по возможности, регулярное сообщение с Хартумом.

После известия о прибытии нашего парохода в Мешру туда явились из южных станций носильщики с грузом слоновой кости, с которыми я мог направить большую часть своего груза в Джур-Гаттас. После последней, редкой в это время года грозы прошел еще раз небольшой дождь, но в общем установился сухой сезон, и я вправе был рассчитывать к середине мая добраться до сердца страны народа ньям-ньям. Между тем прибыло потребное мне количество носильщиков, так что я мог начать свой поход, пароходы же еще не были готовы в обратный путь, и ежедневно небольшими группами прибывали попутчики, которых я встречал еще по дороге в Джур.

У опушки леса, который я, после многонедельного пребывания на воде, приветствовал с радостью вступающего на землю океанского путешественника — я собрал свой небольшой караван и двинулся через редкий лес к югу.

На большом расстоянии вокруг селения, которого мы достигли после многочасового похода, не было воды, что снова подтвердило верность характеристики, данной африканскому материку — «Континент контрастов». В самом деле: только недавно мы видели достаточное количество воды и наслаждались ею, а уже здесь нас начала мучить жажда, которую трудно было теперь удовлетворить. Я говорю теперь, в период засухи, потому что несколько месяцев спустя, когда наступают снова дожди-ливни, эту безводную местность едва можно пройти из-за болот и топей. Под вечер я привел своих людей к водоемам, находящимся в редком лесу на расстоянии часа ходьбы, и там расположил наш первый ночной лагерь. Конечно, понадобились недели труда и терпения, пока при изменившихся условиях и при новой прислуге установился порядок в приготовлении всего необходимого и пока, наконец, каждый из моих людей усвоил порученную ему работу. В описании дальнейшего путешествия я еще буду говорить, как много раздумывал над тем, чтобы в нужных случаях быть в состоянии самому обслужить себя.

Педантичная любовь к порядку в соединении с почти мелочной по европейским понятиям экономией, а с другой стороны, смотря по условиям и обстоятельствам, и необходимая щедрость, обеспечили преимущества, от которых зависели результаты моего путешествия и возможность длительного пребывания в нецивилизованных странах. Частое сетование путешественников на потери, порчу необходимых предметов снаряжения в пути является следствием, конечно, во многих случаях невнимательности и небрежности в упаковке и привычки возлагать все на прислугу. Африка мстит за ошибки подобного рода вдвойне. Порча или полная поломка предметов, на родине могущих быть легко восстановленными, является роковой для путешествующих по Африке.

Сейчас маленькая палатка, бывшая при мне, не имела применения, как и позже, пока я находился к северу от экватора в египетских экваториальных областях. Но к югу от озера Виктория, по дороге в Занзибар, условия были иными, и там я использовал свою палатку ежедневно.

Прошло несколько часов, и после хлопотливого трудового дня вокруг меня воцарился благотворный покой: смерк-лось, на' небосводе ярко засверкали звезды.

Хорошо, что в этот первый вечер путешествия по стране динка передо мной не могла подняться завеса, скрывающая будущее, иначе трудности, лишения и страдания, которые меня ожидали в ближайшие семь лет, лишили бы меня мужества и бодрости.

Раннее утро застало нас в дороге на юг.

Плоская, однообразная местность как в этот день, так и в последующие, не представляла ничего достопримечательного. Редкий лес, отдельные группы кустарников. В этой богатой травой полосе появляются красивые представители африканского тропического леса: тамаринды, большие фиговые пальмы и др. Топкие болотистые места, в настоящее время высохшие, говорят об утомительных и тяжелых переходах во время дождей; впрочем, они и сейчас были весьма трудно проходимы там, где слоны оставили глубокие вмятины в почве, которые засохли и затвердели. О том, чтобы ехать верхом, нечего было и думать. Моих двух ослов и мула вели на поводу. В отдельных местах оказалась вода, застоявшаяся после последнего дождя.

В начале путешествия из Мешры-эр-Рек мы вступили в обширную область большой народности динка, или джанге. Народ нуэр с многочисленными, но разрозненными ветвями, обитающий в низменной и топкой местности в низовьях рек, впадающих в Белый Нил и Бахр-эль-Газаль, почти от Со-бата на востоке до Бахр-эль-Газаля на западе, остался позади нас. Только на западных представителей этого народа мы могли бросить беглый взгляд во время последней поездки по реке. Племена этого народа живут еще в южных местностях между рекой Джан, низовьем рек Роль и Бахр-эль-Газаль. Там проходит граница с динка, приблизительно по 7,5 градусу северной широты. Обширная область между упомянутыми реками осталась почти совершенно неисследованной, лишь изредка в ней появлялись арабы во время своих грабительских набегов с целью угона скота.

Динка, как и нуэр, уже часто упоминались при описании моего первого путешествия. Со многими их юго-западными ветвями, граничащими с народами мору, митту и бонго, я входил в соприкосновение при моем путешествии из Макарака в область Бахр-эль-Газаль. Теперь я должен был при быстром переходе познакомиться с частью западных пограничных стран, а именно, с областью между Тонджем и Молмулом, населенной преимущественно племенем рек (джанге), по имени которого названо место причала прибывающих сюда судов. Западнее Молмула область племени динка распространяется еще на север, переходит там Бахр-эль-Джур и граничит примерно по 90 градусу северной широты с номадизирован-ными, чисто арабскими племенами багара-эль-хомр. И эти области большей частью ожидают еще более подробного исследования, хотя вследствие богатства скотом именно племена динка часто подвергались нападениям со стороны торговцев рабами и слоновой костью. Большинство вывезенных в прежнее время рабов принадлежало различным племенам динка, и многолетнее опустошение этих областей имело следствием прогрессирующее уменьшение поголовья скота.

Я пересек область Динка в узкой полосе земли между Мол-мулом и Тонджем, по которой с давних пор передвигалась большая часть людей, прибывающих из Хартума и отправляющихся туда. Правда, между Мешрой-эр-Рек и станциями, основанными ранее хартумскими торговцами, известны и другие караванные пути, лежащие к юго-западу и западу-юго-западу. Таковы дороги, по которым в 1863 году проходили Теодор фон Хейглин ^{48} и доктор Штейднер ^{49}, затем орнитолог Анти-нори ^{50} и др. Однако районы племени рек, через которые поддерживалась связь со станцией Джур-Гаттас, были наиболее исхоженными. Впрочем, и здесь пролегало много параллельных дорог по направлению к югу — западные ближе к Молмулу и восточные ближе к Тонджу. Одна из западных дорог, от Мешры-эль Туджар (место привала торговцев) к станции Джур-Гаттас, стала более известной, благодаря путешествию д-ра Швейнфурта в 1869 году. Настоящее мое путешествие проходило восточнее. На второй день пути в области племен рек, 19 марта, мы продвинулись довольно далеко вперед. Мы неустанно шли с раннего утра до захода солнца, делая только короткие остановки у колодцев и для приема пищи. Открытая равнина без каких-либо заметных возвышенностей изредка оживлялась кустарниковыми зарослями, в которых, однако, было много просек. Эти участки пути с парковым ландшафтом были приятной передышкой после утомительных переходов по высохшим болотам, по растрескавшейся, как бы ощетинившейся земле и облегчали путь.

Короткий переход в утренние часы третьего дня привел нас к почитаемому шейху динка Куджу. Перед нашим прибытием туда мы еще рано утром наслаждались видом великолепного лесного массива, который, однако, вскоре перешел в широкую безлесную равнину. В течение трех дней пути к вождю Кудж я видел только единичные жилища туземцев. Негры и здесь стремятся путем отхода в глубь страны избежать притеснений со стороны проходящих караванов. Четвертый день пути привел нас к поселку вождя Матианг. К вечеру этого дня ландшафт изменился, резко отличаясь от ранее пройденной местности. В первые две трети пути еще видны были признаки той однообразной равнины, в которой чередуется более или менее густой или редкий лес со степью, покрытой зеленой травой.

Сегодня мы неоднократно проходили мимо небольших селений негров динка, находившихся под управлением вождя Мелау, у которого мы остановились отдохнуть и подкрепиться. В лесу резвились многочисленные стада цесарок, быстро бегающих взад и вперед и поспешно удаляющихся; испуганные антилопы убегали прежде, чем мы могли их хорошо рассмотреть; утром несколько жирафов, конечно, на значительном расстоянии от нас, высовывали свои шеи из высокой сухой травы (саванны) и долго привлекали мое пристальное внимание. Болотистые долины больших рек, протекающих в низменностях области Динка, являются родиной также и страуса, перья которого употребляются для головных уборов вождей. После обеда декорация переменилась, мы вступили в пожелтевшую камышеобразную высокую траву (саванну), которая сразу напомнила о болоте. Очень скоро она уступила широкой своеобразной низменности, показавшейся в первый момент затопленной. В настоящее время эта низменность была большей частью суха. В отдельных местах, однако, виднелись обширные пруды, которые после спада воды должны были быть очень богаты рыбой, что давало возможность неграм заниматься рыбной ловлей и делать большие запасы.

Своеобразие всей этой области, простиравшейся к Тонд-жу на восток, юг и юго-запад и приобретающей в половодье вид широкого моря, состоит в большом количестве выступающих над низменностью островов, многие из которых покрыты роскошными лесами. Они являются оазисами в высохшей местности. В некоторых местах к ним примыкают пруды, в гладкой поверхности которых великолепно отражаются высокие стволы деревьев. Во время разливов они ста. — новятся настоящими островами, на которых ютятся туземцы. На одной из таких возвышенностей мы ночевали у вождя Матианга на четвертый день пути. Следуя через эту сплошь затопленную область в юго-западном направлении, мы на пятый день пути достигли реки Тондж.

У переправы через Тондж, по южному берегу которой мы в продолжение часа шли вверх по течению, впадает небольшая речка. Переправившись через реку на ее северо-западный берег, мы заночевали возле группы хижин.

Шестой день путешествия, 23 марта, привел меня к ближайшей цели, к зерибе Джур-Гаттас, через которую я уже проходил в 1877 году, так что здесь мои нынешние картографические съемки сомкнулись с прежними.

Я прибыл в Хартум с намерением посетить земли манг-батту на юг от Уэле. Из-за затора, образованного растительными зарослями на реке Бахр-эль-Джебель, я принужден был начать свой путь из Мешры-эр-Рек; в ином случае должен был бы пройти через Ладо и землю Макарака. Из Джур-Гаттас в Мангбатту вела безопасная дорога, обычно используемая хартумцами, через Румбек, вдоль реки Роль, через область племен абака на юг. Эта дорога до области Макарака была мне знакома со времени моего первого путешествия. Поэтому я избрал ее неохотно, тем более что у меня возникло желание по пути на юг познакомиться с землями народа ньям-ньям. Выполнение этого намерения было теперь облегчено потому, что после войны с Солиман-беем были установлены дружелюбные отношения с некоторыми князьями страны Ньям-Ньям (Азанде). Ндорума, могущественный князь страны Азанде [3], ответил благожелательно на дружественное предложение Джесси-паши. Ближайшей целью моей экспедиции было путешествие к нему.

Более короткий и прямой путь туда вел к югу через земли негров бонго и белланда. Я предпочел идти через область Бахр-эль-Газаль к главному селению мудирии Дем-Солиман, с целью проводить Джесси-пашу. Свое путешествие из Дем-Бекир в область Азанде я решил предпринять позднее. Бон-дорф и слуги, сопровождавшие мой основной багаж, должны были достигнуть селения Ганда Бекира более коротким путем. По моему желанию, Джесси-паша тотчас же отправил посольство к вождю Ндоруме, с целью известить последнего о нашем прибытии и заверить его в моих мирных и дружественных намерениях.

Опираясь на приобретенное мною знание негритянских стран, я на этот раз не взял с собою арабов в качестве слуг. Я знал, что для обслуживания экспедиции наиболее целесообразно использовать местную молодежь, которая охотно отправляется с европейцами в путешествие.

Со мною следовали также несколько негритянских девушек, чтобы в пути молоть зерно и готовить мучную кашу.

Бондорф нанял двух мальчиков из племени мангбатту. Дни нашего пребывания в Джур-Гаттасе прошли быстро, частью в обработке полученных небольших путевых результатов, частью в приготовлениях к дальнейшему путешествию.

Я передал Джесси-паше половину взятых с собой семян для посевов европейских овощей в различных селениях области Бахр-эль-Газаль и заодно освободился от уже проросшего картофеля.

Привезенный мною из Мешры Balaeniceps гех важно расхаживал своими размеренными шагами взад и вперед по двору и по-прежнему внушал страх маленьким шимпанзе. Я вспоминаю некоторые неприятности, которые причинил нам по-лувзрослый, очень сильный и угрюмый шимпанзе. Он, как и другие, был доставлен из западной области Ньям-Ньям в прочной клетке. На остановке для него тотчас же изготовляли небольшой шалаш, огражденный деревянной решеткой с запором. Однажды, когда мы сидели с Джесси за столом, животное выбралось из своей огражденной решеткой клетки; слуги и вообще все, кто находился во дворе, убежали. Полагая, что нам придется драться с этим получеловеком, мы вооружились достаточно крепкими палками, но беглец не обращал на нас внимания и прогуливался с мрачным видом между хижинами. Я приказал прибежавшим солдатам, расквартированным там, перебросить через решетку в шалаш шимпанзе содержимое наших тарелок и затем удалиться. Действительно, чудовище вскоре возвратилось в свое жилище, чтобы полакомиться нашим обедом. Конечно, на будущее время шимпанзе был помещен под более надежный запор. Маленькие молоденькие шимпанзе, появившиеся лишь с недавних пор в наших зоологических садах, не могут идти ни в какое сравнение с этим экземпляром, так как они, несмотря на свои крепкие челюсти, безобидные дети. Хотя вышеупомянутое животное было лишь полувзрослым, оно уже обладало изумительной силой. Мы еще встретимся с некоторыми совершенно взрослыми экземплярами, убитыми мною в лесных чащах во время моих тяжелых странствований.

Наконец наступило время нашего отъезда из Джур-Гаттаса. За несколько дней до этого я отослал в сопровождении драгоманов сто тридцать тюков в стоянку Ганда. До этого пункта я путешествовал вместе с Бондорфом, моими новыми слугами и остальным грузом, но и на этот раз без Джесси. 5 апреля остававшиеся проводили нас, по обыкновению, из поселения, и переход начался. Дружески преподнесенные дары: корзины с мукой, молочные козы с козлятами, козы и овцы для убоя следовали за нашей маленькой процессией, возглавляемой носильщиками из племени мадиок народности динка.

В первый день пути мы вышли на дорогу, знакомую мне с прежних времен, и двинулись по направлению к малой зери-бе Драхр (Абу-Гурун). Мол мул в месте переправы оказался сухим, но по обе стороны русла реки попадались пруды, богатые рыбой. Негры этой области принадлежат к племени джур и находятся в подчинении вождя Фин, мимо селения которого мы проходили на следующий день. На маленькой стоянке мы встретили больных египетских солдат, имевших жалкий вид; лохмотья едва прикрывали их наготу. Они так же, как и многие другие, с нетерпением ожидали парохода для отправки в Хартум.

Пошли первые для этих широт легкие дожди. В этих краях времена года разделяются на два дождливых периода — большой и малый. Малый, нерегулярный, период длится с марта до апреля, большой начинается, как правило, в середине мая и часто длится вплоть до октября. Таким образом, уже несколько недель угрожал дождь, но пока дело ограничивалось незначительными осадками.

Сегодня горизонт также покрылся грозовыми облаками, и мы совершали свой путь при сплошь облачном небе, но дождь так и не выпал. Это — первые ранние дожди в харифе (дождливом сезоне); за этим периодом следует, как я уже сказал, снова период засухи продолжительностью в один или несколько месяцев.

Во время первого моего путешествия я шел из зерибы Драхр дальше через Джур-Ауэт. Эта станция была, однако, разрушена во время последней войны, и я прошел несколько южнее мимо группы селений вождя Фин к старейшине бонго Джабаи. Границы различных негритянских областей можно определить лишь весьма приблизительно, потому что обстановка основательно изменилась из-за постройки станций и поселений арабов. Так и здесь среди негров джур можно встретить переселившихся сюда людей племен динка; шейх Джабаи, из племени бонго, со своими родичами подчинился вождю Фин. Даже вожди, живущие вблизи станций, радуются совсем малостоящим подаркам, так как почти ничего не получают от правительства; это подтверждается тем фактом, что Джабаи заметно обрадовался, получив от меня скорее шуточные, чем ценные подарки: пустую коробку из-под папирос, два сухаря, кусочек сахара, несколько спичек и лоскут материи. Негры области Бахр-эль-Газаль зарятся на материю, в то время как некоторые племена у Верхнего Нила, например бари, куску материи предпочитают горсть табака. К сожалению, однако, того количества ткани, которое правительство посылает в негритянские страны, едва хватает для самых необходимых потребностей служащих. Только привилегированные туземцы могли иногда получать подобные подарки.

Мои молодые слуги наслаждались сегодня мясной пищей, редко получаемой ими. Мало разбираясь в подобных вещах, они находили замечательно вкусным мясо убитого журавля. Впрочем, не следует пренебрегать мясом этой птицы, несмотря на то, что оно выгладит черноватым; ведь в некоторых странах Южной Европы серый журавль считается лакомством.

Наоборот, наши с Бондорфом трапезы были теперь весьма экономными по сравнению с обильными обедами у нашего хозяина Джесси в Джур-Гаттасе. Я не разрешал убивать коз и овец; они должны были идти с нами к Ндоруме, так как я знал, что в стране Ньям-Ньям нам, может быть, годами не придется видеть какой-либо убойный скот. Вблизи разрушенной зерибы Ауэт я снова вышел на дорогу своего старого маршрута. Это место напомнило мне о приключении, происшедшем с моим негритенком Морджаном, который был здесь украден работорговцами, но убежал от них ночью и возвратился ко мне.

У реки Джур я осматривал первые укрепления, возведенные на этом участке по распоряжению Джесси во время войны против Солимана, когда восставшие еще владели селением Кучук-Али. Отсюда войска Джесси отбрасывали их все дальше к западу до тех пор, пока, наконец, не произошло решительное сражение перед Дем-Солиманом. Там повстанцы, после храброго сопротивления, были с большими потерями окончательно разбиты. Войска Джесси победоносно вошли в Дем-Солиман. Предводитель восстания Соли-ман-бей Зибер искал свое спасение в бегстве, однако ему не удалось избегнуть своей участи. Он, сын еще и теперь интернированного в Каире Зибера, преследуемый и затравленный Джесси, попал в плен и, вместе с другими из своего рода, был по приговору военно-полевого суда расстрелян.

Уровень воды реки Джур составлял в настоящий момент два фута. Мы перешли реку вброд и на противоположном берегу вскоре достигли вновь построенного поблизости селения Кучук-Али; прежнее поселение, которое я раньше посетил, было разрушено в последнюю войну.

Народ джур до сих пор выгодно отличается от соседей своим трудолюбием в добывании железа и искусством в его обработке, что было отмечено еще первыми посетителями страны. С дороги часто можно видеть маленькие примитивные печи, установленные для этой цели. В остальном участок пути до селения Вау не представлял ничего нового и достойного внимания, так как дорога туда совпала с моим первым маршрутом. Между реками Джур и Вау (последняя имела теперь также высоту уровня воды не более двух футов) появились большие плато, поверхность которых покрывали слои железняка. Судя по находящимся в европейских музеях образцам, эту породу можно назвать латеритом, так как нет, по-видимому, никакой разницы между красноватым камнем Верхнего Нила и такой же породой Конго. Эта порода, помимо содержания железа и преобладания красного цвета, имеет разнообразные свойства. Неплодородие почвы не является здесь необходимым следствием присутствия латерита. В более глубоких местах с каменистым грунтом образовались лужи воды после дождей. Кругом носилось множество великолепных пестрых бабочек, — зрелище, которое в Африке можно наблюдать только периодически, и то лишь во влажных районах. Местность отличается богатой, пышной растительностью.

Напомню об уровне воды обеих рек во время моего первого путешествия: там, где мы тогда в позднее дождливое время пользовались лодками для переправы через эти реки, теперь можно было беспрепятственно перейти по мелкой воде.

Джесси-паша намеревался сделать селение Вау столицей провинции, мудирии Бахр-эль-Газаль. Вау было вполне для этого приспособлено, благодаря своему расположению у реки. Отсюда могли во всякое время года отправляться вниз к Мешре-эль-Рек плоскодонные барки с товарами (опыт уже доказал возможность этого) и доставлять вверх по течению, в Вау, прибывающие в Хартум грузы. В половодье даже пароходы могли бы приставать к поселению Вау. Благодаря этому туземцы постепенно освобождались бы от утомительного и требующего много времени подневольного труда носильщиков и могли бы быть использованы для земледельческих работ. При прямом сообщении по реке с Хартумом стало бы возможным и выгодным экспортировать различные изделия этих, хотя и отдаленных, но богатых продуктами стран. Прежняя отправка грузов из Мешры, при наличии транспортных затруднений, не могла приносить никакого дохода. Для некоторых предметов, как, например, для великолепного строевого леса, вывоз был вообще невозможен. Следует заметить, что провинция Бахр-эль-Газаль и близлежащие районы далеко превосходят изобилием продуктов все местности, граничащие с Бахр-эль-Джебелем; население также стоит на более высокой ступени культуры, охотнее и успешнее воспринимает возможности улучшения своего положения, чем народности верховий Нила.

Страны Макарака являются житницей зерна и многих других продуктов, главным образам для мудирии Ладо. Что касается вывоза из стран по Верхнему Нилу, то он весьма ограничен, — только лежащие глубже страны могут быть использованы для этого. Годные для вывоза предметы, в первую очередь слоновая кость, прибывают большими массами из более отдаленных районов в Макарака, а оттуда транспортируются в Ладо.

Вау же расположено частью в плодородных областях, частью у границ стран, производящих или способных производить, пересеченных большими притоками Бахр-эль-Газа-ля. Многие из притоков судоходны для лодок на значительном протяжении и могут, таким образом, стать полезными для перевозки местных изделий. Чем больше перевозится товаров и изделий по водным артериям, тем больше негры освобождаются от ненавистной службы носильщиков.

На станции Вау меня нагнал Джесси-паша. Отсюда я двинулся в двухдневный переход к зерибе Бизелли один, так как губернатор должен был еще закончить свои служебные дела в Вау. Поход из Вау привел меня на новую дорогу и в незнакомую область. В первое мое путешествие по этой провинции я от Вау прошел западнее, а затем отправился в обратный путь; теперь же мы двинулись на северо-запад от селения. Дорога к зерибе Бизелли вела через редкий лес, обломки латеритовых скал, по волнистой местности с подъемами и спусками. Остановившись на ночлег возле хижины вождя Меди-ока, мы достигли зерибы лишь утром следующего дня. Ночевали под открытым небом. В подобных случаях я располагал носильщиков в круг, в середине которого помещались мы с личными слугами, вьючными животными и козами. Против ночных грабителей — гиен и леопардов — должны были поддерживаться костры.

Племена джур, а также и племя вау, по имени которого названы селение и река, воздвигают постройки из глины для хранения очищенного зерна. Эти хранилища в несколько метров высотой подобны обычным резервуарам для воды (так называемым бурмам).

Хранилища для зерна воздвигаются главным образом для защиты от крыс и других животных, которые не могут проникнуть через толщу стен, даже если глина и не обожжена. Подобные хранилища сооружаются также и магометанскими племенами Судана и называются там «гуга». Д-р Шлиман, при своих раскопках в Трое, нашел глиняные сосуды больших размеров, служащие для тех же целей. В этих продуктовых хранилищах имеется установка в виде высокого стола с деревянной решеткой, под которой поддерживается огонь. Стол служит для вяления разрезанного на куски мяса. Кровля и стропила крыши этих складов из-за дыма и жара становятся темно-коричневыми, почти черными, а внутренняя сторона крыши блестит, как лакированная.

В утренние часы нашего похода к Бизелли мы видели в стороне от дороги большого кабана, бегущего к бамбуковой роще, но он избежал охотничьего пыла моего слуги Адатама. Позже был ранен буйвол, но также не попал в котел, так как во время перехода невозможно преследование раненого зверя. Новая зериба Бизелли красиво расположена. Место, которое посетил д-р Швейнфурт в 1871 году, лежало дальше к северу. До этого путешественника весь упомянутый район стал известен, благодаря исследованиям Теодора фон Хейг-лина и д-ра Штейднера.

К югу от селения возвышается несколько небольших гор; к северу, в десяти минутах ходьбы, виднеется низменность реки Гитти и красивый лиственный лес, непосредственно примыкающий к зерибе. Население этой области смешанное: тут и джур и бонго. Бонго распространились на север и запад, отделяя племена джур, динка и митту-мади от племен азанде.

Местные женщины бонго носят в нижней губе большую деревянную втулку диаметром от 3 до 4 см и высотой от 2 до 3 см. Чтобы дать отдых отяжелевшей губе, они часто, когда садятся на корточки, опираются губой о колено.

Из селения Дембо, с севера, в Бизелли пришел Гнауи-бей. Он наследовал от своего отца несколько поселений в северной области. Также на западе в стране банджия приказчики

Гнауи-бея содержат ряд унаследованных им станций, которые до сих пор официально не перешли к правительству. Гнауи находился в таком исключительном положении, потому что этот могущественный владелец зериб, хартумский торговец, совместно со своими людьми сражался против Со-лимана в качестве союзника Джесси.

На запад от поселения Бизелли (названного так по имени одного из прежних владельцев) дорога ведет к Дем-Солиман. Вскоре после выступления мы дважды перешли реку Гитти. Долина этой реки бедна растительностью; в русле реки в этот период года появляются пруды. Нельзя не отметить, какое значение имеет река в период дождей с ее разливами и болотами, которые затем застаиваются. В полдень мы в третий и последний раз переправились через Гитти и вскоре остановились на другом берегу для ночлега. Так как местность, где мы расположились лагерем, была необитаемой, да и дождь мог неожиданно нагрянуть, мои носильщики, впервые за время этого путешествия, построили тростниковые шалаши. Погода между тем оставалась ясной. В своем дневнике я нахожу следующую запись по поводу этой ночи: «Я сижу в настоящий момент, в 12 часов ночи, под открытым небом у рабочего стола при свете фонаря; большая часть лагерных огней потухла и время от времени вновь вспыхивает, когда освобождающийся горшок для варки пищи переходит в руки кого-либо другого, кто в позднюю ночную пору варит себе кашу из зерна. Тишина ночи прерывается только храпением людей и хлопаньем крыльев ночной птицы».

Во второй день пути дорога большей частью шла лесом, так что горизонт был закрыт и гор Казанга (которые я нашел нанесенными на прежних картах на юге путевого маршрута) не было видно. В качестве ботанической справки сообщаю, что в этих краях часто встречается средней величины дерево Erytrophlaeum guineense с листвою акации и белыми цветами, кора которого обладает замечательным свойством. Это та самая древесная кора, которую различные негритянские племена на западе континента используют для изготовления ядовитого напитка. Говорят, что эритрофлеум является здесь болеутоляющим наркотическим средством, дающим удивительный эффект.

Перед обедом мы переправились через реку Панго, также значительную только во время дождей, и очутились снова в неприветливой местности, где разбили ночной лагерь. Охотничье счастье нам сегодня сопутствовало. Адатам убил небольшую антилопу, а люди Ганды застрелили в районе лагеря молодого жирафа, так что мяса стало вдоволь, и вскоре у огня развилась оживленная деятельность. Язык и котлеты из мяса жирафа были очень вкусными. Мясо одной ноги я велел разрезать на куски и закоптить над огнем для длительного хранения. Арабы называют вяленное таким образом мясо «шармут» (лоскут); в этом виде оно долго сохраняется в пути.

Я еще долго бодрствовал и до глубокой ночи время от времени раздувал огонь под коптящимся мясом.

На следующий день дорога проходила через редкий лес, который в одном месте, к нашему удовольствию, сменился большим количеством делебовых пальм. Позже нам встретились обширные участки великолепного высокоствольного леса, напоминавшие местами английские парки. Местность, до этого плоская, чуть волнистая, становилась к западу все более неровной. Латеритовый покров все чаще прерывался выходами гранита. Мой слуга преследовал антилопу, но она лишь поздно вечером была доставлена в лагерь, и люди в приподнятом настроении до глубокой ночи лакомились мясом. Если негры умеют, даже во время голодовок, сохранять большую долю своей жизнерадостности, то при полных горшках и особенно при наличии мясной пищи их жизнерадостность проявляется в ликующем веселье.

На третий день пути после отбытия из Бизелли после короткого перехода мы достигли зерибы Дем-Идрис, или Ганда; и здесь старое селение было разрушено во время войны с Солиманом, а теперешнее заново построено восточнее — в пятнадцати минутах ходьбы. Уже накануне мы перешли из области бонго (за время нашего двухдневного пути мы не встретили ни одного их жилища) в страну племени голо. Пройденный сегодня район носил следы успешной колонизации, но все еще было видно много опустошений в результате войны. Должно быть, Солиман предал беспощадному разграблению как раз этот хорошо культивированный район.

Многочисленные хижины вождя Казо давали наглядное представление о могущественном положении этого негритянского старейшины. Широкая перспектива открывается взору на север; за низменностями и покрывающими их лесами видны цепи небольших гор. Вблизи поселения Ганда справа у дороги тянутся холмы.

В Ганде я застал свой багаж, высланный ранее из Джур-Гаттаса. Ближайшая дорога в Дем-Бекир идет к югу через зе-рибу Зибер-Алла. Из Дем-Бекира должно было начаться путешествие к Ндоруме, поэтому я теперь из Ганды послал вперед Бондорфа со всем лишним багажом и большей частью прислуги по прямой дороге к селению, в то время как сам пошел дальше к мудирии Дем-Солиман (ранее Дем-Бекир).

В Ганде я дождался Джесси-пашу. С ним прибыл и Са-ати-эфенди, тогдашний мудир провинции Бахр-эль-Газаль, и Гнауи-бей. На следующий день мы совместно отправились дальше в Дем-Солиман. Вечером перед нашим отъездом моя шарманка, к великому удовольствию всего здесь собравшегося общества, исполнила богатую музыкальную программу. Также и многие другие из моих вещей, которые можно было достать из багажа, вызвали восхищение; разнообразные предметы были розданы и с благодарностью приняты.

Форсированный переход привел нас из Ганды к реке Куру. Пейзаж всей этой области имеет однообразный характер. В этот день одно происшествие привело наш караван на несколько минут в страх и смятение. Внезапно из задних рядов каравана раздался крик: «Пчелы, пчелы!» Все бросились с невероятной быстротой вперед, пустив верховых животных в галоп. Тревога оказалась, правда, ложной; но Джесси рассказал мне позже, что на этом участке пути люди уже неоднократно подвергались нападению пчелиных роев и бывали жестоко искусаны. Отсюда страх перед пчелами, который и был причиной сегодняшней тревоги.

В настоящее время уровень воды реки Куру был только в один фут высотой. Дно реки частью песчаное, частью скалистое. Один из притоков этой реки арабы назвали «Зилек», по имени высокоствольного дерева, растущего на берегах. Завершая сегодняшний маршрут, мы перешли хор эль-Ганам («Козья река»). Река имеет подковообразную форму у места переправы и течет между крутыми, обрывистыми берегами.

Сегодня должен был состояться торжественный въезд в селение. Джесси-паша со своей многочисленной свитой, му-дир Саати, Гнауи-бей, чиновники и писцы надели на последней остановке праздничные одежды. О прибытии губернатора население было извещено. Солдаты выстроились позади своих офицеров, и все мы торжественно въехали в селение. Я покинул Джур-Гаттас 5 апреля, но только 17 апреля достиг мудирии провинции Дем-Солиман. Эта главная станция — самое замечательное из всех подобного рода арабских селений в странах негров, которые я видел в течение нескольких лет. Вокруг зерибы тянется укрепленный забор из кольев высотой в 8 м. Внутри отдельные дворы отделяются друг от друга крепкими плетеными циновками высотой в 4 м. За этими дворами возведены большие, просторные хижины с коническими крышами. Жилище Солиман-бея, теперь занятое Джесси-пашой, соответствовало по своему архитектурному стилю двухэтажному хартумскому дому; в поселении было также несколько других построек из прочного кирпича и соответствующие своему назначению складские помещения.

Своим посещением Дем-Солимана я преследовал двойную цель. Я не только хотел познакомиться с областью и этим важным пунктом, но также, воспользовавшись дружескими предложениями Джесси, заменить часть пришедшего в негодность снаряжения нужными мне предметами. Свои наличные деньги я израсходовал при закупках в Фашоде. Джесси-паша пошел мне навстречу, и я, благодаря любезно одолженной им сумме денег, приобрел в правительственных складах мыло, свечи, спички, рис, сигары, табак, арабские жилеты, обыкновенный порох и свинец. Также приобрел из частных рук великолепное ружье («Экспресс-Рифле») с 1500 патронами, ружье меньшего калибра и два простых ружья. Осел, более выносливый, чем все приведенные из Хартума животные, увенчал мои закупки в Дем-Солимане. Оставшиеся после расходования деньги я взял с собой. После того как я удостоверился, что от Бахр-эль-Газаля смогу располагать носильщиками, я не упустил возможности пополнить запасы некоторых вещей.

По предложению Джесси-паши, я взял с собой для вождя Ндорумы следующие подарки: большую турецкую медную литавру, арабский бурнус, вышитый шарф, красные башмаки и одно ружье с несколькими патронами. Перед отъездом из селения я, конечно, написал письма и отчеты для Хартума и Европы. Из мудирии Дем-Солиман большая дорога ведет на север, в арабские страны, через Шекку в Кордофан, через Гофрат эн-Нагас в Дарфур. Эти дороги еще с прежних времен использовались арабскими торговцами, по ним было вывезено в северные страны большинство рабов. С тех пор как надзор за вывозом рабов на Ниле стал строже, движение по этим грунтовым дорогам увеличивалось, так как они давали возможность работорговцам избежать обходных путей. Можно было бы, хотя и произвольно, в направлении с севера на юг, восточнее мудирии, провести границу между упомянутым племенем голо и далеко на запад от мудирии распространившимся племенем кредж. Я говорю — произвольно, потому что здесь должен повторить, что при смешении народностей, явившемся следствием насильственного господства арабов, нет возможности провести в настоящее время точную границу между племенами, здесь живущими. Все же следует упомянуть, что к западу от реки Куру простирается область народа кредж, распадающегося на многие небольшие племена; здесь же встречаются и другие племена, частью ранее покоренные кредж, частью осевшие позднее, во время владычества арабов.

Мое пребывание в Дем-Солимане длилось с 17 до 23 апреля. В гостеприимном доме Джесси я хорошо отдохнул. При своем отъезде я получил от заботливого друга достойный благодарности подарок — дойную корову с теленком. Их я взял с собой к Ндоруме, в мое будущее временное жилище. Для ухода за ними и козами был приставлен знакомый с этим делом мальчик-динка Фараг. Мангбатту, ньям-ньям и все другие народы, не разводящие сами домашних животных, не умеют с ними заботливо обращаться. На Ниле для ухода за скотом, так же как и в Макарака, используются преимущественно бари; в области Бахр-эль-Газаль для этой цели приспосабливаются люди из племен динка и нуэр. Уход за скотом у всех негритянских народов возлагается на мужское население, которое также занимается доением.

Из Дем-Солимана мы шли в западном направлении, затем повернули в Дем-Гуджу, на юг. В связи с поздним отъездом из мудирии дневной переход был коротким. В необитаемой местности, в редком лесу, были сооружены тростниковые шалаши на ночь. До Дем-Гуджу было еще далеко. Из Дем-Солимана я следовал по другому направлению, нежели мой предшественник д-р Швейнфурт. Его путь проходил через реку Бири, и он достиг Дем-Бекира по западной дуге. Я же, наоборот, нигде не переходил реки, так как Дем-Гуджу находилось далеко к востоку от Бири. По дороге туда я встретил носильщиков и Земио, князя азанде. Его область лежит на юго-западе. Он шел со своими людьми в мудирию Дем-Солиман, чтобы доставить туда слоновую кость, каучук, кур, мед и т. п. Многие из его людей представляли собой несомненный тип азанде и напомнили мне тотчас макарака и бомбе. С Земио, которого я видел впервые, я вступил позже в живое общение, хорошо познакомившись с ним благодаря долгому совместному пребыванию. Он стал моим лучшим и самым дорогим другом среди всех туземных властителей.

Старое Дем-Гуджу было во времена свободного передвижения торговцев значительно более важным местом. Оно служило опорным пунктом для всякого рода авантюристов, совершавших экспедиции в соседние области для охоты за рабами. Эти экспедиции являлись скорее разбойничьими набегами. Поэтому Дем-Гуджу известен был тогда как невольничий рынок, откуда купленный живой товар отправлялся дальше. Эти условия часто менялись благодаря повысившейся бдительности правительства. Но прежде, чем Гордон-па-ша мог обратить внимание на воспрепятствование вывоза рабов как вниз по Нилу, так и по большим караванным дорогам через Шекку и Гофрат эн-Нагас, торговцы рабами двигались по прямой дороге на север из стран, лежащих далеко от области Бахр-эль-Газаль. Всю область на западе и юге торговцы обозначали собирательным названием Фертит, Дар Фертит, вульгарным наименованием нубийцев, под которым нельзя понимать какую-либо определенную страну и, следовательно, какую-либо границу. В Дем-Гуджу при моем прибытии жили, кроме немногих правительственных служащих, некоторые нубийцы со своими рабынями. Здесь организовалось небольшое производство плетения корзин; вырабатывались главным образом очень красивые пестрые, украшенные бисером и жемчугом корзины. Корзины с плетеной крышкой в виде миски для хлеба и другой еды предназначались для замены стола. Я приобрел одну такую корзину для своих потребностей и для этнографической коллекции.

Управитель селения задержал поставку носильщиков, и это заставило меня остаться еще на один день. Короткий переход (26 апреля) привел нас из Дем-Гуджу к вождю племени кредж Гагго. Быстрый переход через эту область позволил мне лишь бегло взглянуть на жизнь, занятия, обычаи и нравы негритянских племен области Бахр-эль-Газаль. В этих северных негритянских областях жилища — круглой формы с конической крышей, покрытой соломой. Входные отверстия так низки, что проникнуть внутрь хижины можно только на четвереньках. К хижинам примыкают миниатюрные соломенные навесы на палках, небольшой высоты; под ними помещается маленькая посудинка, формой напоминающая большие сосуды для воды. Эти похожие на детские игрушки сосудики встречаются также и у других народностей и являются признаком смутного представления негров о таинственных силах. Они ставят нас перед неясной и неразрешенной загадкой, перед самым трудным из всех вопросов, касающихся детей природы: действительно ли негры этой части Африки верят в какое-то высшее невидимое существо? Арабы обозначают подобные сосуды негров словом «Аллах» (бог) или «Куджур» (волшебник, могущий творить добро и зло).

Следующий переход привел нас от Гагго к другому вождю племени кредж — Ганаго, селение которого расположено вблизи верхнего течения Куру. Истоки этой реки находятся на расстоянии одного дня пути отсюда. Эта местность замечательна как часть водораздела между самыми большими реками африканского материка — Нилом и Конго. К северо-западу воды стекают отсюда в Бахр-эль-Газаль, а к югу и юго-западу текут в Мбому и вместе с водами последней в Уэле-Макуа.

В это время года каждую ночь выпадала сильная роса. Трава, почти в метр высотой, была утром совсем мокрая, но теплые лучи солнца быстро высушивали траву, а также обувь и платье. 27 апреля мы прибыли из Ганаго в зерибу Дем-Бекир, где я застал Бондорфа и мой багаж. Около б часов мы вышли оттуда. Вскоре перешли Куру, шириной в этом месте в десять шагов, и два небольших водотока. Местность была волнистая, однообразная, с часто встречающимися кустарниками и редким лесом. По моим наблюдениям на этом участке пути, вся эта область мало населена. И здесь последние войны побудили туземцев покинуть свои насиженные места и уйти от селений чужеземцев-угнетателей. В 12 часов мы стояли, наконец, у края широкой травянистой низменности, простиравшейся на юг. По ней протекала с запада на восток речка Дуро, у которой и была расположена зериба Дем-Бе-кир. Вскоре я вошел в зерибу. Вдали, к западу и востоку, были расположены хижины племени голо.

Своих людей и багаж я нашел в хороших, просторных жилищах. В Дем-Ббкире я устроился на несколько дней по-домашнему, чтобы ожидать прибытия послов вождя Ндорумы, так как о моем предстоящем посещении его известили из Джур-Гаттаса.

Послы Ндорумы прибыли в Дем-Бекир. Их сообщение о том, что за ними следует сам князь, меня очень поразило. Я велел приготовить все необходимое для достойного приема, и вскоре после этого прибыл сам Ндорума. Мне стало ясно, почему он явился лично. Он хотел удостовериться в цели моего путешествия к нему и убедиться в том, что я не пришел в его страну с враждебными намерениями. Для сознания князя было непостижимо, как я решился совершить путешествие, посетить также и его страну с таким незначительным числом сопровождающих. Он и позже этому удивлялся, так как до сего времени через его область обыкновенно проходили только в сопровождении сотен вооруженных солдат, готовых отразить нападение. Для торжественного приема князя азанде мои слуги надели праздничные платья: русскую крестьянскую одежду, пестрые ситцевые рубахи и штаны, которые я взял с собой в большом количестве для подарков. Я выстроил своих людей, и когда Ндорума со свитой появился вблизи наших хижин, пошел к нему навстречу в сопровождении Бондорфа, правителя Эль-Маас и других, дружески его приветствовал, повел под руку в предназначенную для приема хижину и усадил в кресло.

Итак, неожиданно быстро я очутился перед тем могущественным властителем народа ньям-ньям, который много раз наводил ужас на хорошо вооруженные экспедиции арабов и в 1871 году полностью уничтожил в сражении две такие экспедиции. Он напомнил мне портрет короля мангбатту Мунзы в книге д-ра Г. Швейнфурта [4]: лицо — типичное для негров занде. Тонкие, энергичные черты, большие живые глаза свидетельствовали о сильной воле.

Сильно выдающиеся скулы, которые вместе с широкими крыльями носа придают лицам негров несколько дикое выражение, были характерны также и для Ндорумы, но губы у него были лишь умеренно вздуты. Верхнюю губу обрамляли небольшие усы. Небольшая растрепанная бородка сужалась книзу, частично переходя по сторонам в редкую растительность, опушавшую всю нижнюю челюсть. Волосы на голове, по обычаю азанде, были заплетены в косы, однако несколько небрежно. Они выступали из-под тарбуша и обрамляли затылок. Как все властители ньям-ньям старых времен, Ндорума не имел на себе никаких украшений. Его одежда состояла из обычного для азанде «рокко». Последнее представляет собою материю из коры дерева (вида фикуса, уростигма), которую изготовляют путем длительного выколачивания. Подобную материю делают и носят многие народы Центральной Африки; ее качество зависит от способа обработки. Ньям-ньям применяют для одежды небольшие куски этой материи. Такой кусок продергивается между ногами, верхние концы его спереди и сзади подхватываются поясом; на бедрах материя свободно отходит в стороны. Таким образом получается передник, покрывающий своими складками область бедер. В этом обычном в его стране рокко высокая, статная фигура Ндорумы выглядела прекрасно. Сидя, он любил принимать несколько небрежную позу, немного сгибая спину, но при этом в его движениях не было ничего угловатого. Наоборот, его манера держаться была полна природного достоинства.

В последние годы Ндорума многократно сталкивался с арабами и хартумцами и уже немного научился их языку. Его независимость и могущество были ниспровергнуты около полутора лет тому назад, после войны, которую вел против него магометанин — управляющий бывшими зерибами Зибе-ра в западной части области Азанде — Рафаи-ага, который сыграл в истории негритянских стран Египта значительную роль. Ндорума, насильно принужденный обстоятельствами, признал верховную власть нубийцев (под наименованиями «нубийцы», «суданцы», «хартумцы», «магометане», «судано-арабы» я имею в виду магометан-чужеземцев, вторгшихся через Хартум, Шекку или Гофрат эн-Нагас в страны негров). До сих пор Ндорума видел много египтян, но еще не видел ни одного европейца, поэтому я для него представлял немалый интерес. Он был полон любопытства.

В начале беседы я поставил его в известность о дружественных намерениях Джесси по отношению к правителям и вождям негритянских областей; передал приветы Джесси и сообщил, что мне поручено привезти ему подарки, которые при вторичной встрече и были торжественным образом вручены. Каждый из моих слуг, стоящих полукругом, держал в руках один из подарков. Я же сам обратился к вождю с речью относительно моего путешествия в его страну, о моих целях и дружественных намерениях. При этом я подчеркнул, что из-за большого числа носильщиков и багажа меня из Дем-Бе-кира будут сопровождать несколько солдат до границы его страны и что при моем дальнейшем продвижении я как мирный путешественник надеюсь на поддержку вождей этой страны. Ндорума — первый, на которого я с доверием возлагаю ответственность за безопасность мою, моих людей и вещей. Все это я выразил Ндоруме в длинной речи образным языком, как это любят негры. Мой слуга Фараг служил переводчиком. В заключение я заверил Ндоруму, что был очень рад лично приветствовать его здесь и что хотел бы узнать, примет ли он меня охотно как гостя, потому что — так я закончил — только в этом случае я отправлюсь в его страну. Вслед за этим я вручил подарки. Как я и ожидал, в результате Ндорума дал обещание и заверения, удовлетворившие меня. Его желанием было скорее возвратиться, чтобы, как он сказал и чему я охотно поверил, успокоить свой народ относительно целей моего путешествия в его страну. Я же должен был выступить через несколько дней.

Я распаковал много вещей, столь редких для этих детей природы, и возбудил их удивление и восхищение. Тут были всякого рода музыкальные и шумовые инструменты, иллюстрированные книги и тому подобные вещи, которые должны были служить мне для того, чтобы развлекать мою черную публику и держать в хорошем настроении негров, в услугах которых я нуждался.

Вечером, когда стемнело, мои мальчики-слуги и присоединившиеся к ним чужие из числа прибывших устроили шествие с пестрыми бумажными фонарями. Я надел на них шутовские и звериные маски, которые придали маленьким черным чертенятам веселый и комический вид и некоторое время, пока не прошло первое очарование, внушали им страх. Многие оробели, среди них также и женщины, наблюдавшие издали, и разбежались с шумом и криком. Вскоре однако испуг сменился шумным ликованием, к которому присоединились звуки моей шарманки. В установившейся тишине они внимательно прислушивались к громким звукам, раздававшимся в дикой африканской местности.

Я чествовал, как мог, своего вновь приобретенного африканского друга, властелина народа азанде. Он покинул Дем-Бекир на следующее утро (3 мая), не только совершенно успокоенный, но, по-видимому, и в высшей степени довольный путешествием к нам и даже несколько опасаясь, что, может быть, мы к нему не придем. При нашем расставании он обещал по возвращении домой тотчас же распорядиться приготовить все необходимое для сооружения нашей хижины; при этом я только просил подождать с постройкой до нашего прихода. Я чувствовал себя, после первого свидания с Ндорумой, свободным от некоторых забот, мучивших меня до этой поры. Но в Африке, когда исчезает одна забота, путешественника ожидают новые; они и меня не надолго оставили. Но я не буду входить в подробности тех огорчений, которые причинили мне самые близкие лица из моего окружения.

Дни после отъезда Ндорумы прошли в беспрестанном приготовлении к нашему отбытию; наконец, приобретенные вещи были хорошо упакованы. Сорок пять нош зерна дурры (Sorghum vulgare) и муки добавились в Дем-Бекире к моему багажу. В области вождя Ндорумы, по рассказам, мало сеют зерновые, особенно дурру, тогда как телебун (Eleusine coracana) можно достать (последний широко распространен в тропической Африке, в Индии и в Южной Аравии и представляет собой звездообразно расположенные колосья на коротком стебле). Поэтому я взял с собой зерна на первое время нашего пребывания у Ндорумы, чтобы с самого начала не быть там в тягость людям и в случае необходимости питаться из собственных запасов. Письменные работы и отчеты заполняли остающееся свободное время дня и долгие вечера. Но вот наступило 6 мая, и я назначил наш отъезд на следующее утро. В направлении к югу Дем-Бекир был последним поселением арабских торговцев в области Бахр-эль-Га-заль. От Мешры-эр-Рек сюда я шел по пути следования д-ра Г. Швейнфурта в 1871 году. Он двигался тогда от Дем-Бекира в восточно-северо-восточном направлении назад, к поселению Вау, тогда как я направился в южную сторону, во многом еще незнакомую. Обширная область к югу от Дем-Бекира была до моего путешествия известна только по справкам, которые наводили Швейнфурт, Теодор фон Хейглин, и по рассказам арабских торговцев, и в грубых чертах, конечно, очень неточно, была нанесена на карту. Никогда не ступала нога европейца в эти области, представляющие большую часть территории народа азанде. Достопамятное путешествие д-ра Г. Швейнфурта проходило значительно дальше на восток мимо отрогов гор области племен азанде. Там долгое время пробыл также итальянский коллекционер Пьяджа, он был первый, кто дал нам более точные сведения о народах азанде, но его картографические данные никуда не годны.

Единственный европеец, кто за несколько лет до меня прошел западную часть области моего исследования страны азанде и банджия, это грек д-р Потагос, врач, ставший известным благодаря его, полным приключений путешествиям по Африке. Его фантастические впечатления и картографические ошибки содержатся в первом томе его путешествий [5].

Одновременно с д-ром Потагосом совершал свое уже упомянутое путешествие к реке Шинко и мой спутник Бондорф. Но о путешествии Бондорфа письменные данные отсутствуют. Преемник Джесси-паши на посту губернатора провинции, Лептон-бей, во время моего путешествия пересек северо-западную область на западе провинции Бахр-эль-Газаль [6]. Он, к сожалению, пал жертвой восстания Махди, и большинство его заметок погибло. Если я, полноты ради, приведу тут же имена лиц, путешествовавших в областях, которые лежат на запад от реки Уэле-Макуа, именно Швейнфурта, итальянца Миани, далее итальянца капитана Казати, которого я лично встретил в Мангбатту, а также Эмин-бея, то этим будет исчерпан короткий перечень европейских путешественников, проходивших в части исследованных мною мест. Так как дороги не были проложены, мне пришлось в течение года часто проходить по неисследованным, малоизвестным областям.

Мои двести двадцать пять мест груза были уже накануне вечером распределены среди носильщиков, и отъезд из Дем-Бекира в страну племен азанде произошел утром 7 мая 1880 года без задержек.

В начале пути мы перешли русло реки Джих, которая в этом месте, шириной в шесть шагов, была мелководна.

Дорога все время идет, постепенно подымаясь, по холмистой местности, покрытой лесом, через седлообразное возвышение, сложенное латеритом, между горами Денгири и Тшито. В красивом и тенистом лесу мы много раз пересекали небольшие плато и, наконец, спустились в долину реки Катта. Мы переправлялись через нее несколько раз; несмотря на малую ширину Катта, глубина воды в ней достигает нескольких футов.

Лесистые холмы на западе ограничивали кругозор, тогда как к востоку, наоборот, открывалась широкая перспектива. Южная граница племени голо проходит вдоль хижин вождя голо — Дженге. Хижины эти расположены у реки Сере, называемой азанде — Башир.

Первый ночной лагерь на пути из Дем-Бекира был разбит южнее горы Лух, у изгиба ручья Эндезе. Водораздел рек Панго и Вау, к югу от реки Джих, — холмистая местность, покрытая лесом. Ручей Эндезе замечателен тем, что был первым источником, питающим воды Вау. Все ручьи и речки, которые мы в последующие дни переходили, вместе составляют верхнее течение реки Вау и текут в северо-восточном направлении.

Каждый раз, когда ночной лагерь разбивался вдали от жилья туземцев, в дикой местности, у лесной опушки или у реки, я, тотчас же по прибытии, приказывал устроить тенистое убежище под каким-либо деревом или в прибрежном кустарнике, у ручья, для пребывания там на первых порах и для письменных работ. Там, после первых необходимых приготовлений для постройки тростниковых шалашей, мои слуги очищали, в стороне от шумной толпы носильщиков, землю от травы и разросшихся кустарников. В короткое время, таким образом, под нашими руками часто возникала великолепная природная беседка. Если место не позволяло устроить подобное укрытие в лесу, то ветки широко разросшейся кроны лиственного дерева давали тень избранному месту отдыха. Ящики с книгами, стол, стул и необходимые принадлежности для письменных работ переносились туда. Вблизи разводился огонь, девушки приносили воду, и скоро закипал котелок для приготовления страстно ожидаемого чая. После перехода мы удовлетворялись пока чаем и лишь при заходе солнца готовили обильный обед с абре, козьим молоком и кисрой (хлебом) и чаем с хартумским буксматом (сухарем). Обычно после этого я шел обрабатывать и переписывать начисто дневной маршрут и в то же время всегда наблюдал за всем, что делается вокруг меня. Конечно, моя письменная работа часто прерывалась вопросами и приказами: напоен ли осел, нарезана ли для него трава, принесены ли дрова, покормлены ли куры, смотрят ли за коровой, привязана ли к колышку коза и т. п. Осмотрительный путешественник должен ежедневно повторять многие подобные вопросы, если не хочет очень скоро потерять часть своего походного снаряжения.

После того как три или четыре нужных нам шалаша были готовы (они сооружались носильщиками и десятью надзиравшими за ними драгоманами), в одном из них укладывался на срубленных стволах деревьев багаж с целью предохранения его от термитов (белых муравьев). Там также устраивались для сна слуги. Один тростниковый шалаш был для девушек, два других предназначались для Бондорфа и меня. После захода солнца я обедал совместно с ним перед моим шалашом. Поблизости вокруг лагерных ночных костров сидели на корточках слуги, драгоманы и носильщики. Тогда вокруг меня становилось тихо — драгоценные для меня часы, в течение которых я либо некоторое время размышлял и мечтал, либо снова садился за рабочий стол в шалаше. Эти моменты тишины и покоя вознаграждали меня полностью за дневной шум.

Последнюю ночь в Дем-Бекире я бодрствовал и поэтому лег сегодня в постель раньше, чем обыкновенно, но еще долго не мог уснуть, думая о родине. Из убогого шалаша, стоявшего у опушки освещенного луной леса, у неизвестного ручья в Центральной Африке, я посылал мысленно приветы и самые теплые пожелания далеко через сушу и моря в ярко освещенную северную столицу.

На утро носильщики с Бондорфом вышли значительно раньше, чем я со своими слугами.

Второй день пути (8 мая) привел нас к одному драгоману, Абд’Алле, помощнику управителя Эль-Масс. Он основал поблизости от себя островные поселения бонго, дигга (азанде) и сере и должен был представлять здесь интересы правительства.

Самая значительная из рек, через которые мы переправлялись, — Бусери, шириной в пятнадцать шагов, являющаяся притоком реки Вау. Бусери принимает, в свою очередь, небольшие притоки.

Узкая, как повсюду в негритянских странах, тропинка шириной едва в один фут, сегодня уже вела не через холмы и горы, как вчера, а по волнистой местности с перемежающимся кустарником и высокоствольным лесом. Под высокоствольным лесом я понимаю сплошное насаждение из высокоствольных деревьев, в противоположность редким, часто разделенным друг от друга значительными участками травы, кустарниковым массивам, которые группируются вокруг единичных больших деревьев или представляют собой отдельную рощицу. Древесные массивы, подобные нашим лесам, образованные из однородных деревьев, встречаются редко. И высокоствольный лес здесь большей частью является смешанным лесом, в котором главную роль играют Combretace, Casalpiniace и Rubiace.

Хотя лес и уменьшал видимость, но все же я в некоторые моменты видел между деревьями на юге гору Нбия-Дарагумба («Нбия» обозначает на языке азанде камень или гору) [7].

А позже можно было рассмотреть с одной из возвышенностей низменную местность на юге. Чтобы при описании ландшафтов, встречавшихся в течение этих лет во всех областях моего путешествия, не повторяться, я подчеркиваю, что для всех тех местностей характерна волнистая форма поверхности. Эти волны бывают здесь короткими или длинными, высокими или низкими, но, согласно этому, мы в дальнейшем различаем местности с коротким, длинным, высоким или низким волнообразованием. В тех случаях, когда форма поверхности другая и волнистость становится лишь едва заметной (как на травянистых пространствах саванны, в районах сплошных лесов на юге и на дальнем западе), я буду особо отмечать эти отличительные черты, а также и тогда, конечно, когда высоковолнистая форма поверхности переходит в холмистую или в горные возвышенности. Обширные равнины — явление редкое для лежащих перед нами местностей, но они характерны для низовий наибольших из впадающих в Бахр-эль-Газаль рек.

Южная граница сере и северная граница дигга (азанде) может быть здесь только приблизительно проведена через область управления Абд’Аллы. За последние десять лет в этих пограничных областях народы провинции Бахр-эль-Газаль настолько перемешались между собой, что провести определенные границы не представляется возможным. Северные племена дигга уже давно находятся в зависимости от области Бахр-эль-Газаль. Они там живут мирно рядом с племенами сере, бонго, голо, памбия и другими племенами, бывшими вассалами и данниками воинственных племен азанде. Драгоман Абд’Алла позаботился о нашем пристанище и доставил мне пять нош зерна дурры. Мои слуги получили лукме (густую мучную кашу) с приправой.

На следующий день после неутомительного перехода мы достигли деревушек драгомана Абд-эс-Зита, являющегося также представителем управителя Эль-Масса. Мы не встречали текучих вод в водостоках некоторых низменностей, но видели застоявшуюся в водоемах воду. Абд-эс-Зит занял на дороге к Ндоруме очень далеко выдвинутый вперед пост и часто при приемке слоновой кости бывал у этого вождя. Я уже его встречал в Дем-Бекире, откуда он тогда был послан вперед Эль-Массом, чтобы приготовить все необходимое для нашего приема и дальнейшего путешествия; носильщики из Дем-Бекира здесь заменялись другими, а Абд-эс-Зит должен был, согласно приказу Эль-Масса, лично сопровождать нас дальше.

Для нас было освобождено несколько шалашей, а для багажа я приказал носильщикам соорудить дар-эт-тор (шалаш с наклонной крышей, буквально: спина вола).

Жители этой области меньше перемешаны, чем в северных районах. Местное население состоит из дигга, северных племен ньям-ньям. Их область южнее сере и кредж тянется далеко на запад, и они еще и теперь населяют частью ту местность, которая на карте д-ра Швейнфурта обозначена как область мофио (зериба Омбанга). Все же там, где нубийцы с прежних времен прочно осели, существует еще безыменное смешение народов, так что там дигга теперь отошли уже на задний план. Некоторые живущие поблизости вожди дигга пришли сюда со своими людьми, чтобы меня приветствовать. Я не мог найти у них четких признаков народа азанде и полагаю, что дигга, по крайней мере во многих районах, являются метисами. Из мелких забот можно указать, что у Абд-эс-Зита я вынужден был распорядиться заколоть теленка, которого до этого места велел носить. Корова не давала ему больше сосать.

На следующий день я направился к горе Ду, к юго-востоку от Абд-эс-Зита; спустя час мы были у подножия. На пути туда перешли реку Коммо, равную ранее упомянутой Бусери. После соединения эти реки текут к верхнему течению Вау.

Гора Ду имеет высоту всего несколько сот футов, но с нее открывается широкая панорама, и я мог произвести много измерений. За кустарником, у подножия горы, было много растрескавшихся камней и гальки, через которые мы зигзагообразным путем искали дорогу к голой гранитной вершине; с этой вершины можно глазами обнять местность и сквозь поросль редкого кустарника увидеть в некоторых направлениях горные поднятия. Как ни коротка была эта экскурсия, я все же успел подхватить лихорадку.

Ночь прошла без сна и принесла мне едва заметное облегчение. Слабый и лихорадящий лежал я еще на моей походной кровати, когда Бондорф рано утром 12 мая выступил с колонной носильщиков.

С большим трудом я тоже приготовился и, спустя полчаса, последовал за ним со слугами и остатком багажа. Немногих носильщиков этих вещей я держал очень близко к себе, чтобы они переносили меня через глубокие или болотистые места. Хотя я ехал верхом на своем осле, я должен был все же часто сходить и отдыхать, и был поэтому сердечно рад, когда в полдень достиг места привала и на остаток дня обрел покой. Я улучшил свое состояние хинином, так что на следующее утро чувствовал себя окрепшим для дальнейшего путешествия.

В последующие дни путешествия ландшафт оставался прежним. Узкая пешеходная тропинка вела по волнистой местности через редкий лес.

У многих небольших рек и водотоков, которые скрещиваются и частично глубоко врезаются в землю, растительность принимает пышные формы; редкий вообще лес саванн переходит здесь в узкую кайму прибрежного леса. Эти условия изменяются лишь далеко к югу. Там на четвертый день нашего путешествия от горы Ду, южнее шестого градуса широты, находится граница новой системы рек.

Развитие животного и растительного мира также часто подвержено поразительной перемене на главных водоразделах большой системы рек, причем, естественно, значение имеют климат, условия почвы и другие причины.

Кроме речки Джих, которую мы перешли южнее Дем-Бекира, все многочисленные встреченные нами в течение шести дней пути реки и ручьи принадлежат к бассейну одной реки.

Они имеют северо-восточное направление и образуют реку Вау; эта река течет в Бахр-эль-Газаль, а та, в свою очередь, в Нил, так что мое путешествие в последние дни проходило в области западных истоков Нила. На расстоянии только одного дня пути западнее нашего прежнего пути из Дем-Бекира проходит большой водораздел, который разделяет бассейн реки Нил от бассейна Конго. Реки и ручьи по другую сторону водораздела текут в направлении, противоположном ранее названным рекам, именно — на юго-запад, и в своем дальнейшем течении образуют один из наибольших притоков реки Конго, реку Уэле-Макуа — Мобанги. На указанном участке этого водораздела возвышаются, считая с севера на юг, горы Макамба, Дарагумба и Бендири.

Под 6°45′ северной широты дорога пересекает водораздел и проходит затем по местностям, принадлежащим к бассейну Конго. Эта гидрографическая граница была для меня исключительно достопримечательна. Во время моего путешествия по Макарака я впервые в области негров мунду, а позже и в Калика, переходил через принадлежащие бассейну Конго притоки. Конечно, я и теперь еще не подозревал, что Уэле-Макуа в конце концов повернет к Конго. Теперь я мог здесь, на западе, приближенно установить линию раздела обеих наибольших систем рек. В последующие годы я, путешествуя, передвигался в южных местностях, и неоднократно очень близко от этой большой линии раздела, что дало мне возможность нанести на карту водораздел Нил-Конго по его направлению и почти по всей длине. Он проходит, как показывает карта, приблизительно, от второго градуса северной широты, западнее Аль-берт-Ньянца, в направлении к северо-западу до восьмого градуса северной широты. Длина этого участка между двумя системами рек составляет около 1200 км [8].

Область к югу от Дем-Бекира, кроме части ее, входящей в колонизированные округа Абу-Алле и Абу-эс-Зит, представляет собой в настоящее время большей частью необитаемую дикую местность. Проникновение хартумцев часто вынуждает коренное население выбираться отсюда и отправляться к живущим на юге вождям под их защиту.

Во время многодневного путешествия мы нигде до другой стороны водораздела не встречали жилищ негров, но в отдельных местах видели еще заметные следы старых поселений. Например, на расстоянии одного дня пути к югу от Абу-эс-Зита раньше находился округ вождя Инго, но и он со своими подданными бежал от облав и ненавистного подневольного труда на юг к Мбио, князю азанде.

На небольших возвышениях (между реками и водостоками) в саваннах земля, почти всюду содержащая железо, имеет красноватую окраску. Эта окраска здесь еще не принимает того интенсивного коричнево-красного или кирпично-крас-ного цвета, который лишь дальше, на юге, становится характерным отличительным признаком почвы и по которому большая часть поверхности африканского континента именуется латеритной почвой (от later — кирпич). Латерит подстилается местами гранитом, который иногда выходит на поверхность в виде небольших обнаженных скал. Часто воды глубоко врезавшихся в землю речек подмывают скалы, и обломки усеивают их русла.

Мы охотно отдыхали под тенистыми деревьями у этих ручьев или разбивали наш лагерь вблизи них. Я ставил там свой рабочий стол и радовался маленькому живому миру в прозрачных водоемах. Как зеленый ковер покрывали дно грациозные, удивительные водяные растения Lagarosiphon, Najas, Ceratophyllum. Utricularia, Chara.

Между ними живо резвились маленькие, длиной в дюйм, рыбки; водяные жуки, появляясь на поверхности и набрав воздуха, погружались вновь; маленькие ракообразные выглядывали из своих убежищ, и даже речной моллюск, рак-отшельник, в продолговатой голубой раковине открывал небольшую щель своего домика.

При нашем переходе водораздел Нил — Конго представился в виде обширной возвышенности. К востоку обнаруживалось постепенное понижение местности, по которой течет последний приток реки Вау — Куму. По ту сторону возвышенности взору открывался широкий вид на запад.

Вскоре мы перешли через первую принадлежащую бассейну Конго реку Бадуа. Здесь особенно поразительно упомянутое выше изменение физиономии рек и ручьев и типа прибрежной растительности. Вероятно, причиной этого явления служит направленная к югу экспозиция поверхности, которая, будучи обращена в сторону пассатов, принимает большее количество атмосферных осадков, чем противоположный склон. Может быть, причину эту следует искать еще и в большей покатости водораздела на его юго-западной стороне, вследствие чего стало возможным более глубокое погружение верховьев теперь текущих вод, тогда как на другой стороне более слабый скат давал в результате незначительную для русел рек эрозию. Здесь, таким образом, мы впервые вступаем в удивительный, роскошный мир тропической растительности, принимающей различные формы. Этому содействует в первую очередь наличие глубоких речных долин.

Это тропическое великолепие находит свое полное выражение в роскошных лесах, которых нет нигде дальше к северу.

Выражение «галерея» для этого рода туннелеобразных прибрежных лесов происходит от итальянца Пьяджа; и д-р Швейнфурт сохраняет это выражение, которое с этих пор вообще укрепилось. Создав галерейные леса, природа выполнила нечто величественное и достойное удивления. Первая встреченная нами к югу от водораздела речка Бадуа демонстрирует эту поразительную перемену; сюда примыкает подобным же образом следующий ручей с галерейным лесом. 15 мая мы ночевали около него. Здесь дожди выпали раньше, чем на севере, трава уже была в рост человека, и наши временные шалаши могли быть покрыты свежей травой. Охотничье счастье, после долгого перерыва, доставило нам здесь снова дичь, так что моя хартумская кухарка Заида получила возможность проявить свое поварское искусство.

Наши обеды были очень простые, скудно и быстро приготовляемые; естественно, мы радовались котлетам из мяса антилопы и фрикаделькам из рубленого мяса дичи.

Шестнадцатого мая мы после долгих дней похода по диким и безлюдным местам приветствовали, наконец, человеческое жилье в районе вождя племени азанде по имени Иисса. Ранним утром дорога шла по ровной поверхности через густой кустарник. Переправились через большую, текущую на этом участке к западу реку Ронго; ее русло, шириной в пятнадцать шагов, тянется в глубокой лощине. Ширина воды в русле реки в настоящее время не превышает шести шагов. Ронго принимает в себя остальные ручьи этого района и течет в Боку, питающую Мбому — наибольший северный приток Уэле-Макуа. Здесь, в первый раз со времени моего путешествия по Калика, меня опять поразило то своеобразное растение, которое, как паразит, прилипло к огромным стволам громадных деревьев. Это — вид папоротника тропической Африки, Platycerium. Один из родов его, «слоновое ухо», был впервые обнаружен д-ром Швейнфуртом и назван Elephantotis.

Прежде чем мы дошли до недалеко оттуда расположенных деревушек Ииссы, я посетил большую подземную пещеру вблизи пешеходной тропинки. В небольшом углублении в земле вход, шириной около десяти шагов, образует свод, через который можно проникнуть в просторное помещение высотой в рост человека. Отсюда ведет налево высокий, ступенчатый широкий ход, имеющий в начале уклон назад, а несколько дальше — равномерный наклон вперед. Я прошел по этому ходу едва десять шагов, потому что большие летучие мыши, потревоженные дымом наших факелов, все время летали вокруг нас и от страха висли на моей одежде. Я с трудом отделался от них и поспешно возвратился назад. В каменных стенах пещеры я заметил много кварцевых включений. Говорят, что туземцы при нападениях нубийцев часто укрывались здесь, что весьма вероятно, так как только та часть пещеры, которую я видел, могла вместить сотни людей. Когда мы выходили, вокруг нас еще летали мыши, и мы без труда собрали несколько экземпляров в сосуды со спиртом, всегда имевшиеся у нас наготове.

Йисса приходил вместе с Ндорумой в Дем-Бекир. Свое обещание сделать приготовления к моему прибытию он сдержал честно. У подножия северного склона горы Газа мы нашли построенные для нас хижины, «дар-эт-тор» для багажа и рекубу. Вождь и его окружение встретили нас своими народными песнями. Я был очень доволен этим приемом азанде, которые здесь живут более независимо, чем их северные современники. Мы могли в этот день пользоваться покоем, как и в последующие, потому что бесконечный вопрос о носильщиках снова вынуждал меня оставаться здесь дольше, чем я этого желал. Носильщики из Дем-Бекира быстро ушли домой для полевых работ, так как почва была уже разрыхлена после выпавших за последнее время частых дождей.

На следующее утро я в сопровождении Йиссы и некоторых лиц, знающих местность, поднялся на гору Газа, расположенную к югу от нашего лагеря. Подъем начали с востока, но там оказалось очень круто, обрывисто, так что я должен был местами пробираться ползком. В покрытых травой расселинах скал мы быстрее продвигались вперед. Почти через полчаса мы достигли платообразной вершины, шириной около пятидесяти шагов. Передо мной раскинулась цепь гор, тянущаяся на юго-восток. Мне сообщили, что за цепью гор простирается также область негров дигга, главным образом племени апамбия. Некоторые горные вершины я нанес на карту под этим названием и посредством пеленгования других высоких точек получил материал, годный для составления карты. Относительная высота Газа, как и горы Ду, едва превышает 500 футов. На вершине горы, на неровном плато, во многих местах, возникли естественные бассейны, разделенные на отдельные группы каменными дамбами, вследствие растрескивания твердой каменной породы, выветривания, распада и вымывания. На вершине горы образовались великолепные водоемы, созданные природой. После того как я закончил пеленгование и нанес все данные, я провел у этого природного аквариума на вершине горы еще несколько очень приятных часов. Дно его покрыто растительностью, вода кристально чистая; в ней множество насекомых, жуков, которые прилежно собраны нами в предусмотрительно захваченные банки. На горе Ду я наблюдал нескольких павианов. Они, говорят, водятся и на горе Газа, но мы, к сожалению, ни одного не встретили.

Носильщики для дальнейшего пути еще не прибыли, и надо было вооружиться терпением.

Носильщики еще не собрались и к 20 мая в полном составе, но, несмотря на это, я распорядился, чтобы 200 человек под руководством Бондорфа выступили с выделенным для них грузом. При этом я не был избавлен от неприятных объяснений с базингами ^{51}, которые должны были сопровождать меня до границы области Ндорумы. Я предоставил им самим решать, будут ли они сопровождать меня дальше, либо возвратятся домой. Некоторые примкнули к возвращающемуся домой Абу-эс-Зиту, другие остались еще на несколько дней для охраны багажа. С остатками последнего я тоже ушел на следующий день от Ииссы и достиг после полудня лагеря Бондорфа.

Двадцать второго мая мы продолжали свой путь вместе, и в этот день достигли пограничной области Ндорумы, а именно — округа одного из его самых знатных вассальных вождей, Коммунды. После того как мы покинули последний лагерь, мы еще во владениях Ииссы встречали некоторое число убогих жилищ, принадлежавших племени народа абармбо. С ядром этого народа мы еще познакомимся ближе на юге от реки Уэле. Появление племен абармбо здесь, на севере, как и их многочисленные поселения в западных и южных частях больших областей азанде, дают указание на то, где находилось прежнее место жительства всего народа.

Небольшие водные артерии, которые мы перешли южнее по дороге от горы Газа до Коммунды, соединяются западнее нашего маршрута и впадают в уже названную реку Боку. На этих участках пути также имеются роскошные галерейные леса с незначительными ручейками, журчащими в глубине ущелий. Едва мы достигли первых хижин во владениях Коммунды, как наши носильщики, взятые у Ииссы, сейчас же сбросили груз и быстро удалились. Жилища вождя этой пограничной области были еще далеко. По получении известий о нашем прибытии Коммунда явился к нам и обещал немедленно послать носильщиков, которые должны были доставить багаж пока к его личному жилью, вблизи которого он приказал соорудить шалаши для нас. Как он нам позже сообщил, Ндорума был намерен лично за нами прийти и сопроводить к своей резиденции.

К югу от округа Абу-эс-Зит, у настоящих азанде, мои отношения к туземцам и носильщикам должны были существенно измениться. В областях, находящихся в ведении египетского правительства, как служащие, так и туземцы были из страха услужливыми. Влияние администрации Бахр-эль-Газа-ля на южные страны было гораздо более ограниченным, а у племени азанде лишь номинальным. Таким образом, я знал, что в дальнейшем буду находиться всецело в зависимости от обладателей тех областей, через которые я хотел пройти.

Мои отношения с носильщиками также изменились, поскольку отныне люди, которые притом редко и в виде исключения шли в качестве носильщиков, могли поступить ко мне в услужение только по распоряжению их предводителя. Если я раньше бывал в отдельных случаях строг с носильщиками, то теперь должен был быть терпеливым, снисходительным и мягким, для того чтобы они от недовольства не убежали от меня. Я разрешал им отдыхать, когда они того хотели, разбивал лагерь, — короче, я показал себя во многих отношениях более снисходительным.

У крайних хижин я снова потерял два дня, пока, наконец, с остатком багажа тронулся в путь под руководством Коммунды к его селению. Бондорф и на этот раз пошел вперед с первой сотней носильщиков. Вместе с главою округа ко мне прибыли многие его подчиненные вожди и прочие люди, которые хотели увидеть меня и удостовериться в мирных моих намерениях. Поэтому я старался все время убеждать этих людей в моем миролюбии и успокаивать их относительно моего появления. Особенно благоприятное впечатление произвел мой энергичный отказ от того, чтобы солдаты, пришедшие со мной из Дем-Бекира, сопровождали меня дальше. Жалобы на самоуправство солдат вынудили отправить их с людьми Ииссы обратно, разъяснив Коммунде и его окружающим, что я не хочу стать им в тягость с большим числом сопровождающих меня солдат, что правительственные солдаты не должны есть хлеб азанде. Я сказал им, что доверяю им, отдаю себя в их руки и считаю охрану азанде достаточной и более надежной, чем какое угодно количество солдат. Я, имея слово и обещание Ндорумы, не сомневался, что гостеприимные азанде пойдут навстречу моим справедливым желаниям и что также и носильщики будут нести дальше груз добровольно и без страха.

У Коммунды до меня дошли тревожные слухи, грозившие разрушить мои ближайшие планы. Враждебные взаимоотношения между князьями Мбио и Ндорумой могли перейти в открытую войну. Наше путешествие к Ндоруме, о котором уже всюду стало известно, возбудило сильное недоверие у Мбио. Я не сомневался также, что люди Ндорумы своими лживыми сообщениями усугубляли недоверие и страх подданных Мбио в пограничных районах, так что до князя дошли ложные слухи о моих намерениях. С тех пор как Ндорума, теснимый войсками Рафаи, вынужден был пойти на уступки по отношению к управлению Бахр-эль-Газаля, антагонизм обоих могущественных вождей племен азанде перешел в открытую вражду.

Во время войны с Рафаи Ндорума со своими подданными, будучи в тяжелом положении, не нашел у людей Мбио ни помощи, ни защиты, и отсюда возникла смертельная ненависть Ндорумы к Мбио. Ненависть эта питалась обоюдными кровавыми ссорами в пограничной области, и в любой момент могла вспыхнуть с новой силой. Меня удивила связка из двадцати деревянных палочек, означающих число подданных Ндорумы, убитых за последнее время людьми Мбио в пограничной области. Этот способ образно выражать число, особенно двузначные и многозначные числа, употребителен у многих народов.

В великолепных галерейных лесах у рек живут обезьяны многих пород и среди них всюду черно-белый, красивый длиннохвостый Colobus Guereza, шкуру которого азанде особенно охотно носят в качестве набедренной повязки или передника, — оригинальное национальное украшение ньям-ньям. Мы убили здесь несколько великолепных экземпляров обезьян.

На противоположном берегу речки Бамунга, в лиственной чаще прибрежного леса, располагалось несколько хижин туземцев. На следующий день в сумерки эти хижины стали ареной трагической сцены: леопард (взрослый, он во многих областях азанде, выходя на добычу, нападает на человека) ворвался в одну из хижин и унес в лесную чащу женщину, ожидавшую родов.

В стороне от жилья Коммунды мы видели широкое, очищенное от травы место, на котором располагались новые хижины, предназначенные, очевидно, для нас. Часть груза Бон-дорф уже разместил в этцх хижинах, а теперь я также устроился там как можно удобнее, вместе с прочим багажом. Но уже здесь мое терпение подверглось жестокому испытанию: не только задержалось на несколько дней прибытие Ндорумы, но, когда он, наконец, прибыл, носильщиков с ним не было, и снова проходили дни бесполезного ожидания. Меня постоянно утешали словом «завтра». «Завтра» длилось неделю и более, а я все сидел в хижинах у Коммунды в напряженном ожидании возможности дальнейшего путешествия. Любопытные люди Коммунды и Ндорумы нашли в окружавших меня незнакомых им предметах и в моем лице много развлекательного, тогда как я в угрюмой тоске стремился двигаться вперед. Я узнал здесь впервые, а в дальнейшем это часто подтверждалось, что у нынешних предводителей азанде, хотя они в некоторых случаях деспотически обращаются со своими подданными, авторитет ограниченный, и люди стараются уклониться от выполнения приказаний, отданных не отдельным лицам, а массе. Ндорума, казалось, также сердился на продолжительное отсутствие назначенных сюда носильщиков. По прибытии последних мы безотлагательно выступили в путь и добрались, наконец, до хижин Ндорумы.

От места жительства Коммунды на юг местность слегка холмистая. По ту сторону речки Бада почва незаметно повышается, и вскоре к западу открылся вид на низменность. По этой низменности на северо-запад течет приток реки Мбому, которая, отклоняясь на запад, впадает в Уэле-Макуа. В гидрографическом отношении достоин внимания следующий участок пути до жилья Ндорумы. В то время как все до сих пор встречавшиеся речки, начиная от вышеупомянутого водораздела Нил-Конго, текли к Мбому на запад, а воды южнее постоянного поселения Ндорумы питали систему Уэле-Макуа, на нашем пути встретился небольшой участок, принадлежащий снова к водной системе Нила. Это — река Бикки, приток реки Суэх (Джур), рукав которой пересекал маршрут к северу от хижин Ндорумы. После многих дней пути мы дошли до речки Джуббо; это первая речка, которая снова течет на восток. Проходящее мимо селения Ндорумы верховье реки Уэре, напротив, опять^гаки принадлежит к речной системе Уэле-Макуа-Мобанги-Конго. С обширной возвышенности стало видно на горизонте, на востоке, несколько отдельных гор, среди них Кедцеде и Нанго. У самой дороги возвышалась небольшая остроконечная гора. Вблизи нее раньше располагались хижины Ндорумы.

Лишь в поздний послеобеденный час достиг я ночлега у вождя Гассанди. Это было очень своевременно, так как все ближе и ближе раздавались раскаты грома, и в то время как спешно укладывали багаж в одной из хижин, полил сильный дождь. Дождь шел не переставая. Когда я, наконец, улегся спать, миллионы термитов, выползших на добычу, либо бежавших от сырости, лишили меня покоя. Посредством зажженной вязки соломы и разложенных в круг угля и золы, мне удалось защитить от них мое лагерное жилище. Однако, после всех этих неприятностей, осталось мало времени для сна. За ночью, почти бессонной, последовало пасмурное, дождливое утро. О дальнейшем путешествии нечего было и думать, тем более, что несколько носильщиков сбежали. Я терпеливо оставался под амбарной крышей, имевшей лишь несколько метров в ширину, пока не появилось солнце. Вождь Гассанди уверял меня, что недостающие носильщики будут заменены ближайшим утром; конечно, я на это не надеялся, но на сей раз, к моей радости, ошибся. Наступило 9 июня — день моего давно желанного прибытия к Ндоруме. Этот последний переход мы совершали по уже сильно разросшейся в этих широтах траве, которая в низких влажных местах становится, как камыш, жесткой, твердой, почти деревянистой, что очень затрудняло передвижение и утомляло. На полпути мы пересекли верховье реки Бикки.

Эту местность следовало бы признать весьма редко населенной, если судить по пройденному в области Ндорумы пути и по малому числу виденных по дороге жилищ туземцев. Однако отсутствие поселений у главных дорог не должно являться критерием для определения плотности населения негритянской области. Туземцы, исходя из своего опыта, селятся предпочтительно в стороне от оживленных дорог, чтобы по возможности уберечься от реквизиции и краж полевых продуктов со стороны мимо проходящих.

Сегодня, в последний день пути, мы встретили больше жилищ и обработанных полей, чем на северном участке пути. По ту сторону реки Бикки мы прошли мимо вождя Лин-диа. Дорога затем проходит по слегка холмистой местности, постепенно переходящей в возвышенность, отделяющую последний небольшой приток Бикки от нескольких ручьев, которые текут на юг к Уэре. После обеда, наконец, мы спустились к реке Уэре, текущей под сенью огромных лиственных деревьев, окруженных великолепной тропической растительностью галерейного леса. В редком саванновом лесу, на противоположном берегу реки Уэре, были расположены хижины Ндорумы; ближе к реке я нашел несколько новопост-роенных хижин, которые должны были служить нам убежищем на первых порах. Мой слуга Фараг’Алла прибыл сюда с несколькими носильщиками пару дней назад и сложил багаж в одной из хижин: вторую хижину я отдал служанкам, а себе на время взял хижину, крытую соломой. Большой шалаш (дар-эт-тор) как раз достраивался, так что и для Бондорфа, прибывшего назавтра с остатком багажа, было место. Ндорума был извещен о нашем приближении и принял нас в сопровождении своих вождей и подчиненных у хижин, построенных для нас.

В связи в наступлением периода дождей я имел в виду укрыть в надежном селении багаж и большую часть прислуги во главе с Бондорфом. Я познакомился по пути к Ндоруме с трудностями путешествия с большим багажом в этих областях, где негры еще не привыкли к регулярной и оплачиваемой службе носильщиков, и твердо решил в будущем не повторять этой ошибки.

Так же, как я теперь основывал новую станцию у Ндорумы, я хотел бы время от времени делать это и в других местах для размещения людей и объемистого багажа. Бондорф мог бы, как теперь у Ндорумы, заниматься собиранием зоологической коллекции, в то время как я сам совершал бы свои обходы с ограниченным количеством необходимого снаряжения. Дожди не могли удержать меня от путешествия, но я должен был стараться держать сухим мое имущество и обеспечить питанием моих людей. Таким образом, предстояли недели напряженного труда по постройке станции у Ндорумы, прежде чем я мог думать о новом походе.

Место для строительства было уже очищено от травы, и для нас были сооружены временные хижины. Легкий уклон поверхности к речке Уэре, с юга на север, делал это место пригодным для станции: небольшие каналы для стока дождевой воды обеспечивали сухость. Местность лежала в редком саван-новом лесу; деревья и кустарник были уже срублены, но недоставало пока еще самого необходимого материала для постройки лучших хижин. Ндорума не выполнил своего обещания приготовить все это: возможно, он по простоте своей думал, что я мог бы удовлетвориться сооруженными для меня хижинами.

Во время приема в многочисленном окружении я дал волю своей досаде по поводу навязанного мне способа путешествия по его области: как из-за нехватки носильщиков неприятно задерживалось мое прибытие; как мой багаж доставляется носильщиками сюда с заметным неудовольствием; что Бондорф с остатками багажа должен был также ожидать, пока люди вели меня по своему усмотрению к Гассанде, где я после побега носильщиков вынужден был снова оставаться под дождем, без укрытия; что в Дем-Бекире он, Ндорума, дал мне обещание, побудившее меня отказаться от сопровождения правительственных солдат и даже отослать их с его границы обратно, доверяясь ему, его вождям (баики) и подданным. Теперь я надеялся, что хотя бы при постройке станции его люди будут работать охотно.

Прежде всего я должен был думать о том, чтобы обнести отведенное место прочным забором. Леопард, этот самый прожорливый в стране ньям-ньям хищник, похищающий людей, водился и здесь. Немногие хижины нашего будущего селения находились в открытой местности вблизи почти непроходимой местами чащи реки Уэре с темными лазейками, откуда хищник мог напасть на нас. Прочная изгородь должна была предохранить нас от ночного нападения зверя.

Поэтому я огородил пространство длиной восемьдесят шагов с востока на запад и шириной шестьдесят шагов с севера на юг. Постройку забора с четырех сторон обеспечили четыре вождя. Стволы деревьев, толщиной в руку или ногу длиной от десяти до двенадцати футов, были плотно установлены в ямы, глубиной в два фута, и подперты с обеих сторон утрамбованной насыпью высотой в полтора метра. До полного окончания этой работы прошло еще много времени в заботе и нетерпении, так как из-за отсутствия людей постройка затягивалась.

Через несколько дней я согласился на просьбу князя и разрешил прорицателю (бинзе) азанде возвестить собравшимся у моих хижин людям свое предсказание. Его прорицания касались моей личности, нашего прибытия и пребывания в стране. Тенденция этих предсказаний состояла в том, чтобы внушить почтенной публике веру в пользу нашего появления в стране Ндорума. Хитрый ясновидец во всяком случае рассчитывал при этом на мою благодарность, каковую я охотно ему принес. Но меня интересовал и лично сам этот фантастически нарядившийся седой предсказатель, обвешанный различными кореньями, очевидно, секретными лечебными средствами, амулетами и другими побрякушками; ньям-ньямская соломенная шляпа покрывала его седые волосы. Чрезмерно большой султан из петушиных перьев на шляпе затенял и закрывал его морщинистое лицо. Большой дар-эт-тор (навес с двускатной крышей) ко времени театрально-торжественного представления ясновидца заполнился многими вождями азанде. Ндорума со своей свитой был также здесь, в то время как народ разместился на открытом воздухе.

Предсказатель исполнил танец в кругу, образованном собравшимися, под аккомпанемент обычного в торжественных случаях тамтама (ручного барабана), сначала в умеренном, медленном темпе, причем он время от времени наклонялся, прислушиваясь, к земле. Постепенно танец становился все болег оживленным и сопровождался все большей жестикуляцией, пока не перешел в неистовые прыжки. Члены его тела и мускулы подергивались при этом, а лицо искажалось каждую минуту новыми гримасами. Во время танца он делал вид, что прислушивается к земле, чтобы произвести впечатление, будто могучие духи говорят с ним оттуда. Внезапно он прервал свой танец, вытер пот со лба, приблизился к нашему кругу и начал свою речь. После каждого танца эта речь касалась какой-либо определенной личности или произвольно выбранной им темы. Исчерпав свое красноречие, он начинал новый танец, после которого следовало новое ораторское выступление. Вначале ясновидец вещал о моей личности, объявив, что все мои намерения — мирные и доброжелательные, что благодаря нашему прибытию отпадает страх перед грабительскими набегами арабов, и люди могут отныне спокойно возделывать свои поля, плодами которых они сами будут пользоваться. Он говорил, что азанде должны спокойно начинать постройку новых хижин, потому что никакой Рафаи, никакой внешний враг не заберет их имущества. Он уверял азанде, что наше появление принесло им счастье и должно внушить доверие. В другой речи ясновидец сказал, что он услыхал от невидимых духов, что в жилище одного вождя находится некто, скрывающий намерения причинить зло определенным лицам. В следующей высокопарной речи колдун предсказал многим лицам предстоящие болезни. Мне все же казалось, будто во время всех прорицаний пророческий глаз ясновидца старается избежать моего, устремленного на него несколько насмешливого взгляда.

Постройка станции между тем постепенно подвигалась вперед. Ндорума распорядился, чтобы некоторые из его вождей с их подчиненными разделили работу между собой. Точно так же, как постройка забора была поручена четырем вождям, отдельным баики (вождям) было поручено сооружение новых жилищ или доставка необходимой для их покрытия травы, либо очистка площадки вокруг жилищ от всех корневищ по окончании постройки. Хотя ежедневно я сам, Бондорф и мои старшие слуги наблюдали постоянно за исполнением работ, все же работа во многих частях была выполнена неудовлетворительно, и многое подлежало исправлению. Например, в некоторых местах изгороди деревянные столбы недостаточно крепко были забиты, так что просачивающаяся дождевая вода их ослабляла, и забор позже покосился. Начало постройки хижин все время затягивалось. Мои верховые животные и коровы при частых теперь дождях, от которых я лишь с трудом мог укрыть багаж в поврежденных хижинах, должны были находиться под открытым небом. Ночная сырость под открытым дар-эт-тором, служившим мне укрытием до постройки моего жилища, принесла мне затяжную, правда легкую, но изнурительную лихорадку.

Ндорума посещал меня ежедневно, а иногда по нескольку раз в день. При этом я часто спокойно упрекал его в постоянной неявке его людей на работу. Я сообщал ему также о благосклонности к нему и его стране Джесси-паши, причем настоятельно просил заботиться о работах по строительству станции. Оправдываясь, Ндорума жаловался на неповиновение своих подданных, неприспособленных к утомительным работам, как, например, устройство забора из кольев; вообще в этих областях нигде нет зериб, т. е. окруженных частоколом селений, разве что у суданцев, поселившихся у ньям-ньям. Ньям-ньям не знают никаких ограждений своих жилищ, Бон-дорф первый принялся за постройку своего жилища, распорядившись возвести, по его собственному плану, хижину с наклонной соломенной крышей и глиняными стенами для себя и примыкающий к этой хижине тукль (конусообразный шалаш) для двух выделенных ему слуг; он сам со своими слугами руководил постройкой. Из-за длительного отсутствия негров на работе у меня оказалось свободное время для того, чтобы снова взяться за свои записи. Последний маршрут и относящиеся сюда заметки я переписал начисто и продолжал вести подробный путевой дневник дальше на основании заметок и записей.

Перед моим прибытием в Мешру-эр-Рек экспедиция для доставки слоновой кости во главе с Османом Бедауи отправилась из области Бахр-эль-Газаль на юг и пошла от селения Вау через земли белланда к Нгеттуа. Последний был дядей Ндорумы, самостоятельным, но безвластным вождем на востоке области Ндорумы, у границ владений Мбио. От Нгеттуа Осман Бедауи повернул к югу к вождю Бинзе, сыну старого вождя Малингде. Земля последнего граничит на юге с территорией Ндорумы.

Конечной целью экспедиции являлась область Бакангаи, вождя племени азанде, к югу от реки Уэле. Руководитель экспедиции оставил у Нгеттуа и Бинзы под охраной приобретенную слоновую кость до своего возвращения. Оставшийся у Нгеттуа араб Белал отправил теперь ко мне послов для приветствия; я вручил послам письма для Османа Бедауи в Дем-Бекире.

Следует привести важный эпизод с коровой, которая следовала с нами из мудирии Бахр-эль-Газаль до Ндорумы. К сожалению, я велел по дороге заколоть теленка, которого корова к себе не подпускала. А так как последняя потеряла позже молоко и не могла мне больше приносить пользу, я распорядился у Ндорумы зарезать также и корову. Это было ошибкой, в которой я очень раскаивался, так как оказалось, что корова должна была скоро отелиться. Таким образом, мы в течение нескольких дней, в последний раз на многие годы вперед, ели свежую говядину. Большая часть мяса была разрезана на куски и завялена для последующих месяцев. Засушенное таким путем мясо долго сохраняется.

Следует также подробнее рассказать о леопардах. Хотя случаи, когда леопарды утаскивают людей из хижин, происходят часто, инертное население совсем не принимает мер для защиты от прожорливого хищника. Крепкие заборы вокруг хижин населению незнакомы; только негритянские народы, разводящие скот, предохраняют его посредством крепких ограждений. Ньям-ньям удовлетворяются тем, что в отдельных случаях баррикадируют бревном дверь изнутри. Все же они стараются поймать хищника. Так как леопард обыкновенно в течение нескольких дней подряд возвращается к тому месту, где он нашел свою первую жертву, то, чтобы схватить зверя, в соответствующем месте сооружают невысокий помост, на котором укрепляется толстый ствол дерева под углом к площадке. Приманка укладывается в месте касания бревна с помостом. Если леопард идет на приманку, состоящую из остатка какой-либо туши, ноги или руки павшей накануне жертвы, то падающее бревно убивает прожорливого хищника. То обстоятельство, что у азанде редко встречается поврежденная и продырявленная копьем шкура леопарда, служит доказательством того, что звери обезвреживались указанным способом, а затем убивались; если в каком-либо месте спинного хребта полностью выпадают волосы из целой шкуры, это служит несомненно знаком того, что леопард был убит упавшим бревном.

Для меня важнее всего было установить и выяснить наши отношения с Ндорумой. После моего прибытия я на торжественном собрании преподнес ему первые подарки. Револьвер в кобуре с патронами, казалось, доставил ему особенную радость, и с этого времени слуга всегда и повсюду носил его за ним. Еще многое другое я подарил ему тут же, но и позже он неоднократно получал от меня вещи из моего запаса европейских товаров. Но, несмотря на это, дни снова проходили в бесполезном ожидании, и для дальнейшей постройки станции ничего не было сделано; наконец, при очередной передаче небольших подарков, я дал ему почувствовать мое негодование по поводу позорного поведения его людей. Я сказал ему, что теперь раскаиваюсь, что отпустил правительственных солдат; что, как я теперь понимаю, его люди добровольно не закончат работы у меня, что только чувство страха, во всяком случае, могло бы заставить их это сделать. Если ничего в этом деле не изменится, я со своей стороны буду действовать, а он и его подданные будут позже горько раскаиваться в своем поведении. Я сказал ему, что он день за днем дает мне пустые обещания, что слова его сплошная ложь и т. д. В результате на следующий день явилось значительное число людей и взялось за работу. Я при этом ходил от одной группы к другой, наблюдал за ходом работы, хвалил здесь, порицал там, раздавал понемногу табак или окурки сигар и старался поддерживать людей в хорошем настроении.

Люди теперь сами добровольно становились на тяжелую работу по очистке поверхности земли. Из-за недостатка рабочего инструмента торчащие корни глубоко обкапывались заостренными палками и затем вытаскивались; множество маленьких муравейников, торчащих в виде грибов, сбивалось, вся площадка должна была в заключение быть хорошо выравнена. Небольшие термитные муравейники, рассеянные по всей почти Африке, имеют настолько крепкое строение, что от сильного удара целиком отделяются от основания. За отсутствием в пути подходящих камней для очага, эти термитные постройки можно использовать; три сложенных треугольником муравейника образуют вполне пригодный очаг. Почти ежедневно кипела на нем вода для моего чая или варился суп из цесарки на ужин.

В результате моих настойчивых требований часть людей вышла на работу и в последующие два дня. Когда же позже негры перестали являться на работу, Ндорума однажды утром велел бить в огромный боевой барабан. Звук его далеко слышен и, смотря по числу и роду ударов, означает, что по приказу князя живущие вокруг вассальные вожди со своими подчиненными должны вооруженными поспешить сюда на собрание или торжество, на охоту или на войну. В прошедшие времена, когда эти области были гуще населены, такими сигналами, тотчас же повторяемыми до самых крайних границ области вождями на их барабанах, мобилизовались всегда готовые к войне люди в короткий срок. Так и в данном случае сигнал у хижин Ндорумы был сейчас же повторен на боевых литаврах некоторых вождей. В течение короткого времени прибыли вооруженные копьями и щитами люди. Когда они узнали, что то была шутка князя, веселость их была очень велика; они мирно сложили свои копья и щиты у хижин, и все воинство соблаговолило стать на работу. Забор вокруг стоянки был скоро закончен, и я велел в завершение сделать его еще более неприступным, набросав на метр высоты кучи колючек из леса, чтобы затруднить хищнику вход в зерибу. Лишь теперь, когда изгородь была готова, я мог отдаться исполнению давнишнего моего желания развести огород внутри станции. С этой целью я отделил с помощью моих слуг северную треть внутреннего пространства легким низким забором. Дорожка, с обеих сторон огороженная подобным же образом, делила огород на две равные части и вела к входу, а оттуда вниз к речке У эре. Второй вход в ограде станции был обращен на юг к жилищам Ндорумы.

За последнее время дождь размочил землю, и этим облегчилась вспашка ее европейским способом. Ньям-ньям перед посевом обрабатывают землю небольшими мотыгами, которые разрыхляют ее только поверхностно. Я для огородных работ привез с собой из Европы лопаты и грабли и обучал теперь своих слуг, как пользоваться ими. От Фараг’Аллы я имел здесь хорошую помощь, так как он уже подобную работу видел в Европе. Вскопанный участок земли был, по отечественному образцу, разделен узкими дорожками на длинные грядки, которые я засевал по вечерам различными семенами. В течение нескольких недель в обоих огородах было сделано шестьдесят таких грядок.

На западной стороне станции позади домика Бондорфа находилось несколько небольших помещений для верховых животных; в крайнем углу, у огорода, находился особый павильон для уборной, а перед ним, ближе к середине станции, я велел построить большой просторный шалаш, служивший складом и местом ночлега моего слуги Фараг’Аллы. В целях пожарной безопасности я не поместил весь багаж в одном месте, а разделил между различными постройками. У (правой) восточной стены возвышались шалаши, построенные для служанок, хлев для коз и курятник. Шалаш с двускатной крышей, построенный к нашему прибытию и расположенный посредине двора, служил, после окончания строительства моего жилища, для хранения ящиков и собранных сухих дров. Там же спали и остальные слуги. Мое личное жилище было построено последним, так как другие работы были более нужными; оно находилось справа от южного входа в стоянку. До его окончания я ночевал в дар-эт-торе, где провел много бессонных часов у огня, когда ночью лил дождь, и вода, капавшая во многих местах через плохую крышу, заставляла меня выискивать другое еще сухое местечко и защищать багаж и постель от сырости. Среди многих огорчений и досады тех дней первые ростки моего посева доставили мне тем большее удовлетворение, и с радостью я приветствовал крошечные растеньица, ежедневно появлявшиеся на грядках.

Известие о том, что леопард снова похитил человека во время работы в поле, усилило нашу бдительность. Входные ворота станции теперь всегда, по крайней мере с заходом солнца, тщательно запирались и по моему распоряжению также укреплялись ради предосторожности кустами колючек, благодаря чему мы чувствовали себя в относительной безопасности.

В начале июля я почувствовал удовлетворение, видя, что главные работы на станции были закончены; правда, еще нужно было выполнить второстепенные, но необходимые мероприятия.

Когда мы 9 июня впервые увидели место нашего будущего жилища, я не думал, что потребуются недели на его сооружение: ведь оно строилось в основном по образцу негритянских жилищ, постройка которых требует всего лишь одного рабочего дня, так как при этом помогают дюжины рук. Постройка жилищ с односкатной и двускатной крышей также не чужда племени ньям-ньям: навес для нас был построен по этому типу. Негры, конечно, используют большие здания только для собраний во время дождя. Лишь у племени амади на юго-западе и у народов к югу от Уэле стали обычными четырехугольные жилища с двускатными крышами вместо круглых жилищ с конической крышей. Эту последнюю форму я предпочитал двускатным крышам, потому что она дает больше воздуха и обеспечивает хороший выход дыма от постоянно поддерживаемого огня. Для удобства европейца и из-за большого количества его снаряжения жилища должны быть больших размеров, чем жилища туземцев, и более прочной конструкции, чтобы противостоять ветру и грозе.

Вообще негры этих областей строят небольшие, легко возводимые хижины, ньям-ньям, правда, иногда строят довольно красивые и чистые хижины; очень часто можно видеть жилища круглой формы с тонкими глинобитными стенами и поверх них легкую крышу, покоящуюся на балках.

Я был сердечно рад видеть мой дом готовым для жилья, но продолжал работать со всей моей молодежью, чтобы устроить в доме стеллажи для укладки части багажа. Их установили вдоль внутренних стен здания на высоте около одного метра. Подобные стеллажи устраивались всегда при длительном пребывании на одном месте для защиты предметов снаряжения от прожорливых белых муравьев. Самой строгой обязанностью слуги, который ежедневно убирал помещение, являлось устранение проходов, которые термиты проделывали за ночь в стойках. Против термитов защитой служит только педантичный порядок: я, например, никогда не забывал перед сном повесить снятые сапоги или поставить их на табуретку. Эти маленькие прожорливые насекомые должны обладать особенным инстинктом и исключительным обонянием, чтобы выйти из земли как раз в том месте под предметами, где они находятся на земле, и в темноте незримо начать свое разрушительное дело.

Термиты (белые муравьи) боятся дневного света и поэтому, как только они выходят из-под земли и поднимаются на дерево или столб, тотчас начинают строить, одновременно с продвижением вперед, сводчатые проходы над собой. Они скоро покрывают ствол твердой земляной корой, под которой затем происходит их разрушительная работа. Какое чутье может привести этих маленьких насекомых из их подземного убежища как раз под подошвы пары сапог, поставленных под кровать?! Может быть, кроме рабочих и солдат, у них еще имеются разведчики? В то время как во всем помещении не видно было никаких термитов, мы находим сапог со свежими земляными проходами термитов и с уже частично разрушенной за ночь подошвой. О жизни животных разнообразных форм и бесчисленных особей под землей, об их беспокойной старательной работе (она в течение тысячелетий, наверное, влияет на непрерывное, едва заметное изменение самого верхнего слоя земной коры) мы можем составить себе лишь приблизительное представление.

В течение всего времени строительства я не упускал случая после работы показывать людям изделия европейской промышленности или раздавать им кое-какие мелочи. Но большинство вещей могло быть распаковано лишь по окончании стройки. Картины, музыкальные инструменты, музыкальные ящики и т. п. все время не теряли своей притягательной силы. Таким путем, а также и другим, я старался поддерживать в людях бодрое настроение.

После дневной жары я жаждал дождя, в котором так нуждались мои огороды. Процветание новых всходов всецело зависело от дождя, потому что отдаленность реки Уэре и высокое положение нашей стоянки не допускали искусственного орошения. Тем временем я продолжал хозяйничать в моей хижине. Когда стеллажи были готовы, я велел поставить на них багаж, особенно берлинские корзинки, так что, не поднимая ящиков, мог легко их открывать. Оконца и два дверных отверстия давали достаточно света, чтобы в глубине помещения можно было отчетливо все видеть. Мой рабочий стол стоял вблизи дверей, но по вечерам отодвигался в глубь хижины. В хижине были сделаны различные практические приспособления, которые давали минимум удобств. Длинные сосновые доски, проделавшие долгий путь из средиземноморского порта в Судан и через Хартум в область Бахр-эль-Газаль, я использовал теперь для устройства висячих стеллажей под стропилами крыши. Сотни нужных вещей нашли на них себе место. Суданский ангареб с противомоскитной сеткой и ковром, небольшая железная походная кровать, покрытая козьей шелковистой шкурой, отороченной красной сафьяновой кожей, пестрый плетеный гамак на подставках, сетки и небольшие циновки для различных предметов, стол и два одинаковых складных кресла из Парижа, импровизированные столики и скамеечки, умывальные принадлежности, большая ванна, занавеси и другие скромные декоративные предметы наполняли мой новый дом. Несколько ружей и другие охотничьи принадлежности украшали центральный столб, на глиняных стенах висели картины, на рабочем столе, покрытом черной клеенкой, лежали книги, письменные и чертежные принадлежности. В качестве обеденного стола служила круглая деревянная доска, которую мы уложили на срезанный в лесу треножник.

Путешественник может практически использовать многие местные вещи; я часто буду иметь случай показать, как, благодаря этому, лишение европейских предметов имеет меньшее значение. Мое устройство было, наконец, закончено, и я часто сидел у рабочего стола до поздней ночи за докладом Джес-си-паше о делах управления в его районах, приводя в докладе практические предложения, например, относительно слоновой кости, которая транспортировалась из здешних мест в Джур-Гаттас через Дем-Бекир, совершая круг, вместо того чтобы прямо идти к Bay. Моим предложением направить кость прямо я навлек на себя гнев Эль-Масса, правителя Дем-Бекира, извлекавшего из отправок слоновой кости известные выгоды, но правительство решило направлять слоновую кость из здешних мест прямо в Вау, экономя на носильщиках.

Созданный мною поселок, моя станция в стране Ндорумы, пусть она на большом материке будет быстро преходящим явлением, подобно однодневному мотыльку, и после нашего отъезда снова зарастет травой, моя станция не должна стоять в мире черных без названия, и потому я дал моему маленькому творению имя, назвав ее «Lacrima» (слеза) по названию моего любимого романса Стигелли, который часто звучал в моей памяти в часы вечернего отдыха. Создание станции стоило многих забот и труда, и если не слез, то капель пота. Итак, при первом подъеме флага над моей станцией в стране азанде я назвал ее «Лакрима».

Тем временем известие о том, что я пришел к Ндоруме без конвоя солдат, проникло быстро в самые отдаленные области страны ньям-ньям. Благоприятные толки о моем миролюбивом образе действий и о том, что я не посягал на собственность негров и на их свободу, оказывали ожидаемое действие. Неоднократно приходили послы от различных князей с приглашением посетить их области. Они надеялись при этом на мою защиту от продолжающихся грабежей со стороны проходящих нубийцев. Бинза, сын старого князя Малингде, с юга, князь Нгериа и к востоку от него старый князь Уандо прислали ко мне своих послов. В стране Уандо племянник и преемник Абу-эс-Самада Абдуллахи позволял себе самоуправство и бесчинства, и поэтому Уандо неоднократно взывал через послов к моей защите; из западных областей я получал подобные же просьбы.

Дороги были мне открыты по всем направлениям, только могущественный князь Мбио, на востоке, держал свою область закрытой для меня. Все снова и снова приходили сообщения и слухи, что Мбио враждебно настроен против нас и, как смертельный враг Ндорумы, собирается в ближайшее время напасть на его страну и мою стоянку. Я научился мало доверять туземцам, так как страх часто являлся причиной лживых и преувеличенных сообщений. Поэтому я и теперь мало верил этим слухам. Вражда между Ндорумой и Мбио имела свои причины. Во время нападения правительственного чиновника Рафаи на страну Ндорумы последний бежал искать убежища к Мбио, но тот не помог ему, и Ндорума принужден был покориться египетскому правительству. Многие из бежавших сначала с Ндорумой людей остались у Мбио, к ним позже перешли и жены с детьми. И в настоящее время все недовольные, искавшие у Мбио эльдорадо свободы, находили там пристанище. Так что со временем его земля стала убежищем для рассеянных племен и родов не только ньям-ньям, но и других теснимых нубийцами народностей. Но последние часы свободы и независимости были уже сочтены и для Мбио. После моего отъезда от Ндорумы в январе 1881 года в этих областях свирепствовала кровопролитная война. Последний независимый князь азанде к северу от Уэле был побежден войсками правительства; два года спустя я прошел по его опустошенной стране. Мбио, ложно осведомленный, перенес свое недоверие и на меня. Когда спустя несколько лет я все же прошел через его страну, его сыновья (Мбио тогда, после тяжелой борьбы с правительственными войсками, находился в плену в Бахр-эль-Газале) сознались мне в их тогдашней слепой ненависти, возникшей из ложных и преувеличенных сообщений, и сожалели, хоть и слишком поздно, об этом. Если бы они были тогда дальновиднее, я мог бы, без сомнения, смягчить и даже предотвратить происшедшие позже события. Из пограничных вождей в область Ндорумы пришел только Нгеттуа, его дядя. В его свите находилась старая красно-коричневая ньям-ньямская собака и ее неразлучный спутник, рыжая обезьяна. Было очень забавно наблюдать, как она при отъезде всегда садилась на спину старой собаки и, таким образом, инстинктивно нашла себе животное для верховой езды.

На северо-запад от Ндорумы, на север от реки Мбому лежала область князя азанде, Земио, которого я встретил на пути сюда из Дем-Солимана. Он был долгие годы вассалом арабских торговцев, а теперь верным приверженцем нового правительства. Прошедший тяжелую школу в подневольном труде у Зибера и его сына Солимана, он, как и его южный сосед, вождь племени азанде Саса, получил от Джесси широкие полномочия. Каждый из них владел ста ружьями, и им было разрешено, даже рекомендовано, объезжать южные области для доставки слоновой кости. Путем таких экспедиций они думали подчинить независимых вождей.

Слухи о предстоящих враждебных выступлениях против нас дошли также и до Джесси. Он обеспокоился за меня и предложил мне воинскую охрану, от которой я отказался. Спокойное рассуждение убедило меня, что я не должен был серьезно бояться враждебных шагов Мбио, ибо он хорошо взвесил последствия своего рискованного нападения. Я давно уже вступил с ним во взаимоотношения.

Мой спутник Бондорф по окончании работ занимался потрошением птиц для изготовления чучел. Каждый предмет в этой области был для него нов. Тенистый кустарник реки Уэре был богат птичьим миром, экземпляры которого можно было легко добыть. Для этой цели мы научили наших слуг пользоваться ружьями. Много израсходовано было пороху и дроби, прежде чем они научились стрелять из них. Наша коллекция обогатилась птицей со шлемом (Corythaix leucotis), рогатой вороной (Tmetoceros abessinicus): первая имеет самое многоцветное оперение из всех птиц этой области.

Была убита черно-белая обезьяна (Colobus guereza), живущая в прибрежных лесах реки Уэре, и я охотно включил ее красивую шкуру в коллекцию. Мне самому по состоянию моего здоровья стоило временами больших напряженных усилий продолжать работу. Изнурительная лихорадка вызывала тяжесть во всем теле. Бондорфа также мучили редкие, но сильные приступы лихорадки, делавшие его неработоспособным на весь день. Я установил, что после сильных приступов организм снова чувствует себя некоторое время хорошо, тогда как изнурительная, затяжная лихорадка превращает больного в апатичного и неработоспособного человека.

Распаковка, проветривание, чистка, приведение в порядок и укладка моих вещей, причем мои слуги помогали мне, заняли много дней. Птичьи шкурки надлежало предохранить от сырости из-за дождей. Высушивание большинства экземпляров часто не удавалось, и многие из них погибли.

Во избежание этого Бондорф установил в своем жилище над слабым огнем остроумный сушильный аппарат, предохранявший шкурки от сырости.

В мбанге Ндорумы (так называется место собраний у вождя) ежедневно появлялось несколько подданных, чтобы разобрать жгучие вопросы государственного права ньям-ньям, заняться высокой политикой, подать вождю важные жалобы о сбежавшей женщине, уличенной кем-либо в краже нескольких кувшинов, и подобного рода другие важные личные и государственные дела. Собиравшиеся в мбанге большей частью сопровождали Ндоруму, когда он посещал меня, но женщины никогда не приходили. Жены ньям-ньям, особенно высокопоставленных лиц, не занимают такого общественного положения, как, например, у мангбатту. Женщины приходили позже без мужчин на станцию в одиночку или группами, но всегда были очень сдержаны, скромны и робки. Я уже раньше передал Ндоруме для его жен всякого рода небольшие предметы украшения и пестрые бусы, которые так нравятся негритянским женщинам. Теперь я выкладывал детские игрушки, но не для многочисленных юных потомков Ндорумы, а для того, чтобы доставить радость их родителям. У женщин племени мангбатту, больше чем у других черных женщин, я отметил способность мыслить и рассуждать, остроумно выражаться, продолжительно и плавно беседовать. Женщина ньям-ньям живет в угнетенном, рабском положении и из-за постоянного чувства страха с трудом может подняться из своей духовной ограниченности, тупости и равнодушия.

Я старался соединить полезное с приятным, показывая Ндоруме и его обществу различные предметы и ведя с ним по этому поводу поучительные беседы. В таких случаях главную роль играли различного рода музыкальные инструменты. В моем распоряжении находилась большая шарманка, музыкальные ящики, гармоники и различные духовые инструменты для детей. На этот раз я блеснул окариной ^{52}, имевшей форму рыбы. Я умел извлекать из этого инструмента звуки, принесшие мне шумные аплодисменты и возгласы «акоох», которыми азанде выражают свое удивление. Детские флейты и трубки в металлической оправе с клапанами также вызывали удивление. Простая форма флейты — трубка — хорошо знакома тамошним неграм. При всеобщем изумлении заиграл я на большой гармони. Я не был единственным виртуозом; в первый год мне помогал терзать уши моих посетителей мой слуга Фараг’Алла, который научился достаточно хорошо играть на инструменте и имел свою собственную гармонику.

Надо не забыть также разного рода музыкальные ящики, которые, как говорили туземцы, без участия человеческой руки издают «такие непостижимо милые звуки из живота». Мои музыкальные энтузиасты просто немели от этих звуков, так что часто наступала прямо-таки священная тишина. Изумление приняло новые формы, когда я дал возможность посетителям посмотреть через стеклянную пластинку внутрь «живота». Ящик стоял на рабочем столе между книгами, и незаметно я пускал его в ход, в то время как посетители осматривались в новом для них мире. Едва только раздавались заглушенные звуки музыкального ящика, причем я сам оглядывался кругом, прислушиваясь, с удивленным взглядом, как на посетителей нападал страх, и они, один за другим, выскальзывали из помещения. И лишь последних я звал назад, показывая на ящик, и под шутки и смех изгонял страшного демона. Известно, что большинство всех африканцев твердо верит в колдовство и колдовскую силу некоторых людей. Но колдун, не причиняющий никому зла, был для здешних людей, наверное, новостью, и скоро они должны были убедиться в отсутствии сверхъестественного в представленном сюрпризе.

Так наставлял я людей на путь истины, и многие черные были поколеблены в своей вере в колдовство, в своем суеверии. Слава о всех этих вещах далеко опережала меня в моих путешествиях. Автоматические музыкальные ящики были для меня удобнее, чем шарманка и гармоника. Я мог таким образом оставаться пассивным зрителем в те часы, когда музыка шарманки или гармоники мало соответствовала моему настроению, и мог отдаваться своим мыслям. Ндорума, для которого я снова отыскал кое-какие подарки, получил на этот раз несколько небольших музыкальных инструментов. Я вез с собой в большом количестве губные гармоники, маленькие круглые музыкальные ящики, флейты и т. п. Более ценные подарки, нужные мне для Ндорумы, я получил лишь после окончания постройки моей станции.

При легких приступах лихорадки я воздерживался от употребления хинина, чтобы не приучить организм к этому средству и сохранить его действие для более нужных случаев. Предостерегаю путешествующего от частого употребления этого средства, так как желаемое действие его при этом прекращается и, наоборот, появляется другое зло, как шум в ушах и плохая слышимость. Явную апатию у путешествующих по Африке я во многих случаях приписываю чрезмерному употреблению хинина, отравлению хинином. Но правильное и своевременное применение хинина мне всегда очень помогало во время моего долгого пребывания в Африке.

Старый вождь азанде Уандо снова направил ко мне послов, среди них одного из своих братьев. В его стране нубийцы совершали много несправедливостей и злоупотреблений. Я вел себя в подобных случаях дипломатично, чтобы не повредить своему собственному положению, так как должен был считаться с обеими сторонами в своих дальнейших путешествиях. А там, где был вынужден, выступал только мировым посредником.

На моей станции надо было выполнить разные мелкие работы. Я, между прочим, установил ежедневные метеорологические наблюдения. В прохладной тенистой галерее, идущей вокруг моей хижины, вблизи одной из дверей был установлен на столбах шкафчик с отверстиями, спереди закрытый решеткой. В нем на крючке висели либо свободно стояли на дне закрываемого ящика инструменты, подвергаясь воздействию воздуха. Я три раза в день производил регулярные наблюдения и записи, позже продолжавшиеся Бондорфом и охватывающие шесть месяцев нашего пребывания у Ндорумы, т. е. до конца 1881 года.

Другим главным занятием было пополнение при всякой возможности моих знаний о стране и народе как через прибывающих послов извне, так и через людей Ндорумы. Я таким образом стремился подробнее узнать историю этих стран.

Часто к вечеру я покидал станцию с ружьем, чтобы в непосредственной близости подстрелить хотя бы несколько голубей для супа. Для более далеких вылазок у меня все еще не было времени из-за постоянной работы на станции; кроме того, теперь, когда трава после дождей стала высокой, рысканье в поисках дичи было крайне затруднительно, а отыскание ее следов едва возможным. Даже мои слуги, которых я чаще теперь посылал на охоту, возвращались без результата домой, хотя они с большим удовольствием занимались охотой, чем работами на станции, с малых лет находя удовлетворение своего честолюбия в том, чтобы приносить домой трофеи охоты. В это время года дичь возвращается в густую траву низменностей, и, таким образом, сети, с помощью которых охотятся туземцы, бездействуют до более благоприятного времени.

От Ндорумы я за время моего многомесячного пребывания получил в виде исключения только один раз дичь — еще одно доказательство того, что я нашел позже повсюду, а именно, что в этой части Африки можно говорить только о земледельческих и скотоводческих народах, но не охотничьих. Ньям-ньям, в сравнении с другими племенами, более усердно занимаются охотой, но основным источником питания является зерно. Они терпели бы голод, если бы зерно в определенные времена года не служило основой их питания. Вместо дурры, негритянского проса, или кафрской ржи, которые преимущественно культивируются в северных областях, у Ндорумы и в средних ньям-ньямских странах главным образом взращивают телебун — небольшое зерно, похожее на конопляное семя. Из него приготовляется густая, черноватая каша, которая большую часть года является главным питанием как простого человека, так и вождя. Правда, половина урожая перерабатывается в излюбленное неграми питательное пиво, достаточное потребление которого действует насыщающе и иногда делает излишним другую пищу. При неурожаях, да еще во время благоприятной охоты, главным питанием, конечно, служит мясо, большей частью сохраняемое в вяленом виде, которое ньям-ньям предпочитают всякой другой пище. Кроме мелкозернистого телебуна, повсюду сеется в небольших количествах маис. И я временами у Ндорумы обеспечивал себя маисом. У ньям-ньям сбор урожая (к которому относится также большое количество стручковых растений, клубней и овощей) дает более надежный результат, чем охота, и лишь временно, после удачной охоты, мясо вытесняет всякое другое кушанье.

С тех пор как станция приняла надлежащий вид и мой дом был готов, я посвятил себя почти исключительно запущенным письменным работам. Ежедневные, кратко записанные заметки были обработаны и занесены в журнал-днев-ник, путевой маршрут из Мешры до Ндорумы установлен картографически, произведены всякого рода расчеты, а также для предварительной ориентировки нанесены на большие листы в виде карт результаты моих исследований по географии соседних областей. Таким образом, я теперь просматривал добытый материал, над чем много часов просиживал ежедневно за рабочим столом, и новый мой дом начинал становиться для меня приятным. В то время я не чувствовал недостатка в книгах для чтения, так как взял с собой ящик с книгами как легкого, так и серьезного содержания. Но впоследствии, увы, наступили совсем другие времена, когда я снова и снова перечитывал старые и пожелтевшие листы газет и терпел всякого рода другие лишения.

На той половине огорода, которую взялся обработать Бондорф со своей молодежью, я посеял маис и посадил морковь, свеклу, сельдерей, петрушку и т. п. Однако я не питал радужных надежд, что все труды, заботы и посев столь многих культурных растений увенчаются успехом, так как урожай нашего огорода был слишком предопределен условиями данной местности. Я мог бы развести новый огород в удобном месте вблизи речки, но, вследствие необходимости вырубки, очистки и огораживания нового места, не мог предъявить слишком больших требований к рабочей силе Ндорумы, да едва ли бы я получил желанные результаты, как показали дальнейшие опыты. Моей главной задачей при огородных работах было обучить молодежь и приучить ее к регулярному труду, дать Ндоруме и его людям представление об этом роде нашей деятельности и, наконец, нам самим, Бондорфу и мне, при физической работе легче было переносить монотонную жизнь зерибы и поддерживать хорошее состояние здоровья. Если бы мы при этом добились небольшой материальной выгоды, то наш труд и напряжение были бы вдвойне вознаграждены, и к тому же было интересно собрать новые сведения об акклиматизации северных культурных растений в тропической Африке. В ближайшие годы я усердно занимался подобными опытами в тех местах, где находился продолжительное время, и уже только одно созерцание всходов доставляло мне наслаждение, почти единственную радость здесь, внутри континента. 15 июля в селении Ндорумы мы созерцали появление первых всходов. Во многих местах грядок молодые бобовые растения увидели свет. Так наше усердие и мать-природа подарили нам первых питомцев, за дальнейшим развитием которых я день за днем радостно следил.

Снова явились послы, на сей раз от Земио. Он находился у вождя Палембата и просил меня прибыть к нему. Я обнадежил его обещанием прийти позже и просил прислать проводников через четырнадцать дней, так как только в таком случае я мог бы решиться отправиться к нему. Бинза, наш ближайший сосед на юге, прислал своих людей, чтобы приветствовать меня. Подобные посольства вызывались больше всего любопытством вождей, узнавших кое-что обо мне через своих слуг и желавших удостовериться в отсутствии опасности с моей стороны.

Температура воздуха была в это время года (июль, август) очень приятная. Сильные жары здесь были редки по сравнению с северными областями, арабским Суданом, берегом Красного моря и Хартумом. Температура в тени днем изредка превышала 25–26 °C, а минимальные температуры в течение ближайших ночей показывали 15–16 °C, причем особенно утренние часы и вечера были великолепны. Грозовые ливни выпадали большей частью в послеобеденные часы после сильнейшей дневной жары, иногда по вечерам и ночью, но редко в первую половину дня. Благоприятные температурные условия частью обусловлены тем, что средняя область ньям-ньям является относительно самой высокорасположенной областью (740 м), дающей начало многим важным рекам, текущим в различных направлениях.

Я был доволен своим просторным жилищем во всех отношениях. Оно хорошо проветривалось и давало приятную прохладу во время дневной жары, делая лишней открытую рекубу. Напротив, в домике Бондорфа не хватало чистого воздуха и света для более точных работ, и он должен был для ежедневной работы по препарированию птиц построить рекубу радом с домиком. Жилища вождя Ндорумы, моего покровителя, находились всего в пяти минутах ходьбы от моей станции. Они ничем не отличались от хижин других туземцев. Ндорума также по старому хорошему обычаю одевался весьма просто. Его любимой одеждой было «рок-ко», уже довольно изношенный кусок материи, изготовляемой из древесной коры, поддерживаемый скрученной лыковой веревкой. При его посещении один юноша нес за ним старое ружье, другой — большой нож — трум-баш мангбатту, а после того, как я ему подарил револьвер, он велел и его носить за собой. Нынешние хижины были мало достойны вождя, но это имело свое основание. Азанде часто, по истечении немногих лет, оставляют свое место жительства и переселяются в другое. Ндорума поселился здесь не так давно, и пока у него были бедные хижины. Во время походов Рафаи, целью которых было подчинить себе Ндоруму, уничтожены были сельскохозяйственные продукты, что еще и сейчас чувствует население, и разрушены или покинуты прежние хижины, и страх перед новым нападением нубийцев подавлял желание строить постоянное жилье. Этот страх побудил Ндоруму пойти мне навстречу в Дем-Бе-кир и затем поспешно возвратиться, чтобы успокоить своих подданных, которые вскоре поняли, что мое пребывание в стране давало им некоторую защиту против нубийцев. Часто мне говорили, что они благодаря мне ожидают более спокойного и лучшего будущего и что теперь возьмутся за обработку полей и постройку хижин.

Когда я в конце года вернулся на мою станцию Лакрима после первого путешествия, я нашел новые хижины Ндорумы, даже обнесенные изгородью, чего раньше ньям-ньям никогда не делали. Крепкие, защитные ограды встречаются преимущественно у народов, занимающихся скотоводством. Назначение заборов — препятствовать выходу скота и защитить его от хищных зверей. Азанде не разводят крупного рогатого скота и коз. Против леопардов местное население защищает себя, устраивая ненадежный запор к хижинам, которые, правда, еще баррикадируются в ночное время бревном, поставленным поперек двери. Но когда я спустя три года, возвращаясь на восток, проходил через область Ндорумы, то в своей стоянке «Слеза» едва нашел следы всего там существовавшего. И Ндорума снова покинул свои хижины и построился несколько дальше, к востоку, на прибрежной низменности; от его прежних хижин также ничего не осталось Меня занимал план, заключающийся в том, чтобы уже теперь объездить другие области, тем более что благодаря дружеским посольствам и приглашениям властителей, живущих вокруг нас, дороги для меня были открыты во всех направлениях. Теперешний период дождей не должен был препятствовать путешествию. Я считал, что легче будет путешествовать с небольшим багажом, и надеялся получить еще в этом году удовлетворение от новой работы и от обогащения моих знаний о стране и народе — удовлетворение, которое мне не могла и не должна была дать спокойная жизнь на станции, как бы ни была приятна эта жизнь после окончания постройки.

Я знал, что Ндорума из боязни и ревности неохотно разрешит мне так скоро пуститься в путь, и действительно, он чинил мне всякого рода препятствия, которые я должен был преодолевать, досадуя и огорчаясь. Я хотел поехать к Земио, как только он снова пришлет ко мне послов, так как он собирался доставить слоновую кость из южных областей, и надеялся совершить это путешествие совместно с ним. Мне-то, в сущности, все дороги были одинаково интересны, так как эти области еще не были исследованы, и каждое путешествие должно было принести пополнение наших знаний о них.

Для продумывания таких планов у меня было вдоволь свободного времени, потому что после многонедельной шумной работы в стоянке там наступила приятная тишина. То были для меня дни драгоценного покоя, которым я наслаждался в полной мере с чувством удовлетворения от действительного труда и с радостью по поводу первой удавшейся работы. Теперь у каждого имелось свое сухое домашнее местечко, а огород уже красовался в своей первой зелени. Особенно в полуденные часы, когда каждый прятался под спасительной крышей, слуги спали, куры и козы отыскивали тень, наша станция казалась как бы вымершей. Я бы охотно наслаждался этим счастьем более продолжительное время, но чувство долга постоянно напоминало мне, что я прибыл в эти страны не ради личного удовольствия и что впереди еще предстояло много работы.

Большая часть работ в Африке взвалена на женщину, если только она не достигла положения фаворитки какого-нибудь вождя или правителя; в этом случае она часто совсем свободна от какой-либо работы. Девушки-рабыни, особенно у арабов, у которых потребностей по домашнему хозяйству больше, чем у негров, должны значительно больше работать, чем рабы мужчины. Самая тяжелая, требующая больше всего времени, самая утомительная работа (я не говорю здесь о полевых работах, которые в негритянских странах равным образом выполняются и женщинами) — это помол зерна в муку примитивным способом. Мука — главный продукт питания и приготовляется либо в форме густой каши (лугма или ассида у арабов), либо медиды (редкая, жидкая каша), либо тонкой лепешки (кисра, в сухом виде абре), либо, наконец, как в северных арабских странах, в форме небольших круглых, компактных хлебцев. Подобно тому как мы видим на египетских барельефах изображение примитивного способа помола муки, где женщина, стоя на коленях перед плоским камнем, растирает вручную зерно в муку другим небольшим камнем, либо две женщины попеременно толкут зерно в деревянных ступах, — таким же утомительным и требующим много времени способом еще и сегодня в домашних хозяйствах как арабского Судана, так и негритянских стран, мука изготовляется на «мурхака» (жернов) или в ступке (фундук). Простейшая же, в Египте и у арабских бедуинов, употребительная форма мельницы, состоящая из двух лежащих друг на друге больших каменных жерновов, из которых верхний приводится в движение при помощи рукоятки (при этом зерно между ними растирается), встречается только в местностях арабского Судана. Подобная мельница в негритянских странах совершенно неизвестна. При крупном и твердом зерне, которое предварительно должно быть очищено от внешней оболочки и раздроблено, применяется фундук — ступка особого вида. Она представляет собой выдолбленный ствол дерева от маленьких размеров до метра в высоту. Выбоина находится либо в стоящем вертикально куске дерева, имеющем внизу различную форму, либо в грубом деревянном корыте, но в обоих случаях для измельчения зерна служат тяжелые песты.

У азанде среди утвари вождей встречаются ступки из слоновой кости с искусно выработанной ножкой, как редкие произведения самобытного негритянского искусства. Работа по размолу зерна, поглощающая много времени, требует в хозяйстве с большим количеством слуг наличия и женской рабочей силы, так как по крайней мере два раза в день должны быть приготовлены для слуг пирамиды мучной каши. Поэтому известное число женщин всегда сопровождает арабские караваны в негритянских странах. Довольно часто я слышал и видел, как девушки, сидя на корточках у своих мурхака, растирают зерно с дрожащей, тоскливой песней и глубокими вздохами. Глубокой ночью, поднимаясь со своих постелей, девушки начинают работу по размолу зерна. Наступает день, а с ним снова утомительное путешествие. На дорогах в Занзибар, южнее экватора, для регулярного питания трех слуг необходима работа одной девушки. В египетском Судане помол зерна на мурхака никогда не выполняется мужчинами, а на дорогах в Занзибар эту работу выполняют носильщики.

Суданский негр охотно идет на кухонную работу, за исключением растирания зерна. Он охотнее ест цельное зерно дурры, которое распаривает или поджаривает на огне («белила» суданских арабов). Я во время этого путешествия всегда брал с собой женскую прислугу, наученный горьким опытом и во многих отношениях примером арабо-нубийцев.

Я быстро привык к простой арабской пище, которая может быть изготовлена также из многих местных продуктов, особенно же к хлебу (кисра, абре и лугма), приготовлявшемуся исключительно служанками по арабскому способу и под моим постоянным надзором, следовательно со всей тщательностью. Хлеб этот многие годы оставался моим главным продуктом питания. Благодаря этому я сохранял свое здоровье или восстанавливал снова свои силы после тяжелых физических страданий, и в конечном счете обеспечил себе успешное разрешение поставленных перед собой задач.

Я заставлял приготовлять из темных, горьких зерен теле-буна белоснежную муку тонкого помола, нравившуюся мне так же, как и пшеничная мука. Я велел также очищать от шелухи маис и дробить его до величины рисовых зерен. И в этом виде он очень похож на рис и годами заменял мне последний. Это достаточно сложное искусство я заимствовал в Хартуме. Для выполнения этого я, конечно, нуждался в терпеливых женских руках, здесь лучший повар был бы бесполезен. Я должен, впрочем, заметить, что, говоря об этих вещах, я частично забегаю вперед, потому что многому я научился благодаря накапливающимся сведениям, а многие достигнутые практические знания принадлежат более позднему периоду времени. Я находился у Ндорумы еще в начале своей одиссеи и мало беспокоился об обеспечении питанием, скорее считал себя еще достаточно богатым, имея ящики, полные всякого рода съестных припасов. Но наступило такое время, когда я вынужден был проявить свою находчивость. Пока же я черпал из привезенного с собою запаса, соблюдая экономию, но наряду с этим внес уже в меню местные продукты и постепенно приучил желудок к переходу исключительно на местное питание.

Упомянутое раньше кушанье из термитов у Ндорумы (сезон крылатых муравьев был как раз в разгаре) было хорошим пробным камнем для приучения себя к местной пище. Дары Ндорумы ограничивались тогда только маисом и большим количеством вяленых термитов, так как для других предметов время еще не наступило, и таким образом каждый ел, в качестве закуски к обязательной мучной каше, свое муравьиное блюдо. Термиты цилиндрической формы, длиной в 1–1,5 см, очень жирны, их растирают и варят в воде. Чтобы после собирания этих насекомых предотвратить их гниение, их вялят; когда к тому же недостает мучной каши, их съедают в вяленом виде без дальнейшего приготовления. Полученные от Ндорумы термиты (в июне месяце около двадцати пяти пакетов) были мне крайне желательны как дополнительный продукт питания к мучной каше. Без этого блюда туземец неохотно ест мучную кашу, тогда как самый простой соус из термитов, приготовленный на воде с небольшим количеством соли и листьев тыквы (Cucurbita maxima) или Gynandropsis, Hibiscus Sabdariffa и т. п., в который он на египетско-арабский манер может обмакивать кусок своей крутой каши, его удовлетворяет. У туземцев на одну пирамидку каши идет маленький горшочек (пол-литра) этого соуса. Моя молодежь была довольна ежедневными термитными блюдами, так как, по оценке негра, этот гарнир стоит сейчас же за мясной пищей. Разваренные в каше термиты напоминают мясной фарш; мы ели их частично с кис-ра, частично смешанными с рисом. Я их запекал вместо мяса в паштет или велел подавать с битыми яйцами, как термитный омлет (паштет «фатир» магометан; у них, впрочем, без термитов, к которым они чувствуют отвращение и которых не едят, хотя термиты не являются религиозно нечистыми). Несколько капель английского соуса или немного пряностей усиливали приятный вкус.

Вернемся, однако, к ежедневным занятиям моих служанок. Они работали, не считая доставки воды из реки, внутри селения. Обыкновенно они выходили на рассвете из селения, направлялись в редкий кустарник, чтобы по обычаям предков, следуя примеру прародительницы Евы, нарвать себе свежих листьев молодых кустов и укрепить на поясе под широким, облегающим бедра, куском голубой материи. Моя хартумская кухарка Заида была исключением, так как она умела шить и носила женскую кофту и юбку. После того как всюду было почищено, приступали к подготовительным работам по получению муки: зерно мыли, сушили на солнце, разложив на циновках или шкурах. Зерно влажным толклось сперва в большой деревянной ступке или непосредственно растиралось в мурхака. Это происходит двояким образом, смотря по назначению муки — готовится ли она для хранения или должна тут же быть переработана. Зерно либо растирается сухим, либо увлажненное подается на камни и во все время помола смачивается; в этом случае тестообразная каша отделяется от наклонной плоскости жернова и падает в поставленную под ним плетеную корзину, язляясь материалом для каши. Для себя я велел приготовить лепешки кисра из повторно очищенного зерна.

Во время нашего пребывания у Ндорумы мы по утрам пили кофе с молоком и сахаром. Сахар уже подходил к концу; я его не экономил на случай болезни, потому что его на месте легко заменить медом. Хартумские сухари (буксмат) сохранились долго. Мы ели их размоченными в воде. Чай, горячий ли, теплый или холодный, был для меня в течение следующих лет во всех моих путешествиях самым необходимым и дорогим напитком. В дни путешествий я выпивал шесть стаканов слабого чаю, воду же пил редко, а после утомительных походов утолял всегда чувство голода, выпивая первый стакан с добавлением меда, немного лимонной кислоты в кристаллах и абре (сухая кисра). Во время долгих лет путешествия я не болел ни катаром кишечника, ни дизентерией. Я отнюдь не утверждаю, что именно обильное употребление чая предохранило меня от этого, но считаю возможным рекомендовать питье слабого чая, что делает почти совсем излишним употребление сырой, всегда меняющейся и плохой воды с ее тифозными и дизентерийными бактериями.

Ндорума обыкновенно посещал меня со своей свитой в поздние послеобеденные часы. Тогда прибиралось место на теневой стороне моей хижины, землю опрыскивали водой, и здесь садились азанде, разостлав предварительно шкуры антилопы (часто Antilope scripta), которые обычно висели у них через плечо. Почетное место на большом складном стуле, который я ему позже оставил в виде подарка, отводилось Ндоруме, и он часто выпивал с нами чашечку арабского кофе.

Подобным образом протекало не только мое пребывание у Ндорумы, но и впоследствии часть времени на других стоянках. Мои личные занятия были, конечно, разнообразными, потому что наряду с научными работами я всегда старательно наблюдал за своим имуществом, приказывая в течение недели открывать почти все тюки, раскладывать их содержимое на циновках и парусине для просушки на солнце и для проветривания, после чего, по твердо установившейся системе, собственноручно все снова упаковывал. Такие работы всегда требовали запасы продовольствия, так как я не хотел, чтобы из-за беспечности многое из того, что у нас было, уничтожалось во влажное время года. Некоторые дорожные вещи были уже повреждены и требовали исправления, в чем мой слуга Фараг’Алла помогал мне.

22, 23 и 24 июля велись долго длящиеся, по негритянскому обычаю, переговоры. Эти излюбленные палаверы часто тянутся днями, несмотря на то, что речь идет о незначительных вещах; хотя они отнимали у меня массу времени, тем не менее приходилось удовлетворять желание Ндорумы и присутствовать на заседаниях. На одном из них речь шла о том, что Бинза, сын князя Малингде, отказывался выдать оставленный у него Османом-Бедауи запас слоновой кости, который должен был быть доставлен к Ндоруме. Бинзу обвиняли и в других самоуправствах, но, несмотря на долгие споры и высказывания послов Бинзы, оставалось в конце концов неясно, что преувеличено и что ложь. В это же время князь Уандо снова прислал мне в подарок четырех кур и вместе с тем снова настоятельную просьбу посетить его у вождя Нгерриа, его брата, у которого он все еще скрывался.

Благодаря этим переговорам я знакомился с обстановкой в стране Азанде. Обсуждалась также и позиция по отношению к Мбио: его враждебные намерения против Ндорумы, а также и против нас, намерения его якобы напасть на нас и сжечь нашу станцию. Но я теперь разбирался в обстоятельствах лучше и понимал, что из всех сведений и данных явствовало только одно — заветное желание Ндорумы сломить мощь Мбио, в своекорыстных интересах, с помощью правительственных солдат. Имея в виду эту интригу, я ясно видел невозможность для меня отсюда связаться с Мбио и сблизиться с ним, потому что смысл высказываний посланцев Нгеттуа сводился к тому, что Мбио не хочет принять моих послов.

В те дни в мбангу Ндорумы пришли также живущие далеко подчиненные ему вожди. Среди них его брат Мбима, или

Мбанзуро, правитель района на юго-юго-западе, у границы области вождя Палембата, у которого находился в настоящее время Земио. Они пришли, чтобы приветствовать меня и принять небольшие подарки, которые я имел обыкновение делать им и их женам. В такие дни в моей стоянке было оживленно, так как они не хотели уходить, не увидевши чудес белого человека, слава о которых шла из уст в уста, а особенно того волшебного ящичка и тех инструментов, из «живота» которых, как они выражались, без всякого участия человеческих рук чудесно раздавались нежные или игривые звуки. Они с изумлением рассматривали книги и бумаги (у всех негров укоренились арабские названия для моих иллюстрированных книг: китаб и варана). В них они узнавали свои хижины и военное имущество, зверей, на которых охотились, червяков, мух, пчел и жуков, птиц в воздухе, рыб в реках, страшную змею и — всегда с особенным ликованием — слонов. Вырезанный из картона, пестро размалеванный попрыгун-марионетка, величиной почти в метр, которого я повесил у себя в хижине, часто бывал причиной очень веселых сцен. Когда я при посещении женщин внезапно и незаметно тянул за длинную, тонкую нитку марионетки, женщины с визгом и воем разлетались из моей хижины, и лишь с большим трудом удавалось водворить их обратно. Естественно, каждому отдельному посетителю я не мог и не хотел показывать вещи, ведь я и без того терял много времени от общения с туземцами; поэтому визиты ко мне носили коллективный характер. Конечно, в этом случае вынималась из ящика и парусинового чехла большая шарманка, и тогда в степь неслись сильные звуки некоторых знакомых песен.

Многие слушатели думали, что только я один в состоянии вызвать эти очаровательные звуки, и тем сильнее было ликование, когда я заставлял крутить шарманку кого-либо из присутствующих и он, к своему удивлению, извлекал из огромного ящика те же самые звуки. Я показывал Ндоруме и его гостям также наши шестьдесят грядок на огороде, частично уже покрытые зеленью, чтобы познакомить их с нашими огородными работами и дать им сведения о чужеземных растениях, пригодных для кухни. Тому, кто проявлял особый интерес к этому, я дарил различные сорта маиса для посева. Я же сам в это время пережил одну из тех маленьких тихих радостей, которую терпеливый читатель может, правда, высмеять, но которую мы приветствовали как приятное событие. Дело в том, что Одна из моих куриц высидела первые яйца, и маленькие цыплята весело пищали вокруг старой наседки. Моя радость была так велика, что в соединении с давно ощущавшейся потребностью снова покушать свежего мяса, побудила меня отпраздновать это событие и распорядиться зарезать овцу, после чего последовало несколько дней роскошной, зажиточной жизни.

Ндорума намеревался отправиться к Джесси-паше вместе с партией слоновой кости, но откладывал свой отъезд со дня на день исключительно из опасения, что я во время его отсутствия пойду к Бинзе или Уандо, а оттуда свяжусь с Мбио. Он боялся, как он уверял, за мою безопасность. Но если бы я последовал его советам, мне еще долгое время пришлось бы пробыть у него. Поэтому я в данный момент больше не говорил о своих планах, но зато убеждал его самого осуществить, наконец, свое путешествие к Джесси-паше. Он вскоре после этого покинул нас, будто для того, чтобы сперва собрать слоновую кость у вождей в северных частях своей страны. В то же время он выражал опасение, что в случае моего ухода снова явится Рафаи и наложит контрибуцию на его страну. Для меня было ясно, что все его мысли были направлены на то, чтобы надолго приковать меня к своей области. С такими же затруднениями я встречался позже у других вождей; часто было не так трудно попасть в их области, как вырваться оттуда, потому что вожди охотно держали меня у себя как защиту против вражеских соседних племен и насилий нубийцев.

На огороде работа не прекращалась. Земля между растениями разрыхлялась, и грядки очищались от сорной травы. Я с опаской наблюдал за погодой, так как успешный результат наших трудов зависел исключительно от дождей. К сожалению, прошли слишком сильные дожди прежде, чем новый посев пустил ростки, и смыли много семян с поля. Затем дождь отсутствовал несколько дней, и жара угрожала уничтожить молодые всходы, так что мы с радостью приветствовали вновь хлынувший дождь. Между тем трава вне станции высоко поднялась, но вблизи нас была затоптана и частично завяла. Поэтому я велел в тихий вечер скосить как можно больше травы, чтобы остатки не были уничтожены пожаром.

Моим цыплятам также угрожала опасность, так как они привлекли внимание хищных птиц милане, с которыми я успешно боролся. Я старался добыть еще одного своеобразного представителя птичьего мира Cosmetornis Spekei. Он принадлежит к типу ночных ласточек или козодоев, как раз в это время я видел его впервые летающим над станцией при наступающих сумерках. Однажды вечером из одного близкого термитного холмика вылетели крылатые насекомые и скоро привлекли к себе многих длиннокрылых Cosmetornis. Было чрезвычайно интересно наблюдать их полет, у них было несколько длинных маховых перьев, которые при полете производили такое впечатление, будто по сторонам все время летят две маленькие птички. Проворно и бесшумно летали они с предельной быстротой вокруг холмика, взмывали вверх, снова падали вниз, так что я издали едва мог уловить момент для выстрела. Наконец, мне все-таки удалось подстрелить одну из них, но только через день после этого мой слуга нашел ее в густой траве. К сожалению, она была уже обглодана термитами и непригодна для препарирования.

За работами, письменными отчетами и письмами на родину прошел весь июль месяц. 2 августа снова явились ко мне, уже в третий раз, послы от Земио, чтобы сообщить мне, что он с часу на час откладывает свой отъезд на юг, ожидая меня к себе. Теперь я уже решился и с послами отправил сообщение, что через несколько дней выйду к нему, оставив у себя одного из его людей в качестве проводника. Скоро было закончено скромное снаряжение к предстоящему путешествию, о продолжительности и конечной цели которого я имел весьма смутное представление. Мое отбытие из стоянки задержалось сверх ожидания. Ндорума с целью препятствовать моему отъезду стал теперь применять пассивное сопротивление и для начала отказал мне в носильщиках. Но я не дал себя запугать и в конце концов одержал верх. Важно было, что я предусмотрительно избрал поездку к Земио, и Ндорума не мог проявлять опасений за мою безопасность, так как он, к моему удовлетворению, знал, что Земио занимал по отношению к нему прекрасную позицию, пользовался доверием Джесси-паши и находился в пути по делам правительства.

В последние дни, в связи с моим путешествием, я давал Бондорфу необходимые указания, предоставил ему право свободно распоряжаться работами в стоянке и вручил ему реестр всего нашего багажа и вторые ключи от последнего.

Я также инструктировал его по съемке показаний метеорологических приборов, что он систематически делал в последующие месяцы. Кухарка Заида, одна девушка для помола муки, Дзумбе, мальчики и оба личных слуги Бондорфа также остались в стоянке. Благодаря дождю созрели многие местные овощи и злаки, что дало теперь возможность приятно разнообразить наше меню и снова позволяло экономить запасы продовольствия. К нашему путешествию поспели главным образом различного рода съедобные тыквы, о которых я часто буду вспоминать, потому что они мне временами служили продуктом питания. 5 августа были закончены все приготовления к отъезду. В последние дни я также прилежно писал доклады и письма, отправив их в жестяном запаянном конверте, которым пользовался для доставки корреспонденции к почтарю в Хартуме и к Ндоруме, все еще находившемуся на севере провинции. Одновременно я сообщал ему о моем отъезде к Земио и поручал его заботам Бондорфа и всех остающихся людей. Я затребовал от юных сыновей Ндорумы нужных мне пятнадцать носильщиков. Еще раз осмотрел свою чистую, красивую станцию и полюбовался цветущей зеленью огорода: ведь он дал еще перед моим отъездом урожай, так что в последние дни наш стол украшала дюжина красных и белых редисок; это доставило мне больше радости, чем великолепный обед на родине.

Наступил назначенный день отъезда, но обещанные носильщики, понятно, не явились, и так прошло 8 августа в напрасном ожидании. Мой слуга Фараг’Алла, посланный мною к ближайшим вождям, передал мне ответ, что Ндорума попросту запретил предоставить мне носильщиков. Этого я все же не ожидал. Подобные действия переполнили, наконец, чашу терпения, и я был очень близок к тому, чтобы его окончательно потерять. Когда ко мне позже пришли сыновья Ндорумы и некоторые вожди, я высказал им свое мнение в резкой форме. Показал свою обиду и раздражение, объявил им, что после таких поступков дольше оставаться в стоянке не желаю, что уже на следующее утро уйду к Земио один со своими слугами, приведу сюда от него носильщиков для всех моих вещей и после случившегося покину страну Ндорумы навсегда. Я хотел бы видеть, так закончил я, кто посмеет мне в этом помешать; одновременно с этим я извещу Джесси-па-шу, как самоуправно Ндорума принуждает меня остаться и что скоро все вожди азанде это узнают. Случайно посланец Уандо находился еще в мбанге Ндорумы. Я велел Фарагу привести его, пока сыновья Ндорумы были еще у меня, чтобы сообщить также Уандо о самоуправстве Ндорумы. Однако родственники последнего, вследствие высказанных намерений привести мои планы тотчас в исполнение, были столь напуганы, что пошли на уступки. Я ожидал этого исхода и, наконец, предъявил требование еще до заката солнца доставить мне носильщиков, и сказал, что в противном случае выполню свое намерение с наступлением следующего дня, даже, может быть, поеду прямо в область Бахр-эль-Газаль к паше и возвращусь оттуда с солдатами и носильщиками. После этих гневно сказанных слов сыновья Ндорумы и присутствовавшие азанде поспешно удалились и, действительно, еще до захода солнца привели носильщиков. Однако выехать следующим утром я не смог из-за дождя; мое отбытие совершилось лишь 10 августа.

Два месяца я пробыл на месте, где была построена станция Лакрима. Когда я, наконец, получил носильщиков, поведение их при погрузке сравнительно легкой ноши было достойно сожаления. Многие старались уклониться от работы, прибегая ко лжи и сказываясь больными. В первый день пути я прошел недалеко и в полдень, к удивлению Бондорфа и оставшихся слуг, проводивших меня утром на небольшое расстояние, возвратился в стоянку. Радостное событие, удачная охота на шимпанзе, побудило меня вернуться. Тщательное препарирование шкуры и костей требовали моих переговоров с Бондорфом. Близость станции и угрожавший дождь окончательно определили мое возвращение.

Шимпанзе водится в южных и западных областях Азанде, между 25 и 28° восточной долготы и 5–6° северной широты по Гринвичу. Его трудно найти, так как он много раз меняет свою стоянку, и я до сих пор, несмотря на усердные поиски, не мог заполучить ни одного экземпляра. Охота на него в труднодоступных зарослях, по болотистым речным берегам крайне утомительна. Именно там и живет шимпанзе, главным образом в кронах величественных деревьев. Охотничье счастье сегодня выгнало на меня трех таких обезьян. Одна из них бесспорно принадлежала к самым крупным представителям ее рода. Случай же был следующий: обширный болотистый водоем, спустя всего полчаса после нашего выхода, преградил нам путь. Чтобы перейти через подобное болото, в котором на торчащих корнях имелись сухие места, я взял с собою четырехметровую доску; ее перетаскивали передо мною с одного сухого места на другое, так что она оказалась весьма полезной. На ту сторону болота туземцы принесли мне известие, что поблизости находятся шимпанзе. Было так заманчиво наблюдать их на свободе, и, может быть, уложить одного из них, что я велел носильщикам ожидать.

Я следовал за несколькими людьми в этом прибрежном лесу и в охотничьей горячке пробирался даже без доски через грязь. Сначала я продирался через бесконечные кустарники, затем над нами появились сводчатые кроны громадных деревьев. Тем временем некоторые люди наблюдали за движением животных и встретили меня возгласами: «Вон там! Шимпанзе!» Но дерево было такое высокое, что я не сразу заметил одно животное, передвигавшееся в лиственной чаще. За моим выстрелом последовали сильные крики, и одновременно в нас полетели ветки значительной толщины, которые звери обламывали и бросали в нас. Один шимпанзе покинул свое место, и я отчетливо видел, как детеныш обхватил его вокруг груди. Самка спешно искала укрытое место и, защищая детеныша своим телом, укрылась в развилке двух мощных веток. Лишь пятая пуля сбила ее, несмотря на то, что я позже нашел у нее несколько тяжелых пулевых ранений.

Старая самка под конец инстинктивно отогнала детеныша от себя, так что он остался невредимым на верхушке дерева. Я надеялся вначале взять его живым. Некоторые из моих людей полезли за ним, но с полдороги вернулись испуганные, объяснив, что в лиственной чаще кроны находится взрослый самец. Долгое время я напрасно старался найти его, наконец пустил наугад заряд крупной дроби в темную лиственную массу. Животное убежало из своего укрытия с визгом и пало от нескольких пуль. Но это был не старый самец, а вторая, меньшая самка. Первая убитая самка поразила меня своею тучностью. Она была ростом в четыре с половиной фута, но конечности имели мощную мускулатуру. Попытка поймать маленькое животное разбивалась о лень туземцев. Носильщики отказались лезть на деревья, а для поимки нужно было много рук. Шимпанзе не был таким маленьким и при преследовании перебегал с дерева на дерево, почему я вынужден был довольствоваться только шкурой: выстрел дробью сбил его на землю, когда он спустился ниже. Сила даже молодого шимпанзе изумительна. Я с трудом однажды мог вырвать палку из лап полувзрослого животного. Грудной детеныш уже так крепко обхватывает своими лапками палец, что требуется известное усилие, чтобы освободить его. Я видел много таких живых человекоподобных обезьян, некоторых возил с собою в пути, держал их в своей стоянке. Чем старше становится шимпанзе, тем более темной делается кожа лица, ладоней и ступней ног. У старых животных цвет лица темно-коричневый, часто пятнистый, а безволосые части у совсем молодых животных светлого цвета.

Охота на шимпанзе легка и удобна, когда сперва найдешь их укрытие. Они передвигаются на деревьях размеренными шагами и осмотрительно, так что не могут уйти от охотника с хорошим ружьем, как обезьяны других пород, например, ловкий прыгун Colobus, который наверху, в лиственной кроне, пробегает от одного дерева к другому быстрее, нежели охотник внизу может следовать за ним в густом кустарнике. Шимпанзе, наоборот, старается укрыться и, чтобы продолжать путь, спускается на землю, где в лесной поросли легко может убежать. Взрослый шимпанзе даже там вступает в борьбу; его сила велика, у него мощные челюсти, так что в единоборстве он опасный противник для негра. Туземцы едва в состоянии убить шимпанзе на высоких деревьях копьем или стрелой из лука; тем большим было их изумление силе и дальнему действию моих ружей. На обратном пути на станцию самый большой шимпанзе был привязан к доске, и два человека несли его. Мы были с ликованием приняты с нашей добычей, сейчас же было приступлено к снятию шкуры. Носильщики с жадностью ожидали мяса, но не все, так как среди них было много таких, которые, несмотря на то, что поедают много отвратительных вещей, не прикасаются к мясу шимпанзе. Сходство этого рода обезьян с человеком удерживает людей от употребления их в пищу, хотя ньям-ньям едят обезьян других пород. Большая часть моих носильщиков не желала этого мяса, но его требовали представители абарм-бо и апамбия, которые жили островными поселениями на земле Ндорумы среди основного населения азанде. Я велел раздать зерно тем, которые не ели мяса. Чтобы обеспечить себе носильщиков на завтра, я приказал им остаться на станции и внушил им не делать попыток бежать, так как я тогда безусловно употреблю свое ружье. Действие последнего было еще свежо в памяти людей, моя угроза показалась им вероятной и в результате всего этого я мог на следующее утро снова без потери времени возобновить прерванное путешествие.

Прежде чем продолжать описание путешествия, упомяну еще, что я сделал также новое открытие в сапожном искусстве. На пути из Дем-Бекира к Ндоруме совершенно износились носки моих легких дорожных сапог из-за того, что во время езды верхом они постоянно терлись, шлифовались об острую высокую траву, так что даже пальцы ног выглядывали из чулок. Я велел сделать на сапоги новые носки из самой крепкой парусины и предохранил их от износа в дороге посредством куска согнутого шинного железа, приклепанного впереди к стременам, охватывающего переднюю часть ноги и отклоняющего траву так, что она не касалась сапог. В период дождей с высокой травы по утрам капает ночная роса. Узкие пешеходные дороги тогда совершенно закрыты, что значительно затрудняет движение. Одежда не защищает от влаги, путешественник в несколько минут становится мокрым до бедер и радостно приветствует восходящее солнце, которое постепенно высушивает траву и одежду.

Носильщики, особенно чувствительные к влаге, с трудом пускаются в путь по утрам. Редко выходили в 8 или в 9 часов и при этом думали о том, чтобы как можно раньше дойти до ночного лагеря, так как в послеобеденные часы часто угрожает тропический ливень. Эти обстоятельства и то, что в области Ндорумы я ежедневно мог переночевать в хижинах туземцев, сокращали теперь, в начале путешествия, дневные переходы. Мой путь шел на юго-запад. Я достиг в несколько дневных переходов Мбанзуры, или Мбимы, брата Ндорумы, у юго-западной границы области последнего. Его жилище и селения лежали на половине дороги к лагерю Земио в области вождя Палембата. Мы и сегодня, как вчера, перешли с помощью доски болотистую воду; вскоре, однако, перед широким и глубоким болотом и доска оказалась бесполезной, и я вынужден был сделать первую попытку босиком перейти вброд по поросли и кореньям. Результат был плачевный, я завидовал твердым, как дерево, подошвам ног моих носильщиков. Медленно, но верно они шли впереди меня, в то время как я, опираясь на палку, с трудом продвигался вперед между кореньями в глубокой грязи. Каждую минуту я спотыкался, ныл и причитал, представляя самую жалкую фигуру. Вождь Кунна ожидал нас у своих хижин на противоположном берегу. Там носильщиков накормили, а я стал очищаться от грязи. После короткого перехода я переночевал в крошечной хижине у вождя Гумба. Даже для моего рабочего столика не нашлось достаточно места, до того она была мала.

На следующее утро носильщиков сменили, что задержало отъезд, а вскоре после полудня загремел гром и принудил нас искать защиты от дождя. После следующего, также короткого перехода, я снова должен был укрыться от дождя у вождя Галлиа (Балиа). Что касается болотистых речек, то они в начале пути от Ндорумы, как и другие лежавшие на нашем пути речки, текут на северо-запад к реке Уэре. Под болотистыми водами или речками я понимаю ручьи, которые, часто без явно выраженных берегов, медленно текут по открытой болотистой низменности, словно это дренажные каналы. Они характерны для верховьев потоков, движущихся дальше, внизу, в более углубленных руслах, и для водоразделов, появляющихся не в результате внезапных почвенных преград. Район резиденции Ндорумы, находясь на высоте 740 м над уровнем моря (между 4–5° северной широты и 27–28° восточной долготы по Гринвичу), представляет собой один из важнейших водоразделов гидрографической системы в этой части Африки, своего рода узловой пункт для множества северных притоков Уэле и для отходящих на север притоков Суэх-Джур, принадлежащих к бассейну Нила.

По дороге к Галлиа я встретил только одну небольшую болотистую речку, текущую в направлении, противоположном течению остальных вод: она течет на юг и питает приток Уэле-Макуа, Гурбу. Я в этом путешествии переправился через речку в ее нижнем течении. Вблизи хижины Галлиа, на едва заметном водоразделе между Уэре и Гурбой, в былые времена находилась резиденция некогда могущественного Япати, властелина большей части азанде и предка ныне живущих вождей ньям-ньям. Его сын Малингдо, или Бунга (не смешивать с князем Малингде, отцом Бинзы, область которого простирается между реками Гурбой и Мбруоле), крепкий старик, дал мне ценные разъяснения по истории народа азанде. Он и Балиа были последними оставшимися в живых сыновьями Япати. Резиденция князя Мбио, область которого, говорят, десятки лет назад простиралась до этих мест, также лежала к югу от моего маршрута.

В предоставленной мне маленькой хижине я не мог использовать противомоскитную сетку и, истерзанный комарами, провел мучительную ночь. Хижины негров большей частью тесно расположены вокруг жилища вождя. Между такими группами селений часами тянется необитаемая дикая местность.

В некоторых областях азанде, особенно вокруг резиденций вождей, высокая (до 2–3 м) трава по обе стороны узких троп, ведущих к мбанге, и других исхоженных дорог основательно вытаптывается. Работы по расчистке и расширению дорог выполняются редко. Удовлетворяются тем, что дубинами валят траву на землю. Для этой цели иногда имеется даже практическое приспособление. В средней трети ствола срубленного деревца укрепляют в двух местах веревку, как повод: человек, легко поднимая и опуская горизонтально эту палку, подвигая ее вперед ногой, идет от места к месту. От надавливания палки ногой рабочего трава надламывается и валится перед ним на землю. На таких, к сожалению, только коротких участках пути высокая трава не мешает больше путнику, и руки становятся свободными, что особенно хорошо для правой руки: я же эту руку часами держал вытянутой перед лицом в позиции фехтовальщика, для защиты глаз.

Третий день пути привел меня в область вассала Гангура, одного из братьев Ндорумы. Здесь кончается район непосредственных владений князя, т. е. та часть страны в определенной окружности вокруг его суверенной резиденции, внутри которой к мбанге Ндорумы причислены малые вожди с их родичами. В более отдаленных областях посажены в качестве правителей главным образом братья Ндорумы, подчиненные ему в качестве вассалов. Обращение к князю азанде: «бия», — титул, присвоенный также в обращении к братьям, вождям, вообще знатным лицам, — равнозначно слову «господин»; поэтому со словом «бия» обращались ко мне и мои подчиненные. Слово, обозначающее на языке азанде «вождь», — «баики», — не применяется в обращении.

В районе Гангуры мы сначала шли непосредственно по водоразделу двух названных притоков Уэле-Макуа. Здесь нет болотистых вод и рек, часто встречающихся в других местах. Наоборот, мы пересекли много широких, резко ограниченных лесных полос. Эти полосы великолепного тропического леса тянутся в низменных ложбинах и в своем великолепии и в формах растительности имеют характерные признаки галерейного леса; но здесь отсутствуют глубокие, во многих местах террасообразные ущелья, на дне которых скрываются болота или протекают ручьи кристально чистой воды. Эти полосы лесов влажны на всем своем протяжении в ширину, что говорит о наличии скрытых источников, тогда как в галерейных лесах эти источники часто находят выход в боковых стенах ущелий. В пограничных лесных полосах они находятся еще в предварительной стадии подземной фильтрации и образуют источники, выходящие на поверхность и стекающие вниз по долине.

Многочисленны переходы от характерных галерей к более плоским ложбинам с протекающими по ним водами. В этих переходных местностях леса различаются по рельефу — с глубокими ущельями или без них. На этом основании я употребил для обозначения галереи (лесного ущелья) выражение «террасовый лес». В отличие от этого я ограничил наименование «галерея» только для роскошного прибрежного леса, тянущегося в менее глубоких лощинах; такого рода лесами являются преимущественно галерейные леса по берегам небольших речек, непосредственно впадающих в Уэле-Макуа с ее южного берега.

Я ночевал у Перу, одного из вождей Гангуры. Хижины и здесь бедны, но благодаря окружающим пышным банановым зарослям имеют уютный вид. Плоды длиной в фут принадлежали к тому виду, который составляет главное питание племен мангбатту. Были там также небольшие, старательно возделанные, засаженные табаком поля, которые тем более радовали глаз, что много полей, засеянных другими культурами, после посева оставляются неграми без ухода. На следующий день я прибыл к Гангуру. Водораздел на этом участке проходил дальше к югу от нашего пути, поэтому мы снова переправились через несколько речек и болот. Они, как и все встречавшиеся в последующие дни речки, питают Уэре. При переходе через болота мне снова пригодилась доска, а иногда меня перевозил мой осел. В глубоких болотистых местах носильщики должны были меня переносить, но часто я, поддерживаемый моим слугой Фараг’Аллой, обходился собственными ногами. Поверхность между двумя речками едва заметно возвышенная. Каменистая подпочва и распад ее препятствуют росту травы, очевидно, для удобства нашего продвижения(!). В окружающей местности нет никаких значительных горных поднятий.

У Гангуры я нашел для своего пребывания просторную хижину. Но, как повсюду, так и здесь, мои слуги должны были сперва доставить несколько полен и бревен для забарри-кадирования двери против нападения леопарда и вынести из жилища разного рода негритянскую утварь. После этого побрызгали пол водою и прибрали, расположили по моим указаниям багаж, уложили его для предохранения от термитов на длинные поленья или бревна и поставили походную кровать и рабочий стол. Я распорядился разобрать траву над боковой стеной на крыше хижины, чтобы на мой стол падало достаточно света для работы. Для своего пропитания я получил в эти дни тыквы, сладкие бататы и маис, но и своему ружью был обязан несколькими цесарками. Вожди, в зависимости от ранга, получили от меня небольшие подарки по моему усмотрению в качестве вознаграждения: бусы, дешевые бритвы, маленькие зеркала, медные кольца, ручные браслеты, перочинные ножи и т. п., а в особых случаях также ткань. Все это охотно принималось.

За округом Гангуры к юго-западу следует вассальная область Мбимы, или Мбанзуры, знатного брата Ндорумы. Я видел его, как и некоторых других вождей, встреченных мною теперь, уже у себя на станции Лакрима. Мбима приготовил мне торжественный прием, выйдя со своими родственниками ко мне навстречу. Выделенная ему область значительно больше и населеннее, чем округа, управляемые его братьями, и образует к западу и югу границу владений Ндорумы. Я решил отдохнуть в уютных и просторных жилищах Мбимы. Этот отдых был тем более необходим, что одежда моя уже совсем износилась от жесткой и высокой травы.

В ближайшей окрестности хижин Мбимы я увидел обширные поля. Теперешнее время года доставляло людям главным образом тыкву, ямс, сладкий батат и маис; мне Мби-ма послал много продуктов, среди которых была часть туши буйвола, но я ее не попробовал, так как мясо начало портиться, и оно было съедено моей прислугой. Я заметил значительную разницу между населением этого района в сравнении с населением пройденных мною ранее областей и округа Ндорумы. У Мбимы живет еще много чистых азанде, выгодно отличающихся от других племен крепкой мускулатурой и тем, что они, кажется, значительно лучше питаются. У Ндорумы, напротив, живут многие апамбия и абармбо, часто жалкие и изголодавшиеся люди.

Неожиданное известие о том, что Ндорума находится на дороге сюда и хочет видеть меня перед моим дальнейшим путешествием, побудило меня продлить свое пребывание у Мбимы. Письменные работы и усердные расспросы о стране, людях и пограничных областях заполняли мое время.

Девять вождей со своими подчиненными живут в округе Мбимы и платят ему подати. На юге владений Ндорумы находится земля старого князя Малингде, отделенная от Ндорумы обширной необитаемой дикой местностью, простираясь с юго-запада на северо-восток. Малингде тогда уже передал управление страной своим сыновьям. Из них Багбарро, Манге и Мбилли имели свои резиденции на юге от Мбимы, между средним течением рек Гурба и Мбруоле. Округ Зунгиу, четвертого сына Малингде, лежал к югу от реки Мбруоле, а область Бинзы, пятого сына, как уже раньше сообщалось, находилась южнее мбанги Ндорумы. Округ Мбимы тянется от его селения к западу на расстояние примерно дня пути и там граничит с областью вождя Бадинде, которого Земио сделал своим данником. На севере район вождя Ябикумбало образует границу округа, которая упирается в вассальную область Мбеллебиля, третьего брата Ндорумы. К востоку от него находится на положении вассала четвертый брат суверена, То-то. Другие его братья живут дальше к северо-востоку.

Прибытие Ндорумы задержалось на несколько дней. Я не ожидал дольше его прихода, но надеялся получить от него известие из области Бахр-эль-Газаль, возможно, даже долгожданную корреспонденцию из Хартума и Европы. Тем временем пришли к мбанге Мбимы некоторые его вожди. Они удовлетворили свое любопытство, увидев меня, насытились видом белой кожи европейца и удивительных вещей, его окружавших. Все снова и снова слушали они звучание моих музыкальных инструментов и с громким ликованием рассматривали цветные изображения знакомых им животных. Дошло до того, что мое пребывание у какого-либо князя или вождя становилось для него источником дохода. По настойчивому приказу или без него, но подчиненные вожди редко приходили к мбанге их господина с пустыми руками. Зерно, грубая мука, овощи в зависимости от времени года, части убитой дичи, бананы, красное, т. е. свежее, неотстоявшееся пальмовое масло, обыкновенное пиво, пальмовое вино, мед, табак и т. п. преподносились правителю области. От количества и содержания этих даров частью зависели также отлив и прилив моих запасов продовольствия. Большое число жен у многих негритянских вождей обусловливает их многочисленное потомст-во. У многих народов, также и у азанде, жены после смерти мужа следуют за одним из своих сыновей, за тем, кто достигает большей знатности. Одна из многих жен Аэзо, мать Ндорумы, жила при нем; другая, мать Мбимы, жила у последнего. Она и некоторые его жены, преодолев свою робость, посетили меня и боязливо рассматривали чужеземца. Согнутое положение, сгорбленная спина у многих народов является признаком покорности, с которой приближаются к властелину или к какому-нибудь знатному лицу. Азанде предстает перед своим «бия» согнувшись, когда говорит, упирает обе руки в колени для отдыха, затем медленно удаляется, двигаясь назад, как у нас дипломат перед сувереном. И ко мне мужчины и женщины приближались с таким же покорным видом.

Женщины и здесь, на западе страны, прикрываются указанным ранее образом при помощи пучка свежих листьев, часто также лишь узким листом. Острый конец его спереди удерживается низко спущенным поясом, а длинный стебель листа выступает сзади между бедрами и также удерживается поясом. Украшения женщин азанде ограничиваются несколькими железными обручами на ногах и браслетами на руках. Только немногие привилегированные носят обвитые вокруг рук и ног железные обручи в виде спирали и медные кольца. Чаще можно видеть нанизанные на шнурок бусы европейского происхождения.

Пристрастие к бусам вообще и их цена меняются по всей Африке соответственно их видам, времени и количеству, в котором они завозятся в данную область, в зависимости от страны. Как у нас другие виды одежды и украшения, так у негров бусы являются предметом моды. В общем можно утверждать, что, вследствие завоза других, более желательных и более полезных для негра товаров, цена на бусы падает. В тех странах, куда торговцы десятилетиями завозят порох и ружья, водку и ткани, бусы значительно обесценены. Однако в областях к северу от экватора, о которых здесь идет речь, где нет никакой торговли иностранными товарами, бусы, а частично и раковины, еще в большой цене, зависящей только от их величины, формы и цвета. Так как я взял с собой большой набор разноцветных бус, то мог предложить туземцам богатый выбор.

Страсть украшать себя (для многих случаев лучше подходит, конечно, выражение «безобразить себя») свойственна всем неграм. Скромное кустарное производство в состоянии обеспечить только часть населения предметами украшения. Так как искусство и ремесло в этом отношении не удовлетворяют имеющихся потребностей, да кроме того, большая часть тела негра не прикрыта, черное население искало и нашло замену в данных природой красящих веществах, в косметике и раскраске тела. В распоряжении какого-нибудь щеголя находятся красные, черные и белые краски для раскрашивания тела, и с этими немногими цветами некоторые народности достигают больших эффектов. Растительное царство доставляет им красное и черное; в качестве белой краски многие племена используют обесцвеченный от действия солнца помет гиены; светло-серый глинозем также служит некоторым народам любимым средством, особенно чтобы обезобразить лицо. Как женщины, так и мужчины азанде, предпочтительно применяют красный и черный цвета. Растертая в порошок древесина красильного дерева дает им красную краску. Сухим порошком слегка посыпают плечи, шею и спину, либо смешивают его с жиром, чтобы натереть им все тело. Через несколько дней насухо вытирают тело, и на долгое время остается красивый, легкий медно-коричневатый цвет кожи, который едва ли похож на искусственный. Азанде изготовляют для этой косметики сосуды художественной резной работы. Фруктовый сок гардении ^{53} («блиппо» на языке азанде) доставляет любимую мужчинами, женщинами и молодежью черную краску. Для тех, кто верит, что кожа у негров черная, должно звучать странно, когда они слышат о черном красящем веществе для кожи негра. Я снова напоминаю здесь о том, что ни у одного негритянского народа нет интенсивно-черного цвета кожи, и гораздо правильнее будет говорить по отношению к африканскому населению о цвете кофе или шоколада, чем о черном. Черная краска у ньям-ньям, в противоположность народу мангбатту, наносится на кожу различными рисунками: в виде точек, пятен, полос; либо выжимают сок на плечи, спину, грудь, и он неравномерно стекает вниз по телу. Такие намазанные фигуры имеют дикий вид. Мужчины во время войны стараются возможно заметнее преобразиться посредством блиппо.

Задержка моего отъезда от Мбимы побудила Земио снова направить ко мне послов. Я тем временем связался через посланцев с сыновьями Малингде, начальствовавшими на юге. Я послал туда небольшие подарки с уверениями в моем дружественном образе мыслей, так как там питали опасение по поводу моих якобы враждебных намерений. Таким образом, я обеспечил себе в будущем открытые дороги в этом направлении. Я узнал также, что Осман Бедауи возвратился от Ба-кангаи и прошел через область Мбимы дальше на восток. Наконец, мне принесли известие о приближении Ндорумы. Он по прибытии не сообщил мне ничего утешительного. Оба слуги Бондбрфа сбежали, а с хартумской кухаркой были неприятные ссоры. Тщетными оказались мои ожидания корреспонденции из Европы и известий от Джесси-паши. Ндорума охотно удержал бы меня от дальнейшей поездки, но скоро понял, что это невозможно. К тому же я справедливо упрекал его в интригах против меня.

После четырехдневного пребывания у Мбимы я 20 августа отбыл к Земио. В первый день моего путешествия я хотел дойти до места жительства Бани, вождя пограничной области. Он оказался очень внимательным, приготовив для нас новые просторные хижины. Нас угостили, я даже получил петуха, что тогда для меня было редкостью. Бани сопровождал нас в течение нескольких следующих дней, очевидно по распоряжению Ндорумы, чтобы разведать мои дальнейшие намерения в отношении Земио. По дороге к Бани мы перешли вброд Буйе. Эта река, принимая в себя прочие небольшие речки, течет в Уэре на северо-запад. Общим признаком рек и в этой области является их течение в широких, богатых растительностью лощинах. Берега большей частью болотистые, но дно долины имеет часто песчаную почву, по которой течет кристально чистый ручей. И здесь Африка снова являет собой «континент контрастов».

Путешествие было неприятным из-за почти ежедневных затруднений с носильщиками. Хотя люди с утра и бывали на месте, но то один, то другой старался уклониться от службы, так что иногда я мог выезжать только в десять, а то и в одиннадцать часов. К югу от резиденции вождя Бани мы перешли обширное горное плато. На каменистой почве трава не достигала большой высоты и крепости, благодаря чему значительно облегчилось движение вперед. Здесь естественным водоразделом между реками Буйе и Групи служат холмы. Этот водораздел отделяет область Ндорумы от района Палембата. Кроме названных рек, мы переходили вброд многочисленные небольшие реки и глубоко врезавшиеся лесные ручьи. Эти переходы, даже через самые малые потоки, были очень трудны и занимали много времени из-за болотистых берегов.

Мы проходили необитаемой местностью, сходной с пустыней. На ночь мы расположились вблизи реки Групи у нескольких покинутых хижин, а на следующий день переправились через Хако. Это третья, сравнительно большая река в этой области, несущая свои воды непосредственно в Уэре.

Носильщики ежедневно заменялись новыми, только на последних лагерных стоянках они оставались у нас, так что я мог, в виде исключения, выступать утром.

Река Хако имела один метр в глубину и десять метров в ширину. К полудню мы достигли лагеря, оставленного Земио. Его теперешний лагерь находился на недалеком расстоянии к югу, но начавшийся дождь заставил нас заночевать в хижинах у реки Хако. Здесь я впервые увидел несколько экземпляров того вида пальмы, из которой добывается на юге и в тропической Западной Африке столь важное и вожделенное для туземцев пальмовое масло.

Я известил Земио о нашем скором прибытии; в тот же вечер он прислал салям (привет) и петуха с вареными бананами; последнее было для меня более важно и желательно, чем привет и «сладкие речи». На следующий день после двухчасового перехода в южном направлении я прибыл к нему. Мы находились в области Палембата, одного из бывших до недавнего времени самостоятельными вождей азанде. Потомство некогда могущественных князей народа азанде в западных областях страны потеряло в значительной мере свое могущество из-за многократного раздела страны между многими претендентами. Правящие там в настоящее время роды — княжеского происхождения, все без исключения происходят от Ма-бенге или от Томбо. В дальнейшем я буду называть их просто вождями ввиду упадка их власти и в отличие от других властителей азанде, сохранивших до сего времени княжеское достоинство.

В действительности, в жилах большинства даже мелких вождей течет кровь старой родовой знати, и они являются в третьем и четвертом поколениях потомками вышеназванных предков. Отсюда гордость у настоящих азанде, полное достоинства поведение и импонирующая манера держать себя. Собственно работающим классом является только самая незначительная часть азанде, в гораздо же большей мере покоренные племена. Вассальные князья, наместники, вожди (банки) — и подчиненные мелкие вожди — все азанде по происхождению. Я могу привести лишь одно исключение из этого. Это — оказавшийся в привилегированном положении Коммунда — правитель включенного в область Ндорумы округа.

Хотя и не происходя из княжеского рода, он в правление Аэзо, отца Ндорумы, достиг особого почета и сохранившегося до настоящего времени исключительного положения.

После овладения хартумцами областью Бахр-эль-Газаль и их грабительских набегов некоторое число князей из северной области Азанде потеряло свою самостоятельность.

Вытесненные или павшие в войне, они были во многих случаях заменены креатурами захватчиков или драгоманами нубийцев. Это было обусловлено наступившими новыми обстоятельствами, тогда как по традиции азанде владеть землей имели право только лица княжеского рода, имеющие отличие в виде шкуры леопарда. Отцом Палембата был Балиа, отцом Балиа был Богиа, сын Япати. Отцом Япати был Мабенге, родоначальник азанде. Чтобы привести пример родственных отношений между князьями, я замечу здесь, что другого сына Япати звали Ба-зимбе, и он был братом Богиа. Базимбе, со своей стороны, был родоначальником ряда уже упомянутых князей, правивших во время моего посещения этих стран, как Мбио, Малингде, Уандо, Нгериа и Аэзо. Последний был отцом Ндорумы; следовательно, деды Палембата и Ндорумы были братья.

Лишь один из братьев Палембата, Багбе, достиг некоторого почета как правитель района. Северо-восточнее от этой области, до реки Уэре на севере, правил названный сосед Мбимы, вождь Бадинде, дядя Палембата и брат Балиа.

Земио подчинил обоих этих вождей во время своей поездки. Их земли лежали на пути его ежегодных походов в южные страны. Господство над ними доставило Земио, кроме слоновой кости, собранной здесь для правительства, еще значительные выгоды от подневольного труда, контрибуции и снабжения своих многочисленных караванов продовольствием. Унаследованная родовая земля простиралась к северу от Мбому, а область князя Сасы — к югу от этой реки. Джесси-паша предоставил также Сасе право свободного передвижения для добычи и доставки слоновой кости. Пути его ежегодных путешествий пересекали страны, лежащие западнее, и он в своих интересах начал подчинять себе страну, граничащую на западе с областью Бадинде. Эта лежащая между Уэре и Уэле страна полностью распалась на малые княжества. Бесчисленные вожди, потомки княжеской линии Томбо, братья Мабенге, поделили между собой это владение. Таким образом, в то время как Палембата, Бадинде и некоторые другие господствующие властители из старых знатных родов еще сохранили хоть видимость княжеского достоинства, большинство потомков Томбо в третьем и четвертом поколении, напротив, опустились до положения безвластных вождей.

Земио приготовил мне торжественный прием. Дорога от последней речки, которую мы перешли, до его временного поселения была очищена от травы. Его дружина выстроилась с ружьями, сопровождавшие его азанде — с копьями, щитами и воинскими украшениями. Два знамени склонились в знак приветствия; сам Земио, хотя и несколько смущенный, пошел мне приветливо навстречу. Этот князь, вассал правительства, возвысившийся на службе последнего, был сыном Тики-мы. Несмотря на свои тридцать лет, он был уже дородным, какими многие князья азанде становятся в более старшем возрасте. Над его небольшим телом с равномерными жировыми отложениями возвышалась типичная круглая голова, выражение лица было почти добродушное и благожелательное. На овальном лице светились большие, умные, проницательные глаза. Подбородок и верхняя губа незначительно обросли волосами. Широкие ноздри и выдающиеся скулы напоминали о типе племени азанде. По своему внешнему облику, арабской одежде с красными башмаками, коротко остриженным волосам, Земио был похож на мулата. Он произвел на меня уже при первом близком соприкосновении хорошее впечатление. И во все время нашего дальнейшего длительного общения я сохранил к нему эту симпатию.

Обстоятельства его были таковы: Палембата лишь вынужденно покорился его власти, и при теперешнем прохождении Земио через область Палембата снова возникли враждебные действия. Палембата будто отказался выдать слоновую кость и плохо позаботился о питании людей Земио, так что зерно должно было быть реквизировано насильно. Научившись у арабов предосторожности, он был теперь настороже против возможного нападения и построил небольшой укрепленный лагерь. Внутри изгороди находилась тщательно построенная для меня хижина, удобствами которой я, однако, не смог долго пользоваться. Земио ожидал меня уже несколько дней; питание его свиты мало-помалу становилось затруднительным, и он желал продолжать свое путешествие. Я решил сопровождать его, и таким образом отъезд произошел уже на второй день. Мои достопримечательности возбудили и здесь изумление. Я вручил Земио подарки из моего небольшого запаса — пеструю и белую ткань, ножницы, нож и т. п., но больше всего он обрадовался пистонам.

Правительство завозило их в недостаточном количестве и к тому же самого скверного качества, так что постоянно существовал оживленный спрос на капсюли. Высшие правительственные служащие, драгоманы и базинги, а также негритянские вожди, имеющие ружья, очень охотно брали эти пистоны.

Палембата был еще довольно молод. Из боязни ответственности за свои прегрешения и упущения по отношению к Земио он поздно прибыл и робко приветствовал меня. Я дал ему подарок и при этом увещевал его подчиниться власти и быть уступчивым по отношению к Земио, который прибыл в его страну для приема слоновой кости по распоряжению правительства. Могущественный паша в области Бахр-эль-Газаль желает блага народу азанде, нуждается только в слоновой кости, а не в рабах, как некогда багара (или бахара — обычное у негров название нубийцев, буквально: «идущие от реки», от слова «бахр» — река). Для азанде наступят лучшие времена, поэтому пусть и он терпеливо надеется на будущее.

На востоке область Мбилли, сына Малингде, граничила с охотничьими угодьями Палембата. У людей Земио были там столкновения с родичами Мбилли, и последний, боясь, что я в союзе с Земио выступлю в поход против него, покинул, как передали, свои жилища и отправился к восточному берегу реки Гурбы. В Африке повсюду негры легко верят всяким слухам, порой ни на чем не основанным, но возбуждающим страх и недоверие, и это легковерие становится настоящим препятствием для планов и передвижения путешественника. Сравнительно небольшая область Палембата дала мне снова конкретный пример пестрого смешения рассеянных племен и всякого рода остатков различных народностей. Здесь также живут среди азанде подчиненные им племена, чуждые им по языку, обычаям и нравам, такие, как амади, башир (сере), аугу, маран-го, тогда как у Бадинде опять живут абармбо и амазилли.

В моей просторной и уютной хижине я нашел и хлебосольный стол. Вечером я ел омлет из куриных яиц и суп, сваренный из курицы и сладких бататов. Но надо было снова отправляться в путь. Мы должны были сначала дойти до большой реки Уэле на юге, чтобы по дороге, а также по ту сторону реки, собрать слоновую кость у вождей различных народностей. Наше выступление 25 августа с большим числом людей живо напомнило мне мои прежние путешествия из страны Макарака, состоявшиеся также в обществе сотен людей. Длинная процессия начала свое движение в определенном порядке и направлении. Несколько вооруженных негритянских солдат составляли авангард, трубач с пятифутовым горном из слоновой кости сопровождал его, и глухие звуки его трубы смешивались с резким, многоголосым звоном нескольких железных колоколов. Затем следовал Земио со своими личными слугами, потом снова ряд солдат, вооруженных ружьями. Из солдат некоторые выделялись тяжелыми ружьями большого калибра для охоты на слонов. Тех, кто носил такие ружья старого бельгийского образца, узнают по маленькой подушечке на правом плече, служащей для смягчения сильной отдачи при выстреле и предотвращения возможных повреждений. Нередки случаи перелома ключицы при отдаче этого тяжелого ружья.

За этой второй «лейб-гвардией» Земио следовал я со своим небольшим отрядом, сопровождаемый носильщиками. К счастью, я на сей раз был избавлен от труда наблюдать за ними, — выступление совершилось утром спокойно без ропота и ссор. У Земио для его услуг были великолепные носильщики, взятые им с собой с севера. Дальше, позади нас, шли воины азанде со щитами и копьями, а за ними снова носильщики, слуги, рабы и, само собою разумеется, жены, без которых ни арабы, ни негры не отправляются в путь. Это длинное шествие замыкали вооруженные ружьями драгоманы. Мы вели с собою некоторое количество заложников, взятых Земио у Палембата с целью принудить его отдать побольше слоновой кости. В области Палембата мы встречали немного хижин, в большинстве стоявших в стороне от дороги.

Резиденцию суверена я не видел. Дорога же к югу шла мимо хижин брата Палембата, Багбе. Его хижины были расположены на водоразделе между реками Уэре и Уэле. По сравнению с пройденными раньше участками пути поверхность здесь приняла отчетливо волнистую форму, переходящую в отдельных местах в легкую холмистость. Впервые я увидел в юго-западном направлении вершину, принадлежавшую горной стране племени амади. Мы разбили ночной лагерь поблизости от хижин вождя амади Рабиа. Он живет здесь с небольшой колонией людей своего племени, в стороне от раздоров и притеснений, под верховной властью Палембата. Рабиа доставил в лагерь телебун, а позднее вечером принес всякого рода пищу для людей Земио.

Неожиданно нам сообщили о прибытии Бадинде, властителя области на северо-западе от Палембата. Его отношения к Земио были такие же, как и Палембата; впрочем, оба вождя жили в соперничестве из-за разногласий по поводу унаследованных владений. Бадинде сначала тоже враждовал с Земио, и последний взял у него заложников, которых Бадинде вскоре выкупил за десять слоновых бивней. Но он не явился лично к Земио, частью из боязни, частью из гордости, так как по происхождению был равен Земио. Лишь после известия о моем прибытии он последовал за нами сюда, так как мы уже снялись с лагеря у Палембата. Как он рассказал, многие из его подданных убежали через реку на север из боязни, что я вместе с Земио нападу на них. Я постарался в подходящих выражениях убедить его, как неразумен был страх его людей. Успокоенный и удовлетворенный, он сказал, что сам желает мира, и если хокума (правительство) требует только слоновую кость, он может ее доставить в достаточном количестве. Переговоры велись в присутствии многих людей Земио и закончились к их полному удовлетворению.

С прибытием к Земио мое продовольственное положение улучшилось, и я не должен был больше прибегать к запасу термитов, которых, к удовольствию Земио, вез с собою целый ящик. От Бадинде я также получил, как знак приветствия, в подарок две курицы, чем тотчас же воспользовался, приказав своему слуге Фараг’Алле приготовить суп из курицы с тыквой. Посылки подарков являются у негров, особенно у азанде, знаком дружбы или почета, и этому придают особое значение.

С окончанием переговоров между Земио и Бадинде, благоприятному исходу которых я содействовал, еще не исчерпались мои функции дипломатического деятеля. С течением времени я убедился, что, наряду с исследованием этих стран, я не мог избежать еще другого рода деятельности, вызванной их своеобразными условиями. Я взял на себя и навязанную мне роль осторожного дипломата, поскольку должен был действовать не только в качестве примирителя, но одновременно и законодателя и судьи.

Перед нашим отъездом к нам явились Палембата и его брат Багбе и потребовали моего судебного решения по вопросам их внутренних дел. После смерти Богуа, или Бангбуа, отца уже пожилого Бадинде (он властвовал над большей частью этой западной области), преемником стал его сын Ауро, у которого его брат Балиа отнял власть. После смерти последнего четыре года тому назад третий брат Бадинде и сыновья Балии, Палембата и Багбе, предъявили одинаковые права на управление страной. Разгоревшаяся по этому поводу война закончилась разделом области. По старинному праву азанде, старший сын наследует власть над страной, а этот распад на мелкие княжества является достаточным доказательством того, что это законное право давно уступило праву сильного над слабым. Бадинде был пожилой княжеский наследник, спокойный нрав и трезвый ум которого мне очень импонировали. Наоборот, Палембата — прямая ему противоположность — был молод и чванлив. Он и выступил с жалобами против других, требуя соблюдения права, потерявшего по давности силу, претендуя быть самодержавным властителем всей области. Исполняя свои обязанности, я присудил каждому из них, дяде и племяннику, одинаковые права и полномочия в их раздельных областях, при этом призывал Палембата к сговорчивости. Багбе, как и раньше, оставался подчиненным своему старшему брату.

В последовавшей затем беседе Бадинде поставил передо мною несколько вопросов, касающихся права наказания за проступки и преступления, — вопросов, на которые часто мне было довольно трудно ответить. При этом он высказал свои собственные суждения относительно многих вещей, проявив желание и волю действовать по закону и совести. В Африке ежегодно приносятся в жертву грубейшему суеверию, открывающему широкое поле деятельности для миссионера и доброжелательного к неграм европейца, тысячи человеческих жизней. Я уже рассказал, что здесь распространена вера в то, будто бы некоторые люди в состоянии посредством колдовства причинять своим ближним болезнь и смерть, и что обвиняемый в подобном преступлении обречен на смерть. Бадинде задал мне щекотливый вопрос: как он должен поступить в подобном случае с обвиняемым в этом преступлении. За этим, очевидно, скрывались сомнение и боязнь, что многие, может быть, будут невинно линчеваны.

Дорога от вождя Рабиа до восточного берега реки Гурба идет на юго-восток, а дальше, до Уэле, на юг. Хижинами селения амади кончается область Палембата и вместе с тем обитаемая местность. Дальше следует в течение дня пути дикая местность, по которой река Паи течет к Гурбе. Последнюю мы перешли в двух местах. Переход вброд маленьких речек и ручьев был часто довольно трудным и продолжительным из-за болотистой почвы.

Земио приказал высланным вперед людям построить для нас хижины, даже с изгородью; таким образом, после утомительного перехода я попал в уютное жилище. Ввиду предстоящего длительного пребывания на этом месте лагерь был построен очень основательно. Перед нами, по ту сторону Гурбы, между нею и рекой Мбруоле до Уэле к югу, лежала область мангбалле, с вождями которых, Назима и Бангуза, должны были вестись переговоры о выдаче слоновой кости.

Теперь мы оставили позади себя страну азанде. Только на восток от земли племен мангбалле область сыновей князя азанде Малингде простиралась дальше на юг. К западу от реки Гурба протянулась до Уэле полоса необитаемой дикой местности, отделявшая район мангбалле от земли племен амади. Мангбалле представляют собой ответвление амади (они говорят также на их языке, но между собой разговаривают на другом диалекте), с которыми они схожи по обычаям, обрядам, образу жизни, постройке хижин и оружию. Они образуют немногочисленное расселившееся далеко на юг от Уэле племя; на север от Уэле я встретил их только в этой области; это не было место их постоянного жительства, они были оттеснены сюда во время войны и позже, еще во время моего пребывания в тех странах, покинули эти места.

Земио скоро понял, что, сопровождая меня в моем путешествии, он приобретает среди местных вождей уважение и особую честь, могущие быть ему полезными для его целей. Я же, со своей стороны, в лице Земио познакомился с теми немногими неграми, которые, применительно, конечно, к местным условиям, оправдают своей торговой деятельностью оказываемое им Джесси-пашой доверие. Вследствие этого я охотно был готов содействовать его интересам, а этим самым косвенно и интересам правительства. Я не мог более отказываться присутствовать при большинстве торговых переговоров с вождями этой страны, потому что Земио нуждался в моем совете для принятия важных решений. Для него было особенно важно, что я в длинной речи разъяснял чужим вождям его позицию по отношению к правительству, власть которого распространяется за пределы области Бахр-эль-Газаль, на Хартум, даже на страну Маср (Каир). Я старался убедить вождей в мирных намерениях правительства в Бахр-эль-Газале и напоминал им об их обязанностях как вож-дей-вассалов оказывать требуемые правительством услуги, особенно в отношении слоновой кости.

Назима появился со своими подчиненными вождями. Он был высокого роста, носил бородку в виде двух косичек. Он, как и сопровождавшие его, во всем был отличен от азанде. Переговоры велись, как обычно, в долгих заседаниях под большой рекубой, сооруженной людьми Земио в зерибе для приема вождей. После моих разъяснений Назима заверял, что не будет тратить слов по поводу слоновой кости, нам следует подождать несколько дней, и он привезет ее к Земио. Как всегда, собрание было закончено демонстрацией моих достопримечательностей; громко выражаемое восхищение привлекло также стоявших снаружи людей, для которых вход теперь стал свободным, и белого человека с его таинственными вещами окружил толпами народ мангбалле.

Общение с Земио было значительно облегчено благодаря его знанию арабского языка. Он проявлял ко многому больше интереса и понимания, чем другие его соплеменники; ему любопытно было услышать от меня различные вещи о наших европейских условиях, а со своей стороны дал мне ценный материал о стране и людях. С помощью Земио и по его данным, впоследствии подтвердившимся, я мог уже предварительно набросать карту некоторых участков страны. Вообще же географические сведения, получаемые от негров и от большинства арабов, весьма скудны и часто ложны.

Для того чтобы по возможности предотвратить самоуправства людей Земио в заготовке продуктов питания, имея в виду обработанные поля мангбалле, мы разбили свой лагерь на западном берегу Гурбы подальше от селения. Подобные самоуправства при длительном пребывании солдат на одном месте почти неизбежны. Назима обязался доставить продовольствие для наших людей. Но ни провиант, ни слоновая кость не были доставлены. Послы Земио принесли нам малоутешительные вести. Я не жалел ни труда, ни терпения, чтобы убедить Назиму и его мангбалле в наших миролюбивых намерениях; с другой стороны, я оповестил солдат Земио о нашем категорическом намерении мирно продолжать наш путь на юг. Я резко подчеркнул, что, куда бы ни ступила моя нога, я не допущу пролития крови, пока туземцы не окажутся враждебными по отношению ко мне. Но, несмотря на все это, Назима и его брат Бангуза ковали совсем иные планы, в выполнении которых они зашли далеко, приведя людей в боевую готовность. Военные приготовления, правда, не были направлены против нас, но братья предполагали, следуя с нами, побудить Земио совершить совместный поход против народа абармбо, к югу от Уэле, чтобы разграбить их страну.

В этот день явился Назима в сопровождении Бангузы. Я потребовал у них объяснения, причем говорил с ними совсем иным тоном, выказав им свое негодование. Назима, мол, не выполнил своих обещаний, послал лишь маленький слоновый клык, хотя утверждал, что имеет много слоновой кости; он, бесспорно, хотел поставить выдачу кости в зависимость от готовности Земио выступить против абармбо, призывал нас к войне против абармбо, которые являются так же, как и мангбалле, нашими друзьями. На мой выговор Назима ничего не ответил. Я велел вернуть ему шкуру леопарда, принесенную им для меня, и удалился, оставив Земио продолжать переговоры. Позже Назима снова просил меня не оставлять мангбалле, так как иначе абармбо их уничтожат; обещанную слоновую кость он еще этой ночью доставит в лагерь. Это обещание также не было выполнено вождем мангбалле. В остальных продолжительных заседаниях я не принимал участия, но и Земио в последующие два дня не продвинулся вперед в своем деле.

У нас, впрочем, была другая уважительная причина проявлять терпение и затягивать свой отъезд отсюда. Область князя мангбатту, Мамбанги, лежала на южном берегу Уэле и граничила с восточными племенами абармбо. Уже будучи у Палембата, Земио отправил послов к Мамбанге с целью завязать дружеские отношения, которые должны были впоследствии облегчить сбор слоновой кости. Послы еще не вернулись, и он опасался, что Мамбанга задумал что-то совместно с мангбалле. Последним принадлежали лодки как на берегу реки Мбруоле, так и Уэле, в которых мы нуждались для переправы, по крайней мере через Мбруоле, чтобы достигнуть северного берега Уэле. Наши опасения, что они могут отказать в пользовании лодками, если мы будем противоречить желаниям мангбалле, были понятны, и поэтому было благоразумно подождать здесь возвращения послов.

Вождь Бани, сопровождавший меня от границы владений Ндорумы, перед своим возвращением запросил оракула о нашей дальнейшей судьбе и о том, получит ли Земио слоновую кость от мангбалле. Наиболее употребительный способ получения предсказания у азанде, как и у мангбатту и у других народностей, это бенге. Бенге — название куста. Смесью, получаемой путем растворения в воде красного порошка из размолотой древесины бенге, напаивают курицу. Это делается так: у курицы вырывают несколько перьев, погружают их в раствор бенге и выжимают эти перья над раскрытым клювом жертвенной птицы.

Смерть курицы означает несчастливый исход дела, ради которого испрашивается оракул. Назначенные для бенге куры должны быть молоды, а применяемое средство свежим, чтобы действие яда на птицу было быстрым. Наша подопытная курочка осталась, правда, жива, равным образом, как и вторая, мною взращенная, однако Бани хладнокровно заявил, что яд плохой, и предсказал нам жестокие удары судьбы.

В те дни терпеливого ожидания я снова страдал от приступов лихорадки. Почти ежедневные дожди и сырость приковали меня к хижине, аппетит уменьшился, хотя тыква и сладкие бататы оставались в это время моей излюбленной пищей. Однажды люди Земио убили африканского питона, огромную змею Python Sebae; она была 14 футов в длину, но встречаются еще большие экземпляры. Эта порода змей не ядовита и может быть опасной только из-за своей величины. Кожа, в очень красивых коричнево-желтых полосах и пятнах, употребляется арабами как чехол для длинного пояса, который носят вокруг тела в качестве патронташа (шеклик). Кожа змеи, как и кожа длинной ящерицы варана, является великолепным перевязочным материалом для сломанного у шейки приклада ружья. Очень рекомендуется даже несломанный приклад ружья перетянуть мокрой змеиной или вараньей кожей, зашить ее и дать высохнуть. Полученный таким образом защитный покров прочен, как тонкий железный обруч.

Наши послы явились, наконец, от Мамбанги с людьми последнего и принесли радостные вести. Слух о белом человеке в свите Земио проник и туда. Послы сообщили, что Мам-банга с нетерпением ожидает нас, боясь, однако, что мы придем с враждебными намерениями, потому что мы еще не послали ему никаких знаков дружбы, никакого подарка. Замечу здесь, что в восточной части области Мангбатту, ставшей известной благодаря путешествию д-ра Швейнфурта к могущественному в то время князю Мунзе, существовали правительственные станции, управлявшиеся арабами. Мам-банга до сих пор держался еще независимым от них, но опасался с их стороны нападения и поэтому испрашивал через послов нашей защиты против тамошних арабов. У туземцев стран, далеко отстоящих от центрального управления, совершенно отсутствовало представление об едином могущественном правительстве, которому должны были покоряться все известные неграм арабы.

Мамбанга ничего не знал о том, что Земио так же, как и нубийцы, должен был в селениях восточной страны выполнять распоряжения Бахр-эль-Газальского управления.

Большинство вождей и князей знало лишь прежнюю систему магометанских торговцев, между которыми тогда было соглашение в выборе определенных торговых дорог на юг, причем в отдельных случаях дело все же доходило до кровавой войны. К сожалению, магометанские чиновники в тех отдаленных поселениях и сейчас еще охотно разыгрывали роль важных лиц и не разъясняли туземцам лучших намерений нового правительства. Так и Мамбанга жил еще в заблуждении, полагая, что в нужном случае Земио может быть его союзником, и потому старался закрепить эту дружбу, — неожиданно благоприятный для нас оборот дела.

Отправленные снова послы, с которыми я передал для Мамбанги подарок в знак дружбы, должны были известить его о нашем скором отбытии, затянувшемся из-за мангбалле. Последних обнадежили насчет дальнейшего, и Земио расстался с ними в добром согласии; одновременно он выслал вперед сорок человек, чтобы приготовить для нас ночной лагерь. На следующий день снова явились послы Мамбанги, и смысл их речей был тот же. Они подтвердили, что наши прежние опасения были основательны. Мангбалле, как мы подозревали, действительно, убрали лодки с места переправы через Мбруоле; но люди Мамбанги прибыли в устье Мбру-оле со своими лодками и, таким образом, вывели нас из затруднения. Когда мангбалле узнали о бесполезности их мероприятий, они свои лодки привели обратно. Тем временем прибыл посланный от Багбаро, сына Малингде, находящегося на востоке земель мангбалле. На него, как и на всех этих посланцев, моя личность и окружающие меня вещи (по этой дороге ведь никогда не проходил европеец) произвели впечатление существа из другого мира. Я отпускал людей удовлетворенными с небольшими подарками и старался всегда устанавливать новые дружеские отношения.

Ночью у меня был сильный приступ лихорадки, но и тут моя фантазия блуждала вокруг географических проблем, которыми я в течение дня занимался, наводя справки и нанося данные на карту. Незнакомое течение больших рек, Мбому, Бахр-Абу-Динга, Шинко и, наконец, Уэле-Макуа, исследование которой я считал своей главной задачей, занимали мое воображение, и часто лишь ранние утренние часы приносили мне сон и покой. В такие дни я не раз приготовлял себе в качестве диетического питания рис с сушеными яблоками. На основании моего опыта могу горячо рекомендовать путешествующему сушеные фрукты.

Послы от многих властителей прибывали без конца. Большей частью они направлялись ко мне, я их принимал с удовольствием, потому что, если переговоры, «палавер» [9], в нашей импровизированной мбанге и стоили много времени и терпения, то все-таки я знакомился в короткий срок с народом, обычаями и условиями жизни страны. Среди других прибыли ко мне пять посланцев вождя Япати, сына Джанго. Его область лежит на север от района Бадинде и реки Уэре, а он является вассалом Рафаи-аги. Эта страна была уже давно отдана под власть арабов Зибером и его сыном Солиман-беем, многие прежние чиновники еще и теперь были там начальниками поселений. Посланцы Япати явились с жалобами на одного управителя зерибы, Магомед-Гассана. Снова я должен был выслушивать старую историю о наглых самоуправствах, угоне в рабство и системе эксплуатации со стороны нубийцев, не имея возможности помочь. Я обещал Япати сообщить об этом паше в область Бахр-эль-Гаваль и позже лично явиться в его страну.

Что касается обещанной Назимой слоновой кости, то и в дальнейшем она не доставлялась; наоборот, этот вождь старался посредством подарка нескольких девушек снискать благосклонность Земио. Он и мне послал также маленькую рабыню с просьбой не отказываться от нее и не отсылать назад. Если бы я отказался принять ее, то это привело бы к новым объяснениям, и я оставил девушку под надзором моей служанки. Наличие небольшого имущества, личной собственности рабыни, повышает в глазах туземцев цену подаренной девушки. Они большей частью ничего больше не приносят с собою, как в буквальном смысле голое существование. Напротив, маленькая девочка мангбалле обладала прежде всего головными булавками из слоновой кости, затем несла в руках резную скамеечку, а с головной ленты свисала на спину изящно сплетенная корзинка, в которой находились всякого рода любимые негритянками вещи, и среди них футляр с красным порошком для окраски кожи. Две красиво сплетенные соломенные циновки дополняли снаряжение служанки.

Ложный слух, будто к Палембата прибыла для меня почта, напрасно затянул наш отъезд от Назимы еще на один день. Мы выступили 5 сентября и двинулись на юг. Справа от дороги показалась река Гурба. Она там течет в безлесной низменности, но место нашей переправы лежало в густой лесной чаще, в которой сказалось все великолепие пышной прибрежной растительности. Мощные деревья простерли свои ветви над поверхностью воды, иногда касаясь ее, так как берега здесь низкие, вода же стояла высоко. Ширина реки здесь около 40 м. Некоторые ветки, выступавшие над водой, были нами использованы в качестве примитивных мостов. По ним носильщики с грузом и люди Земио осторожно и по одному переправлялись на другой берег. Был здесь поблизости также длинный ствол дерева, выработанный в виде лодки, на котором я в первый раз попытался доставить на другой берег осла. Это стоило мне много труда и огорчений. Впоследствии я проделывал это гораздо легче. Бесчисленное количество раз я перевозил мое верное животное через реки, шесть раз оно переплывало только через Уэле-Макуа, причем не раз, конечно, я беспокоился за его жизнь. Вернее всего можно переправить осла через широкие и глубокие реки, заставив его плыть на канате вплотную к лодке, конечно, не со стороны течения, чтобы оно не прижимало его под лодку. Сильный слуга должен при этом держать высоко над водой на веревке голову плывущего животного, чтобы вода не попала ему в рот. При быстром течении и небольшой лодке нам приходилось, впрочем, много возиться с подобными переправами.

К востоку от Гурбы находились жилища мангбалле, разбросанные в банановых зарослях близко друг подле друга. Мы шли мимо них в течение получаса. Часть хижин здесь, как и в северных областях, имеет круглую форму с конической, остроконечной крышей. Наряду с такими хижинами здесь видны также красиво и правильно построенные домики с двускатной крышей, какие возводятся мангбалле по ту сторону Уэле, в образцовой симметрии, главным образом благодаря лучшему строительному материалу. Эти домики, стены которых часто обшиваются корой деревьев и снабжены удобными дверями, производят приятное впечатление уюта. Перед хижинами, в тени бананов, сидели группами негры, а оружие их стояло у ближайших деревьев. Назима также пришел сюда нас приветствовать, но мы, не останавливаясь, пошли дальше.

Было уже два часа пополудни, но мы еще не нашли людей Земио, высланных вперед для устройства лагеря. Земио лично собрался на поиски, приказав отрядам носильщиков отдыхать впредь до дальнейших указаний. Я тоже остался и сел за свой рабочий стол в тени большого дерева, а люди начали строить шалаши на ночь. В это время пришли от Земио люди и повели нас к приготовленному лагерю. Этот лагерь был устроен достаточно заботливо, так как Земио предполагал отсюда вести продолжительные переговоры с Мамбангой и мангбалле относительно слоновой кости. От результатов зависело его возможное возвращение. Я же не думал о немедленном возвращении теперь, когда долгожданная река Уэле находилась от меня на расстоянии одного дня пути, и уже начались дружеские переговоры с Мамбангой, настоятельно просившим меня посетить его. Я быстро решился, послал к Мамбанге моего слугу Адатама, чтобы добиться носильщиков, с которыми без промедления переправился бы через Уэле и прибыл бы к Мамбанге. Оттуда я хотел на западе пересечь страну амади, после чего, описав дугу, возвратиться в область Ндорумы.

Лагерь находился вблизи хижин мангбалле, подданных Бангузы, с которыми завязались оживленные отношения. Вскоре явился и вождь со свитой и принес зерно (телебун), кур, сладкие бататы и вяленые бананы. О том, что и здесь снова настоятельно просили показать мои достопримечательности, музыкальные инструменты и т. д., я упомяну мимоходом, но особо отмечу то смешанное со страхом восхищение, которое эти дети природы выражали при зажигании спичек. Негры добывают себе огонь трением друг о друга двух кусков дерева. Этот очень простой аппарат всегда берут с собой в дорогу. Он состоит из двух, длиной почти в один фут, палок. Одна из них толще, с обоих концов сглаженная и с насечками через каждый дюйм. В одну из таких насечек вставляется вертикально другая, несколько заостренная, палочка, которую быстро вращают между ладонями. Предварительно в углубление насечки кладут немного растертой сухой травы, которая от трения загорается, и затем раздувается огонь. Если применять для вращающейся палочки твердое дерево, а для насеченной мягкое и если аппарат часто был уже в употреблении, то огня можно добиться скорее. Поэтому туземцы везут с собой подобные, уже бывшие в употреблении палки в мешочке через плечо, сделанном часто из шкуры обезьяны и содержащем еще другие мелкие предметы, например табак и т. п.

Давно ожидавшийся Земио посол, который должен был разведать положение дел у Мамбанги, привез различные известия о позиции князя мангбатту по отношению к абармбо, граничащим с ним на западе. Это — народ, распавшийся на малые княжества, управляемый многочисленными, часто между собою воюющими вождями. Некоторые из них в это время жили в дружбе с Мамбангой, другие же постоянно придирались к мангбатту, и недавно лишь подданные Мамбанги подверглись нападению, потеряв убитыми нескольких человек. Несмотря на эти обстоятельства, Мамбанга, казалось, сначала не хотел, чтобы Земио прибыл к реке Уэле с враждебными целями против абармбо и для совместных с мангбалле действий. Однако последние упорно преследовали свой план идти совместно с людьми Земио войной против абармбо. Из этих же соображений в лагерь прибыл также Назима со своими приближенными, причем добрая половина дня прошла в палавере с Земио. В перерывах происходили демонстрационные бои в полном военном украшении со щитом и копьем, после чего палавер, игры, пение, танцы сменяли друг друга, а к вечеру массовый танец ловких в прыжках мангбалле завершил торжество. В отличие от азанде и многих других негритянских народов, которые с радостью предаются групповому танцу, мангбатту и родственные им племена любят сольные танцы, которые преимущественно выполняются каким-нибудь знатным лицом, князем.

На следующий день снова прибыло посольство от Мамбанги. Дело все шло об абармбо, к которым Земио никого еще не посылал. Я побудил его сделать это, и посланный должен был передать также от меня могущественному вождю Буру подарки. Наконец, во многом робкий и нерешительный Земио решил на следующий день идти дальше к Уэле и оттуда, по желанию Мамбанги, вести дальнейшие переговоры. Земио знал, что я хотел возможно скорее пойти к Мам-банге, и до сих пор не имел против этого никаких возражений. Вожди мангбалле оказались очень услужливыми по отношению ко мне, а Бангуза принес мне в подарок несколько изделий их производства. Назима со своими людьми снова явился и рассказал нам, будто все живущие на севере мангбалле покинули свои хижины, чтобы при возникновении войны с абармбо находиться поблизости и вместе с Земио принять участие в войне. Действовали ли мангбалле с ведома и по желанию Земио, мне было неясно. Земио уверял меня, что он со своей стороны не хочет начинать войну против абармбо, а между тем у меня во время последующих событий укрепилось предположение, что Земио, по существу, вовсе не был против прибыльной области в стране абармбо, для каковой цели он, конечно, нуждался в мангбалле и лодках. Если он все же не совершал нападения, то это происходило, вероятно, оттого, что не было достаточной причины и что он боялся моего недовольства.

Нашему отъезду снова угрожала задержка, так как какой-то мангбалле якобы бросил копьем в одного из людей Земио, что должно было повлечь за собой продолжительный палавер. Однако Земио, к моей радости, приказал трубить к походу. Мой слуга Адатам еще не возвратился от Мамбанги, но я надеялся встретить его дорогой или в сегодняшнем ночном лагере.

После пятидневного пребывания у Бангузы мы 11 сентября покинули лагерь и двинулись дальше в южном направлении. В первой половине дня маршрут наш проходил прямо по водоразделу между Гурбой и Мбруоле, так что мы могли наблюдать в небольших полукруглых оврагах по обе стороны дороги возникновение и образование мельчайших потоков. Эти овраги, густо обрамленные галерейным и террасным лесом, типичны для тех областей.

Между тем мы сегодня после полудня неожиданно свернули с дороги, ведущей на юг, и двинулись без дороги и тропинок на юго-запад. Люди скоро попали в болото, которое удалось перейти лишь с трудом; затем за участком сухой земли оказалось еще одно болото, переход через которое требовал гораздо больше усилий, чем все прежние. Я был утомлен до того, что валился с ног. К тому же гремел гром, и каждую минуту можно было ожидать тропического дождя. После часа утомительной работы мы собрались, наконец, вместе на высокой площадке. Разразился ливень. Удовлетворительной питьевой воды и дров нельзя было найти поблизости. Лишь поздно вечером я смог освободиться от мокрой одежды и грязных сапог и в маленьком шалаше примостился на корточках у огня; мой багаж находился на дворе под резиновым покрывалом. Между тем Адатам с одним вождем Мамбанги и носильщиками прибыл в лагерь за нами. Князь послал мне рог из слоновой кости, трумбаш (большой нож мангбатту), красивые головные булавки из слоновой кости и две курицы, с повторным желанием увидеть меня, наконец, скоро у себя.

Оставленная нами дорога направлялась прямо к северному берегу Уэле, к перевозу, который вел к Мамбанге. Мангбалле не хотели, очевидно, подвести Земио к тому месту реки, которое расположено против области абармбо. На следующее утро Земио в своей нерешительности снова остался в лагере, и когда я хотел отправить большую часть багажа с носильщиками Мамбанги под руководством Адатама, он выступил со своими опасениями за мою жизнь и старался воспрепятствовать отправке моих вещей. Подобного поведения я от него не ожидал. Тотчас же я обратился к людям Земио, сказав, что пусть выйдет вперед тот, кто осмеливается задержать носильщиков. С этими словами я лично провел носильщиков Мамбанги между шалашами на некоторое расстояние вперед и затем возвратился назад, не обращая внимания на Земио, в мое жилище. Это помогло. Вскоре он пришел ко мне смущенный и робкий и уверял, будто он полумертв от страха. Он совсем не слушал моих спокойных разъяснений, просил меня, чтобы я велел принести обратно свои вещи, так как он боится потери их и опасается за мою безопасность, а также опасается недовольства и наказания, угрожающих ему со стороны паши (Джесси), если бы со мною что-либо случилось. Я повторял ему, что в самом худшем случае ему самому нечего бояться, что паша на моем месте поступил бы так же, и предложил ему для гарантии в будущем письменное объяснение, что, несмотря на все его предупреждения, я поступил по своему усмотрению, и он, Земио, не заслуживает никаких упреков. Я убедил его, что, считаясь с его опасениями и предупреждениями, не последую тотчас же за отправленным грузом, а пойду с ним вместе к берегу Уэле, там подожду новых вестей. Я постараюсь побудить Мамбангу явиться к нам в лагерь на эту сторону реки.

Этот случай снова показывает, как правительственные чиновники, из боязни ответственности или по другим причинам, чинят препятствия путешественнику в дороге. Основываясь на прежнем опыте, я уже в Каире предусмотрел это обстоятельство. Я не мог сердиться на Земио, потому что он поступал так, по-видимому отчасти, из хороших побуждений ко мне. Впрочем позже он совершил еще одну ошибку, послав мне в подарок юношу в знак примирения. Назима также привел ко мне раба, причем велел перевести, что я должен теперь убедиться в его дружественном образе мыслей по отношению к хокума (правительству), но что не знает, каково настроение Мамбанги. Я не принял предложенных мне рабов, несмотря на то, что Земио увидел в этом доказательство того, что я серьезно сержусь на него.

Следующей ночью мы должны были ожидать сигнала ну-гара, большого военного барабана — новая причина для Земио оставаться в ожидании. Я все время побуждал его выслать разведчиков, чтобы установить, какую дорогу следует избрать, и проверить, готовы ли обещанные мангбалле лодки для переправы через Мбруоле. Посланные скоро принесли известие, что в юго-западном направлении нужно переходить много болотистых мест, что там Мбруоле впадает в Уэле и что в этом направлении реку перейти невозможно. Мангбалле привели туда свои лодки. Несколько новых посланцев от Мамбанги заверили, что у места переправы через реку лодок не было.

Они рассказали также, что удары нугара прошлой ночью исходили от лодочников мангбалле, которые искали ссоры с моим слугой Адатамом и носильщиками и отказались переправить мои вещи. Послы Мамбанги ждали моего решения. Так как Земио продолжал колебаться, я ему в присутствии всех окружающих объявил, что, ввиду его нерешительности, я должен принять сам решение и уйду к Мамбанге, как только придут носильщики. Я еще раз указал ему, что ни он, ни кто-либо другой не отвечают за меня, и что я ему дам обещанную справку для его успокоения. Он ничего не ответил на мою речь, а один драгоман осмелился спросить: «Да где же эта бумага (справка)?» Это был простодушный вопрос, он означал, что сомневались, могу ли я исполнить свое обещание. Это рассердило меня. Я высмеял Земио за то, что он выбрал себе храброго заступника.

Между тем, по распоряжению Земио, лодки были доставлены в надлежащее место перевоза, и мы таким образом переправились, наконец, через Мбруоле и разбили лагерь на берегу Уэле. Река Мбруоле была после обильных дождей полна до краев и при ширине около семидесяти пяти шагов имела сильное течение. На юге реки, верховье которой, лежащее на северо-востоке, я пересек спустя два месяца на обратном пути к Ндоруме, жили подданные вождя мангбалле, Мангалима, мимо хижин которого вначале проходил наш путь на юг. Внезапно, однако, направление снова изменилось, и мы еще в течение часа двигались почти прямо на запад по тому участку северного берега Уэле, который как раз расположен против области абармбо. Это была явная ошибка со стороны Земио, показывавшая, что, по-видимому, ему самому были неясны собственные намерения, потому что за это же время мы по пути на юго-восток от Уэле достигли бы области Мамбанги. Оттуда можно было тогда продолжать переговоры с абармбо.

Этот последний участок дороги к Уэле был очень трудным. Мы должны были не только пройти через многие находящиеся к югу от Мбруоле густые прибрежные леса двух рек, но и через обширные, затопленные на один-два фута травяные равнины, которые, к нашему счастью, не были болотистыми. Новое место лагеря находилось очень близко от Уэле, недалеко от впадения Мбруоле, в том углу, который образует слияние обеих рек. Обрадованный тем, что достиг давно желанной цели и увидел здесь впервые ту реку, течение и устье которой как неразрешенная загадка уже давно представляли интерес для специалистов, я поспешил, полный ожидания, к берегу. Величественная река, шириной около трехсот шагов, текла на запад, окаймленная рядом высоких деревьев и зарослями кустарников, сменяемых на высоком берегу открытыми и травянистыми лужайками.

Но недолго я радовался и предавался своим мыслям в этом уединенном месте, любуясь на реку, так как едва абармбо на противоположном берегу увидели людей Земио, они подняли тревогу, раздался их военный клич. К этому присоединился ответный вой мангбалле, которые, оказывается, незаметно следовали за нами по пятам и теперь стекались сюда со всех сторон большими толпами, готовые к бою. Высокая фигура Назимы в фантастическом военном наряде возвышалась над остальными. Бангуза преобразил до неузнаваемости свое лицо под густой шапкой из перьев, вымазав его «блиппо», раскрасив подобным же образом и все остальное тело. Со щитом и копьем, с большим ножом на бедре, обвешанный амулетами, развевающимися шкурками небольших диких животных и хвостами диких кошек, он выглядел поистине фантастически.

В то время как я еще находился на берегу, до моего слуха достиг военный клич, доносившийся с запада, флотская команда мангбалле тем временем успела войти на своих лодках из Мбруоле в Уэле. Скоро я услышал всплески весел, затем показалась небольшая военная флотилия. То было своеобразное и красивое зрелище, когда пятнадцать лодок с экипажем прошли близко мимо нашего берега. На каждой, в зависимости от величины, было от двадцати до сорока гребцов, которые стремительно погружали свои небольшие лопатообразные весла в воду, отбрасывая ее назад. Под непрерывный крик и вой лодки развернулись и, увертываясь друг от друга, невероятно быстро ушли вниз по течению. Это была проба ловкости и силы, которые мы должны были оценить. Мангбалле частично действительно достигли своей цели, поставив Земио, бесспорно не без его ведома и воли, против берега племени абармбо, последовав массами за ним, так что теперь они, прибыв к реке с обычным военным кличем, должны были считать неизбежным открытое столкновение.

То, что Земио прибыл сюда вместо того, чтобы прийти к берегу против области Мамбанги, должно было там вызвать неприятное удивление, и это при пагубной недоверчивости и суеверии негров очень скоро привело к продолжительным объяснениям, а для меня — к огорчениям и заботам.

В лагере снова началась оживленная деятельность по постройке хижин. Люди чувствовали себя уже как на войне и мало считались с «моим» и «твоим». Со всех сторон тащили сюда готовые соломенные крыши и другие составные части находящихся поблизости хижин мангбалле, и, таким образом, обширный лагерь был сооружен очень быстро. У народов мангбатту — небольшие домики с косыми крышами, которые легко можно разобрать и установить в каком-либо другом месте. И для меня мангбалле принесли подобный разобранный домик, в котором поместилась только моя кровать и четыре корзины, а стол и плетеный стул должны были остаться снаружи. К вечеру возвратился Адатам; узнав по дороге о нашем отбытии, он последовал за нами сюда. Он принес мне большой нож в подарок от Мамбанги, который еще не знал о том, что Земио разбил здесь лагерь. Следующая ночь прошла под шум барабанов, доносившийся со стороны абармбо, почти без сна, в заботах и опасениях за ближайшее будущее. Создались неблагоприятные обстоятельства, да и времени ушло много из-за медленности нашего путешествия, так что я должен был отказаться от своего широко задуманного плана идти от абармбо на запад, а затем возвратиться через страну амади на север. Вместо этого я имел намерение идти теперь от Мамбанги на восток, а оттуда, севернее Уэле, через область Уандо достигнуть снова моей станции Лакрима к началу сухого времени года, чтобы затем иметь возможность перевезти все мое снаряжение на новую стоянку южнее Уэле.

Пятнадцатого сентября явились новые послы и снова заверили нас в дружественном образе мыслей Мамбанги, одновременно, как я и ожидал, высказав его удивление, что Земио отклонился от дороги к их берегу и прошел сюда. Я уже твердо решил еще в этот день отправиться к Мамбанге, но снова прибыло посольство князя, который, полагая очевидно, что поход против абармбо совершается по моему желанию, посылал, к моему великому изумлению, в мое распоряжение своих воинов. Действительно, одновременно явились несколько сот вооруженных негров и расположились вне лагеря. Я мгновенно сообразил, что он своим предложением совместной борьбы преследовал личные выгоды. Его область граничила с районами абармбо, и если он станет открыто их врагом, мое пребывание у него не могло быть для меня уже безопасным, так что мне казалось благоразумнее переждать дальнейшее развитие событий под охраной Земио.

Чтобы изложить ему все обстоятельства дела, я послал к нему обратно Адатама; последний должен был также принести мне кое-что весьма необходимое из моих вещей. К моему огорчению, послы, которых я раньше отправил с подарками к вождю абармбо Буру, принесли мне теперь эти подарки назад, сообщив, что Буру отклонил их. Что под этим снова скрывались ложь и обман — я впоследствии удостоверился, когда вступил в близкое общение со старым вождем Буру. Что касается Земио, то лишь теперь открылись его намерения воевать с абармбо, и с этого момента его люди принимали участие в подготовке к войне. С помощью мангбалле был быстро построен укрепленный кольями и терном лагерь, в котором должен был оставаться арьергард, в то время как драгоманы и негритянские солдаты Земио с оружием должны были переправляться через реку. Вокруг меня ходили воинственные туземцы, с нетерпением ожидавшие начала военных действий, которые, однако, Земио оттягивал. Лишь некоторые негритянские солдаты на лодках приблизились к другому берегу и обменялись несколькими выстрелами с неприятелем: одна пуля пролетела над нашим лагерем, так как абармбо имели ружья. В лодки попало несколько деревянных стрел, которые я взял себе.

Вечером я неожиданно был приятно поражен, увидев в дверях моего укрытия людей Земио с чужими неграми, один из которых нес на голове большой пакет, зашитый в шкуру. В пакете оказалась долгожданная корреспонденция из Европы. Посол от Ндорумы передал мне пакет, и я с бьющимся сердцем принял то, чего так долго был лишен и чего так мучительно желал, — известий с родины. Чтобы понять наполнявшее меня чувство, нужно, подобно мне, оставить круг родных и при таких условиях, как мои тогдашние, при реве тысячи возбужденных воинов, после восьми месяцев терпеливого ожидания, получить, наконец, первое известие с родины. При вскрытии пакета меня окружило много любопытных, выражавших свое изумление массой «китаб», «варага» (книга, бумага; арабские выражения, произносимые черными с благоговейным страхом). Я получил, кроме многочисленных писем, также газеты и журналы. Поспешность, с которой я принялся бегло прочитывать их, была так велика, что я едва нашел время съесть свой скудный суп. Затем я зажег мои две последние свечи и без помехи предался наслаждению подробно и внимательно просматривать письма и газеты. Одно письмо было датировано маем, пройдя долгий путь за четыре месяца. Известия от Джесси были неблагоприятны в отношении его провинции. Джесси подвергался враждебным нападкам, исходящим из Хартума, так что его положение губернатора провинции внушало ему отвращение, и надо было ожидать его скорой отставки. После того как я прочел все новости, я не мог уснуть. Ночь прошла, и утренняя заря возвестила рождение нового дня, а я все еще сидел у огня. С другого берега до меня доносились шум военной тревоги и глухие звуки большого барабана; на нашей стороне в лагере бушевали страсти, и тысячи людей были готовы к военным действиям.

Тем временем от мангбалле приходили один за другим послы, которые высказывали подозрения Мамбанги. Даже моя просьба отослать с Адатамом некоторые, самые необходимые вещи сделала его еще более подозрительным. Он находился в заблуждении, полагая, что в нашем лагере каждое распоряжение исходит от меня. Поэтому, чтобы разведать мои истинные намерения, он, по обычаю страны, запросил судьбу, обращался за советом к «бенге», для чего был зарезан специальный петух. Приговор был: «виновен»; таким образом укрепилось подозрение Мамбанги, что я питаю против него враждебные намерения. После этого для них уже не было ни малейшего сомнения, и княжеский посол с ханжеской серьезной миной положил к моим ногам два куриных крыла как corpus delicti (сумма улик), но прежде чем я узнал, в чем собственно дело, произошел бесконечный палавер с Земио, и лишь к концу его мне перевели фатальное «виновен». После этого я в длинной язвительной речи отчитал всю компанию. Я говорил, что данное мною слово более достойно доверия, чем все их «бенге» и «мапинге» (тоже род оракула) и чем весь их кровообмен. Дело в том, что пока я говорил, вблизи меня производился обмен кровью между людьми Земио и Мамбанги. Впрочем, добавил я, больше не нужно слов. Раз курица издохла, я теперь для них являюсь человеком вне закона и должен опасаться быть убитым при вступлении в их страну. Поэтому я, не переходя через реку, просто возвращусь назад. Они, видно, не ожидали этого, и послышались возражения.

Между тем, едва я вошел в свою хижину, как Адатам, тем временем вернувшийся от Мамбанги, последовал за мной и, horribile dictu (страшно сказать), подал мне также два куриных крыла. Он ничего не знал о первом оракуле, а эти крылья взял от курицы, точно так же подвергнутой испытанию и умерщвленной, которая якобы возвестила, что произойдет со мною на избранном пути. Мамбанга полагал, что я переправлюсь через реку и буду воевать с абармбо. Отсюда, по его мнению, логически следовало, что я там буду убит; поэтому он через моего слугу настоятельно предупреждал меня, чтобы я не шел к абармбо, а лучше явился бы к нему. Противоречия в высказываниях людей, постоянные увиливания от ответов на вопросы, боязнь и недоверчивость всех, включая людей Земио и его самого, сделали переговоры бесплодными, исчерпали мое терпение, и пребывание у реки Уэле опротивело мне.

Мамбанга не отослал мне вещей, в которых я нуждался, но велел передать, что пошлет мне их ночью, чтобы его подданные, особенно женщины, не видели отправки вещей назад, потому что иначе они будуг подозревать, что мы замышляем против них нечто враждебное. Но все это была сплошная ложь, и я должен был на следующий день в долгом палавере с братом Мамбанги еще раз вымаливать мое имущество. При этом я ему доказывал, что у меня совсем не было больше свечей для фонаря, масла для лампы, мыла, белья, и отпустил его, наконец, с настоятельным требованием доставить все это сюда. Адатама я отправил туда еще вчера, чтобы по возможности устранить всякое подозрение, так как он знал, как найти все нужное мне. Однако, несмотря на это, я получил только немного табаку и соли, к чему Мамбанга прибавил немного зерна и несколько кур.

Уже четыре дня мы находились у реки Уэле, а Земио все еще затягивал наступление. До сих пор люди по обе стороны реки только обменивались руганью. В тихую ночь, в перерывах между воинственными криками и глухим гудением барабанов, смешно было слышать подобную обоюдную ругань, поскольку противная партия никогда не прерывает крикуна, и он получает полную свободу высказывания, чтобы противник не потерял ни одного слова ругани и насмешки. Подобные перебранки негры ведут со страстью до глубокой ночи при лагерных огнях. Насмешки звучали от группы к группе и всегда сопровождались шумом и неукротимым весельем.

Земио, наконец, решился все же попытаться совершить нападение. Часть негритянских солдат была посажена в лодки (челны) мангбалле и приблизилась к вражескому берегу, чтобы испытать, как себя будут вести враги и гребцы при перестрелке. Вслед за тем раздались выстрелы, и мне сообщили, что убито несколько абармбо; этим закончилось наступление.

Высадка на южный берег была теперь более трудной, так как абармбо, не оставаясь праздными, соорудили на берегу в незащищенных деревьями местах форменные валы из срубленных деревьев и земли, дававшие им защиту от пуль врага. Таким образом, вследствие нерешительности Земио, высадка в этом месте была сорвана. Воины Мамбанги снова покинули нас из-за задержки наступления. Вместо них к нам явились посланцы князя, и после их переговоров с Земио наступила перемена в положении дел. Я теперь получил два моих ящика, так как Мамбанга не осмеливался больше их задерживать. Вот как послы разъяснили недавние события. Их князь уже раньше, еще у Палембата, завязал дружеские сношения с Зе-мио, они обменялись послами: после этого он получил отправленное с мангбалле мое имущество и этим самым понял, как само собой разумеющееся, что мы, переправившись через Мбруоле, направимся прямо к нему. Земио же внезапно свернул с дороги и прибыл сюда; подготовился к нападению на абармбо, не поставив его, князя, об этом в известность и не переговорив с ним. Теперь же и он, Мамбанга, живет во вражде с некоторыми племенами абармбо, а с другой стороны, многие из его соплеменников и родственников живут в стране абармбо, и многие из тех племен вовсе не хотят никакой войны. Из речи послов можно было заключить, что обстановка весьма напряженная, тем не менее Мамбанга прислал и сегодня вновь два куска слоновой кости (уже раньше Земио получил несколько слоновых клыков) с повторным требованием в целях мирного обмена мнениями расположить наш лагерь на его берегу. Ответ Земио был уклончивый и неопределенный; все же он решил на следующий день повернуть назад, чтобы, согласно желанию Мамбанги, расположиться в новом лагере на противоположном ему берегу. Кроме того, он смущенно сообщил мне, что на этом месте он не мог без большой опасности переправить свое войско. Я уже раньше заметил в подзорную трубу успешно выполнявшиеся окопные работы, которые, впрочем, скоро стали видны и невооруженному глазу. Однажды, когда я среди этого военного шума рассматривал их, наши люди крикнули абармбо, что я нахожусь у реки. Мгновенно умолк весь шум и было видно, что каждый старался найти меня в толпе. Вечером, перед оставлением лагеря, у меня был легкий приступ лихорадки, который в новом лагере повторился с большей силой, сделав меня неспособным к привычной вечерней работе.

Мы пустились в обратный путь 19 сентября по той же самой дороге, по которой пришли к Уэле. Вновь перешли через затопленные луговые низменности, через лесные участки, затем сошли со старой дороги и через полчаса достигли в направлении на юго-восток реки, вблизи которой Земио велел устроить лагерь. По ту сторону Уэле небольшой ручей

Акка образует границу областей Мамбанги и абармбо, но переправа находилась на расстоянии получаса ходьбы вверх по течению. На новом месте тоже жили мангбалле, округ которых был под властью Мамбанги. О перемене места было сообщено князю через гонцов; позже я узнал, что Мамбанга покинул свое жительство и лично прибыл к месту переправы через реку. Он снова послал Земио, в знак приветствия, слоновый клык и велел сказать, что будет ночевать на берегу реки, ожидая меня завтра утром к себе. Послы Ндорумы и Палембата, принесшие мне последнюю почтовую корреспонденцию, возвратились отсюда назад с письмами от меня к Бон-дорфу. Что касается мангбалле, которые все еще не хотели отказаться от нападения на своих врагов, то Земио обнадежил их в этом отношении на будущее: пока же они мародерствовали в окрестности, многие вернулись в свои хижины.

В оправдание Земио нельзя умолчать о том, что позже я узнал его с другой, более выгодной для него стороны. Его кажущаяся нерешительность происходила главным образом из боязни сделать что-либо несправедливое по моим понятиям, и что, на основании моих докладов, вызвало бы также порицание со стороны Джесси-паши. Поэтому, как он впоследствии мне признался, он чувствовал себя стесненным в своих действиях, которые могли скоро привести к войне с абармбо.

В последнем лагере я провел лишь две ночи. После того как я расстался с Земио, последовало долгое, наполовину вынужденное пребывание у Мамбанги, что дало мне возможность узнать много нового о жизни негров, но и закалило мое терпение, пока, наконец, я мог продолжать свое путешествие на восток.

Двадцатого сентября, в утро нашего прибытия в новый лагерь у Уэле, состоялась, наконец, моя первая, обоюдно желанная встреча с князем Мамбангой. Рано утром я в сопровождении только Фараг’Аллы и Адатама пошел к переправе во вражеский лагерь, — я говорю во вражеский потому, что Земио и его люди считали Мамбангу враждебным по отношению к правительству, так как он до сих пор держал свою страну закрытой для экспедиций арабов. Окружающие молча поглядывали на нас, и многие считали меня заведомо погибшим человеком. Сам Земио не явился, но скоро послал вслед за мной конвой из дюжины негритянских солдат. После получасового перехода вверх по течению Уэле, в направлении на юго-восток, мы достигли места переправы. Там я спокойно, но категорически запретил солдатам приближаться к реке, потому что, если бы их увидели с той стороны, Мамбанга, из боязни и недоверия, мог бы задержать присылку сюда лодки. Я взобрался на крутой берег реки высотой в несколько метров, откуда увидел на другом берегу сотни туземцев. Среди них Адатам скоро нашел князя, который, узнав нас, спустился к берегу. В лодку я взял с собой, кроме своих слуг, еще только одного посла Земио, уже известного Мамбанге. Оставшихся базингов охватил страх при нашем отъезде; некоторые, вероятно, сомневались в том, что я серьезно решил переправиться на другой берег. Я дал своим слугам кое-какие указания, и спустя десять минут мы высадились на берегу. Сотни людей окружили нас, желая увидеть чудесного человека.

Мамбанга ожидал у самого берега — черты его лица выражали напряженное любопытство. Я протянул ему обе руки, знак доброжелательства, одинаково понимаемый во всех зонах. Молча, рука в руку, мы поднялись по берегу к ближайшим хижинам; толпы народа почтительно расступились перед нами, но тотчас же сомкнулись вокруг нас, как только я и князь сели на скамеечку, которые так красиво изготовляются у мангбатту.

Мамбанга был высокий, стройный мужчина, который на первый взгляд отличался более светлой кожей бронзового отлива от своих соплеменников. Небрежная осанка, свойственная неграм высокого роста, особенно знатным, у него подчеркивалась и тем, что он сильно горбил спину, вследствие чего, когда сидел, выдвигал далеко вперед голову. Он был молод, с почти безбородым лицом, в чертах которого выражалась дикая чувственность. Поразительно большие выпуклые глаза дополняли характерные черты его внешности. В остальном он не отличался внешне от своих соплеменников; одежда его была из общепринятого в данной стране материала (из коры), но лучшего сорта, а волосы были зачесаны назад высоким шиньоном, на котором была укреплена булавкой из слоновой кости корзинообразная шляпа.

Несколько знатных лиц и вождей также сели на скамьи, другие сидели на корточках на земле, но большинство стояло вокруг, а многие влезли на термитные холмы и на ближайшие деревья, чтобы лучше меня видеть. Мой переводчик Адатам стоял возле меня. Когда я начал говорить, со всех сторон потребовали тишины, хотя и до этого ничего, кроме легкого шепота, не было слышно. Я велел переводить князю по фразам, что я сердечно рад, что получил возможность прибыть к нему, что я давно бы уже это сделал, если бы не помешали известные ему обстоятельства. Я сожалею, что он сомневался в моем доброжелательном отношении к нему, мы же в моей стране имеем только один язык, одно слово; мы не такие, как «бахара» и «турк». Отказ от моих подарков послужил причиной затяжки моего прибытия. Теперь, когда я убедился в его дружбе и удовлетворен его заверениями в миролюбии абармбо, я сегодня же сдержал свое слово, после того как лагерь Земио расположился у его берега. Я очень рад, что могу видеть князя и устно заверять его в моей дружбе.

Мои слова, переведенные Адатамом, были выслушаны в глубоком молчании. Удовлетворение сказанным мною было всеобщим и нашло свое выражение в громком одобрении, после чего публика была снова призвана к тишине. Мамбанга ответил, что теперь, после того как он меня увидел, чувствует свое сердце облегченным, что люди его успокоились и что женщины тоже перестанут бояться и будут спать спокойно. Долго еще продолжался палавер (беседа) с льстивыми заверениями и красивыми речами, но интерес людей теперь сосредоточился на моей внешности и снаряжении. Наибольшее удивление возбуждал механизм моих ружей и револьвера, также удивлялись моим высоким зашнурованным сапогам и т. п. Тем временем, по моему желанию, живущие вокруг вожди абармбо были извещены о моем прибытии и о моем желании говорить с ними. Некоторые позже пришли, но вели себя робко и выжидающе, будучи не совсем уверены в моих мирных намерениях. Тогда я потребовал от них сообщить своим соплеменникам, что на следующий день переселюсь к Мамбанге, причем внушил им, что, если они действительно мирно настроены, я заставлю Земио в ближайшую же ночь заглушить военные барабаны и вести себя спокойнее.

Князь сказал, что он охотнее всего удержал бы меня у себя. Но с заходом солнца я вернулся в наш лагерь. На обратном пути я велел направить лодку на некоторое расстояние вниз по течению и, радуясь счастливому устранению препятствий, которые в последние дни мешали моему дальнейшему путешествию, спокойно предался созерцанию мощной реки, воды которой быстро текли через незнакомые области в чужие страны и к чужим людям. Я был тем более удовлетворен, что Мамбанга уже сейчас гарантировал мне носильщиков для моего путешествия на восток.

Когда я достиг лагеря и при заходе солнца подошел к моей хижине, люди сильно вытянули шеи, чтобы лучше нас видеть. Они считали нас погибшими. Я рассказал Земио и его близким, как все произошло. Вожди мангбалле, Назима и Бангуза, еще находились здесь поблизости. Конечно, я старался расстаться с ними в добром взаимном согласии, ибо кто мог знать, не придется ли мне в ближайший год снова совершить путешествие на юг через их области. Мамбанга уже выразил желание, чтобы я переселился от Ндорумы к нему на длительное время со всеми своими вещами. Посредством подарков я старался обеспечить себе благосклонность обоих вождей мангбанге; они же, напротив, открыли мне теперь свое желание вступить во владение их страной, занятой абармбо, и просили меня помочь им своим ходатайством перед Мамбангой и абармбо в осуществлении их мнимого права.

В тот вечер мы слышали только единичные удары нугара (барабана) у абармбо. Очевидно, мое посещение Мамбанги и мои мирные заверения стали там скоро известны, и ночь у Уэле прошла впервые без военной тревоги.

Наконец, 21 сентября я покинул с последним багажом лагерь Земио, с которым почти месяц не расставался. Он проводил меня, чтобы со мною попрощаться. Переправа на другой берег двух ослов причинила мне беспокойство, но окончилась благополучно. Скоро мы очутились на противоположном берегу и были, как и вчера, приняты Мамбангой и его окружением.

Лодки на Уэле представляют собой лишь челны-однодеревки, но часто необычайной величины и тщательно сооруженные. Великолепные высокие деревья прибрежного леса служат материалом, из которого очень искусные в обработке дерева народы мангбатту делают замечательные лодки.

Мамбанга являлся одним из немногих живых представителей династии мангбатту, которые со времени смерти короля Мунзы (дворец этого короля некогда посетил д-р Швейнфурт и итальянец Миани) лишились могущества и единения.

Мамбанга был сыном Сади, брата Мунзы, следовательно племянник последнего. Вызванные нубийцами столкновения и войны заставили Мамбангу с небольшим отрядом людей мангбатту уйти сюда, в область к югу от Уэле, где он до сих пор сохранил свою независимость и властвовал над немногими манг-балле и абармбо, так же как и над отколовшимися азанде и абиссанга. Эти последние также являются далекими родственниками мангбатту, но говорят, однако, на собственном языке и образуют далеко рассеявшееся племя. В областях к востоку от Мамбанги я встретил лишь местами их представителей, тогда как к югу от реки Бомоканди, смешанные с тамошними абармбо, они служили мне носильщиками. Но у Маконго, южного притока Бомоканди, они, как говорят, являются коренным населением, граничащим с абабуа. Эмбата, некоторые племена которых живут у берега Уэле в области Мамбанги, также родственны мангбатту, хотя их разделяет различие диалекта. Они населяют берега и острова Уэле далеко на запад и являются, как правило, владельцами лодок.

Почти часовой переход к юго-востоку привел меня к резиденции князя страны. Он сам якобы должен был по дороге отдать кое-какие распоряжения и поэтому задержался.

Уже на коротком участке пути сюда очень резко изменилась ботаническая физиономия страны; лишь здесь, к югу от Уэле, появляются обширные банановые рощи, придающие ландшафту местами новый характер.

Насаждения бананов Musa sapientium (дикорастущая порода — Musa ensete), красы тропической флоры, хоть и имеются также в северных районах и часто встречаются на юге и западе области азанде, но редко. Для амади, к западу от мангбалле, они составляют существенную часть питания. Но северные племена не используют в должной мере этот драгоценный дар природы, как многие народы к югу от Уэле, у которых бананы составляют основу питания народа. Кроме многих банановых зарослей, иной характер придает ландшафту также масличная пальма Elaeis guineensis. Изменению ландшафта способствует еще и то обстоятельство, что здесь многие речки протекают в глубоко врезанных лощинах, так что лес по берегам реки не опускается террасой, а широко распространяется в стороны. К тому же банановые насаждения предпочтительно располагаются на вырубленных участках подобных лесов в связи с тем, что здесь более влажная почва. Повсюду на таких возделанных участках я видел мощные стволы деревьев, лежащие поперек узкой тропинки, и мы зачастую должны были обходить или перелезать через них. Так, ландшафт к югу от Уэле у Мамбанги уже в самом начале явил мне много нового и достопримечательного. В этих банановых зарослях стояли небольшие, с косой крышей, домики мангбатту и многие открытые навесы, под которыми сидели женщины с грудными детьми на коленях и с любопытством, но безбоязненно разглядывали меня.

Резиденция Мамбанги поразила меня; она имела вид настоящего крепостного укрепления, что обычно редко встречается в языческих негритянских странах.

Ров в несколько метров глубиной с отвесными боковыми стенами окружал очень большую площадь шириной от 600 до 800 м. С внутренней стороны рва для большей защиты высился палисад, но вся засека находилась посреди густого леса, и высокие мощные деревья поднимались прямо над рвом, что в стратегическом отношении было очень невыгодно, так как враг мог повсюду кругом рва получить защиту и надежное прикрытие. Зато внутри ограды все деревья были вырублены, и лишь вблизи рва высились разбросанные многочисленные холмы вырытой из рва земли; никто не додумался использовать эту землю для постройки настоящих окопов.

Мост на западной стороне составлял единственный доступ. Помещения для собраний находились посредине тщательно выравненной и очищенной площади; к ним примыкала и искусно сделанная из ветвей и листьев беседка для князя и его жен; далее направо и налево от беседки полукругом расходились две длинные галереи, похожие на открытые помещения для раздачи больным целебной воды на наших курортах. Каждая галерея была длиной в семьдесят шагов, по сторонам открыта, сверху защищена горизонтальной крышей из банановых листьев, лежащей на четырех рядах столбов. Личные хижины Мамбанги и его ближайших жен находились за отдельной оградой; там же были и предоставленные мне хижины, стоявшие близко одна к другой; между ними очень большая, обычной круглой формы постройка, служащая для небольших собраний во время дождя и для вечерних пиров Мамбанги. Очень красивый домик был построен сзади беседки; туда Мамбанга удалялся на короткое время при длительных собраниях.

Четыре стены хижины с наклонной крышей мангбатту могут быть разобраны, как карточный домик. Каждая стена представляет собой как бы подушку из банановых листьев, слоями положенных друг на друга и сжатых расщепленными тонкими деревянными дранками, похожими на сосновые дранки наших штукатуров. Планки на обеих сторонах соответствуют одна другой и скреплены швами. Таким же образом из одного куска сделана и крыша, и лишь при наложении ее для образования конька она сгибается под требуемым углом. Ранее упомянутая хижина особенно выделялась еще облицовкой из равномерно длинных полос коры, тщательно прикрепленных к стенам чистыми швами. Глаз мангбатту имеет такой навык к равномерности и симметрии, какого я еще не встречал у других негритянских народностей. Совсем отдельное, просторное строение своеобразной, свойственной только мангбатту, формы было посвящено оракулу. Кроме этих больших построек, между многочисленными маленькими были расположены группами или в одиночку десятки хижин, в виде домиков, или тукулей с коническими крышами, предназначенных по большей части для жен и рабынь Мамбанги.

Это укрепление было возведено не столько против враждебных негритянских племен, сколько исключительно против нападения нубийцев, которого всегда и не без основания опасались местные жители.

Там уже ожидали моего прибытия сотни людей. Женщины пришли сюда со всем своим потомством. Мамбанга также следовал за мной. Это означало, что нечего было думать об отдыхе, что надо было показаться народу и снова служить предметом обозрения. Поведение людей в этой своеобразной стране совершенно отличалось от того, которое я до сих пор наблюдал у языческих негритянских народов. Женщины пользовались некоторыми привилегиями и могли даже иногда появляться в кругу мужчин. Поэтому они, в противоположность женщинам азанде, испытывали мало робости предо мною. Они привели с собой детей и даже принесли грудных младенцев, чтобы проверить, как малыши будут вести себя вблизи меня или у меня на коленях. Если они проявляли страх или начинали плакать, то общество разражалось громким смехом. Все это не обошлось без назойливости, и как далеко в этом отношении заходят мангбатту, я испытал уже в день моего прибытия. Именно: когда я возвратился в мою хижину, многие последовали за мною даже туда, надоедали мне своей неутомимой любознательностью, хотя теперь она больше относилась уже к моим вещам. Я сделал даже попытку освободиться от навязчивых посетителей, велев нескольким стражникам Мамбанги прогнать их, но все было напрасно, и лишь поздно вечером я мог, наконец, беспрепятственно отдаться душевному и телесному покою. Долго он не продолжался, так как, едва забрезжило утро, я снова уже был осажден зрителями, главным образом женщинами.

Дамы мангбатту принесли с собой свои красиво вырезанные, украшенные богатыми узорами скамеечки и, конечно, своих грудных детей. Они, согласно обычаям страны, по-своему скромно, но очень удобно, так сказать по-домашнему, устроились у меня. Я показал им различные редкие вещи, а мой музыкальный ящик добросовестно исполнял свое дело.

Я должен был снова, к ликованию массы, качать на коленях одного маленького гражданина мира. Он при этом держал себя вполне прилично, перебирал своими ручками мою бороду и тянулся за пуговицами рубашки и за всем, что только мог достать — tout comme cher nous (совсем, как у нас). Особенно у мангбатту я имел возможность приглядеться к духовной жизни негров, нежные стороны которой обычно оспариваются несправедливо и безосновательно. Женщины ласкают малышей, шутят и смеются непринужденно в присутствии мужчин, что я, впрочем, чаще видел у мангбатту, чем у других негритянских народов.

Мангбатту, бесспорно, стоят выше других негритянских народов по своим нравам и обычаям, и особенно превосходят многих в производстве предметов искусства, хотя в другом отношении могут быть причислены к народам, стоящим на низкой ступени развития.

Азанде получили прозвище «ньям-ньям» в прошлом за свое людоедство ^{54}, так же, как их восточные племена, идио и бомбе, получили прозвание «макарака», что равносильно «пожиратели людей». Мангбатту получили от арабов особое прозвание — «гургуру» (от арабского слова, означающего «продырявливающий»), но не за людоедство, а за то, что они просверливают в обеих ушных раковинах большие дыры, и в каждую из них вдевают трубку или кусок дерева толщиной в палец, по форме и по величине похожие на сигару.

Спасаясь от назойливости туземцев, я перебрался наконец, из большой, для всех легко доступной хижины в маленький домик, но и это мало помогло мне в дальнейшем. Мамбанга доставил мне дурру (Sorghum vulgare), которой я не ожидал здесь найти; у племен абармбо, дальше на запад, она культивируется больше. Здешняя дурра сходна с краснозернистым сортом ее, произрастающим на севере. Но еще больше я был удивлен и обрадован, когда мне преподнесли красивого, черного козла, одного из немногих в этой области, так как их разводят на далеком востоке, мангбатту же животноводством не занимаются.

Позднее я взял козла с собой в Ндоруму, где он сделался родоначальником стада коз. Но и Мамбанга получил от меня подарки: кинжал, разные ткани, ножницы и др. я послал ему еще раньше, теперь же подарил ему белые и пестрые ткани, головной платок, шарф, русский крестьянский костюм, бусы и другие мелочи. Он не замедлил показаться своему народу в новом костюме, которым был очень доволен. Но все же больше всего он мечтал получить ружье. Я не был особенно удивлен, когда он признался мне в своем горячем желании. Но, имея всего два ружья, я объяснил ему, что не могу расстаться ни с одним из них, так как мне предстоят путешествия по диким местам.

Он перестал настаивать на получении ружья и вечером перед всеми собравшимися в галерее для собраний еще раз в длинной тираде высказал дружественные чувства ко мне, зная мое пристрастие к этнографическим предметам, он даже прислал мне свой собственный красивый трумбаш.

Тем более я был удивлен и возмущен, когда на следующий день он совершенно изменил свое поведение. Как и накануне, он явился ко мне в сопровождении нескольких своих советников, в обязанность которых входило помогать ему в речах и поддакивать. На этот раз он держал себя отталкивающе алчно и дерзко, полагая запугать меня этим. Но я встретил его спокойно. Войдя в хижину, он не сел на стул, как обычно, а опустился на пол. Это, безусловно, должно было что-то обозначать. Я предложил ему сесть на стул. Он отказался, заявив, что сердит на меня. До сих пор он еще не получил от меня хорошего подарка, т. е. ружья. Сопровождающие его одобрительно закивали головами, нашептывая ему что-то.

Такое нахальство возмутило меня; я громко позвал своего слугу Фараг’Аллу и в присутствии его и Адатама велел повторить речь Мамбанги, а затем гневно сказал: «Я не „бахара“ и не „абу-турк“, а также не принадлежу к его родне, которая постоянно лжет; я несколько раз говорил ему, что имею всего два ружья. Неужели он действительно верит, что я отдам ему это оружие, столь необходимое мне для самозащиты и охоты?»

Я добавил, что скорее дам убить себя, чем отдам хоть одно из ружей. Если же Мамбанга полагает, что, подарив мне нож, он получил право требовать ружье, то пусть берет свой нож обратно. При этих словах я приказал положить его трумбаш перед ним. Далее я заявил, что имел намерение дать ему еще некоторые вещи, но теперь, видя, в чем заключается его дружба, я хочу сегодня же вернуться к Земио. Я ничего не боюсь. Если князь без всякой причины сердит на меня, то я имею все основания сердиться на него. Моя резкая речь оказала свое действие. Мамбанга присмирел, пообещал больше не говорить о ружье и просил меня не возвращаться к Земио, а также оставить у себя его подарки. Я еще раз упрекнул его в глупом поведении; он должен судить о нас, европейцах, совсем иначе; ведь он сам признал, что мое присутствие лишь полезно для него и его народа, так что, по существу, не я нуждаюсь в нем, а он во мне. Я намерен дарить ему еще подарки, но не позволю, чтобы их у меня вымогали. Так, например, я хотел подарить ему для его ружей пистоны (у него было около дюжины старых винтовок), они ведь, наверное, нужны ему. Это предложение мое было совершенно неожиданным и обрадовало его. Что касается вопроса о ружьях, то он действительно никогда больше к нему не возвращался.

Мои работы подвигались очень плохо. В течение дня я мог им уделить лишь несколько часов, так как назойливость любопытных не имела предела, и даже когда хижина была закрыта, перед отверстием в стене, служившим мне окном, стояли плотно группы, загораживая мне и без того скудный свет. Большую часть времени я вынужден был посвящать ежедневным собраниям, так как подданные Мамбанги приходили теперь в мбангу князя, к сожалению, во всякое время дня, главным образом для того, чтобы видеть меня. Посланцы вождя абармбо Буру вторично явились ко мне с сообщением, что, после отхода Земио, Буру прибудет ко мне.

Мамбанга жил в постоянном страхе перед управителями зериб в восточной области Мангбатту. Он утверждал, что как раз теперь ему грозит опасность с той стороны, так как там верят в возникновение войны между ним и Земио, и что там уже известно о моем прибытии к реке. По его желанию, для полного разъяснения положения, я отправил на восток гонцов, которые должны были одновременно известить о моем скором приезде.

Однажды Мамбанга дал для меня представление военной игры, за которой последовал в небольшом кругу танец многих знатных особ мангбатту и, в заключение, самого властелина. Сигналы труб, барабана нугара созвали живущих вокруг на торжество. Мужчины пришли группами; за большинством из них несли маленькие скамейки, и они уселись рядами в галереях для собраний. Между ними на большой, свободной площади началась военная игра, за которой наблюдал из своей беседки окруженный женами Мамбанга. Я находился тут же, сидя возле него на своем собственном стуле. Мужчины, вооруженные щитами и копьями, выступили группами и начали характерный, в высшей степени интересный наступательный бой против невидимого врага. Воины стремительно бросились из беседки Мамбанги на открытое место и далеко метнули свои копья, причем старались превзойти друг друга в дальности метания.

Щит с несколькими запасными копьями (мангбатту, как и азанде, носят с собой несколько легких копий) они при этом держали в левой руке, а правой высоко над головой играли и вертели копьем, предназначенным для метания. Одновременно воины старались как во время бега, так и на месте, прикрывать себя щитом против якобы брошенных «врагом» копий. Они при этом придавали корпусу разнообразные положения, потому что, наблюдая за мнимо летящими копьями, стремились защититься от них посредством прыжков, свертыванием в клубок, поднятием ног. Одновременно щиты непрерывным движением руки перебрасывались с одной стороны на другую, каждый раз туда, где ожидалось предполагаемое копье. После ухода первой группы все время прибывали новые, и представление военной игры длилось часами. Чтобы внести разнообразие, особо ловкие воины демонстрировали поединок, проявляя выносливость, гибкость и быстроту движений.

В просторном строении вблизи моих хижин позже собралось небольшое избранное общество для танца. Я ожидал группового танца со многими активными участниками, как это обычно бывает у негров, но и тут проявилось своеобразие мангбатту, у которых танцуют только особенно способные люди или знатные лица. Мамбанга снова был окружен женами, раскрашенными черной и ярко-красной краской, которые сидели на своих скамеечках. Когда я вошел, танец уже был в разгаре, одного танцора, пришедшего в изнеможение, сменял другой, действовавший с той же энергией. Затем перед зрителями выступил Иоди, брат князя, чтобы также показать свое искусство. Звуки многих барабанов ритмически сопровождали движения танца, которые становились все оживленнее и быстрее и завершились дикими прыжками. Время от времени к этому гулу примешивался шум трещотки. Это — плетеная коробочка, наполненная камешками или косточками и очень похожая на известную детскую погремушку. Звуки нугара по временам затихали, и танец сменялся многоголосым пением. Часто повторяемый финал песен очень протяжен, довольно благозвучен и напомнил мне протяжные звуки русской народной песни.

Но гвоздь вечера был еще впереди: в заключение выступил и сам суверен в качестве мастера благородного искусства танца. Уже во время танца брата его, Иоди, Мамбанга был натерт жиром и раскрашен, складки его рокко (платья из коры) были приглажены и, наконец, на его княжескую голову, или, вернее, на его высокую прическу водрузили большую шляпу, украшенную громадным султаном. Но самой необходимой принадлежностью наряда для танца было множество хвостов диких кошек. Его левое плечо было украшено такими хвостами, которые во время танца извивались, подобно змеям. К нижней части живота было прицеплено множество таких же хвостов, которые при каждом движении тела, при каждом прыжке танцующего подпрыгивали, после чего танцор их специально укладывал на место. Мамбанга при этом, семеня ногами, проходил перед своими женами, которые ему громко аплодировали. По временам к рукоплесканиям жен присоединялись удары литавр и звуки песни, причем красавицы равномерно и в такт наклоняли головы из стороны в сторону, вытягивая при этом вперед свои руки. Танец все продолжался с короткими паузами, которые князь заполнял своими речами. В одной из этих речей он упомянул о моем прибытии и о всеобщей радости по этому поводу и т. д. В то время как он говорил, его приближенные отирали струившийся с него ручьями пот, поили его водой и навевали на него прохладу

В этот период я занимался исследованием цвета кожи негров. Меня уже и раньше занимали бесчисленные оттенки ее, и в дальнейшем я этим также интересовался. Но как раз здесь, на юге от Уэле, они резко мне бросались в глаза. Мои наблюдения, как и опыт других путешественников, подтвердили, что цвет кожи служит совсем ненадежным признаком для различения отдельных негритянских народов. Я, конечно, исключаю крайние случаи далеко друг от друга отстоящих народов, как, например, шиллук (с резко темным цветом кожи), в сравнении со светлыми мангбатту или ваганда, когда цвет кожи играет роль. Однако среди темнокожих азанде мне попадались очень светлые с почти желтой кожей, а с другой стороны, у мангбатту и в других южных областях — поразительно темнокожие индивидуумы. Если принять во внимание, что смешение народов здесь имело место в гораздо большей мере, чем обычно считают, и что его нивелирующее действие проявилось больше в цвете кожи, чем на других элементах тела, то, естественно, получаются бесчисленные варианты оттенков цвета кожи. Если эти оттенки, как я заметил во время моего первого путешествия, постепенно становятся светлее при продвижении от Нила, соответственно от бари, к западу, то все же разнообразные передвижения народов породили многие исключения в западных областях. Тем не менее мои наблюдения сохраняют известную силу для обширной области, которую я объездил в течение многих лет, где живет много народов, различающихся по языку.

То же самое можно наблюдать при исследовании негрских стран к северу от экватора. Шкала цветов кожи негров в действительности бесконечно многообразна и переходит от редко встречающегося интенсивно-черного, через различные нюансы к темному, серовато-желтому, к цвету темного шоколада и жженого кофе, к светло-коричневому, к коричнево-желтому цвету дубленой кожи, цвету кофе с молоком, даже, в виде исключения, к светлой коже малайцев. Более всего распространены многочисленные переходные оттенки, которые могут быть достаточно хорошо выражены комбинациями сепии, китайской туши, красной и вандико-вой коричневой краски и, в особенности, жженой и нежженой сиенской земли. Альбиносы встречаются столь же редко, как и среди представителей кавказской расы. Тем не менее я встретил от шести до восьми подобных альбиносов, детей и взрослых. Их волосы курчавые, льняного цвета или цвета пакли, кожа у них светло-желтая. Плохо переносящие свет, они, как все альбиносы, стараются прикрывать свои глаза руками. Рыжеватые волосы встречаются как у темного, так и у более светлого населения. Своеобразная игра природы оставляет в некоторых местах на теле светлые пятна; это встречается также у нубийских племен более светлой окраски, и такие люди выглядят пестрыми. Впрочем, это явление не всегда врожденное, но иногда наступает как следствие накожных болезней, при которых частично исчезает темный пигмент кожи.

Татуировка тела, особенно груди и живота, но редко лица, в обычае у многих южных народов посещенных мною стран. Татуировка выполняется в течение нескольких лет; при этом после каждой операции появляются опухоли, которые лечатся путем втирания жира. Употребительна также художественная раскраска кожи темным соком гардении (блиппо), красным, сухим или смешанным с жиром, порошком из красного дерева как у мангбатту, так и у многих других племен к югу от Уэле лицами обоего пола. Два сосуда с красной краской и блиппо являются важнейшими принадлежностями туалета у фавориток князей мангбатту. У этих избранных особ много досуга и терпения, чтобы отдаться разрисовке сложными узорами всего тела, от головы до пяток. Эта требующая большого времени работа выполняется особенно способными к этому женщинами, а иногда и художниками-мужчинами. То, что доставляло радость дамам мангбатту, причиняло мне зачастую неприятности, потому что даже их маленькие дети, сидевшие часто на моих коленях, по обычаю страны, также были вымазаны красным, и оставляли на моем костюме следы своего пребывания.

Прическа у мужчин и женщин также требует много времени, но затем эти искусно сооруженные прически остаются нетронутыми в течение многих дней и недель. Мангбатту и другие принадлежащие к ним племена, а также живущие на западе от Мамбанги в большой дуге реки Уэле амади и абармбо носят своеобразную головную повязку. Она состоит из многочисленных, выкрашенных в черный цвет шнурков толщиной в вязальную спицу, которые покрывают весь лоб на ширину от б до 10 см и идут от висков через переносицу. Лежащие плотными рядами шнуры соединяются в области висков и образуют за ушами и на затылке два лежащих один на другом широких обруча, заканчивающиеся лентами, при помощи которых убор держится крепко на голове. Подобные повязки накладываются также на головки младенцев, что вызывает значительную деформацию черепа. Я, действительно, видел у грудных детей мангбатту поразительную деформацию черепов, принявших остроконечную форму вследствие длительного наружного сжатия. Так как головная повязка по временам снимается, то искусственно вызванная деформация черепа могла бы частично выправиться, но подобная ненормальная форма головы сохраняется и у взрослых под прической. Опыт, однако, учит, что от таких искусственно вызванных обезображиваний черепа не страдают умственные способности, до тех пор, пока черепная коробка и головной мозг имеют возможность развиваться в каком-ли-бо определенном направлении. Племена мангбатту подтверждают это положение, потому что они, бесспорно, стоят на более высокой ступени культуры, чем многие другие негритянские народы Африки, не знающие употребления головной повязки.

Мангбатту превосходят даже отличающихся своим красноречием азанде и вызывают изумление своей способностью к длинным речам при парламентских и судебных разбирательствах. На этих часто происходящих словесных турнирах князь сидит в беседке, находящейся на площади для собраний, в то время как его вожди и подданные заполняют дугообразные галереи по обе стороны. Если разбирается судебное дело, то истец не обращается прямо к князю, но, выходя из галереи на несколько шагов вперед, в длинной речи громко и ясно нападает на своего ответчика, часто сидящего в пятидесяти-семидесяти шагах от него, так что каждый присутствующий знакомится с обстоятельством дела. Этот образный и полный воодушевления поток слов он беспрерывно сопровождает оживленными выразительными жестами, вкладывает особенное выражение в свою мимику, делает короткие артистические паузы и иллюстрирует речь даже пантомимой, когда, например, для обозначения числа бросает перед собой по одному кусочки дерева или листья. Так истец осыпает своего противника риторико-мимическими упреками, которые по временам носят комический характер, возбуждая веселье публики. Но оратора никто не прерывает, и лишь когда он возвращается на свое место, обвиняемый начинает свою ответную речь. В качестве примера приведу случай, когда некий отец заявил жалобу на то, что похититель его дочери еще не уплатил ему обычного количества наконечников для копий. Свыше часа я выслушивал обиженного отца, с меня было достаточно его скорби, и я оставил собрание, так как его словоизлиянию не видно было конца, а ведь после этого должно было последовать возражение обвиняемого, после чего и другие вправе были взять слово для выступления. Спорщики при этом стараются перещеголять друг друга в говорливости, и кто дольше выдерживает, тот является победителем и остается правым. Но решающее слово в конце разбирательств принадлежит князю, и его приговору надо повиноваться. Не менее разговорчивы мангбатту и в обычных беседах. Каждый вопрос или справка приводит в движение лавину ответов, так что переговоры с туземцами становятся в высшей степени медлительными, и зачастую так и не приводят к желанному результату.

Находясь у Мамбанги, я не мог не вспомнить имя Миани. Ведь я находился здесь на юге от Уэле в области, по которой, как говорят, уже проезжал этот итальянский путешественник при своем посещении князя Бакангаи в период июля — сентября 1872 года. Так по крайней мере указывает карта, составленная на основании его скудных заметок. Ввиду ненадежности этих данных, я размышлял над тем, чтобы навести более точные справки о проделанном им в составе одного арабского торгового каравана пути. К моему удивлению, однако, я узнал очень мало, и по той простой причине, что его маршрут, как мне удалось установить впоследствии, проходил значительно южнее. Между тем все показания сходились на том, что он умер у короля Мунзы, а не к северу от Уэле, как раньше считали и как это было видно из карты. Мои позднейшие путешествия установили действительный маршрут его движения и исправили ошибки карты.

Прошло уже больше шести дней моего пребывания у Мамбанги, так как я находился в его резиденции с 21 сентября, а теперь было уже 28-е. Я потребовал носильщиков для отъезда на восток. Кроме того, запасы продуктов, которые мне посылал Мамбанга, стали в последнее время более скудными, так что потребное мне количество бананов и ямса я получил лишь после настоятельных требований. Ямс — объемистый корнеплод, похожий по консистенции и вкусу на наш картофель, отдельные экземпляры имеют вес до полуцентнера. Небольшого количества маиса хватало лишь для моих личных потребностей; кроме того, князь прислал снова несколько куриц. Однако он ничего не хотел слышать о моем отъезде, заявив, что сперва Земио, который все еще находился в лагере у реки, должен возвратиться домой, к чему я должен его побудить. Я же настаивал на моем скором отъезде и повторил свое требование. Эти переговоры затруднялись тем, что мой слуга Адатам, в помощи которого, как переводчика, я как раз теперь нуждался ежедневно и ежечасно, почти постоянно отсутствовал под тем предлогом, будто он встретил родственников. С Мамбангой вышла крупная размолвка, так что я угрожал даже, что покину его страну один, без багажа, который позже заберут солдаты из восточных зериб. Он, казалось, был этим напуган и стал уступчивее, однако сказал, что носильщики находятся так далеко, что отъезд может состояться лишь через два дня.

К счастью, ко мне тем временем прибыли послы от нубийцев, находившихся на востоке. Они ехали вниз по реке Уэле, передали мне в качестве опознавательного знака патрон от ремингтоновского ружья и объявили, что они ожидают моего отбытия от Мамбанги. В моем бедственном положенин я, понятно, был очень обрадован этому и со своей стороны торопил Земио к выступлению, чтобы Мамбанга не имел более никакого повода препятствовать моему отъезду. Но, как я предвидел, князь не затруднился найти новые причины. Еще в тот же день он велел мне сообщить, что я и сейчас не могу еще выехать, так как на моем пути находится глубокая река, а через нее сперва должен быть построен мост и при этом сооружен лагерь для меня. К этим неприятностям добавились другие. Пища оказалась вредной для моего организма, я чувствовал себя ослабевшим и часто болел легкими приступами лихорадки. Кроме того, я заметил, что у меня украдены некоторые предметы, и должен был быть внимательным, чтобы предохранить вещи от расхищения. Правда, Мамбанга поддержал меня, приказав произвести строгий розыск. Спокойно взвесив все обстоятельства, я решил, что мне не оставалось ничего другого, как запастись терпением, так как безрассудно было бы противопоставить насилие бестолковому поведению Мамбанги. Я скоро отказался от необдуманных планов возвратиться к Земио или выехать одному без багажа. Я не мог уйти с упомянутыми послами от нубийцев, так как лодочники были из племени амазилли и очень скоро, вероятно из страха, покинули область Мамбанги.

Я по крайней мере использовал вынужденное пребывание в стране для того, чтобы расширить мои знания нравов и обычаев своеобразного народа мангбатту.

Третьего октября весь день непрерывно шел слабый дождь. В Африке такие слабые, затяжные дожди являются редким исключением, а обычно в дождливый период после дневного зноя выпадают сильные, но кратковременные ливни. В этих широтах подобное явление происходит почти ежедневно. И тогда, у реки Уэле, редко проходил день без того, чтобы вечером или ночью не было дождя.

Среди обычаев мангбатту, которые я мог наблюдать в своем невольном досуге, упомяну об одной излюбленной игре, в которую играли как дети, особенно мальчики, так и взрослые. Происходит она следующим образом: на соломенной циновке сидят на корточках двое играющих, между ними кучка камешков. Один и другой попеременно берут из кучки, не считая, от двадцати до тридцати штук камешков в руку и дают либо все, либо часть своему партнеру, или кладут их снова назад в кучку. При этом каждый прием совершается с быстротой, напоминающей искусство фокусника. Выигрывает тот, у которого собирается, наконец, вся куча камней. Ставкой в игре служит султан, который мангбатту носят на своих шляпах.

Я также снова убедился, что женщины мангбатту занимают, по сравнению с женщинами других племен, исключительное положение; это я видел уже из того, что они могли мне несколько раз служить переводчицами. Например, одна из жен Мамбанги, владевшая языком азанде, показала себя довольно понятливой. Каждая женщина другого негритянского племени была бы неспособна к этому из-за своего угнетенного, зависимого положения. Так, я часто получал от моих собственных служанок непонятные ответы, причем они большей частью отворачивали лицо, чтобы скрыть свой страх. Наоборот, женщины мангбатту, даже чужие, подходили ко мне без боязни и доверчиво в течение долгого времени проводили время в моей хижине, сидя на своих скамеечках. При этом я мог иногда наблюдать такую, не очень привлекательную, но интимную семейную картину: женщина мангбатту сидит на скамеечке, при этом колени всегда тесно сжаты, а ступни широко расставлены. На коленях у нее лежит младенец, которого она кормит грудью (вообще негритянки очень долго кормят своих детей); старший ребенок стоит перед заботливой матерью, которая ищет паразитов в его курчавой голове. Как только она находит нечто живое, она по древнему обычаю страны, кладет это себе в рот, где ряды красивых жемчужных зубов выполняют обязанности, которые в более культурных условиях выпадают на долю ногтя большого пальца.

Тело женщины мангбатту раскрашивают в высшей степени красиво. Перекрещивающиеся широкие и узкие черные линии, проведенные как бы с помощью циркуля, сходятся спереди; при этом остаются свободные четырехугольные пространства, слегка смазанные красной краской в смеси с жиром, благодаря чему кожа приобретает бронзовый оттенок. Для украшения лица служит полоса в два пальца шириной, проведенная при помощи блиппо, поперек лица через переносицу, от одного уха к другому. Женщины мангбатту не носят таких головных уборов, как мужчины. Однако их курчавые длинные волосы расчесываются, как у мужчин, с помощью длинных тонких булавок из слоновой кости, поднимаются кверху и назад, после чего концы волос наверху загибаются внутрь в шиньон, в виде гнезда. Отдельные тонкие пряди старательно накладываются вокруг всего валика волос, поддерживая прическу женщины, которая в целом напоминает тело членистого пресмыкающегося. В действительности сооружение прически гораздо сложнее, чем я могу здесь описать несколькими словами. Готовое и хорошо смазанное сооружение из волос выступает на фут из головной повязки, которую носят женщины, в конце оно уже, чем в основании и загнуто назад.

Лица обоего пола из высших классов отращивают себе ногти в несколько дюймов длиной. Продырявливание ушных раковин (не ушных мочек) хотя и является общим обычаем, но в вырезанных дырах редко носят кусок дерева или трубки.

Как уже упоминалось, мангбатту употребляют кору для изготовления одежды, и эти изделия вырабатываются для знатных людей лучше и большего размера, чем «рокко» у азанде. Вожди мангбатту протягивают через набедренный пояс кусок материала из коры. Спереди на груди и на спине он круто поднимается кверху, доходя часто до ключиц. Женщины же этих народностей, опоясанные только поясом из листьев, удовлетворяются маленьким квадратным куском материала из коры, который у состоятельных классов кладут себе на колени, когда садятся. Предметами украшений и здесь служат повсюду употребительные железные обручи для шеи и браслеты для рук и ног.

Велик спрос на красивые длинные булавки из слоновой кости разной величины и формы, которые для мужчин и женщин служат и гребнем, и в качестве головных шпилек. У мангбатту, как и у ньям-ньям, для этих целей служат также тонкие, длинные булавки из слоновой кости, головкам которых придают разнообразную форму.

Однако этот народ достигает вершины искусства в обработке железа для оружия, и прежде всего достойны внимания красиво сделанные в виде серпа кривые ножи (трумбаши), не превзойденные по богатству форм и своеобразию.

Мангбатту и азанде умеют придавать изумительное разнообразие своим наконечникам копий посредством насечек, зазубрин, зубцов. Луки и стрелы они делают реже, получая таковые от племени мэдже, ветви их народа, умеющих изготовлять эти вещи, или добывают их на войне (от момфу, майго и др.) или приобретают путем обмена, или выигрывают в азартной игре, каковой порок укоренился также и у племен мангбатту. Большие деревянные щиты искусно вытесаны из цельной пластины инструментом, похожим на наш бондарный топор, и часто украшаются легкими железными, а у знатных людей страны медными бляшками и гвоздями.

В упоминавшихся до сих пор областях медь еще не найдена, но давно ввозится хартумцами. Мангбатту, как и азанде, изготовляют из нее не только кольца и браслеты для рук и ног и прочие украшения, но также наконечники для копий и лезвия для трумбашей (ножей). И в искусной обработке дерева для различного рода домашней утвари обнаруживается поразительное техническое умение мангбатту, так же как и в их отличном гончарном производстве.

Читатель, вероятно, помнит, что мангбатту, подобно азанде, почитают куриный оракул («бенге»). Но у них употребляется, кроме того, своеобразный объемистый оракульный аппарат, «мапинге». Ему посвящены целые храмы, оборудованные всеми необходимыми инструментами с отправляющими службу жрецами. У Мамбанги для этого места служил дом со скошенной крышей в виде суданской «дар-эт-тор», находившийся в близком соседстве с моей хижиной, так что до меня ежедневно доносились громкие возгласы жрецов, мудрым прорицаниям которых должны были, охотно или неохотно, подчиняться все.

Оракульный аппарат состоит из следующих частей: гладко очищенный банановый ствол [10] в несколько метров длиной уложен горизонтально на низких ножках. Поперек этого круглого ствола жрецы с величайшей осторожностью накладывают очень гладко отполированные круглые палочки, длиной и толщиной с сигару, на определенных расстояниях в кучки по три штуки в каждой, так что, смотря по длине ствола, на нем находятся в равновесии от двадцати пяти до тридцати таких кучек. Число этих аппаратов в храмах неодинаково. В оракульном домике у Мамбанги были тогда установлены пять аппаратов, которые большей частью находились под наблюдением двух храмовых служителей, истолковывавших показания оракула. Если кто-нибудь хочет по какому-нибудь поводу вопросить судьбу, то авгуры кладут палочки указанным выше способом на банановые стволы и начинают так бурно жестикулировать над ними, что некоторые палочки соскальзывают на землю. Чем больше палочек соскакивает, тем больше предвещается дурного, а если их падает много, то ответ оракула следует рассматривать как определенно неблагоприятный. Если, например, кто-либо подозревается в преступлении, и только что описанный оракул вопрошает о виновности или невиновности, то стоит упасть большей части палочек, и виновность несчастного неопровержимо доказана. Обращаясь к оракулу, жрецы начинают кричать, петь и хлопать в ладоши. Во время этого шума они все время скачут, согнувшись, вдоль банановых стволов взад и вперед, не касаясь их. Но уже малейшего движения воздуха, возникающего вследствие этого, достаточно, чтобы гладко отполированные палочки, соприкасающиеся повсюду только с выпуклой поверхностью, соскальзывали вниз.

Как видно, у мангбатту надо понимать в буквальном смысле выражение, что жизнь человека зачастую зависит от дуновения воздуха, ибо приговор оракула часто означает «виновен» и «смерть» ^{55}.

Между тем наступило 5 октября, но о моем отъезде и о постройке упомянутого, якобы необходимого, моста больше не было и речи. А Мамбанга, после моих энергичных настояний помочь моему отъезду, сообщил мне, будто он хочет отправить лодку для переправы через глубокую реку, и как только она будет готова, я смогу тогда немедленно уехать. Между тем я узнал еще об одном новом препятствии. Подданные вовсе отказывались нести мои грузы через обширную, необитаемую, дикую местность на восток от области Мамбанги к правительственным станциям. Я сделал тогда Мамбанге предложение отправить только самое необходимое из багажа по реке Уэле, и в этом случае Фараг’Алла должен был сопровождать вещи в лодке. Я же сам только в самом крайнем случае прибегнул бы к этому способу путешествия, чтобы в моей работе по съемке маршрута не образовалось разрыва. Мое предложение пришлось Мамбанге по душе, и вскоре должны были начаться необходимые приготовления. Хочу еще упомянуть об одном мучении, причиняемом ничтожно маленькой, едва заметной жигалкой ^{56}, которая в это время года странным образом распространилась в области Мамбанги; я в последующих путешествиях на юге Уэле никогда не встречал этого назойливого насекомого, которое появляется только в сумерки, но в огромных количествах. Его укус влечет сильный зуд на тыльной стороне кисти рук.

Назойливость и постоянные беззастенчивые кражи со стороны подданных Мамбанги довели меня до того, что я пригрозил застрелиться, если князь не сумеет оградить меня и мое имущество от всяких покушений. К тому же я заявил, что брат мой, паша, как было договорено, по избранному роду смерти узнает, что меня к этому побудило недостойное обращение Мамбанги со мною. Следует заметить, что самоубийство — это порождение нашей культуры — очень редкое явление у негров. Я столкнулся здесь лишь с одним случаем. Девушка, обвиненная в колдовстве, из страха перед линчеванием, повесилась. Видимо, пораженный моим заявлением, Мамбанга сказал, что он сделает все, чтобы я невредимым добрался до правительственной станции, и что я могу уже завтра уехать. Этот день принес мне также волнения другого рода.

По-тамошнему суеверию, никто не может умереть естественной смертью, но в смерти каждого человека виновен кто-либо другой, которого оракул «мапинге» скоро выявит. В тот день причиной кровавой драмы было следующее: один родственник Мамбанги умер, и оракул указал на двух молодых людей, как на виновников смерти, что означало для них смертный приговор. Один осужденный вовремя убежал к абармбо, другой, однако, пал невинной жертвой. Он должен был быть повешен. Я просил князя Мамбангу выдать осужденного мне, и он обещал это сделать на завтра рано утром, однако ему не удалось выполнить обещанное. Как я узнал от одной рабыни, еще по дороге к площади суда преступник был линчеван народом.

Я спал эту ночь очень мало и уже в 5 часов утра сидел за газетой, как вдруг раздались глухие звуки военного барабана, в который били с площади собраний; ему отвечали другие, все более и более отдаленные звуки. Барабанный бой продолжался время от времени, и это длилось часами. Скоро присоединились трубы из слоновых клыков. Оказалось, что Мамбанге пришло на ум привести ко мне все свое воинство, так как, по его утверждению, меня еще не все видели. Несмотря на утомление и нервное возбуждение, я должен был присутствовать на многочисленном собрании. Между тем вожди приводили своих воинов со всех направлений на площадь собраний, и этот марш продолжался, соответственно отдаленности их местожительства, до вечера. Некоторые двигались рысью, гуськом; они окружили большую площадь, провели свои военные упражнения и заняли определенные места, предназначенные для разных групп, так что вскоре наполнились не только длинные галереи, но и помещения за ними. Огромный полукруг теснившейся толпы обрамлял оставшуюся свободной площадь. Постепенно к вечеру появились и жены Мамбанги и уселись на своих стульчиках вокруг него и меня. Они были свежее вымазаны и раскрашены, заново соорудили прически.

Сам Мамбанга блистал в княжеском наряде, а на голове его высилась особенно высокая соломенная шляпа с различными украшениями. «Рокко» из коры, который носил Мамбанга, был светло-коричневого цвета гаванны, наиболее предпочтительного из цветов этого материала. Оттенки его доходят от темного до красно-коричневого, а самые простые сорта похожи на толстую, серую промокательную бумагу. При этом следует заметить, что различная окраска зависит от породы дерева, из которой добывается материал, и от способа изготовления, так что в большинстве случаев окраска природная. Исключительно большие «рокко» в тех странах, какие я видел у князей азанде, состоят из многих частей, которые искусно сшиваются банановыми волокнами, тогда как у ваниоро и баганда эти части по краям склеиваются посредством свежего белого каучукового сока.

Между тем последние отряды воинов, в полной боевой готовности, с копьями и щитами, вступили на площадь.

Здесь, очевидно, собралось несколько тысяч человек, но не все они были чистые мангбатту, многие принадлежали к другим племенам, находившимся под властью Мамбанги. Я увидел некоторых вождей абармбо с их родичами, далее мангбалле, а также некоторое число азанде, которые переселились сюда от Уандо и Малингде и отдались под*защиту Мамбанги. Из них наиболее многочисленными были абис-санга. Занятия отрядов сменялись одно другим. Они показывали военные игры, а в промежутках танцы; отряд мальчиков, вооруженных луками и стрелами, изобразил схватку, причем они, чтобы укрыться от врага, с кошачьей ловкостью ползали по земле, либо, увертываясь от угрожающего копья, изредка делали прыжки, стараясь при этом, будучи без щита, ловко отразить луком летящее копье. Даже несколько вооруженных ружьями телохранителей Мамбанги играли в этот праздничный день в войну и сделали несколько выстрелов. В промежутках между представлениями князь произносил длинные речи, и уже при первых его словах народ принимался аплодировать. Одна из жен перед началом каждой речи тщательно поправляла ему повязку на лбу, а слуги смахивали малейшую пылинку с тела и одежды высокопоставленного Демосфена ^{57}. Во время речи, когда Мамбанга выходил на несколько шагов перед беседкой, слуга все время вертелся вокруг него, садился около него на корточки и делал вид, что очищает землю от каждого листика; но как только наступала в речи пауза, он тотчас же счищал грязь с ног князя, потому что несколько минут шел сильный дождь. После второй, бесконечной речи Мамбанги, я возвратился в свою хижину; было уже 5 часов.

Этот день имел еще одну печальную интермедию. Осуждения на смерть вчерашней жертвы, к сожалению, было недостаточно. Еще один, третий, человек был признан виновным в смерти княжеского родственника и был закован и уведен возвращавшейся домой толпой людей, которым деспот передал жертву. Я об этом узнал лишь позже.

Тем временем Земио все еще находился на другом берегу реки, и его люди не могли больше вступить в здешнюю область; он помирился с абармбо и заключил кровный дружеский союз с вождем Буру.

Восьмого октября Фараг’Алла мог, наконец, выступить с багажом к месту причала лодки. Я же сам должен был терпеливо ожидать. Носильщиков не хватало даже и на короткое расстояние до Уэле, так что все мои слуги должны были тащить туда пачки багажа. Но затем оказалось, что на указанном месте лодки нет, и пришлось пустить в ход бусы, пока удалось, наконец, отправить лодки. Я был ограничен самым необходимым снаряжением; также обстояло и с кухней, потому что служанка «маленькая Заида» готовила мне только лепешки и вареные бананы. Из моего собственного продовольственного запаса я имел еще немного риса, абре, кускусанье (маленькие шарики из муки) и десять хартумских буксматов (сухарей). У Мамбанги, кроме уже указанных продуктов, я получил, как приятное разнообразие, еще тыквы, маниоку (Manihot uti-lissim) ^{58} и сладкие бататы, которые, по сравнению с бананами, выращиваются здесь в меньших количествах.

Девятое октября, наконец, принесло мне освобождение; вместо намеченных шести дней, я вынужден был оставаться у Мамбанги с 21 сентября по сей день. Не останавливаюсь на трудностях, которые еще приходилось преодолевать и сейчас; например, не было носильщиков даже для небольшой поклажи, которую я все же был вынужден увеличить провизией, сэкономленной мной во время пребывания у Мамбанги для перехода в ближайшие дни по необитаемой пустоши.

Лишь когда сам Мамбанга пошел искать носильщиков, он нашел несколько человек, но это были негры азанде, подданные сына Уанды, Мбиттимы, находившегося в плену у арабов, люди которого бежали под защиту Мамбанги.

Это свидетельствовало о недостаточном авторитете князя среди его подданных мангбатту, которые дюжинами стояли вокруг нас, но и теперь отказывались нести мои вещи. Еще немного, и у меня разбежались бы ньям-ньям, якобы для того, чтобы запастись продуктами для похода. Но я удержал их обещанием, что сегодня мы дойдем лишь до пограничных хижин, где они найдут все необходимое им. Из-за недостатка в носильщиках я был вынужден кое-что оставить из моего личного имущества, например, доску для перехода через болота, шлифовальный камень, ангареб мангбатту (подарок Мамбанги) и часть запасенной провизии. Но князь скоро догнал нас, и я получил свою доску и камень; свежие продукты, бататы и ямс я раздобыл за некоторое количество бус у жителей на границе.

Хотя это первое пребывание у Мамбанги доставило мне много неприятностей, я, считаясь со многими слабостями негров, не питал к нему злобы. Мы расстались дружески. Когда я впоследствии снова видел его и вошел с ним в более близкие отношения, обстоятельства его сильно изменились. Теперь же я, в приподнято-радостном настроении, следовал за носильщиками. Скоро, однако, начались трудности, повсюду преграждали дорогу поваленные стволы бананов, так что местами невозможно было пройти. Далее болотистая местность затрудняла передвижение. Через два часа мы достигли последних хижин в области Мамбанги. На следующий день я неожиданно должен был задержаться вновь. Носильщики, ушедшие за продовольствием, вернулись поздно. Кроме того, Адатама укусила змея в ногу. Судя по всему, он сильно страдал, ибо негр обычно переносит боль без ропота. Общие явления отравления наступили так угрожающе быстро, что я должен был опасаться самого худшего. Спустя час я нашел его на том месте, где он был укушен и упал. Со слабым пульсом, сильно дрожа, он лежал в траве и жаловался на боли во всем теле. У меня сохранился лишь хинин, и я дал ему двойную дозу. Он вскоре после этого впал в глубокий и долгий сон и чувствовал себя после пробуждения значительно лучше; вечером он был совершенно здоров и на завтра продолжал с нами путешествие.

Путешествие в высокой траве в это время года тем затруднительнее, что созревающие метелочки травы легко отпадают. Эти травяные плоды, вида Andropogon, играют в Африке роль назойливых насекомых, когда они, прокалывая своими острыми, как иглы, стебельками одежду, касаются голой кожи.

После большого дневного перехода мы расположились на берегу реки Клиуа. Это был седьмой по счету приток реки Уэле, который нам пришлось перейти за день, — болотистый, выступивший из берегов. Поверхность между всеми этими притоками слегка волнистая, в редких саваннах повсюду выступает красноватая латеритная почва, густой высокоствольный лес окаймляет на значительную ширину берега рек. В одной из этих лесных чащ мы встретили группу людей, которые, завидя нас, убежали, преследуемые моими носильщиками. Как потом выяснилось, это были подданные Мамбанги, которые несли с реки Клиуа древесную кору и плоды масличной пальмы. Они убежали, приняв нас за независимых воинственных абиссанга, живущих на юге в водоразделе рек Уэле и Бомокан-ди. Клиуа была та река, из-за которой Мамбанга затянул мой отъезд, но ни моста, ни лодки, ни лагеря я там не нашел. Носильщики перешли реку вброд, я же осуществил свой переход, использовав огромный ствол дерева.

Небольшой, быстро сооруженный шалаш защитил меня от ночной росы. Дождь, к счастью, пощадил нас; все же я должен был вечером сушить одежду у огня. На ужин была каша из тыквы, затем последовал освежающий сон. У реки Клиуа меня порадовал вид многих стройных масличных пальм (Elaeis guineensis). У них длинные, далеко свисающие перистые листья. Гроздья, длиной около двух футов, дающие пальмовое масло, состоят из пучков кругловатых трехгранных плодов, величиной в сливу, со сравнительно очень маленьким ядром, окруженным скудным мясистым слоем, цвета красной киновари; плод жирный на вкус.

И на следующий день путь проходил по широкой низменности реки Уэле. Береговая растительность видна с некоторых высоких пунктов дороги, но характер местности остается неизменным. Его основную черту составляют многие небольшие речки, впадающие в Уэле, все без исключения стекающие в главный поток по ровным лощинам широкого прибрежного леса. Здесь отсутствовали галерейные и террасовые леса, но великолепие растительности было не меньшее. Свет, проникающий в эти леса, ускоряет развитие поросли, так что рощицы и кусты между громадными деревьями больше охвачены лианами и вьющимися растениями, чем в галерейных лесах. Богатство этих речных лесов увеличивается многими другими формами растительности, какие встречаются на севере. Путь через такие леса усложнялся из-за густых зарослей, тем более что приходилось проходить через болотистые и разлившиеся речные потоки. Только по узким дорожкам, уже протоптанным людьми и животными, можно было пройти без большой потери времени. Мы в тот день прошли через восемь таких лесов с протекающими в них реками, из которых наиболее значительной является Вавуа. На привале я сбил выстрелом дроби с листвы высокого дерева пару рядом сидевших больших лесных голубей. Это вызвало сильное изумление окружающих, разразившихся громкими, радостными криками, так как, по их понятиям, только чудо или моя особенная ловкость могли одним выстрелом сразить двух птиц; ведь эти люди до сих пор знали только действие пуль, а дробь была им незнакома. И здесь в небольших количествах росла масличная пальма. По той стороне реки Вавуа направление пути изменилось, мы повернули на восток-северо-восток, что несколько приближало нас к Уэле.

После двухчасового трудного перехода через необитаемую дикую местность мы к вечеру достигли первых населенных пунктов. На этом последнем участке полил сильный дождь. Тем более приятными были для нас гостеприимные хижины мангбалле, разбросанные кругом в банановых зарослях реки Уэле. Они образовали новое поселение под начальством вождя Дзумбе, брата Назимы и Бангузы, и были подвластны небольшой правительственной станции, находившейся на южном берегу Гадды, при ее впадении в Киба-ли. Наше прибытие привлекло толпу любопытных, женщины и дети сопровождали нас по полям и пашням к нашему пристанищу. На другой день затяжной дождь помешал нашему дальнейшему путешествию. На станции, расположенной недалеко отсюда, уже знали о моем прибытии к мангбалле. В сопровождении местного управителя Али и толпы арабов, я 14 октября пошел на станцию у реки Гадда. Дорога проходила вдоль длинных извилин реки. Главное направление реки — на восток; мы шли в этом направлении около трех часов, пересекли шесть притоков вблизи их впадения. Часть из них имела быстрое течение, сделавшее необходимым пользование лодкой. Так как здесь берег густо населен и через каждые 20–30 м встречаются группы хижин, то и дорога лучше утоптана и более удобна для пешеходов, а на некоторых участках даже расширена и очищена. Напротив, в дикой местности дороги едва заметны и по извилинам ведут через чащу травы так, что можно было бы каждые 5 минут наносить от двадцати до тридцати направлений компаса. Действительное расстояние, по прямой линии, таким образом, значительно короче, чем пройденный путь.

Из области мангбалле недалеко до хижин племени дай. Они принадлежат к племени мангбатту, но говорят на собственном диалекте и являются исключительно речными жителями и владельцами лодок на этом восточном участке Уэле, подобно тому как на запад от Мамбанги лодочниками и рыбаками являются эмбата. Вблизи станции у Гадды находятся под властью Али, кроме метисов, родственных по племени мангбатту, поселения ниапу, которые часто встречаются в других областях. Но ниапу по своему происхождению далеки от племени мангбатту, они принадлежат к амади, живущим на западе к северу от Уэле. Последний переход привел меня в уже исследованную область, где я снова мог пользоваться картами.

К западу, как и к востоку от станции у реки Гадда д-р Швейнфурт перешел реку 19 марта и 13 апреля 1870 года. Ему мы обязаны первыми определенными сведениями о мощной реке тропической Африки и о своеобразии народа, населяющего ее южный берег. Вместе со своим проводником, торговцем слоновой костью Абд-эс-Саматом, он после однодневного перехода к югу от Уэле пришел к королю Мунзе, могущественному самодержцу народа мангбатту [11]. Прошло едва десять лет со времени посещения мангбатту Швейнфуртом, а какой переворот совершился в стране! Король Мунза вместе с несколькими сочленами своей династии был убит арабами, на их место в качестве господствующего класса приказчики Абд-эс-Самата посадили своих угодливых рабов; вместе с тем к власти пришли абангбе — одно из родственных мангбатту племен. Во время моего путешествия бывшим округом Мунзы повелевал вождь абангбе — Ниангара.

Мой обратный путь к Ндоруме от станции у Гадды проходил на север, поэтому я должен был после экскурсии в южный округ возвратиться сюда. По этой причине я при выступлении на юг 17 октября взял с собой только необходимое из моих «эффектов». Я уволил со службы Адамата, причинявшего мне много неприятностей и желавшего, как видно, остаться у своих земляков мангбатту.

Направление движения к станции Тангази, главной колонии нубийцев к югу от Уэле, было юго-восточным. На половине пути мы переночевали у вождя Бонгуа. Встреченные здесь хераны текут на северо-восток к Гадце. Первый хор имел скалистое русло; другая, шириной в десять шагов, речка (Анакаба) — песчаное дно, но по сторонам была ограничена глубоким болотом. По другую сторону речки Анакабы поверхность заметно возвышается, и отсюда начинается легкое холмообразование, переходящее за третьей речкой в низкие гранитные скалы. В остальном и здесь широкие плато между речками сложены латеритом.

Прежний управитель станции Тангази Абд-эль-Мин вышел мне навстречу со своими телохранителями, оборванными нубийцами, в сопровождении туземцев. Но это было сделано не ради оказания почести, а, как потом выяснилось, исключительно для того, чтобы взять меня под полицейский надзор и воспрепятствовать всякому общению с туземцами. Все их действия и мысли были направлены на то, чтобы не допустить ко мне никого, кто мог бы принести жалобы на их недостойное поведение. Уже у Бонгу Абд-эль-Мин велел жестоко наказать одного туземца, провожавшего меня от станции Али сюда и оказавшего мне мелкие услуги. Во всем Судане и там, куда проникли нубийцы, наиболее употребительный вид наказания — наказание плетьми из бегемотовой кожи. Туземные властители не проводят систематических наказаний бичеванием своих подданных, но многие вожди, находящиеся в подчинении египтян, научились этому от нубийцев. К сожалению, в отдельных колониях западного побережья Африки бичевание возведено в закон.

В сопровождении арабов мы уже на следующий день достигли станции Тангази. Шесть речек пересекли дорогу, из них только первые четыре впадают в Гадду. Затем следует широкая, но мало заметная в этом месте возвышенность, служащая водоразделом между Гаддой и Бомоканди, этим самым большим притоком Уэле. Таким образом, две последние болотистые речки, которые мы перед своим приходом на станцию перешли вброд, впадают в Бомоканди. Между всеми этими ручьями и водотоками земля принимает постепенно волнистую и холмистую форму, а в котловинах, опоясанных лесом, воды незаметно текут в тени высокоствольных деревьев. Любая попытка описать роскошь и богатство форм этой густой береговой растительности была бы далека от действительности.

Пальмы рафия ^{59}, древесину которых племена, живущие к югу от Уэле, употребляют особенно для изготовления изящных, очень легких, скамеек, образуют здесь, в речных низменностях, непроходимые чащи. Вне этих густых лесных полос, находящихся в вечной влажности, но вблизи них и скрытых ручьев стоят группами красивые хижины туземцев, окруженные разнообразными культурными растениями. Из сочной зелени банановой рощи выступают красивые домики с просторными, открытыми галереями, поразительно симметричного строения. При их постройке также употреблялись черенки листа пальмы рафия. Но масличная пальма, из которой добывают, кроме масла, также излюбленный и замечательный пальмовый сок, шипучий и опьяняющий напиток, возвышается над другими растениями и образует во многих местах прелестные рощи. Возле хижин расположены поля маниока или кассава (Manihot utilissima), от которой в пищу идут не только корневидные клубни, но и растолченные молодые листья в качестве приправы к мучной каше. Встречаются сладкие бататы, тыквы, маис и небольшие поля, засаженные табаком. Число поселений увеличивалось лишь к югу от места жительства вождя Бонгуа, там также в то время жили под властью абангба люди племени мангбатту, наряду с колониями ниапу и осколками других племен.

Главный интерес на пути к станции Тангази представлял первый отрезок. Здесь мы вступили на историческую почву, а именно — в посещенную д-ром Швейнфуртом область и местожительство короля Мунзы, так как резиденция когда-то могущественного повелителя мангбатту была расположена по ту сторону ручья Дуто на слегка наклонной равнине в самой непосредственной близости от нашего маршрута. Но от всех достопримечательностей культурного селения ничего не осталось. Даже большая описанная Швейнфуртом галерея для торжественных собраний исчезла; напрасно искал мой взор на обширной равнине еще что-либо, хотя бы деревянный столб, который бы не сгорел полностью. Могила Миани также находится на этой равнине, так как он умер в одиночестве, тяжело страдая, при дворе Мунзы, прежде чем и последнего постигла та же участь. Короля убила пуля нубийского солдата, когда Мунза, после поражения, хотел бежать в лесную чащу у ручья Дуто.

Когда я прибыл в Тангази, меня принял начальник Магомед Адду; при этом драгоманы, по обычаю, дали несколько выстрелов в знак приветствия, но это было пустым лицемерием. Любопытство вскоре привело сюда часть жителей станции, и суверен Ниангара явился со своими вождями и многими туземцами. Даже тех немногих вещей, что я взял с собою, было достаточно, чтобы произвести впечатление. Ружья были разложены, и все дивились их механизму. Маленькие музыкальные ящики доставили развлечение даже нубийцам. Так вначале создавались дружеские отношения с арабами, и они не забыли обычного гостеприимства, прислав мне вскоре маис, кур и даже томаты (Lycopersicum esculentum Mill.), которые в этих негритянских странах не часто встречаются, но охотно и с лучшим успехом возделываются магометанами в их поселениях.

Когда я с Фараг’Аллой позднее посетил резиденцию князя Ниангары вблизи Тангази на плоском холме, вокруг меня снова теснилась толпа нубийцев с Магомедом во главе. Такое поведение противоречило обычаям арабов, и я спокойно, но твердо потребовал, чтобы люди не следовали за мной. Они отошли, за исключением нескольких человек. Однако Магомед со всей свитой снова появился, когда Ниангара принимал меня, собрав вокруг себя своих подданных. Он поспешно отвел князя в сторону и, как я впоследствии узнал, в угрожающем тоне упрекал его в том, что тот способствовал моему посещению. Таким образом я все время оставался под постоянным надзором этих головорезов. При данных неприятных обстоятельствах я не намерен был оставаться в этой части страны, и тем в большей мере желал теперь же, еще до моего возвращения к Ндоруме, как можно больше узнать о стране и народе.

Одновременно я тайком наводил справки о более отдаленных областях. Ко мне явились также жены Ниангары для приветствия, и я от них узнал подробности о князе Санга, область которого находится к югу от реки Бомоканди. Он так же, как и Мамбанга, сохранил еще свою самостоятельность и запретил нубийцам доступ в свою страну, меня же он, как сообщили мне люди Ниангары, охотно принял бы и выслал бы мне носильщиков. После этого я решил отправиться к Санге, несмотря на недостаточное снаряжение, и другой дорогой вернуться к Уэле. Я мог достигнуть этой области в несколько дней и при этом увидеть реку Бомоканди. Однако и этот план был сорван. Когда я потребовал от Магомеда носильщиков, то ничего, кроме уверток и лжи, от него не получил. Он утверждал даже, что до области Санги десять-пятнадцать дней пути. А когда я выразил желание познакомиться с карликовым народом акка, он вдруг спросил меня с лицемерным дружелюбием, не хочу ли я взять с собою одного акка. Едва я необдуманно сказал «да», этот лицемер и мелкий торговец людьми вспыльчиво заявил: разве я не знаю, что это запрещено, и, кроме того, объявил, что я должен буду заплатить за носильщиков.

Между тем Фараг’Алла выполнил мое поручение к Нианга-ре, сообщив, что я при данных обстоятельствах собираюсь в обратный путь. Вечером, когда я сидел перед моей хижиной, снова пришли арабы и с ними Ниангара. Некоторое время царило молчание, затем Магомед спросил меня, посылал ли я сегодня Фараг’Аллу к Ниангаре и зачем. Я ответил: чтобы приветствовать от моего имени властителя страны, так как я ведь завтра возвращаюсь на север, и уже готовы носильщики, как он, Ниангара, велел мне передать. Магомед усомнился в истинности этой причины, так как он слышал, как один из моих слуг сказал, что я сержусь на арабов и хочу возвратиться, чтобы побудить Джесси отправить «джехадие» (солдат регулярных войск) в Гургуру (Мангбатту). Я не знаю, солгал ли он просто или Фараг’Алла действительно сказал необдуманно, во всяком случае переговоры были неприятные. Магомед был нагл и все время настаивал на том, чтобы я оплатил носильщиков, причем раздраженно сказал, что он, ведь, сюда послан для охраны интересов «Хокума». Я разъяснил, однако, этим людям давно осуществляемый мною план ознакомления со странами и народами и мое твердое намерение прийти сюда после дождливого периода со всеми моими вещами, с тканями и многими другими предметами, в которых они так нуждались и которые были предназначены для них. Но теперь, когда меня так оскорбительно встретили, из этого ничего не выйдет, и я теперь не знаю, куда я впоследствии поеду из области Ндорумы. Моя длинная речь не осталась без внимания, даже Магомед начал менять тон и пришел поздно вечером в мою хижину с улыбками, чтобы между прочим предложить мне молодого акку. Я отклонил это предложение. Так как арабам стало известно мое желание снова возвратиться к ним от Ндорумы, я пока оставлял их в убеждении, что действительно это сделаю, но про себя давно решил совсем иное.

Несмотря на то что Магомед велел следить за каждым моим шагом и общением с туземцами, до меня тайком доходило много жалоб на незаконные действия магометан, и кое-что я через Фараг’Аллу узнал от Ниангары. О дальнейшем путешествии по этой области не могло, конечно, быть и речи, о работах нечего было думать. Я был очень рад, когда мог 22 октября покинуть Тангази и больше не сидеть в бездействии в моей хижине, прислушиваясь, как арабы с дикими криками и руганью проводили время в азартной игре или пьянствовали. Я ничего не добился в Тангази; мне даже не удалось, несмотря на настоятельное мое ходатайство перед управителями, облегчить судьбу Мбитимы. Этот старший и любимый сын Уандо находился, как мне в свое время сообщил его отец, все еще закованным в цепи в качестве пленника в Тангази. Такими же бесполезными оказались мои предостережения по поводу предполагавшегося военного похода на Мамбангу. Арабы чувствовали себя, видимо, успокоенными моим столь скорым возвращением и отпустили меня одного с носильщиками, но местное население провожало меня теперь толпами от двора ко двору. Эти достойные участия люди отпускали меня неохотно, особенно женщины заклинали меня остаться. Комически-трогательно было наблюдать, как они при этом пантомимой изображали расправу с ними нубийцев и свои страдания. Я утешал их обещанием возвратиться сюда, и они разразились ликующими возгласами.

Многие из этих людей, особенно юноши, хотели даже уйти со мною, и я с трудом отговорил их.

Легкие приступы лихорадки и желание как можно больше собрать справок об областях, лежащих на нашем обратном пути, задержали меня еще несколько дней на станции у реки Гадца. Я также нуждался в продовольствии для обратного путешествия. Старый управитель Али, после того как узнал, что произошло в Тангази между мною и Магомедом, был теперь еще более дружественно настроен и делал все, что было в его силах, чтобы удовлетворить меня. И другие арабы вели себя теперь спокойно и прилично, тогда как раньше они шумели и бесновались при азартной игре. Они боялись теперь, что я на них принесу жалобы. И действительно, Али выпросил письменное удостоверение, что он не предъявлял ко мне таких требований, как Магомед, а оказался по отношению ко мне услужливым. Теперь арабы получили также в подарок ткани, а Али, кроме того, получил ножницы, зеркало, нитки, швейные иголки, бусы и т. п. Я же был снабжен маисом, мукой и другими продуктами для дальнейшего пути и велел завялить бедро буйвола.

Двадцать седьмого октября я отбыл со станции Али и переправился через реку Гадда. Утром шел проливной дождь, так что мы могли выйти лишь в полдень. На другом берегу Гадды я переночевал в хижине у реки Кибали. Обе реки, соединяясь на западе, образуют реку Уэле. Уровень воды в реках был теперь наивысший. Он меняется, в зависимости от времени года, на двадцать футов. Ширина Гадды составляла около семидесяти пяти шагов, а ширина Кибали в два раза больше. Берега обеих рек окаймлены мощными деревьями, их широкие и сучковатые ветви раскинулись далеко над водой. Полуостров в вилке обеих рек представлял собою равнину, местами незначительно возвышающуюся; на нем живет племя абангба. Они в этой местности лодочники и рыболовы и служили мне в течение двух дней в качестве носильщиков в необитаемой дикой местности к северу от Кибали. Несмотря на то что последние недели я находился в непосредственной близости от Уэле, я здесь только несколько раз получил копченую рыбу — сома. Туземцы занимаются рыболовством только посредством верш, приспособленных к низкому уровню воды, а при высокой воде рыбы почти не ловят; пойманная в благоприятное время рыба сохраняется, после интенсивного вяления до полуобугливания, долгое время.

Небольшой ночной эпизод у Кибали встревожил нас всех и мог стоить жизни моему красивому козлу, полученному от Мамбанги. Козел был на привязи вблизи осла под выступающей частью крыши продовольственного склада. Его громкое блеяние разбудило меня, и мне послышалось, будто какое-то другое животное промчалось мимо двери моей хижины. Я выскочил наружу и увидел, как мой слуга бросил копье в поспешно удирающее животное. Судя по следам, то была гиена. Ослы уже сорвались со своих привязей, а козел от страха неистово рвал свою. Весь остаток ночи мы подвергались набегу термитов, усеявших буквально весь лагерь. Мы их изгоняли из хижин факелами, давили, истребляли. Победа, наконец, была достигнута, но сон — потерян.

Двадцать восьмого октября мы на лодках переправились через полноводную и быстротекущую реку Кибали. Теперь область мангбатту осталась позади, и снова два дня мы шли через необитаемую дикую местность. Пройденная нами в первый день местность к северу от Кибали представляла собою безлесную степь с очень скудной древесной растительностью, но с высокой, твердой, как камыш, травой. На однообразной равнине там и сям встречались выходы латерита. Мы не встретили также ни одного водоема на пути к речке Буа, у которой заночевали. По дороге у меня был тяжелый приступ лихорадки. Рвота желчью хотя и принесла мне небольшое облегчение, но от жары во рту пересохло, члены стали словно парализованные, и я едва мог держаться в седле. Когда мы, наконец, пополудни достигли тенистых береговых лесов Буа, я свалился от утомления, тогда как люди разбили лагерь на другой стороне речки. Хотя такие сильные приступы лихорадки и ослабляли меня на несколько часов, но за ними следовали стадии душевного и телесного отдохновения. Вскоре в маленькой, быстро сооруженной хижине я погрузился в укрепляющий сон. Только один раз нас потревожило приближение слонов, но горящие факелы отпугнули их, и снова безмолвная тишина ночи воцарилась в нашем лагере, раскинувшемся в дикой африканской местности.

На следующий день мы продолжали двигаться через необитаемую местность в северо-восточном направлении. Мы покинули широкую низменность Кибали, и за вчерашней необозримой, безлесной, травянистой степью сегодня опять следовала характерная саванна, смешанная с изуродованными стволами лиственного леса. Высокая трава уже во многих местах выгорела, тем самым освободив дорогу для движения, — благодеяние, которое путешественник вдвойне чувствует после того, как он долгое время с трудом пробивался вперед через высокую траву. Снова показались бесчисленные водные потоки, из которых последний, восьмой перейденный нами в этот день — Канили, наиболее значительный; впадая в Кибали, он принимает в себя остальные ручьи. Хотя они частью являются небольшими лесными ручьями, у них почти без исключения широкие болотистые берега. Очень ровные лощины благоприятствуют образованию этих прибрежных болот, часто наполненных грязью, илом, образующимся латеритом, а также широкому распространению смешанного прибрежного леса.

После двухдневного перехода через пустыню я радостно приветствовал разбросанные селения вождя азанде Нгериа (сына Томбо; не смешивать с князем Нгериа, сыном Базим-бе), где я и мои люди нашли пристанище. Здесь меня ожидало новое разочарование: я должен был сменить носильщиков, но оказалось, что почти все мужское население, состоявшее, кроме азанде, из абагинзо и амади, было призвано на войну и ушло на север, так что я застал только женщин, детей и лишь немногих мужчин. Вследствие этого мы договорились, что теперешние носильщики будут продолжать службу. Однако все они предпочли ночью удрать, что вынудило меня оставаться много дней, чтобы получить носильщиков с севера. Там находилась намеченная мною для посещения станция, и я немедленно послал к тамошнему управителю драгоманов и потребовал через них носильщиков. Но и там люди вышли на тропу войны, причиной которой являлась вражда между Хокуа и его старым отцам Уандо, причем первого поддерживали арабы. До столкновения на сей раз не дошло. Я узнал все это от людей Уандо, направлявшихся на юг к местам жительства Нгериа. Они рассказали мне, что ведутся переговоры между нубийцами и Уандо. Эти люди, замечу, были отправлены к мангбатту для добычи и доставки оракульного яда «бенге» из дерева, которое, кажется, растет только в определенных областях. Подобно этому, я видел, как посланные князя Мбио однажды торговали у вождя абака Анзеа «бенге» за слоновую кость. Один из людей Уандо остался, чтобы сопроводить меня к своему господину, который меня с нетерпением ожидал, так как слухи о моем появлении уже распространились по стране.

Пока я находился у Нгериа, запасы продовольствия постепенно таяли.

Дело было не в том, что здесь, при большом числе рассеянных поселений, не было ничего съестного; но вождь отсутствовал, и никто о нас не заботился, — женщины заверяли, что ничего не могут предложить. Бананы и здесь, севернее Кибали, как и дальше, на запад, севернее Уэле, культивируются в очень незначительном количестве, но зато в большей мере разводится мелкий темно-коричневый телебун, который в это время года еще не созрел. Население пока питалось главным образом корнеплодами и многими видами съедобных тыкв, наряду с другими растениями, разводимыми лишь в небольших количествах. Можно судить по этому, как зачастую тяжело было прокормить многочисленную команду в большинстве из этих областей, особенно если здесь уже побывали нубийцы. Неудивительно, что последние при длительном пребывании в одной области, подобно саранче, все пожирали и несли туземцам нужду и нищету. При таком массовом голоде разоренные люди прибегают к съедобным лесным плодам и стараются сохранить свою жизнь, питаясь корнями и клубнями известных деревьев и кустов, которые они употребляют в пищу, обварив их кипятком. Нам очень пригодились несколько убитых цесарок, а Фараг’Алла раздобыл немного сладких бататов и маниоки. Я неохотно предъявлял требования туземцам, и то лишь в самых крайних случаях, а людям своим раз и навсегда запретил похищать с полей даже самое малое.

Первого ноября драгоманы возвратились с носильщиками, раньше, чем я ожидал, судя по данным о расстоянии до этой северной станции, и 2 ноября я снова пустился в путь. Драгоманы с Кибали, получив в подарок ткани, отправились в обратный путь домой, остальные сопровождали меня дальше.

Дорога шла не на север, как я ожидал, а на восток, даже несколько отклоняясь к югу, и лишь на последнем участке дневного перехода мы повернули на северо-восток. Восточные поселения были многочисленны и густо населены главным образом племенем абангба. Местами очищенная от травы дорога облегчала продвижение вперед, многочисленные же болотистые реки были причиной частых задержек. В этот день мы перешли не меньше двенадцати таких рек, большей частью узких, чистых речек между болотистыми берегами, и единственную достойную упоминания реку, по названию Гонго, в десять шагов шириной и четыре глубиной. Все эти ручьи, как и перейденные нами вброд в последующие дни, текут на юго-восток и впадают в реку Дуру, в противоположность тем водостокам, через которые мы переправлялись до сих пор и которые текут в Капили. Дуру, как и Ка-пили, является самостоятельным притоком Кибали-Уэле и четвертым в ряду упомянутых на пути от Ндорумы сюда северных притоков Уэле, считая вверх по течению, с запада на восток Гурба, Мбруоле, Капили, Дуру, из которых две последние самые незначительные.

Третьего ноября я достиг новой станции в области Хокуа. Направление пути оставалось приблизительно северо-вос-точным. Мы снова встретили многочисленные селения, между которыми трава по дороге была утоптана дубинками для облегчения передвижения. Жители были преимущественно азанде из племени эмбому, ничем не отличающиеся от азанде на северо-западе и востоке, от идио и бомбе. Характер ландшафта также не изменился. Поверхность была ровная. Мы нигде не встретили тех речных долин и террасовых лесов, которые обычно присущи главным водоразделам. Тем не менее и здесь буйно разрослась богатая тропическая растительность по болотистым берегам рек. По узкой дороге вниз к реке много ходили, и она поэтому установилась в виде длинного, узкого, сводчатого коридора, в котором человек мог идти прямо, остерегаясь лишь торчащих сучьев и колючих вьющихся растений.

Конечно, эти вытоптанные и утрамбованные дороги чаще всего оказываются под водой, потому что в дождливый период по ним устремляется вода с более возвышенных участков. Они все больше и больше углубляются вследствие постоянного стока дождевой воды, что содействует проникновению в них заболоченных вод. Эти ложбины, в которых вода часто доходит до бедер, получают, благодаря наплывшим массам песка, прочную подпочву и образуют достаточные проходы, зачастую длиной в несколько сотен шагов, в которых путешественник быстро продвигается вперед между тесно сблизившимися стенами растительности. На участках с низкой растительностью эти проходы открыты так, что вверху имеется доступ свету; но так как лианы и вьющиеся растения разрослись здесь до предела, то боковые стены непроницаемы даже для взора. В тех же частях береговых лесов, где преобладает болотистая почва и не могут образоваться подобные проходы, дорога теряется в широко раскинувшихся топях и меняется, смотря по времени года. Это случается довольно часто, и тогда приходится медленно, наудачу продвигаясь вперед, отыскивать ощупью дорогу в грязи. Если при этом и попадешь в вязкую тину по бедра, то, как я заметил, нет опасных глубоких мест, так как вездесущие, разветвленные корни деревьев предохраняют от засасывания тиной.

На пути к станции мы должны были опять перейти через одиннадцать ручьев с подобными берегами. Один раз это не обошлось без небольшой неудачи. Один осел застрял в болоте с седлом и чепраком, подпруга лопнула и упряжь размякла от грязи. Подпруга была кое-как починена, а седло очищено травой, после чего терпеливое животное везло меня дальше, до следующего перехода через болото.

Мужское население этой области, законно унаследованной вождем Хокуа, также было частью призвано к военным действиям и ушло со своими повелителями. Жители станции последовали за нами, так что я нашел для всех нас более чем достаточное жилище, где можно было расположиться.

В минувшие годы и во время путешествия по этим областям д-ра Г. Швейнфурта на севере и востоке с областью Уанды граничили округа многих мелких вождей азанде, которых хартумский торговец слоновой костью Абд-эс-Самат, путешествия по области мангбатту, подчинил себе. Там также было основано несколько постоянных селений нубийцев, однако распавшихся после смерти Абд-эс-Самата. С тех пор область мангбатту была посещена лишь заместителями муцира провинции Роль Юсуфа-эс-Шеллали (по дорогам, идущим дальше на восток через область Абака). И только недавно, по указанию преемника Юсуфа Мулы, как я уже упомянул выше, Абду-лахи опять открыл прежние дороги после того, как изменник Хокуа по собственному побуждению связался с нубийцами.

Таким образом, округ Мбиттимы, на место которого, как вассал арабов, встал Хокуа, попал в руки последнего. Теперь у него появилось желание захватить и владения его младшего брата Рензи и даже прогнать своего старого отца Уандо. Я узнал теперь, что, после моего отъезда от Ндорумы, Уандо, вопреки приказам правительства, послал свою слоновую кость ко мне на станцию, подтвердив этим, что не желает вести дело со станциями, организованными в области для сбора слоновой кости. Как раз в это время на расстоянии двух дней пути в округе Рензи, бежавшего к своему отцу, была основана вторая станция, составлявшая ближайшую цель моей поездки. Когда мое прибытие в область стало известно, все переговоры были приостановлены, но зато ко мне ежедневно стали являться посланцы обеих враждующих сторон. Уандо же велел передать мне, что после моего приезда в северную станцию он хотел бы лично посетить меня для переговоров, но боится Хокуа, который может взять его в плен, как он это проделал с Мбиттимой.

По просьбе управителя станции Магомед-Эхера я провел несколько дней на станции с тем большей охотой, что его кухня меня хорошо снабжала. Кроме того, сильные дожди также задержали меня еще на два дня, так что отъезд произошел лишь 7 ноября. Магомед-Эхер позаботился о нашем путевом довольствии. Я получил здесь, между прочим, впервые корзину тыквенных семечек. Очищенные от кожуры, растертые на мурхака (каменная зернотерка) и сваренные, они служат туземцам излюбленной приправой к мучной каше, для меня они также стали предметом первой необходимости. Употребление в сыром виде семян Cucurbita maxima небезопасно для желудка.

Мы вышли со станции поздно и в сопровождении Маго-мед-Эхера шли только три часа. Направление дороги переменилось и в течение многих дней, до временных хижин Уандо, шло на северо-северо-запад. В самом начале осталась вправо зериба Хокуа, затем мы перешли несколько рек, текущих и здесь на восток к Дуру. Характер ландшафта несколько изменился — появились возвышенности. Здесь уже не было того великолепия береговой растительности, нехватало изумительных деревьев — великанов южных широт. На смену быстро текущим потокам с заболоченными берегами появились грязные, вонючие болотистые водоемы с очень медленным течением.

Девятого ноября мы покинули очередную стоянку и двинулись на север. В начале пути мы пересекли три последних болотистых притока Дуру. Затем следовал узкий, едва заметный водораздел, а потом первый чистый лесной ручей с песчаным дном, который стекал к верховью реки Капили. Второй небольшой поток оказался таким же. Вскоре мы перешли Капили, песчаное русло которой было здесь шириной в десять шагов, а глубина реки доходила до трех футов. Многие вытоптанные поля этой области — в южном пограничном районе Ферос — свидетельствовали о невзгодах войны. По ту сторону Капили мы переправились еще через один поток, принадлежащий к этой системе рек, затем еще одна полоса дикой, необитаемой местности отделила нас от ближайших поселений и моей ночной стоянки. Люди здесь как раз были заняты утаптыванием травы на дороге уже указанным способом — длинными палками. Верховья рек Дуру и Кашли, оставшиеся теперь позади вместе с их многочисленными притоками, находятся на востоке в холмистой местности, венчающейся горой Багинзе, к которой на юге примыкают Бандуппо, Нагонго и Джамбели.

Сообщу здесь о некоторых культурных растениях этих областей. Здесь повсюду возделывается маис, но только в незначительных количествах, как лакомство для привилегированного слоя. Его зерна едят большей частью в свежем виде, поджаренными, хотя туземцы знают еще один прекрасный способ его приготовления. Зерна дурры и духна ^{60} (Sorghum и Penicillaria или Penissetum) здесь неизвестны, их место занимает телебуч (Eleusine coracana). Мука из него, не освобожденная от отрубей, дает темную шоколадного цвета кашу и подобного же цвета кисра (лепешки). Во время еды всегда чувствуется словно песок между зубами из-за жесткости шелухи. Мука из телебуна может быть значительно улучшена тщательной обработкой. Сладкие бататы и различные виды тыкв здесь также разводятся, ямс меньше, бананы и маниок в умеренных количествах. В области азанде маниок встречается в двух видах: реже встречающийся сладкий маниок, который в вареном и жареном виде употребляется без вреда для здоровья, и горький корень маниок. Последний, вследствие содержания синильной кислоты, сначала кладут на несколько дней в ручей, где он выщелачивается, потом высушивается, после чего все-таки остается противный запах. Из растертого в муку корня варится стеклянистая и клейкая каша. Но эту ма-ниоковую муку можно значительно улучшить и сделать приемлемой на наш вкус посредством смешения с другой мукой.

Этим, однако, не исчерпываются плоды земли у азанде; здесь местами разводится различная зелень, применяемая как приправа для соусов. Следует вспомнить о кунжуте (Sesamum indicum L.), — «зимзиме» арабов. Это растение широко распространено в египетском Судане, как и в самом Египте, благодаря богатому содержанию масла в семени. Нубийцы получают из него очень хорошее масло, тогда как туземцы только растирают его, подобно семенам тыквы, и едят в вареном виде, как приправу к их мучной каше. Назовем еще Colocasia antiquorum (египетский питательный корень); у азанде он называется «манзи» и отличается от египетского сорта особенно нежным, приятным вкусом. Цвет гораздо белее, кремовый, а клубень значительно меньше. Наконец, достойно упоминания, что я нашел здесь, к моему большому изумлению, также бамию (Hibiscus esculentus), любимый продукт нубийцев и арабов. Стебли ее достигают здесь значительной высоты, тогда как в нубийских странах бамия образует только низкорослые кусты.

Во всех негритянских странах, мною посещенных, разводятся домашние куры, но они здесь очень мелкие, за исключением одной породы, разводящейся далеко на юге от Уэле. Окраска оперения разнообразна, как и у наших кур, яйца соответственно малы. Большинство кур приносится в жертву бенге, впрочем иногда и съедается, но туземцы совершенно не употребляют в пищу яиц. Небрежность негров, маленькие четвероногие и хищные птицы, преследующие и пожирающие яйца и кур, а также грабежи нубийцев — причина того, что по временам какой-либо район совершенно лишается этой птицы, как это, например, имело место у Ндорумы со времени пребывания там людей Рафаи. Мои охотничьи ружья доставляли мне теперь чаще, чем прежде, цесарок, из которых варился густой суп с тыквой или сладкими бататами.

Дорога от хижины вождя Бенди шла почти в северном направлении, и я далеко за полдень 11 ноября прибыл к старому князю Уандо. На полпути мы пересекли верховье Мбруоле, берущей начало, как Капили и Дуру, на востоке. Ее среднее течение проходит частью через область Нгериа, частью через округа сыновей Малингде, а нижнее течение по стране мангбалле, о чем я уже говорил. Это низовье имеет немного притоков, что значительно облегчило наш путь. Последний перейденный нами поток принадлежал уже большой системе реки Джуббо. При этом следует отметить, что я здесь еще раз встретил клочок засушливой нильской области, так как Джуб-бо течет на север и соединяется с Суехом, последний же является притоком Джур, который, в свою очередь, соединяясь с Вау, впадает в Бахр-эль-Газаль. Область, которую мы прошли, и здесь густо населена, но сказались печальные последствия многочисленных расквартирований и насилий войск. Чем ближе мы подходили к резиденции Уандо, тем чаще появлялись селения, так что, выходя из одной группы хижин, мы видели уже следующие. Ни азанде, ни большинство других народностей посещенных нами областей не живут объединен-но, целыми селениями; семьи живут раздельно, рассеявшись хуторами по округу своего вождя.

Я с нетерпением ожидал знакомства со старым князем, который один из последних противостоял владычеству нубийцев и враждебно отнесся к экспедиции д-ра Швейнфурта. У одной группы хижин я увидел многочисленных азанде, ожидавших меня на почтительном расстоянии, и в этой массе я тотчас же узнал Уандо по его дородности. Он не носил княжеских знаков достоинства, старая династия азанде пренебрегает ими. Его «рокко» (одежда из коры) была не лучше, чем у его подданных, стоявших вокруг, но рука его сжимала не копье для метания, а мирное опахало от мух. Я пожал жирную руку Уандо, и этим была скреплена наша дружба. Но все же он первое время оставался задумчивым и скупым на слова, что было совершенно понятно, потому что против него сидел отпавший сын Хокуа, который последовал за мною сюда.

После долголетней вражды, во время которой эти самые близкие родичи даже не видели друг друга, они теперь сидели вместе, не обменявшись ни одним словом приветствия, и чувствовалось, что они и сейчас настроены очень недружелюбно. Гнев Уандо был вполне справедлив, причиненное ему бесчестие не могло быть легко забыто; все же я должен был добиваться того, чтобы дело как можно скорее закончилось хорошо. Раньше всего нужно было поднять общее настроение, для чего я прибегнул к хорошо испытанному средству — к музыкальному ящику. Слух о совершенно необыкновенных звуках, издаваемых этим ящиком, опередил меня, и желание послушать музыку уже громко высказывалось. Когда прекрасные звуки смягчили настроение, я энергично принялся за примирение.

Я уговаривал Уандо забыть случившееся: ведь Хокуа пришел к нему с раскаянием и больше не ждет, что отец первый придет на станцию турок. Сообщил ему, что мы с управляющими договорились о положении на будущее в благоприятном для всех смысле и что теперь Уандо должен высказать свои пожелания, чтобы все было урегулировано окончательно. Коварный Хокуа, вероятно, был не особенно доволен этими словами, так как явно стремился к неограниченной власти над всей областью и охотно уничтожил бы отца и братьев.

По-видимому, сильно взволнованный, Уандо ответил мне длинной речью: он уже ничего не может решать, он стар и передал свои владения трем сыновьям, которые сами должны решать все; для себя и своих людей он требует лишь местечка для обработки полей, где он мог бы жить мирно и спокойно, не будучи вынужден каждое мгновение прятаться в диких местах от преследований и нападений. Если его сыновья действительно договорились и урегулировали положение для длительного мира, то он хотел бы вернуться в свое прежнее селение у Дуру. Откровенно говоря, я не рассчитывал, что действительно примирю отца с сыном; но я достиг по крайней мере того, что в этот и следующий дни Уандо и Хокуа обменялись несколькими миролюбивыми словами. Я был удовлетворен уж тем, что, благодаря своевременному вмешательству, мне удалось, как и в случае у негров абармбо, предотвратить бесполезное кровопролитие.

Я пробыл несколько дней у Уандо; за это время вернулись отправленные ранее послы к князю Нгериа и Бинзе, потому что мой путь к Ндоруме проходил через их области. Они взяли с собой письма для Бондорфа, которого я извещал о моем предстоящем прибытии.

Правда, у меня было большое искушение перед этим сделать еще одну попытку проникнуть в закрытую для меня страну князя Мбио, которая простиралась по ту сторону реки

Джуббо на север. Уандо и Феро подали мне некоторую надежду на получение разрешения от Мбио, и я немедленно отправил к нему послов. Но эта возможность связаться с последним, еще совершенно независимым князем азанде оказалась обманчивой, ибо ответ Мбио не только был отрицательным, но содержал еще угрозу напасть на нас по дороге к Ндоруме и убить нас. Как ни грозно это звучало, я только посмеялся над многим из того, что он велел мне сказать, и заключил, что он попросту боится меня. Между прочим, он велел мне сказать: «Он знает, что я могущественный „турк“, но в моем теле есть огонь». Я не знаю до сего времени, подразумевал ли он под этим мои ружья, о которых до него дошли слухи, сильно преувеличенные, либо у него в мыслях были те спички, которые я ему послал от абака. Но так или иначе нужно было соблюдать предосторожность, и я снова написал Бондорфу, чтобы Ндорума не посылал мне людей навстречу через необитаемую область прямо к Нгериа. Более надежной мне казалась теперь западная дорога через область Бинзы.

Уандо бывал у меня часто и подолгу в хижине и выказал величайший интерес к моим небольшим предметам обихода. Я подарил ему кое-что: синюю ткань, ножницы, нож, зеркало, бусы и т. п. Женщины азанде тоже скоро преодолели свою робость, внимательно осматривали все и всегда охотно принимали нитки бус. Снаружи ежедневно собиралась большая масса людей и требовала показать им музыкальный ящик. Однажды я вспомнил, что в единственной бутылке шерри, бывшей у меня, еще осталось несколько рюмок этой благородной жидкости. Я дал ее выпить Уандо и подарил ему вдобавок пустую бутылку. Его радость была велика, и он прислал мне в качестве ответного подарка пиво. То было излюбленное у азанде «батоси», изготовляемое из телебуна (зерна элевзина). Насколько каша из телебуна по качеству уступает кашам, сваренным из других видов зерна, настолько телебун хорош для приготовления пива. В домашнем хозяйстве вождей это пиво тщательно варится и хорошо процеживается, так что я его пил довольно охотно. По сравнению с мериссой из зерен дурры, это пиво стоит ближе к нашим сортам. Часто мутное, оно дает лишь небольшой осадок; оно очень приятно на вкус, крепко и весьма питательно, лучшим доказательством чего служила полнота Уандо, так как он пил в большом количестве свое любимое «батоси».

Продовольственное снабжение у Уандо оставляло желать лучшего, и я часто должен был тратить по этому поводу красноречие. И здесь моей любимой едой были сладкие бататы. Мои жалобы были основательны, так как Феро, на чьей обязанности было в первую голову заботиться о моих нуждах, оказался небрежным. С досады я ему однажды указал на дверь, упрекая его в неблагодарности и в том, что мои люди буквально бедствуют. И действительно, мои слуги по вечерам охотились, подобно туземцам с горящими головешками за саранчой, которая хотя и не в массе, но в значительных количествах нападала на посевы поблизости. Правда, к этой охоте их побудило не столько недоедание, сколько общераспространенная страсть туземцев к преследованию летающих термитов и саранчи. Последняя не составляет обычной пищи туземцев, и в Центральной Африке я только один раз видел, что можно было собрать саранчу в больших количествах. В Хартуме я видел однажды вторжение тучи саранчи, а в Тунисе это случалось довольно часто. Я скоро преодолел отвращение и ел ее. Надо признаться, что она была очень вкусна. Жирные, без крыльев и ножек, в поджаренном виде эти насекомые выглядели как рыбки или креветки.

Охота на крупную дичь все еще была безуспешной, и Фа-раг’Алла, который с несколькими воинами охотился на буйволов, возвратился без добычи. Хорошо еще, что я у хижин мог по крайней мере стрелять египетских голубей и цесарок для супа. Они имели обыкновение при заходе солнца бегать вблизи возделанных полей, причем выдавали свое местонахождение призывными криками, так что их легко было обнаружить.

Тем временем возвратились послы от князя Нгериа с более дружественным ответом, чем от Мбио. Он не только велел мне сказать, что ожидает меня, но обещал нас впоследствии сопровождать к Бинзе. Уже было 18 ноября, а я с 12-го находился у Уандо. Поэтому я очень серьезно настаивал на предоставлении носильщиков для отъезда.

В эту ночь гром и гроза мешали моему покою, но дождь был небольшой, так как дождливый период подходил к концу, и грозы в последние недели стали реже.

Я был страшно рад, что мог, после восьмидневного пребывания у Уандо, 20 ноября выехать. До сих пор мы шли на север, теперь же повернули прямо на запад. В области вождя Феро, в течение полутора дней мы переправились через несколько речек, которые еще впадают в Джуббо и, следовательно, текут на север. Местность все еще была густо населена; среди азанде были многочисленные островные поселения амади, те самые, которые разграбил вождь Бико, несколько дней тому назад убитый по приказанию Феро. Многие из них убежали на юг, но затем опять вернулись. Их хижины группировались на открытой, обширной низменности речки, окаймленной камышом. Здесь нам встретились также заметные возвышенности, даже холмы, откуда взор зачастую беспрепятственно проникал на север, где я видел поднимающиеся облака дыма; мне сказали, что там находится страна Мбио. Амади, подчиненные теперь Феро, перекочевали сюда с запада вследствие частых волнений в их собственной стране. Среди азанде они уже потеряли многое из своей самобытности, как и родственное им племя ниапу к югу от Уэле.

С основной массой народа амади и их местожительством я познакомился ближе только позднее. Хижины, в которых мы нашли пристанище на следующую ночь, были маленькие. Там с трудом уместился багаж и кровать, для стола же не хватило места. На следующий день новые носильщики явились поздно, так что мы снова могли выйти лишь в полдень, но я был доволен и тем, что мы продвигались вперед. Поздний выход не страшил, так как мы не должны были бояться дождя, как раньше. Феро лично провожал нас. В западном, пограничном округе его области, через которую мы теперь проходили, в противоположность прежним участкам пути, встречались возвышенности, смыкающиеся в рады холмов и переходящие в горный хребет Саба. Последний едва достигает относительной высоты в 600 футов. Водные потоки также принимают иной вид, так как здесь вновь появляются галерейные леса. В этом округе, кроме азанде, живут еще амади.

Граница между областями Феро и Нгериа является одновременно и водоразделом между притоками Джуббо и теми притоками, которые текут на юго-запад к Мбруоле, так что я здесь снова пересек водораздел Нил-Конго. По другой стороне водораздела маршрут повернул на юго-запад, и мы достигли ночного лагеря уже в области Нгериа. Дорога в страну Нгериа вела снова приблизительно на запад. Так как такие дороги в населенных местностях ведут к селениям, от одного к другом); то наша дорога часто петляла. Область Нгериа была настолько населена, что ряды селений тянулись почти вдоль всех потоков, и повсюду из травы выступали конусообразные крыши хижин азанде, подчас очень высокие, остроконечной формы. Между речками располагались возвышенности, но без многообразия складок и холмов, которое мы наблюдали в области Феро.

Вскоре после полудня мы, сопровождаемые многими любопытными, примкнувшими по дороге, достигли мбанги (место для собраний) Нгериа. Князь со своими многочисленными приближенными ожидал меня в просторной открытой галерее с двускатной крышей. Нгериа, брат Уандо, Мбио и Малингде, был похож на Уандо, но моложе и не такой полный. В мбанге находились уже послы от Бинзы с сообщением, что он меня ожидает к себе. Затем Нгериа проводил меня к очень просторным хижинам, специально для меня построенным, где я прежде всего должен был удовлетворить любопытство князя и его ближайшего окружения и тотчас же показать свои достопримечательности. И здесь уже звучали из уст в уста слова «кунди» (выражение азанде для определения музыки) и «китав» (по-арабски — книга).

Подданные Нгериа привыкли посещать ежедневно его мбангу. Это происходило оттого, что теперешняя резиденция властителя находилась уже долгие годы на одном и том же месте. В этом благоприятно расположенном округе, в стороне от караванных путей нубийцев, царил, в виде исключения, мир. У Уандо и Феро последние военные столкновения нарушили старый порядок, там мбанга была временной и посещалась нерегулярно; таково же было положение во вновь основанной резиденции Ндорумы. У Нгериа мбанга носила отпечаток старых и еще сохранившихся обычаев народа азанде. Большая, свободная, старательно очищенная от травы площадь находилась несколько в стороне от хижин. В ее центре стояло тенистое дерево, под которым происходили собрания. Сама галерея стояла сбоку, и ею пользовались большей частью при неблагоприятной погоде. На этих площадях для собраний установлены, большей частью по обе стороны, легкие деревянные сооружения. Они состоят из вкопанных столбов, на которых горизонтально водружены жерди, положенные друг над другом на известном расстоянии и образующие большой каркас, служащий посетителям мбанги для того, чтобы на них вешать оружие и прислонять щиты и копья. Так как азанде обычно всегда носят военное снаряжение с собою и ставят его здесь, то такая площадь для собраний при многочисленном скоплении воинов приобретает от этого украшения оружием своеобразный самобытно-народный отпечаток. У мангбатту высокопоставленные лица считают ниже своего достоинства сидеть на земле и часто поэтому приносят, как я сообщал, свои скамеечки. У азанде же только «биа» сидит на скамеечке, а его подданные сидят на корточках на земле. Но вожди часто подстилают шкуры антилоп, которые они носят на плечах, или маленькие циновки, тогда как остальные приносят для этой цели листья, ветки, либо куски дерева, взятые поблизости.

После обеда я отправился к мбанге со своими достопримечательностями. Нгериа проявил много понимания и интереса. Он также бывал часто у меня с наиболее доверенными лицами, причем не уходил без небольших подарков. Больше всего его обрадовало получение железной эмалированной кружки для питья мериссы. Но он с трудом поверил, что между наружной синей эмалью и внутренней белой находится железо, пока я его не убедил тем, что показал поврежденные места на подобной же столовой посуде. Азанде изготовляют кроме больших глиняных сосудов для воды и мериссы посуду средних и небольших размеров, до емкости кофейной чашки. В них варится каша или приправа, одновременно они служат в качестве миски для этой пищи. Верхний край закругляется наружу, особенно у средних и маленьких сосудов, чтобы их можно было накрыть большими листами и завязать посуду, наполненную приправой. Гончарное искусство азанде, которые не знают гончарного круга, этим еще не исчерпывается; кроме этих горшков для воды и варки, стоящих в каждой хижине, в домашнем хозяйстве вождей находятся еще глиняные сосуды самой разнообразной формы для питья, особенно для пива. У азанде встречаются также, хотя и реже, небольшие глиняные бутылки для воды, очень похожие по форме и величине на наши плоские графины для шерри и портвейна. Их употребляют вожди, когда во время речи надо освежиться глотком воды. Я употреблял их в последующие годы для жидкого меда или козьего молока. В моем домашнем хозяйстве находила применение также местная кухонная посуда.

Мое пребывание у Нгериа несколько затянулось. Частично в этом были повинны ложные слухи. Говорили, что Мбио послал Бинзе пучок копий. Таков обычай у азанде, когда они призывают какое-нибудь соседнее племя к военному союзу против кого-либо третьего, в данном случае, конечно, против моей скромной особы. Хотя новые послы Бинзы оспаривали правдивость этого слуха, но все-таки этот случай обсуждался в долгом палавере, а Нгериа и после этого оставался недоверчивым. Затем снова прошел слух, будто Бинза находится в пути с дружеским намерением забрать меня отсюда, и это послужило поводом отложить выступление. Бондорф также сообщил, к моему большому удивлению, что Ндорума собирается выступить навстречу со своим войском, так как и до него дошел слух о предстоящих враждебных действиях. Все это сделало Нгериа нерешительным, в то время как я настаивал спешно отправить послов к Ндоруме, чтобы помешать его вооруженному выступлению. Мое предложение вызвало длительные переговоры в мбанге, и послы ушли лишь на следующий день с решением, чтобы Ндорума повернул назад, а Нгериа лично проводил бы меня со своими людьми, но не через район Бинзы, которому Нгериа продолжал не доверять, а по другой дороге. Бондорф сообщал также и о других ложных слухах обо мне. Между прочим, говорили, будто я был у Мамбанги полностью ограблен. Некоторые говорили даже, что я томлюсь в плену, и все эти преувеличения и искажения дошли не только до Хартума, но попали даже в европейские газеты.

Двадцать восьмого ноября состоялся, наконец, после пятидневного пребывания наш отъезд. Направление дороги переменилось, и мы теперь шли по широкой дуге на север. Однообразная, волнистая местность была здесь беднее текучими водами, чем прежде, и мы пересекли лишь один приток реки Тау, в десяти шагов шириной и семи футов глубиной. Мощный ствол дерева, омываемый пенящейся водой, служил примитивным мостом. Мы переходили осторожно, опираясь на палки. Держать в полном повиновении неопытных и недисциплинированных носильщиков во время этих путешествий часто становилось прямо невозможно. Так случилось и сегодня, люди разошлись и пришли к месту сбора разными путями. К чести азанде надо сказать, что никогда в таких случаях у меня не пропадало ни одного тюка из багажа. Даже когда отдельные носильщики шли другой дорогой или после задержки на дороге достигали лагеря значительно позднее, даже если я получал оставленный багаж на следующий день, он всегда прибывал в хорошем состоянии. Так и сегодня — многие носильщики нашли нас только к вечеру. Не успели мы двинуться дальше, как явился Бинза и принялся настаивать, чтобы я шел через его округ. Одновременно я узнал, что на северной границе его области расположился лагерем Ндорума со своим воинством в ожидании меня. Я настоял на отъезде, а Нгериа со своими людьми выступил в обратный путь.

Бинза, еще юный сын Малингде, держался по сравнению со старшими властителями азанде, с меньшим достоинством и являлся типичным представителем щеголей азанде младшего поколения. Во франтах у этого народа не было недостатка. Вместо замечательной простоты старых князей, которые не терпели никаких украшений и даже волосы зачесывали просто, самое большее — заплетали их в тонкие косички, у княжеских отпрысков можно видеть прямую противоположность этому. Многие из этих господ используют богатый набор местных изделий, чтобы покрасоваться своей разряженной внешностью. С изумительной старательностью и большим разнообразием делаются прически — работа, отнимающая много времени, которой терпеливо отдаются щеголеватые молодые люди привилегированных классов. Все, что в этом направлении придумали дамы наших культурных стран, бледнеет перед богатством форм и замысловатостью этих фантастических шиньонов: воздвигнутые в виде башен букли или облегающие голову валики из косичек, концы которых, образующие венок, украшены ракушками, полученными от нубийцев бусами, медными пластинками и т. п. Весьма излюбленным является носимое на лбу украшение из нанизанных собачьих зубов, а шею окружают различного рода тонкие медные, железные обручи, ожерелья из бус и многое другое. Наиболее драгоценным и роскошным у азанде считается ниспадающее на грудь украшение из слоновой кости. Оно состоит из тридцати-сорока цилиндрических кусочков, длиной от 4 до 6 см, с коническими остриями. Они должны изображать зубы хищных животных, в особенности льва, которого туземцам редко приходится убивать. Лев, по сравнению с леопардом, редко встречается в области азанде, а в тех частях страны, где водятся львы, мало леопардов. Справедливое изумление вызывает упорное терпение, с которым туземцы умеют изготовлять своими примитивными инструментами, следовательно длительным трудом, такие художественные предметы, как эти шейные украшения из слоновой кости у азанде или упомянутые длинные булавки для волос из слоновой кости у мангбатту и т. п. Впрочем, теперь лишь избранные лица владеют подобной продукцией лучшего местного производства, принадлежащей прежнему, можно сказать, классическому времени, ибо туземец постепенно разучается вырабатывать эти драгоценные предметы, которые у него насильственно отбирают чужеземцы. Чтобы завершить описание щеголя азанде, упомяну еще о соломенной шляпке, лихо посаженной на макушку, поскольку это позволяет форма прически, и украшенной небольшим ниспадающим султаном из петушиных перьев, развевающихся на ветру; для того чтобы усилить внешний эффект, посыпают тело порошком красного дерева и размалевывают соком гардении.

Дорога из ночного лагеря у реки Тау вела на северо-запад к реке Макусса. Оба потока, соединяясь, питают Мбруоле. Здесь кончается обитаемая область Нгериа, и дальше на запад следует дикая местность. Мы достигли поселений подданных Бинзы лишь через несколько часов и ночевали там. В резиденцию властителя мы попали лишь на следующее утро, 30 ноября. Местность представляла собою однообразную равнину, пересеченную большим числом речек, текущих в Мбруоле. Дожди здесь давно прекратились, и трава на более высоких местах высохла на солнце. Это облегчило наш путь и привлекло многих туземцев, явившихся сюда толпами, чтобы иметь возможность близко увидеть меня и подивиться на незнакомую им фигуру осла. По дороге нам встретились двое знакомых мне вождей Ндорумы, поспешивших снова к нам, чтобы сообщить Ндоруме, что они видели меня живым, ибо там действительно сомневались в моем существовании. Они известили меня, что войско возвратится домой, а Ндорума со своими доверенными лицами пойдет к Бинзе мне навстречу.

Вечером, к моей радости, явился мой славный слуга Дзумбе, которого я в свое время должен был оставить на станции Лак-рима после перенесенной им тяжелой болезни кишечника. Он опередил Ндоруму и полагал, что тот еще сегодня прибудет. Но мой покровитель со своими спутниками расположился лагерем на ночь недалеко от нас. Позже Дзумбе рассказал мне о всякого рода происшествиях, случившихся за истекшие месяцы в моем доме. Дзумбе пережил опасное приключение, о котором рассказал мне с юношеским пылом и гордостью. Однажды вечером он бродил с ружьем по опушке леса вдоль реки Уз-ре. Вдруг, в нескольких шагах от него, в непосредственной близости от стоянки, появился рослый буйвол, вышедший из лесной чащи. Дзумбе остолбенел от страха, и когда буйвол в несколько прыжков очутился перед ним с опущенными рогами, тогда лишь прозвучал выстрел, спасший ему жизнь, так как животное, смертельно раненное, пало у его ног.

Первого декабря утром я снова увидел своего черного друга Ндоруму. С ним прибыла и моя старая кухарка Заида, радовавшаяся тому, что снова будет вести мое хозяйство.

Когда наступил вечер, я велел мастерице благородного искусства варить и жарить все, что я мог достать. Так я угощал Ндоруму, и мои слуги также снова ели изделия цивилизованной кухни. На ночном небосводе зажглось множество ярких звезд, вокруг в лагере запылали многочисленные костры людей Ндорумы, и я после долгого перерыва наслаждался уютом. Год тому назад, в этот день, я выехал из Каира, и, оглядываясь назад, я мог считать результаты моего путешествия за такой короткий срок удовлетворительными. Сегодня я праздновал также и свидание с Ндорумой. Что же удивительного в том, что я для такого торжественного дня даже велел откупорить единственную, еще не начатую бутылку коньяка? Я выпил его немного, разбавив водой, оставив львиную долю Ндоруме, который, смешав этот «огонь», как его здесь называли, с водой, с удовольствием потягивал его и по-братски понемногу раздавал своим подчиненным. Пустую бутылку получил Бинза, попросивший ее.

Наш отъезд от Бинзы 2 декабря задержался вследствие того, что, по обычаю азанде, вся команда Ндорумы была досыта накормлена владетельным хозяином. Это является обычным как при мирном прохождении войск, так и отдельных лиц, пришедших к вождю в качестве послов. Неисполнение этого обычая или скудное угощение считается не только жадностью и скупостью, но, при некоторых обстоятельствах, может означать оскорбление лица, отправившего послов.

Внутренняя торговля у азанде и у многих народов Центральной Африки к северу от экватора ограничивается случайным обменом отдельных ценностей; еще меньше в ходу у туземцев торговля продуктами питания. Каждый независимый, т. е. не слуга и не раб, пользующийся женской рабочей силой (так как полевые работы выполняются женщинами), обрабатывает свое поле и собирает урожай для себя. Проезжающий посторонний человек пользуется полным гостеприимством. Здесь, где сообщение, по сравнению, например, с большими караванными путями восточного побережья, очень ограничено, отдельный путешественник оказывается беспомощным при попытке купить что-нибудь, а продукты питания недоступными, потому что у туземцев нет мерила для оценки наших предметов. Туземцы следуют только уже установившейся привычке, всякое же новшество, даже если это в их интересах, упорно отвергают. Там, где я был вынужденным энергично требовать продовольствия, я его большей частью получал. Однако попытки купить что-либо терпели крушение, и зачастую властители противились моим стараниям приобрести за плату продукты питания у их подданных. Если в мбанге какого-нибудь вождя появляются гости, да еще, как в данном случае, со своим князем, то обычай таков, что кушанье подают самому знатному, здесь, следовательно, Ндоруме, который затем раздает его отдельным группам своих людей. Чтобы доставить такое количество пищи, хозяин отдает своим вождям и подданным приказ заготовить и доставить к определенному сроку в мбангу различные приправы в завязанных горшочках (соус из листьев, термиты, кунжут, тыквенные семечки, вяленое и вареное мясо и т. п.). Так и теперь, по утрам приходили со всех сторон целые процессии с готовой пищей. Бинза в стороне осматривал все принесенное, после чего все широким кругом ставилось перед Ндорумой. Лишь когда все съестные припасы были принесены, несколько слуг ставили перед князем закрытые горшочки с приправой. Князь пальцем разрывал крышки из листьев, удостоверивался в содержимом, по своему усмотрению делил все это и приказывал подавать группам своих людей миски с мучной кашей и приправой. При этом требуются, конечно, осмотрительность и расчет, чтобы каждый, по возможности, получил одинаковые порции. Поэтому предусмотрительный раздатчик вначале оставляет, ради осторожности, несколько полных мисок возле себя, чтобы удовлетворить опоздавших или добавить тем, кому мало было дано. Здесь я должен заявить, что при таком кормлении сотен проголодавшихся людей никто не спешит, не теснится, не толкается, и если кто-либо так себя повел бы, он подвергся бы порицанию и насмешкам всех присутствующих. Никто, например, никогда не возьмет миски без приглашения. Даже при очень недостаточном запасе пищи всегда приглашают к трапезе любого присутствующего при ней. Это благородное побуждение сердца я часто наблюдал у моих слуг: даже когда они бывали очень ограничены в пище, они делили немногое имевшееся со случайными пришельцами. При этом читатель должен иметь в виду, что сказанное здесь относится к язычникам-неграм, которым соответствующие предписания ислама были еще незнакомы.

Но вернемся к последним дням путешествия, отделявшим меня от моей стоянки. Резиденция Бинзы была расположена на едва заметно выраженной возвышенности водораздела Мбруоле и Гурбы. По этой местности протекают еще девять притоков реки Гурба, через которую мы переправились в последний день пути. Даже самые незначительные из этих притоков доставляли столько же затруднений, как и реки на юге. Время года было благоприятное, уже много дней здесь совсем не было дождей, и много болот мы нашли высохшими. Дорога до станции Лакрима шла в северном направлении, несколько к западу. После отъезда от Бинзы мы прошли еще один населенный участок пути, затем следовала пустынная степь, затем, в пограничном районе Бинзы, снова обитаемая местность. Незадолго перед этим мы пересекли плоскую, с песчаным дном Буоле, в 10 м шириной, — наиболее значительный приток Гурбы. У последних поселений подданных Бинзы мы разбили наш ночной лагерь. Охотничье счастье доставило нам на ужин антилопу, мясо которой мне было тем приятнее, что при этом я мог наслаждаться плодами урожая моего огорода, присланными Бондорфом.

Температура воздуха по ночам в период отсутствия дождей значительно падала в этих широтах. Вскоре после восхода солнца термометр показывал только +17 °C. От такой низкой температуры тело отвыкло, так что я замерзал под своим шерстяным одеялом.

Третьего декабря, после почти четырехмесячного отсутствия, я вернулся на свою станцию Лакрима. На последнем переходе мы прошли обширную необитаемую местность, однообразную, слегка волнистую, где высокая, завядшая трава сильно затрудняла продвижение. По особому приказу Ндорумы ее не должны были выжигать в целях сохранения участка для охоты. В неуютной местности мы в полдень перешли Гурбу, двенадцать шагов шириной и полтора фута глубиной, и, хотя после солнечной степи тень от береговой растительности приглашала к отдыху, пошли без задержки дальше, потому что каждый, и я в том числе, тосковал по своему дому. На нашем пути через дикую местность с севера в Гурбу впадает только один болотистый поток, после чего следует водораздел между Гурбой и Уэре. Таким образом я познакомился с верховьем этой реки, такой значительной в стране мангбалле. Но область ее истоков лежит дальше к востоку от маршрута в обширной дикой местности, именно в водоразделе, отделяющем Гурбу в этом направлении от небольших притоков реки Джуббо. Водораздел же на линии Гурба-Уэре принадлежит стране Ндорумы, где мы вскоре достигли хижин его подданных.

Бондорф был здоров и невредим, и на станции я нашел все в полном порядке. Больше всего меня тянуло на огород, где я с радостью видел сам и узнал из сообщений Бондорфа, что мы тогда недаром трудились в поте своего лица. Вечер мы проболтали за бутылкой вина, и рассказам нашим не было конца. Среди различных новостей, сообщенных мне, достойна упоминания поимка леопарда с помощью нашего большого железного капкана. Этот хищный зверь убил вблизи станции одного туземца, после чего Бондорф велел на этом самом месте поставить капкан и применил в качестве приманки руку убитого. И действительно, леопард в тот же вечер вернулся к этому месту и попал в капкан, прикрепленный к тяжелой цепи. На утро он был найден оглушенным и добит людьми, шкура при этом была повреждена. Маленькие капканы также не оставались пустыми и обогатили коллекцию несколькими грызунами.

Мое путешествие с Земио стало широко известно в области азанде, и с тех пор властители и вожди желали моего присутствия в их владениях. Первым явился князь азанде Саса, страна которого лежала к югу от Мбому. Он занял по отношению к правительству ту же позицию, что и Земио, и в последнее время стремился обеспечить себе вассальное владение, к западу от областей вождей Палембата и Бадинде, между средним течением реки Уэре и рекой Уэле, на землях малозначительных вождей. Там он посадил своего младшего брата Кипу и приказал ему пригласить меня, чтобы воспользоваться моим влиянием среди местных вождей. При моем возвращении в Лакриму я нашел там Кипу, сам же Саса находился в это время у Джесси-паши. Но после того, как я Рис. Швейнфурта на личном опыте у мангбатту убедился в том, что тамошние условия неблагоприятны для пребывания со всем багажом, я составил план перевести мою станцию от Ндорумы к знатному князю азанде Бакангаи. Уже давно к нему проникали торговые караваны нубийцев, но хотя он охотно менял свою слоновую кость на товары, он не терпел у себя поселений нубийцев. Я надеялся найти у него дружеский прием. Я полагал по истечении декабря, несмотря на трудности, достать носильщиков и временно пойти в страну амади. Желая отдохнуть и обработать добытые до сих пор результаты и заняться необходимой хозяйственной деятельностью, я отклонил приглашение Кипы. Я принялся за общую распаковку, проветривание, чистку всех без исключения вещей. Во время дождей больше всего страдают кожаные вещи, поэтому предпочтительнее их не упаковывать плотно, а подвергать проветриванию на воздухе и часто чистить. Благодаря моей постоянной предусмотрительности, я нашел все хорошо сохранившимся. Даже куски соли остались совершенно сухими, потому что я велел их обернуть соломой, затем зашить в парусину и тогда лишь положил в ящик.

Я привез с собою коллекцию местных изделий. Ндорума особенно удивлялся красивым ножам мангбатту. Он охотно взял бы себе один из этих чудесных предметов, но я оставался глух к его просьбам, тем более что на него снова поступили жалобы. Дело в том, что Бондорф одолжил ему, по его настоятельной просьбе, при слухах о предстоящей войне с Бинзой и о моем пленении, не только несколько наших ружей, но на всякий случай также 100 пуль и пороху. Но боевые припасы не были употреблены, кроме как при нападении буйвола, как утверждал Ндорума, и я теперь потребовал обратно по крайней мере половину свинца. Лишь после многократного выражения моего неудовольствия я получил обратно около 40 пуль. Я не мог отказаться от боеприпасов частью потому, что у меня их осталось немного, частью же из основного правила давать в руки туземцев по возможности меньше припасов для огнестрельного оружия.

Ввиду приближения моего окончательного отъезда я задумывался над тем, чтобы доказать Ндоруме разными подарками свою признательность за его в общем ценную поддержку. Для тех двадцати пяти вождей, которых он сам назначил, я велел специально сшить одежду. У туземцев одежда оценивается, примерно, как двойное количество ткани, употребленной для этой цели. Поэтому выгоднее иметь в запасе арабские штаны и рубахи. Негритянские солдаты и слуги нубийцев быстро обучаются шитью, и я организовал из нескольких моих базингов портновскую мастерскую, в которой шили также и мои слуги. Через несколько недель было готово 100 костюмов, вожди получили обещанное и сверх того немного ниток с иголками различной величины для сшивания их материала из коры. Ндорума же получил лучший костюм с пестрым шарфом, головным платком и египетской феской (тарбуш), затем русскую крестьянскую одежду, простую материю (тир-ка и трумба), рубаху, чулки, красные башмаки, кинжал и еще другие мелочи. Он доставлял мне по временам телебун, немного маиса, в виде исключения бананы, термитов и кунжут, теперь созревший, из которого я велел выжимать масло для кухни и для моей лампочки. Но и другие продукты делали теперь наш стол более разнообразным. Кур и тыквенные семечки я привез с собою, огород давал кое-что, и даже запасной, до сих пор тщательно хранимый провиант был затронут. К тому же охота, значительно облегченная выжиганием травы, часто бывала успешной. То Ндорума посылал мне бедро убитого буйвола, то Фараг’Алла приносил антилопу или цесарок. Мы снова стали получать молоко, так как небольшое стадо коз увеличилось за время моего отсутствия на одного козленка. Но в виду излишков прочего питания я велел про запас переработать молоко в сыр для последующих времен. Меня много занимал молодой шимпанзе, пойманный в это время. Он был при поимке ранен в руку и голову; раны его позже зажили, но один палец пришлось удалить. Мой новый подопечный находился большей частью в непосредственной близости ко мне, и его детски-человеческое поведение было зачастую поистине трогательным. С детским любопытством он наблюдал за моими занятиями. Когда я открывал ящик, он подбегал, заглядывал туда, обнюхивал и ощупывал отдельные предметы. Затем он снова сидел спокойно, осматривая свои раны, отгонял здоровой рукой, совершенно по-человечески, мух и ногтем указательного пальца удалял гной и струпья с поверхности ран. Однажды неблагодарный внезапно исчез. Очевидно, зеленые заросли Уэре непреодолимо влекли его в родные места. Сейчас же начались поиски, и он был обнаружен на ветвях дерева. В наказание и чтобы затруднить бегство, я велел ему к шее привязать палку, имеющую форму «шебба», шейного ярма, которое должно было предотвратить побег. Однако, несмотря на это препятствие, он сделал еще одну попытку к бегству. Полагая, что за ним не наблюдают, он пошел, поднявшись на ноги и опираясь на здоровую руку, вышел из ворот, часто при этом боязливо оглядываясь. Так как он шел медленно, его вернули, после чего я гневно накричал на него и побил его записной книжкой. На мгновение он казался сконфуженным, потом с визгом поднял руку на меня, но быстро отдернул ее назад и успокоился.

Любопытной фигурой был арабский дервиш ^{61}, должно быть, из Мекки, появившийся у Ндорумы незадолго до моего возвращения. Он приходил несколько раз с Ндорумой ко мне. Он умел посредством фокусов эксплуатировать в свою пользу суеверие туземцев; Ндорума также порядком боялся и соглашался с требованиями «святого мужа», бывшего непрочь добыть рабов. Тот утверждал, что способность творить «чудеса» он получил от аллаха. Он, например, показывал, будто извлекает из острия ножа капли воды, и хотел, растерев их с маслом и шерстью, всучить мне в качестве снадобья против всякого рода болезней. Чтобы укрепить людей в вере в его чудодейственную силу, он применял особые средства. Больше интереса, чем все эти фокусы, вызвал у меня полученный от этого дервиша образец дикого риса (Oryza punctata). Дикий рис, широко распространенный в северных тропических областях Африки и достигающий Сенегам-бии, мало отличается от культурных сортов. Он часто встречается в северных областях во время дождливого сезона, но туземцы не умеют извлекать из него никакой пользы. Он имеет грязновато-серый цвет и с трудом разваривается, но вполне съедобен.

Бондорф, уехавший с Кипой по приглашению Сасы, писал мне, что владения последнего находятся гораздо дальше, чем мы предполагали, и что поэтому он сможет возвратиться лишь к Новому году. Это побудило меня ускорить мой отъезд от Ндорумы и выехать со всем багажом навстречу Бондорфу в лежащий на юго-западной границе владений Ндорумы район к вождю Мбиме. Необходимо было использовать сухой сезон, к тому же я боялся, что при возможном начале новых военных столкновений Ндорумы с Мбио труднее станет собрать носильщиков. Я постепенно подготовлял свой багаж к отправке, упаковывал и перевязывал его мокрыми ремнями из шкуры буйвола. Когда они высыхают, они держат прочно, как обруч. Во время этих работ я в середине декабря снова испытал несколько легких приступов лихорадки. Избавившись от них при помощи хинина, я начал страдать от чесотки, которая мучила меня в последующие годы. Втирания масла с солью приносили временное облегчение. Другую чувствительную неприятность причиняли блохи в это сухое время года. Несмотря на чистку, подметание, обрызгивание земли водой, я не мог от них избавиться. Лишь последующий опыт научил меня успешно с ними бороться. Я заметил, как замечал и впоследствии, что блохи привязаны преимущественно к одному месту. Например, я почти их не видел в стране Макарака, встретив их только в отдельных местах. Мой слуга Фа-раг’Аллаутверждал, будто их распространение зависит от рода травы, которой покрыты хижины. Другие путешественники, побывавшие в соседних со мною областях, утверждают, что они там никогда и нигде не страдали от блох.

Шестнадцатого декабря я ожидал затмения луны, но когда луна взошла, затмение уже почти закончилось, и я увидел лишь узкую затемненную полосу. Я продолжал вести метеорологические наблюдения до конца месяца. Показания приборов снимались и записывались по-прежнему, по воскресеньям даже ежечасно. Сухой период, особенно декабрь, отличался восточными и северо-восточными ветрами, дувшими преимущественно днем, тогда как вечером наступал штиль. Температура воздуха доходила в полдень до 32–33 °C в тени, но все же ртуть за ночь опускалась до 15 °C. Ночью часто выпадала обильная роса, реже появлялись туманы. 8 декабря утром был такой туман, что на тридцать шагов ходьбы нельзя было ничего разглядеть. Небо по вечерам было безоблачным. Только 20 декабря и 1 января явились редким исключением, когда небо уже с утра покрылось тучами, но дождя так и не выпало.

К Рождеству свыше 100 тюков были упакованы и стояли готовыми к отправке. Багаж, по прошествии года, значительно уменьшился. Много зерна из Дем-Бекира, изрядное количество хартумских сухарей, тяжеловесный сахар и многое другое из провианта и снаряжения было уже использовано, так что для транспортировки оставшихся предметов требовалось меньшее число носильщиков. Большую часть я отослал прямо к вождю Мбиме, куда думал впоследствии направиться, чтобы познакомиться с северо-западными районами Ндорумы.

Двадцать девятого декабря ушли, наконец, носильщики с резервным грузом под надзором Фараг’Аллы, с которым я послал Бондорфу указания и список тюков багажа. На радостях по этому поводу я подарил Ндоруме еще некоторые вещи и среди них большое складное кресло. Он получил также козла, так как собирался завезти коз из области Бахр-эль-Газаль. Мне же это животное было ни к чему, так как подрастал молодой козлик. Наконец, я подарил ему петуха, так как эта важная птица была еще достаточно редка в этой области. Последний день 1880 года я провел в писании писем родным.

Назначенный на 1 января 1881 года отъезд от Ндорумы неожиданно задержался на один день вследствие прибытия князя Сасы. Он, примирившись с приказчиками Рафаи и узнав о поездке Бондорфа к Кипе, прибыл сюда и спешил дальше на запад, чтобы лично сделать распоряжения в его вассальной области. Он был братом Тикима, отца Земио, находился уже давно в оживленных сношениях с нубийцами, научился арабскому языку и, как Земио, принял внешность нубо-араба, так что только по лицу можно было судить, что он занде. Саса был значительно старше Земио. Он выступал с достоинством и своим обликом и предупредительностью вызывал доверие. Эта встреча была для меня тем более желательна, что я намеревался тогда оставить в области Сасы запасный груз под надзором Кипы. Я угостил его, и он остался на ночь в хижине Бондорфа. Он проявил интерес ко многому, осмотрел с удивлением огород и собственноручно собрал немного семян. С особенной гордостью я преподнес Сасе большой огурец и несколько редисок.

Рано утром, при густом тумане, Саса отправился по прямой дороге к Мбиме. Я же через некоторое время взял направление на северо-запад к вождю района, Тото, брату Ндорумы. Князь проводил меня немного, и мы расстались в добром согласии.

Бросив прощальный взгляд на станцию, я вышел в путь. Дорога к Тото шла приблизительно в том же направлении, по которому я в свое время пришел от Коммунды к Ндоруме, но на сей раз больше на запад. Мы перешли через речку Бикки еще ближе к ее истоку; она образует границу между округом Тото и областью, непосредственно управляемой Ндорумой. На этом участке пути мы встретили поля дурры, которую вообще редко разводят в южных и ньям-ньямских странах, и небольшие рощи бананов. Нам встретилось мало рек, хотя как раз этот район достоин внимания как область истоков больших рек, ибо на северо-западе берет начало Мбому, на юге Бикки, приток Суе-Джур, на западе Дума, самый большой приток Уэре. Хижины Тото были расположены непосредственно на водоразделе малых притоков Бикки и северных притоков Уэре, так что я в первый день пути еще раз оказался в отдаленных участках бассейна Нила, тогда как в последующие дни мы пересекали только притоки Уэре.

Вследствие недостатка носильщиков мне пришлось задержаться на один день у Тото. Затем я отправился дальше в юго-западном направлении, а в последние два дня прямо на юг к Мбиме. После большого дневного перехода мы прибыли к вождю Янго. Здесь мы заночевали и 5 января достигли местожительства вождя Балиаги. Дорога, во второй ее половине, проходила по низменной, холмистой, обильно орошенной местности, где перемежались болота и ручьи с чистой водой с террасовыми лесами. Неожиданно меня там встретил мой слуга Дзумбе, которого послал Бондорф и который, узнав у Мбимы направление моего пути, поспешил мне навстречу. Сообщения Бондорфа, однако, были для моих ближайших планов неободряющие, так как много малых вождей Сасы пока еще не желали подчиняться Кипе. В стране — докладывал Бондорф — царят недовольство и разлад, и Кипа с трудом сможет достать носильщиков. Дзумбе сообщил далее, что только часть нашего багажа доставлена от Ндорумы к Мбиме, многое еще находится в дороге, и Фараг’Алла снова испытывает затруднения с носильщиками. Получив эти известия, я поспешил прямо к Мбиме, не выполнив своего намерения посетить Мбеллеби, одного из братьев Ндорумы.

Я уже раньше узнал кое-что о судопроизводстве и наказаниях у азанде. Теперь я случайно имел возможность лично убедиться, что за совращение женщины, за измену отсекали различные части тела, например пальцы. Подобному наказанию подвергся, в частности, азанде, который привел ко мне Дзумбе. У него были отрублены все десять пальцев. Подобные наказания были раньше более частыми, но я имел еще много случаев видеть эти увечья. У азанде это наказание применяется также за воровство, благодаря чему последнее случается здесь редко. И действительно, меня азанде никогда не обкрадывали, в противоположность мангбатту и абармбо. Уши, нос, даже губы также отрезаются в наказание или из мести, но отсечение пальцев практикуется чаще всего. Мужчины при этом большей частью лишаются всех трех суставов пальцев, тогда как женщины обходятся зачастую потерей кончиков пальцев.

Короткий переход привел нас от Янго, управляющего самостоятельно округом между районами Тото и Мбеллеби, в область Балиаги. 6 января мы, после часового перехода, достигли селения вождя Ябикумбало, откуда я, несмотря на мое нетерпение, смог снова выйти только на следующий день с новыми носильщиками к Мбиме. В последний день, 7 января, мы шли от Ябикумбало на юг, на расстоянии часа пути от Уэре. У Лакримы Уэре представляет собою только небольшой ручей, здесь же это уже река в пятнадцать шагов ширины и несколько футов глубины. В одном месте было даже настолько глубоко, что одна служанка утонула бы, если бы ее вовремя не вытащил носильщик. На юг от Уэре простиралась необитаемая местность с плоскими, каменистыми возвышенностями, нигде, однако, не переходившими в холмы, так что и там характерным является волнообразный рельеф. Плотность населения здесь повсюду меньше, чем в густонаселенных областях Уандо и Нгериа. Речки и болота, которые мы перешли в последний день пути, имеют направление к Уэре на северо-запад.

Восьмого января Бондорф вернулся с последней поклажей от Гангуры к Мбиме и лично подтвердил все, что писал мне о своем путешествии с Кипой. Это укрепило меня в решении не посылать туда тридцати резервных тюков, а отправить их на одну из северных станций южнее Мбому, к Рафаи или к Сасе. Дорога туда шла на север от Бадинде через землю Япати; с первым я лично наладил дружеские отношения, со вторым завязал их через посланцев, так что мог рассчитывать на их большую помощь в продвижении вещей. Но это было делом Бондорфа, я же оставался при прежнем решении поехать с большой частью поклажи на продолжительное время к Бакангаи, куда должен был прибыть и Бондорф после выполнения данного ему поручения. Я научил его снимать и записывать путь, чтобы использовать для составления карты также путешествия, совершаемые им одним. Снабженный часами и компасом, он действительно привез записи своего последнего похода, которые я обработал и наиболее интересное в географическом отношении внес в эту книгу; Путешествие с Кипой привело Бондорфа от первого лагеря Земио у Палембата после восьмидневного похода на запад южным окружным путем к Уэре. Этим было доказано, что Уэре, которая по другую сторону 26-го градуса восточной долготы от Гринвича достигает 150 футов ширины, не впадает ранее в Уэле. Точнее определить место ее впадения в Уэле-Макуа я смог лишь во время моего более позднего путешествия к Макуа. По дороге Бондорф в основном пересек реки, текущие с юга в Уэре, но на самом южном отрезке похода пересек также несколько притоков Уэле-Макуа, на водоразделе которых местность отличается непрерывными рядами холмов.

Наконец, 14 января Дзумбе с тридцатью тюками и 17 января Бондорф отправились к вождю Бадинде. В тот же день мой слуга вышел с двадцатью двумя тюками к вождю Палембата. Весьма удобно передвигаться в сухое время года. Промокания вещей нечего было бояться, а для защиты от термитов слуга, сопровождавший вещи, должен был на остановках под багаж подкладывать дрова. У Мбимы мы истребили часть своих продуктов, опасаясь, что они испортятся от длительного хранения. В макаронах и хартумском буксмате, например, уже гнездились маленькие черные насекомые. И как раз в это время мы могли бы хорошо жить, питаясь продуктами этой страны. Урожай был собран, телебун убран в хранилища, и во многих местах висел небольшими пучками для просушки кунжут. Также был собран другой, содержащий масло, плод Hyptis spicigera, семена которого похожи на наш мак; он содержит, однако, меньше масла, чем кунжут. Hyptis — губоцветное растение, доходящее до двух-трех футов высоты, с невзрачным цветком, — особенно много разводится у азанде. Его растирают либо толкут, варят и едят с излюбленной приправой — соусом из зелени. Другие продукты, как сладкие бататы, маниок и ямс, выкапывавшиеся из земли только по мере надобности, еще находились в поле, потому что, особенно бататы и маниок, на воздухе портятся в течение нескольких дней. Клубни ямса хорошо сохраняются неделями.

Ночи в это время были довольно свежие, так что мы охотно укрывались двумя одеялами. Поразительно, как скоро кожа северянина становится в жарком климате чувствительной к разнице температур.

Девятнадцатого января я опять отправил тридцать тюков, а двадцать первого января с последним багажом последовал за ними к Палембата. В этом путешествии меня сопровождали слуги: Фараг’Алла, новопринятый ньям-ньям по имени Ренси, маленький динка Фараг и Белал, примкнувший к нам у Бинзы. Мы шли к Палембата по той же дороге, что и в августе прошлого года. Я вторично вел работу по съемке маршрута с целью контроля. К моему удовлетворению, обе мои съемки совпадали.

Но уже первый день пути принес неприятность. Заболел маленький шимпанзе, и совсем по-человечьи. Я приказал для защиты от солнечных лучей прикрыть его в корзине циновкой, но это не было сделано, и вечером я нашел его утомленным и бессильным. Вскоре наступила агония, длившаяся всю ночь, после чего последовала смерть, очень расстроившая меня.

У первого лагеря Земио в области Палембата мы оставили знакомую дорогу. Бондорф пошел на запад к Бадинде, я же двинулся дальше на юг, чтобы достигнуть резиденции властителя страны. На этом последнем участке пути река Хако принимает много встретившихся по дороге небольших ручьев, которые, следовательно, принадлежат Уэре, тогда как потоки, пересеченные нами на пути к стране амади, принадлежат Уэле-Макуа. Таким образом, теперешнее поселение Палембата находится на водоразделе между Уэре и Уэле-Макуа.

Тем временем мой отъезд от Ндорумы стал широко известен, и у Палембата меня уже ожидали посланцы от дальних вождей. Посланцы Япати жаловались снова на Рафаи, а вождь Мазинде из области амади, у которого я хотел побывать, также отправил ко мне своих людей с жалобами на внутренние неурядицы с настоятельной просьбой посетить его. Но больше всего поразили меня послы от Мамбанги. Они не знали о моем отъезде от Ндорумы и думали меня еще там встретить. Их предводителем был мой прежний слуга Адатам, они принесли мне богатые подарки от Мамбанги, среди них дюжину отборных новых копий мангбатту, четыре красиво выработанных ножа, щит, богато украшенный медью, живого серого попугая и еще многое другое. Князь желал моего возвращения в его страну, ибо его страх перед нубийцами, очень небезосновательный, все еще преследовал его. Несмотря на то что он обещал мне выслать носильщиков, я не мог и не хотел принять его настоятельное приглашение ввиду известных обстоятельств. Я послал ему вместе с дружескими приветами ответные подарки, сообщив, что впоследствии буду поддерживать с ним связь от Бакангаи через послов.

В то время как приглашения сыпались со всех сторон, наш хозяин, большой ребенок Палембата, совсем не заботился об условиях нашей жизни у него. В крошечных хижинах было плохо, второй день я не получал никакого продовольствия. Палембата отговаривался тем, что у него нет совсем телебуна, и хотя я тотчас по прибытии преподнес ему подарки, все же люди мои в первый вечер буквально голодали. Лишь после того, как я дал этому юному франту почувствовать мой гнев, я получил несколько корзин с телебуном и бататами. В то же время один вождь, который с негодованием видел, как его повелитель нарушал законы гостеприимства, послал мне по своей инициативе три корзины с зерном. Под впечатлением первого приема я между тем приказал бить в нугара (большой барабан), чтобы созвать носильщиков, и скоро местность огласилась ответными звуками колоколов и труб, вероятно оттого, что у них не было барабанов. Тогда Палембата смирился, и я мог без промедления 24 и 25 января отправить вперед большую часть багажа к амади. Мой слуга Белал снова повел первую партию носильщиков, а при каждой следующей отправке я давал ведущему пучок палочек, число которых соответствовало числу мест багажа и служило Белалу в качестве контроля три приемке. Я сам не мог, конечно, так скоро последовать за ними, так как отсутствовали необходимые носильщики. В это время я узнал, что Мбио действительно вторгся в район Нгеттуа, а Мбима также уже выступил со своими людьми на восток. Тем более я был рад, что своевременно покинул ту область. Мбима знал уже об оружии, посланном мне Мамбангой (так быстро распространяются разные известия), и просил теперь, чтобы я послал ему пять из этих копий для предстоящей войны, но я наотрез отказал ему в этом.

Бондорф от Бадинде отправился дальше на север, к Япа-ти, а мой багаж без происшествий прибыл к Мазинде. Ада-там просил разрешения отправиться с нами к амади, с тем, чтобы оттуда возвратиться к Мамбанге. Я получил через него чепрак, похищенный у меня во время пребывания у Мамбанги. Этот чепрак был обнаружен у одного человека из племени мэдже, и вор, по приказанию Мамбанги, был линчеван.

Тридцатого января, после восьмидневной остановки, я отправился дальше к амади и, после двух больших переходов в юго-западном направлении, достиг округа вождя Мазинде. Пройденная местность не отличалась заметно от северных областей, хотя местами она более волниста, даже холмиста. Были видны отдельные низкие горы по обе стороны нашего маршрута, но глаз останавливался главным образом на группе более высоких гор, появившихся вдали на юге, в стране амади.

Весь участок пути обильно орошен. Первые речки и ручьи, через которые мы перешли, по другую сторону водораздела Уэре — Уэле, соединяясь, образуют порожистую реку Сири, в восемь шагов шириной, текущую на восток в реку Гурба, тогда как другие потоки, самостоятельные, но незначительные притоки Уэле, имеют юго-восточное направление. Последние истоки, встреченные во второй день пути, частью составляют реку Хекке и текут на юго-запад и запад также в Уэле. Весь пройденный за два дня участок пути необитаем, если не считать колонии сере (башир) в нескольких часах к югу от жительства Палембата, так что здесь, на дальнем юге, я нашел небольшую часть народа, рассеянного далеко на севере.

Округом Мазинде начиналась страна амади, обособленного народа, отличавшегося от окружающих его азанде, мангбат-ту и абармбо по языку обычаям и нравам. Эта страна ограничена на востоке, юге и западе рекой Уэле, которая под 27 градусом восточной долготы от Гринвича описывает к югу большую дугу. Выгодно расположенная, гористая, обильно орошаемая область имеет плодородную почву. Подобное преимущество издавна возбуждало зависть других племен, и поэтому история небольшой страны амади отмечена рядом войн и нападений. В Центральной Африке, больше чем где-либо в другом месте, постоянная опасность войны является главной причиной недостаточного возделывания земли и уменьшившегося роста народонаселения. Полные амбары вызывали алчность соседей. Кто живет грабежом, тот питает отвращение к земледельческому труду; тот же, кто живет под постоянной угрозой и кому надоела работа на других, приучается надолго довольствоваться малым, только самым необходимым, и начинает жить, перебиваясь кое-как. С другой стороны, известный уровень плотности народонаселения является главным залогом общей культуры. Плотное народонаселение понуждает к занятиям полевыми работами, способствует образованию больших поселений и поэтому обеспечивает покой и порядок, тем самым затрудняя нападения соседей.

Страна амади состояла из мелких, разрозненных владений, многие вожди враждовали между собою, облегчая этим доступ чужеземцам в свои области. Так, части страны очутились во владении князей азанде и абармбо; нубо-арабы также охотно избирали свой путь на юг через страну амади. Ос-ман-Бедауи основал там даже небольшую станцию, в которой оставил десять негров-солдат из племени бонго под начальством нубийца Махмуда.

Несколько лет тому назад амади преследовались и притеснялись Сасой, он также поселил на юге области своих драгоманов для добычи слоновой кости. Малозначительные вожди, которые жили в постоянной вражде со своими соседями, бывали зачастую даже очень довольны, видя вокруг себя несколько чужих ружей, под защитой которых они в соответствующий момент могли наносить удары по своим соседям.

Вследствие этих внутренних войн целые племена амади уходили или вытеснялись из своих мест. Поэтому мы встретили, например, ниапу, родственное амади племя, живущее под защитой мангбатту, а также колонии других родственных им племен у Уандо, у восточных азанде. В мое время самыми знатными вождями были Мазинде и Мбиттима (не смешивать с одноименным сыном Уандо). Мазинде не был мади, по рождению он был занде, братом Бадинде. Он сделал своими данниками амади, живущих на севере у горы Малингде, а Мбиттима господствовал над другой частью амади в центре страны у горной группы Лингуа.

Я узнал самое для меня важное, а именно: что дорога на юг была свободна и открыта и что к югу от Уэле я смогу получить носильщиков для путешествия к вождю Бакангаи.

Второго февраля пошел первый сильный дождь. Сухой период в этой области пришел к концу.

Спустя день я поднялся на гору Малингде в многочисленном сопровождении. Мы достигли вершины через час, так как ни эта гора, ни Лингуа, две самые крупные возвышенности данной области, не достигают относительной высоты 1000 м. Постепенно восходя, мы на половине пути добрались до широкого плато. До этого места почва была главным образом латеритная, поражающая здесь, особенно в области амади, своим интенсивным желто-красным цветом. Здесь где-нибудь должны были быть выходы на поверхность красноватого, очень твердого песчаника, так как хотя я и не напал на них, но видел в селениях плоские, большие плиты этой породы, зачастую применяемые как зернотерки. Я не ручаюсь, однако, за правильность определения породы, потому что подобного рода песчано-каменные образования встречаются также среди гнейсов. Верхнюю часть горы образуют многообразные гранитные массивы, находящиеся в стадии сильного выветривания, во многих местах выщербленные, черновато-коричневого цвета. Между ними имеется лощина, окаймленная камышом, в которой скрываются амади, когда на них нападают. Погода при восхождении на гору была пасмурная, позже прояснилась, и я отчетливо разглядел зеркальную поверхность реки Уэле в трех пунктах: на юго-востоке, юго-западе и западе-северо-западе, благодаря чему большая дуга этой реки стала для меня очевидной.

Картина, представившаяся моему взору на юге, была следующая: на расстоянии почти двухчасового перехода возвышалась гора Лингуа, несколько к востоку от нее виднелась гора Ангба, и в том же направлении на горизонте, по ту сторону видимой узкой водной полосы Уэле, в стране абармбо, гора Маджану, а справа от Лингуа также заметна была возвышенность. В непосредственной близости впереди простиралась до самой Лингуа характерная для африканского ландшафта волнистая холмистая местность. Там зеленели полосы растительности, прибрежные леса у рек и ручьев, там лежала обширная волнообразная долина. Так, с высоты горы наблюдатель получает возможность разобраться в этой гидрографической путанице и изумляется все нарастающему к югу изобилию водных артерий в этих странах. Если принять при этом во внимание сравнительно широкие полосы высокоствольного леса даже у самых маленьких ручьев, то можно заключить, что сумма этих лесных полос почти равна многим большим комплексам лесных массивов вблизи экватора, называемых «дождевыми лесами», которые постоянным испарением влаги способствуют более равномерному и распределенному на все месяцы выпадению дождей. Отсюда можно снова предполагать благоприятные почвенные условия их и, как следствие, большое плодородие этих областей. Впрочем, можно заранее утверждать, что почва, которая в состоянии произвести такие деревья, не может страдать неплодородием.

У подножия Малингде зеленели банановые заросли, в которых едва заметны были хижины туземцев, окруженные группами стройных масличных пальм. После окончания топографических работ я отдохнул некоторое время и начал спускаться по восточной дороге, затем обошел вокруг подножия горы, мимо хижин амади. У многих хижин такие же двускатные крыши, как и на домиках мангбатту, другие жилища представляют собою соломенные хижины с коническими крышами. Повсюду роскошные банановые заросли окружали эти селения, свидетельствуя, что это важное культурное растение и здесь является основным источником питания.

Дорога тянулась на юг вдоль долины, которая на западе замыкалась предгорьем Малингде, а на востоке рядом низких гор. Гористая местность уже через полчаса сменилась холмами, которые в свою очередь вблизи горной группы Лингуа снова перешли в значительную цепь гор. Там дорога шла через горы и долины. Конечно, мы должны были при этом перейти вброд много болот, заполняющих низменности и лощины.

Носильщики Мазинде, как было условлено, сложили с себя на половине дороги груз, и Белал поспешил к станции, чтобы доставить носильщиков от Мбиттимы. На время ожидания я уютно устроился в тени банановых зарослей. Вблизи находилось несколько хижин, людей, однако, не было видно, и я получил редкую возможность наслаждаться действительным покоем. Здесь нас догнал Фараг’Алла с остатком багажа, при просмотре которого я недосчитался одной железной вешалки, которая, будучи воткнута в землю, служит для одежды, шляп, ружей и т. п. Эта вещь очень практична, употребляется нубийцами во время путешествий по негритянским странам, и я каждый раз по прибытии в лагерь распоряжался установить ее возле себя. Так как я не хотел ее лишаться, то совершенно спокойно отобрал у носильщиков пять копий в качестве залога до тех пор, пока Мазинде не вернет мне моей собственности. Через несколько дней я действительно получил ее и отослал копья назад. Новые носильщики пришли только после полудня, и мы достигли небольшой станции Махмуда, когда уже стемнело. Чтобы получить носильщи-ков-абармбо, я должен был выбирать населенные районы. Поэтому моя дорога шла на запад, тем более что я узнал, что на расстоянии одного дня пути к западу от Уэле находилось островное поселение азанде под начальством вождя Мамбанги (не смешивать с князем мангбатту). Я мог, вероятно, скорее всего получить носильщиков у него; он будто господствовал также и над живущими вокруг абармбо.

Я бы охотно отправил уже отсюда послов к Бакангаи, но люди очень боялись абармбо, живущих к югу от Уэле. Некоторые вожди абармбо по эту сторону Уэле были подвластны Мбиттиме; они посетили меня и подали надежду, что я получу носильщиков для путешествия к Мамбанге-Занде. Вначале я им не доверял и хотел поехать сам без большого количества багажа к Мамбанге, но они мне обещали сделать все возможное, и я, наконец, положился на свое терпение и дорожное счастье. Через несколько дней, после того как договорился с представителями племени эмбата, владельцами лодок для переправы, я выступил со всем багажом к реке Уэле.

До сего времени у меня не было недостатка в обществе. Ежедневно ко мне приходили вожди со свитою, Мбиттима часто бывал у меня, но я не мог с ним по-настоящему сдружиться. Вожди приносили мне большей частью плоды земли, главным образом бананы, телебун, затем кур. Маиса, который амади также взращивают, было теперь мало, так как последние молодые всходы, должно быть, погибли. Я с успехом делал попытки приготовлять бананы в различных видах. Зеленые, еще не спелые, можно, подобно нашему картофелю, приготовлять различными способами. Туземцы приготовляют также банановую муку, но весьма рекомендуется смешивать ее с мукой из клубнеплодов или из зерна, так же, как смешение муки из различных местных видов зерна делает возможным потреблять более низкие сорта. Азанде называют бананы «бира», амади — «а-бугго», но их встречается столь много видов, что требуются различные обозначения. Некоторые виды больше годятся для варки, другие, особенно маленькие, едят спелыми в сыром виде. Самые большие, длиною в фут («а-марука» — у амади, «мангбуру» — у мангбатту), главным образом тушат в почти спелом состоянии, затем разрезают наискось, и в этом виде они являются основным средством питания. Особенно стоит отметить спелые бананы, вяленные на огне или на солнце, называемые у мангбатту «бадинго». Они клейкие и сахаристые, представляют отличную пищу и сохраняются месяцами. К пальмовому маслу я скоро привык, так что в конце концов употреблял его со всеми блюдами. Достойна упоминания оригинальная упаковка этого масла, применяемая в тех странах. Кувшин, наполненный маслом, крепко перевязывается частями свежих банановых листьев, у которых снимают утолщенную среднюю жилку. Поверх этого кладут вторую повязку из длинных полос, шириной в руку, из наружной сухой коры бананов. Омертвевшие тонкие полоски ее очень прочны и, будучи наложены перекрещивающимися полосками, почти герметически закрывают кувшин. Затем сосуд опрокидывают, крепко обвертывают длинными свисающими концами полос, которые на дне сосуда связываются в пучок, в который, наконец, вплетают ручку или петлю из того же материала. За эту ручку сосуд носят на плече отверстием вниз.

Восьмого февраля я поднялся на гору Лингуа. Пришлось подниматься с северной стороны, так как западный склон был скалист и крут. У подножия в глубокой лесистой лощине течет речушка Огге, на склонах разбросаны между банановыми зарослями и масличными пальмами жилища амади. Жители принесли мне, согласно обычаю страны, плоды земли и положили к моим ногам копья.

На верхнем горном плато возвышается растрескавшаяся, конической формы скала, высотой в 25 м, на которую можно взобраться лишь с севера. Выступы образуют небольшие гроты, и скала при ударе камнем звучала громко, как большая железная плита. Горизонт был, к сожалению, затуманен; можно было рассмотреть Уэле, гора Ангба вырисовывалась более отчетливо, чем с горы Малингде. Широкая горная седловина отделяет на юго-востоке Лингуа от менее высокой Балимассанго, скалистые массивы которой круто низвергаются на юг. К последней примыкает гора Гирро, так что образуется связная цепь.

Сопровождавшие меня лица увидели далеко на равнине процессию людей. Длинная, черная, змеевидная лента оказалась, как выяснилось впоследствии, войском живущего далеко вождя, прибывшего по звуку нугары приветствовать меня.

По южному крутому склону Лингуа мы спустились к жилищам Мбиттимы. Проходя у подножия горы через кустарник, мы увидели установленный туземцами капкан для диких кошек. Это была длинная низкая изгородь из камышовых палочек с проходами в нескольких местах, шириной почти в 1 фут, длиной в 2 м, между двумя рядами палочек. Бревна, свисавшие над этими проходами, предназначены были для того, чтобы при проскальзывании зверя убить его своим падением.

Я достиг Уэле 10 февраля, туда же отдельными партиями был доставлен багаж. Последние тюки прибыли позже с Махмудом. Дорога в течение многих часов шла на юго-восток по области Мбиттимы, затем по округу абангбара, одного из племен абармбо, на запад. Поверхность была снова равномерноволнистая, без рядов холмов и гор, характеризующих северную часть области. Скоро после выхода со станции дорогу нам пересекла речка Огге. Как эта речка, так и все другие впадающие в Уэльскую дугу притоки незначительны и коротки. Однако в период дождей они вздуваются, принимая в себя сбегающую воду и превращаясь в бурные потоки.

Переход к Уэле напомнил мне, как я в свое время покидал мангбатту. И здесь меня почти постоянно сопровождала толпа женщин, ошеломляюще кричавших, с дикой жестикуляцией, изумленно рассматривавших белого человека.

Уровень Уэле был теперь самый низкий, и многие плоские скалы выступали над поверхностью воды. Русло реки здесь имеет ширину около 250 м и втиснуто между крутыми берегами, причем у южного берега оно довольно глубоко. Штанга, длиною в двадцать футов, не достигла дна, хотя вода спала примерно на столько же. Во время самого высокого уровня вода заливает даже берега. Видимая здесь часть Уэле, отрезок примерно в 4 км, имела направление с юга на север.

Мое положение у реки было в данный момент усложнено еще тем, что Мамбанга-Занде ничего не давал о себе знать. Мне описали его как повелителя части племени абармбо; к тому же на станцию Махмуда явился индивидуум, утверждавший, что он пришел от него и что Мамбанга-Занде велел спросить, почему мы так долго не являемся. Сначала я поверил этому, но мои сомнения проснулись вновь, когда я обнаружил, что Мамбанга-Занде не явился встретить нас к берегу Уэле, и я тотчас же отправил Фараг’Аллу к вождю азанде. Представители племени эмбата полагали, конечно, что абармбо еще не пришли, так как их жилища расположены далеко от реки. Чтобы рассеять свою досаду, я организовал рыбную ловлю с эмбата. Время года и низкий уровень воды этому благоприятствовали. Люди занимались ловлей рыбы, но я получал ее очень мало. Небрежный и примитивный способ рыбной ловли малопродуктивен, ловля сетями им незнакома, они пользуются вершами, погружая их в воду у берега реки и между камнями. Уэле богата рыбой и представляет в этом отношении интерес для специалиста-исследовате-ля. Я получил от эмбата несколько сомов и своеобразную, длиною в фут, рыбу, отличавшуюся мясистой нижней губой, длиной в 10 см.

Тем временем пришли Махмуд и Мбиттима с последними грузами. Фараг’Алла вернулся от Мамбанга-Занде с малоутешительными известиями, так как оказалось, что все данные о нем были ложными, и Занде ни разу ничего не слыхал ни обо мне, ни о моем прибытии. Что касается его самого, то я узнал, что он является отпрыском княжеской линии занде, господствовавшей ранее над всеми племенами абармбо; теперь же он живет в стране с небольшой группой своих близких, бессилен, безвластен. Как сообщил Фараг’Алла, он хочет, впрочем, строить для нас хижины и очень желает видеть нас у себя, но, к сожалению, имеет мало носильщиков для нашего багажа, так что мне следовало бы доставить багаж при помощи абармбо. Для подкрепления своего приглашения он направил ко мне нескольких из своих людей. Теперь дело заключалось в том, чтобы склонить эмбата обслужить меня носильщиками, имея в виду, что я уже обеспечил себе их услужливость подарками. В то время как я еще вел переговоры с Сену о том, чтобы он распорядился доставить на лодках мои вещи до ближайших хижин абармбо, явился с другого берега вождь абармбо, по имени Бассанса, и предложил перенести грузы к Мамбанга-Занде. Я спросил, хватит ли у него носильщиков; он улыбнулся и сделал руками обычный жест, означающий «много».

Употребление числительных у туземца едва превосходит десять, но даже при этом он охотно пользуется знаками на пальцах. Число 10 он выражает поднятием обеих рук; чтобы показать 15, он обнимает, когда стоит, правую ногу, а когда сидит — ступню, обеими руками; это означает, что к десяти пальцам рук он прибавляет еще пять пальцев ног. При 20 он обхватывает каждой рукой по ноге или ступне и выражает это число десятью пальцами рук плюс десять пальцев ног. Чтобы выразить промежуточные числа, он сначала показывает основное число, т. е. 5, 10, 15 или 20, затем присчитывает недостающее число между 1 и 5, обхватывая соответствующее число пальцев левой руки правой рукой. Число 40 обозначается двукратным возложением рук на бедра, при 60 касается ног трижды, т. е. 20 плюс 20 плюс 20, и т. д. Число 100 для него является едва понятной величиной и включает в себя понятие «много», когда он охотнее перестает думать и считать и быстрыми, частыми ударами рук по бедрам выражает неопределенное для него большое число. Такую пантомиму проделал также Бассанса, и я должен был из нее понять, что у него есть достаточно людей в распоряжении, тем более что он с ними хотел уже завтра утром забрать багаж.

Четырнадцатого февраля, после неприятной ночи, я получил печальную весть от Белала. Он докладывал, что в отправленной вчера партии недостает одного ящика, причем в этом воровстве обвинялись эмбата, контрабандой проникшие в ряды носильщиков. Между тем снова явились вожди абармбо с носильщиками. У меня не было другого выхода, и я должен был волей-неволей доверить им свое имущество, не преминув при этом сделать наставления и записать их имена. Но и сегодня не хватило людей для части вещей. Тогда я вступил снова в переговоры с эмбата. Сену приблизился к нам, но вначале опасался выйти на берег. Это было явным доказательством его соучастия в краже. Для меня было ясно, что он приложил свою руку к этой подлости, и я действовал сообразно с этим. Я заманил его, наконец, на берег предложением подарков и обещал ему, что он получит еще больше, если доставит сюда украденное имущество, для них, может быть, совсем бесполезное, тогда как я им за это дам материю, бусы, медь и т. п. Сену*согласился на сделку. Он хорошо знал, где искать вещи, так как поехал вверх по течению и возвратился уже через несколько часов с большим изломанным жестяным ящиком. К сожалению, недоставало белья и одежды Бондорфа, но новые ботинки, сапоги и другие ненужные ворам предметы, как раз такие, которые были для Бондорфа необходимы, оказались в сохранности.

Нельзя было недооценить этот результат, и я дал этому утайщику обещанные подарки, поощрив его повторить эту операцию. И действительно, он скоро привез мне другой ящик. Последний содержал различные предметы, большей частью такие, какие Бондорф употреблял при собирании естественнонаучных экспонатов.

Так прошел второй день, и перед нами была неутешительная перспектива провести еще одну ночь на неуютном берегу Уэле в одиночестве и без защиты. Груз поставили непосредственно на крутом берегу реки, мы разместились тут же. Вечером небо снова заволокло тучами. Я напряженно наблюдал, как тучи без конца проносились по небосводу, на горизонте все время появлялись темные массы, пока, наконец, не полил сильный, затяжной дождь, а мы были без крова, в жалком положении. Я присел на корточки под наклонно поставленным ангаребом, покрытым клеенкой, но это мало помогало. Дождь продолжался часами, загасил костер, мы промокли и продрогли немилосердно и в таком положении бодрствовали всю ночь. Наконец рассвело, и мы тоскливо ожидали солнца, которое должно было высушить нашу мокрую одежду и согреть нас самих. Но оно не появилось, и мы вынуждены были мерзнуть, пока, наконец, одежда не просохла. Зато этот день принес нам, по крайней мере, избавление. В полдень явился Мамбанга-Занде с двадцатью пятью человеками его племени, и пятнадцать из них тотчас же ушли с грузом. Остальные отказывались понести небольшой остаток багажа, и снова возникла длительная задержка, тем более что появился опять Сену со своими людьми, после чего не было видно конца крикам и жестикуляции. Утомленный и слабый, я пошел в близко расположенный лесок у небольшого ручья, впадающего в Уэле. Еще в первый день я соорудил там беседку, в которой искал теперь покоя от шума. Долго я сидел там, рассматривая красивый цветок, сорванный мною с куста. Красота природы и одиночество в лесу несколько утешили меня в это безрадостное время. Снова пошел дождь, на этот раз, однако, к счастью, потому что люди, наконец, согласились понести вещи и отправились в путь. С ними и я оставил лагерь у реки Уэле.

Дорога шла на запад по слегка волнистой местности. Через час мы достигли первых хижин абармбо, поселения которых тянулись вдоль дороги на небольших расстояниях друг от друга. Снова за нами следовали повсюду женщины и дети с криком и гамом. У хижин сидело много людей, но немного было охотников заменить носильщиков Мамбан-га-Занде. К заходу солнца мы достигли нескольких бедных, одиноко стоящих хижин, довольно далеко расположенных от жительства Мамбанга-Занде. Первое, о чем мне там сообщили, было вновь обнаруженное воровство. Но я был настолько ко всему равнодушен и до того ослабел, что, не поев, упал на кровать. Сон объял меня тотчас же, и я проснулся лишь поздно утром.

Первым делом я тщательно проверил свое имущество. Не хватало одного тюка с солью и небольшого пакета с несколькими коробками пороха, дроби и др. Кроме того, из одного надломанного ящика исчезли большая жестяная банка с кисло-мышьяковистой натриевой солью, весь наш запас, служивший нам для консервирования шкур и кож, а также металлическая рукоятка для вращения шарманки. Кроме того, воры отогнули тонкие крышки у некоторых ящиков, не сломав замков, и через щели вытащили белья, одежды и материи столько, сколько можно было в спешке захватить.

Страна абармбо заключена между Уэле и ее притоком Бомоканди. Но и к югу оттуда до реки Маконго на западе и Пок-ко на востоке также живут племена абармбо. На южном берегу Уэле они граничат на востоке с областью князя мангбатту Мамбанги. Это многочисленный народ, раздробленный на множество племен, под начальством большого количества вождей, постоянно воюющих между собою. Вследствие этого они стали вассалами азанде, и действительно, в настоящее время племена абармбо к югу от Бомоканди находились под властью князя Бакангаи, тогда как северные племена снова обрели свою самостоятельность. Островные поселения азанде, еще и теперь находящиеся в этой стране, со своими вождями княжеской крови, остались от тех времен, когда азанде во главе с князем Киппа, отцом Бакангаи, господствовали над всем народом абармбо. Мамбан-га-Занде был сыном Ингимма и внуком Киппы. Он хотя и сохранил свою самостоятельность наряду со многими старейшими абармбо, но был, собственно говоря, безвластным и жил, как сам признавался, в постоянной тревоге за свою жизнь.

Подобные же условия имели место также и в поселениях азанде, расположенных дальше к западу. Они находились под властью повелителей Бандиа, Бангателли, Нбасо, Багги и Камза, частью сыновей, частью отдаленных потомков Киппы. Но из всех них только Камза, живший вблизи впадения Бомоканди, сохранял еще некоторую власть.

Юный и неопытный, Мамбанга-Занде всячески усугубил мое недоверие к абармбо. От него я узнал, что живущие вокруг племена амедио, абадунга и абуканда главным образом участвуют в переноске грузов, и они-то совершили последние кражи (среди прочих племен жили дальше к востоку аме-зима, через область которых пролегала дорога к Бакангаи, тогда как нашими ближайшими соседями были абангеле). Мамбанга-Занде предостерегал меня также от поездки к Бакангаи, так как он слышал, будто абармбо намеревались ограбить меня в пути к Бомоканди, в дикой местности. Он даже опасался (к чему склонно большинство туземцев знатных классов в отношении своей персоны), что я могу быть отравлен, и предостерегал меня от употребления мериссы. Мое недоверие так далеко не заходило, и я хотел по крайней мере насытить этим питательным пивом моих слуг и поэтому сам выпил полную кружку его, чтобы они перестали бояться.

Мое решение относительно ближайшего будущего было предопределено всеми этими условиями. Осторожность диктовала мне раньше всего выждать прибытия Бондорфа. Дальнейшие планы могли быть легче выполнены с ним и большим числом слуг. Таким образом, предстояло длительное пребывание здесь, и так как наших хижин оказалось недостаточно, я позаботился о лучшем крове, в чем мне сначала помогали также люди Мамбанги, тогда как абангеле сидели праздно вокруг, не пошевелив пальцем. Я бы отправил послов в Бакангаи, но это здесь было также невозможно из-за боязни людей и, как я очень скоро обнаружил, из-за других соображений, побудивших Мамбанга-Занде помешать моему отъезду.

В первые дни после моего прибытия ко мне приходило мало старейшин абармбо, а абангеле, посетившие меня вначале, скоро ушли. Пассивность людей казалась мне странной и пробудила во мне опасение, не замышляет ли серьезно эта толпа что-либо злое против меня. Мамбанга-Занде со своей стороны не переставал представлять намерения абармбо в самом черном свете, но сам не пошел навстречу моим настоятельным требованиям склонить дружественных ему вождей посетить меня. Так проходили дни в беспокойстве, а ночи, насколько позволяли силы, в непрерывном бодрствовании. Азанде даже не заканчивали начатую постройку хижин, так что багаж, козы и осел, а следовательно, также и слуги, сторожившие все это по ночам, все еще находились под открытым небом.

Двадцатого февраля, через пять дней после нашего прибытия, распространился слух, будто явился чужестранец, но эмбата отказали ему в лодках для переправы через Уэле. Я решил, что это Бондорф, и послал Фараг’Аллу, но известие оказалось ложным. Наконец, ко мне пришел один из старейшин абангеле, и я не жалел слов, чтобы доказать ему, как безрассудно отсутствие туземцев и как необоснованна их боязнь, приведенная им в качестве причины. В это же время явился посол от Базингебанно, старейшины племени амезима, и сообщил, что Бакангаи наводил у них справки о нас. Этот человек скоро после этого еще раз пришел с запросом, не должен ли Базингебанно отправить от моего имени послов к Бакангаи. Хотя я и мало верил всему этому, но не хотел ничего упустить, не проверив, и поэтому послал подарки Базингебанно. Впоследствии я узнал, что все это было только ложью и обманом. Мамбанга-Занде утверждал, будто он слыхал от одной рабыни, что абармбо намереваются меня убить, вследствие чего он из страха за собственную шкуру просил не находиться без оружия среди этих людей и запретить одновременное посещение большого числа их. Удивительно ли, что, как ни казался я спокойным и хладнокровным, при подобных повторяющихся предупреждениях Мамбанга-Занде я все же часто впадал в плохое настроение. При всем этом я подозревал, что мои намерения могут быть истолкованы в дурную сторону, что должно было повести к дальнейшему расколу с абармбо. Вместе с тем росло мое подозрение против Мамбанга-Занде, что он использовал для своих целей наше вынужденное пребывание здесь. Тем временем я послал Фараг’Аллу и Бел ала с подарками к окрестным вождям, чтобы таким путем, может быть, завязать с ними дружественные отношения. При этом подтвердилось, что мое недоверие имело основания, что Мамбанга-Занде действительно стремился отдалить абармбо от меня. Они сказали также, что я намеревался поддержать претензии вождя Занде на господство, ибо он сам объявил, что мои солдаты скоро снова прибудут. Даже женщины обратились к Фараг’Алле с жалобами на враждебное отношение мое к ним. Я и позже не мог избавить людей от этой боязни, так как она, очевидно, длительно питалась рассказами Мамбанга-Занде. Несколько старейшин абармбо посетили меня в течение наступивших недель, принося с собою бананы и пиво, после чего я им показал свои маленькие достопримечательности и подарил многое, но, несмотря на это, большинство абармбо оставались в стороне от меня.

Тем более меня поразило однажды, когда у меня очутился узел, в котором была часть похищенной у меня абадунга одежды. Многие вещи были выпачканы красноватой глиной. Европейские платья оказались для воров бесполезными, зато более ценными явились металлические пуговицы, которые все были отрезаны. Возвращение украденного давало доказательство того, что план моего ограбления и задуманное покушение на мою жизнь были плодом фантазии Мамбанга-Занде. Поэтому я принял возвращенные вещи с двойной радостью.

Постройка хижины для нас, начатая Занде, все еще не была закончена, недоставало главного — травы на покрытие крыши. Тут уже истощилось долготерпение моих слуг, и они, с моего согласия, пошли на то, что с помощью служанок притащили травы и закончили постройку. После того как были готовы также полки для багажа, я 25 февраля занял свое новое жилище.

В это время я имел возможность наблюдать в высшей степени замечательное явление природы. Когда я однажды утром вышел из хижины, то увидел во многих местах очищенной от травы площади белую, несколько желтоватую массу, насыпанную подобно кротовым норам. Кашеобразная масса была похожа на свежий творог, пропущенный сквозь сито, но содержала отдельные круглые, крепкие, белые зернышки. Все это было результатом деятельности, может быть, запасом питательных веществ термитов особого вида. В белой массе я нашел также отдельных маленьких животных. Были ли эти зернышки яичками, что мне казалось вероятным, я не решаю, так как тогда возник бы вопрос, почему они были принесены на гибель на поверхность земли, или это должно было служить примером нецелесообразности в природе. Мои слуги странным образом оградили указанные места палочками, покрыв их для защиты листвой, и объяснили мне, что из этого получится нечто съедобное. И действительно, скоро последовало самое своеобразное в этом загадочном явлении: уже через несколько часов поверхность была усеяна почти миллиметровыми, белыми, ясно оформленными грибами. Они выросли на кривых, тонких черенках и на следующий день имели уже до двух дюймов высоты, после чего были съедены туземцами как особое лакомство. Я также велел приготовить себе из них блюдо, которое поистине было очень вкусно. Тем временем взошедшая масса выровнялась, осела, затем засохла.

Я уже упоминал, что с наступлением дождливого периода снова начался сбор определенных видов термитов. Процесс собирания следующий: уже за несколько недель заранее люди выбирают себе среди многих термитовых холмов те, у которых они хотят собирать термитов при выползании последних. Для этой цели они выкапывают у основания холма круглую яму в фут ширины и несколько футов глубины. Таким образом, место считается закрепленным за определенным лицом, и никто не прикоснется к нему. Мои слуги проделали то же самое и приготовили несколько длинных пучков сухой травы, заменявших здесь обычные смоляные факелы. Дождливые дни и большая влажность неблагоприятны для взлета насекомых, зато по вечерам, после солнечных дней, туземцы с уверенностью ожидают его. Как только появляются термиты, люди садятся повсюду на корточки с факелами,

каждый у своей, ранее намеченной им, выкопанной ямы. Выползающие термиты-самки, не взлетая, направляются на огонь, другие взлетают и также летят на огонь, а остальным удается скрыться. Слетевшихся и приползших термитов массами сгребают в ямы, откуда собирают в сосуды или мешки.

Бондорф, которого я ожидал с нетерпением, прибыл, к моей радости, 27 февраля. Первым явился Дзумбе, который был с Бондорфом. Они без происшествий переправились через Уэле и быстро нашли носильщиков для их небольшого количества багажа. Бондорф заночевал в пути, тогда как Дзумбе поспешил ко мне. Мои люди также радовались, что мы, заброшенные, наконец очутились в обществе своих, и половину ночи ликовали по этому поводу. Рано утром Дзумбе с Фараг’Аллой и Белалом пошли к Бондорфу, который вскоре явился и доставил успокоительные известия, что его миссия удалась. Географических результатов его путешествия я не касаюсь, так как я лично ознакомился с теми северными областями. Все же Бондорф и на этот раз точно заснял с компасом и часами свою дорогу, и обработка его заметок заполнила в течение последующих недель много моих рабочих часов.

В отношениях с абармбо до сих пор ничего не изменилось. Так как я со времени появления мнимых послов от амезима и Базингебанно ничего о последних не слыхал, я отправил туда 3 марта Дзумбе и Белала с подарками. Их сообщения были, однако, печальные, так как подтвердилось мое предположение, что Базингебанно никогда не направлял ко мне послов, а слуги встретили очень суровый прием; амезима угрожали даже им смертью, если они еще раз появятся, а вождь иронически заявил, чтобы я принес с собою побольше бус и материи. Таким образом, исчезала последняя надежда добраться с помощью амезима до Бакангаи. Также рушилось мое намерение доставить заранее назад на станцию в стране мади большинство багажа. Я должен был укрыть мое имущество, прежде чем приступлю к выполнению новых планов. Для этой цели я гарантировал Мамбанга-Занде хорошее вознаграждение его носильщикам и сказал, чтобы он постарался на подобных же условиях договориться с благонадежными абармбо, но все старания были безуспешны, более того, теперь обнаружились действительные намерения Мамбанга-Занде, и он открыто жаловался на мое желание возвратиться назад. Он надеялся именно на то, что к нам прибудет помощь с севера. Тогда мы напали бы на абармбо, а он извлек бы из этого выгоду; он надеялся даже на то, что люди с ружьями разместились бы у него. Почти в том же духе, в котором он мне за день до этого сообщил слух о предполагавшемся нападении на меня со стороны амезима, он безрассудно потребовал, чтобы я здесь оставался подольше. Сверх того, он при этом непрерывно жаловался, что у него нет достаточно продовольствия для нас и что абармбо равным образом обязаны поставлять его, так что я должен послать вождям палочки в таком количестве, сколько я хочу иметь гроздьев бананов, ибо так обычно поступали в подобных случаях начальники со своими подчиненными. Этого я, конечно, не сделал, так как результатов все равно не было бы. Более того, я старался избегать всего, что могло возбудить недовольство абармбо.

Теперь моей, бесспорно, самой тяжелой заботой был вопрос, как я прокормлю своих людей. Чтобы самому не умереть с голоду, у меня было еще много съестного, но чтобы насытить слуг, запас был недостаточен; к тому же Бондорф взамен сбежавших от него слуг у Ндорумы нанял трех других юношей, так что теперь надо было кормить девять мужчин и пять девушек. Благодаря моей постоянной заботе на случай голода я имел еще много разного местного продовольствия, полученного в первое время пребывания у Мамбанга-Занде. Тогда вождь доставил много бананов, из которых незрелые были тотчас же разрезаны и завялены на солнце и, по мере надобности, перерабатывались в муку. Были также сладкие бататы. Девушки ежедневно искали дикорастущую мелухию (Corchorus olitorius), разваренные листья которой составляют излюбленную клейкую приправу к мучной каше у нубийцев. Я предпочитал дикорастущую мелухию культивируемой у арабов, потому что она менее клейкая. Дикорастущая мелухия является в то же время культивируемым в Индии растением для производства джутовых волокон. Джут здесь достигает гораздо больших размеров, чем садовое растение. Я распорядился также сделать запас тыквенных семечек, которые, будучи растерты и сварены с курицей, являются вкусной пищей. Зато недоставало главного — зерна, и я мог поэтому только через день печь немного кисры из телебуна и маиса, и то лишь для Бондорфа и себя. В остальное время лепешки из банановой или смешанной муки пеклись только в самом ограниченном количестве. При всем том вначале экономили главные запасы. Лишь позже, после прибытия Бондорфа, за неимением другого я принялся за этот запас, и мы питались им, если случайно охота не обеспечивала нас мясом, чаще всего цесарками.

Тем временем слуги построили еще одну хижину для Бондорфа, несколько небольших для себя и просторный навес для моих работ. Все это, однако, стояло открыто в дикой местности, в отдалении от поселений, которые все же окружены по крайней мере полями и банановыми плантациями, вокруг же наших хижин густая трава достигла уже опять нескольких футов высоты. Отсутствие какого-либо ограждения не давало чувства даже относительной безопасности, как ни привыкает путешественник с течением времени смотреть спокойно и хладнокровно на то, что вначале кажется опасным.

Предположение Мамбанга-Занде, будто к нам должна прибыть помощь с севера, имело, во всяком случае, свое основание, и я сам, после того как потерпели крушение все мои попытки, надеялся на эту помощь.

Была вероятность, что Осман-Бедауи по пути к Бакангаи явится ко мне, но до того могли пройти многие месяцы. Зато Саса должен был скоро отправиться в свои вассальные области и при этом прибыть к Уэле. Я рассчитывал с помощью Сасы и его людей выбраться из той западни, в которой находился. Другого выхода для нас я не видел. Но и поездка Сасы могла затянуться, если только он раньше не узнал о моем положении, и поэтому я решил отправить к нему послов. Несколько его драгоманов были размещены у начальников абармбо к северу от Уэле. Они проводили Бондорфа сюда, и я велел Дзумбе пойти за одним из них. Его сообщение укрепило мое намерение дать знать Сасе о моем положении. Он сказал, что эмбата без содействия Сасы доставят мне большие затруднения и оставят меня под открытым небом у Уэле; будто они теперь поощрены к насилию своими соплеменниками, перевернувшими в свое время лодку с воинами Сасы посредине Уэле. 9 марта драгоман ушел в сопровождении Дзумбе, в защите которого он нуждался до области амади. Я держал втайне поручение, данное мною Дзумбе, и объяснил его отъезд желанием получить у амади давно ожидаемую корреспонденцию. Но то, что служило лишь отговоркой, стало истиной благодаря благоприятному случаю, и Дзумбе действительно принес долгожданную почту из Европы, когда 12 марта возвратился со многими драгоманами из их стоянки у Мбиттимы. С сентября прошлого года, когда я находился с Земио в лагере у реки Уэле, я не получал никаких известий с родины. Корреспонденция застала меня в очень затруднительном положении, во вражеском, воинственном окружении. Письмо Джесси-паши опечалило меня, так как оно принесло известие о неудаче его поездки в Хартум и сообщение, что начатое им дело в этих странах перейдет в другие руки. Одновременно я узнал, что Джесси-паша освобожден от управления областью Мангбатту, которое передано Эмин-бею, губернатору Экваториальной провинции. Дзумбе доложил мне, что драгоман уехал со станции Махмуда к Сасе. По всем расчетам, должен пройти по крайней мере месяц, прежде чем придет ожидаемая помощь. Пока же надо еще прожить плохое время. Питание людей становилось все более затруднительным. Попытки купить продовольствие большей частью терпели крушение, потому что туземцы, не зная никакой меры стоимости для своих продуктов, ставили такие требования, что возмущенные слуги возвращались с пустыми руками. Так как у меня теперь было слишком много прислуги, я отправил на время назад на станцию Махмуда четырех юношей и двух девушек с Фараг’Аллой. Позже за ними последовала кухарка Заида, долгое время болевшая и нетрудоспособная. Я сам чувствовал себя достаточно хорошо, не считая случайных легких приступов лихорадки и недостаточного питания вследствие расстройства желудка, которое я лечил строгой диетой, питаясь только отварным рисом.

Так проходили недели ожидания, в общем однообразно и спокойно.

В этих южных областях дождливый период начинается значительно раньше, чем на севере. После короткой паузы в первой половине марта пошли частые грозовые ливни. Великолепно и страшно начало тропических гроз, которые я часто наблюдал в стране абармбо. Природа проявляет себя во всей своей могучей силе. Массы туч, серо-синие и черные, быстро надвигаются, являясь предвестниками бедствия. Перед этими тучами часто тянутся, касаясь земли, клубы тумана и тяжелых испарений. Эти призрачные, туманные массы неудержимо гонятся приближающимся издали ураганом, дающим о себе знать сначала только страшным шумом. Каждое мгновение слои бледного тумана колеблются, давая при этом возможность увидеть следующую за ним, еще далекую, очень темную массу туч. Еще несколько минут — и шторм здесь. Когда он бывал еще далеко, я, как опытный путешественник, не задерживаясь ни на секунду, кричал слугам: «Потушите огни! Воду на огонь!» Это было настоятельно необходимо потому, что иногда сквозь тучи внезапно прорезывалось огненное зарево, и несколько хижин сгорали в пламени. Но ветер, почти всегда дующий с востока, уже разрежает прозрачную слоистую массу, и при этом либо падают первые тяжелые капли дождя, либо буря, не посылая дождя, гонит тучи дальше на запад. В короткое время весь небосвод делается черным, но вот ветер меняет направление, со всех сторон в небе сверкают своеобразные, в виде ниток жемчуга, молнии, буря возвращается обратно, гром гремит ближе, и, наконец, низко висящие тучи низвергают потоки дождя.

Охота доставила нам в последние дни марта мясо. Фараг’Алла и Дзумбе с помощью нескольких туземцев притащили уже разделанного буйвола. Дзумбе был в большой опасности, так как животное сбило его с ног и направилось затем к нему, но удачный выстрел Фараг’Аллы сразил буйвола. Часть мяса слуги отдали абармбо в качестве вознаграждения за помощь. Но нам все еще остался изрядный запас, из которого я сохранил для себя мозги, язык и ноги. Часть мяса, которое туземцы принимают охотнее, чем мои ценности, слуги выменяли на зерно.

С моими дальнейшими планами дело обстояло следующим образом. В надежде, что Саса прибудет мне на помощь с носильщиками, я намеревался отправить с Бондорфом на север, в страну Сасы, большую часть своего багажа, в то время как сам хотел подождать прибытия Османа-Бедауи к амади, чтобы затем с ним поехать все-таки к Бакангаи. Для этой цели я обдумывал, как разделить багаж так, чтобы я был в состоянии взять с собою в предстоящую дорогу в южные области самое необходимое. В этой работе прошел март. Рассчитывая получить известия об Османе-Бедауи и Сасе, я послал тем временем Дзумбе к амади, но он вернулся ни с чем, принеся лишь плохое сообщение, что абармбо угрожали ему отрезать нам путь к реке.

Я сделал новую попытку осторожно разузнать, что делается на юге. Однажды ко мне пришел Мамбанга-Занде с послом, которого якобы направил к нему Бакангаи. Попутно я должен здесь рассказать, каким образом молодой вождь Занде старался при этом посещении сохранить свое достоинство ввиду того, что я ему принципиально никогда не предлагал больше скамейки. Один из его подчиненных должен был импровизировать своими нотами и коленями сиденье, на которое вождь важно опустился. Посол утверждал, что Бакангаи совсем ничего не знает о моем пребывании здесь. После этого я ему показал кое-что из моих вещей, заметив при этом, что некоторые из них были предназначены для князя; я даже дал ему с собою небольшие подарки для Бакангаи, несмотря на то что его словам доверял меньше, чем всем прежним. И действительно, это последнее посещение также оказалось безрезультатным, так как отсутствовали известия от Бакангаи, которые могли бы внести изменение в наше положение.

Десятого апреля, наконец, двое моих слуг из станции Махмуда принесли долгожданное радостное известие, что Саса прибыл к реке Уэле. Это, конечно, сначала повысило мои заботы днем и ночью, ибо то, чего я боялся, случилось. С одной стороны, эмбата отказали людям Сасы в лодках для переправы, с другой, абармбо угрожали нам теперь, так как опасались, что Саса хотел выступить в поход против них. Их враждебность сперва обратилась против моих слуг, посланных мною тотчас же к Сасе. Они закрыли слугам угрозами дорогу, так что юноши должны были возвратиться назад, несмотря на то что их сопровождали несколько азанде от Мамбанги. Этот вождь был, видимо, обрадован прибытием Сасы, так как надеялся на успешное осуществление своих честолюбивых замыслов. Так мы находились между двух или даже трех огней. Наша дальнейшая судьба зависела исключительно от спокойной и умной политики Сасы. Если он поступит опрометчиво и попытается переправиться со всеми людьми через реку, тогда можно было почти достоверно предположить, что абармбо обратят всю свою злобу против меня. Поэтому я смотрел на будущее с преувеличенным, притворным спокойствием, и только известный страх туземцев перед нашими ружьями и револьверами, чудесное действие которых было предметом народной молвы, давал мне надежду, что люди не отважатся все же на открытое нападение. Между тем предосторожность настоятельно требовала иметь под рукой все огнестрельное оружие, и поэтому все без исключения револьверы, даже предназначенные для подарков, были заряжены и держались наготове. Таким образом, я располагал для первой надобности свыше чем 120 выстрелами. В качестве дальнейших мер предосторожности я уже теперь наметил некоторые термитовые холмы, которые должны были служить нам прикрытием в случае нападения. Теперь дело заключалось в том, что надо было стараться быть исключительно бдительным, в чем нашим союзником оказалась полная луна.

Ночь на 12 апреля была первою, которую мы провели без сна; она протекала спокойно. Я размышлял над тем, не должен ли был я сам пойти к Уэле для совещания с Сасой (меня от этого удерживала только боязнь потерять мое имущество), как неожиданно пришли два гонца ко мне от него. Абармбо пропустили их беспрепятственно, а по ту сторону реки прошел слух, что мои слуги убиты. То обстоятельство, что гонцы получили свободный проход ко мне, укрепило меня некоторым образом в надежде на мирный исход дела.

Я со своей стороны отправил без задержки посланцев назад к Сасе, передав ему, чтобы он остерегался поспешных решений и переправился через Уэле только по согласию с абармбо. За этим последовали скоро новые посланцы с реки. Они поставили глупый вопрос, должны ли эмбата переправить людей Сасы через реку или нет. Конечно, это было только предлогом, чтобы потребовать подарки, которые я дал также эмбата, с указанием, однако, чтобы послы на обратном пути постарались образумить абармбо, разъяснить им, что люди Сасы пришли только для того, чтобы отправить назад мое имущество, и заверить их, что Саса перейдет реку только с согласия абармбо. Сам же Саса потребовал пистонов через личного посла, того самого драгомана, которого я посылал к нему на север, и я их ему послал на всякий случай. Мамбанга-Занде, между тем, счел нужным снова возбудить мою подозрительность и поздно вечером передал мне, чтобы мы остереглись спать ночью, так как у него есть верные сведения, что абармбо, наблюдавшие до сих пор за поведением Сасы, повернули от реки и нападут на нас. В ответ на это я потребовал от него несколько человек для ночного караула, но, несмотря на это, мы остались одни, без защиты, у хижин, которые теперь уже были окружены высокой травой. Так прошла ночь на 13 апреля, и опасения Занде не подтвердились. На следующий день опять явились послы от

Сасы. Он прислал бананы, так как там говорили, что мы сильно страдаем от голода. Один эмбата, желавший, очевидно, получить вознаграждение, лживо сообщил мне при этом по секрету, что Саса следующей ночью, при полной луне, переправится через Уэле и прибудет сюда со всеми своими людьми.

С прибытием Сасы эмбата переправились со своими лодками на противоположный берег реки. Очевидно, эмбата вошли в соглашение с абармбо, и у них шли, должно быть, также переговоры о том, что теперь надлежит делать.

Между тем Саса решился отправить ко мне тридцать своих носильщиков в сопровождении некоторого числа эмбата. Они явились ко мне неожиданно скоро, не задержанные абармбо. Это повысило нашу уверенность, и мы могли теперь предположить, что туземцы согласятся доставить грузы малыми частями. Через день Бондорф сопроводил первые тридцать два тюка груза в лагерь Сасы, с тем, чтобы возвратиться на следующий день. Когда багаж унесли, явилось много абармбо, желая также понести груз к реке. Я им снова отказал наотрез, произнеся при этом многочисленному собранию энергичную длинную речь, в которой дал им ясно понять, что они упустили многое из-за того, что упорно избегали меня то ли из нелепого страха, то ли по злому умыслу. При этом я достал разного рода музыкальные инструменты, но на каждом сыграл только несколько тактов, повторяя непрестанно, чего они лишились из-за своей несговорчивости, особенно подарков, которые я принес с собою для них. Затем рассказал им, как у других негритянских племен меня посещали безбоязненно даже женщины, как их дети сидели у меня на коленях и получали бусы. Дело в том, что на этот раз пришли также многие абадунга со своими женами и детьми. Эта несколько раскаявшаяся толпа тесно обступила меня, а некоторые влезли на деревья, чтобы видеть меня. Многие уверяли, что если бы они это все слышали и знали раньше, они, наверное, пришли бы ко мне и не имели бы против меня никаких враждебных намерений. На следующий день многие явились снова, чтобы удовлетворить свое любопытство. Саса, опасаясь возможного нападения на нас со стороны абармбо, с осторожностью направил снова часть носильщиков с несколькими базингами. 17 апреля я опять отправил пятьдесят два места, и это было для меня самой большой радостью. Она, к сожалению, была омрачена некоторой досадой на мое ближайшее окружение. Пошел также дождь, заставивший опасаться, что отосланный багаж промокнет, так как, хотя крышки хорошо защищали содержимое ящиков при правильном ношении, необученные носильщики зачастую брали ящики крышкой вниз. Я должен был еще две ночи бодрствовать, так как все еще не мог целиком побороть в себе недоверия к абармбо. 19 апреля прибыли требуемые еще носильщики от Сасы, и остаток багажа был упакован. Теперь Мамбанга-Занде имел довольно жалкий вид, так как его гениальный план заставить абармбо с помощью Сасы платить себе дань потерпел крушение.

Двадцатого апреля я был, наконец, свободен и все же оставил со смешанным чувством это негостеприимное место, где прожил свыше двух месяцев в своего рода плену. Я жалел лишь, что отдаляется моя цель достигнуть Бакангаи.

Уэле представляла теперь совсем иную картину, чем в феврале. Там, где тогда, в стороне от русла реки, торчали над поверхностью воды плоские скалы, теперь была гладкая водная поверхность. Река в последние дни поднялась больше, чем на десять футов, так что несколько хижин, построенных эмбата на скалах в реке из боязни перед Сасой, омывались теперь водою. Я, не задерживаясь, переправился и скоро достиг лагеря Сасы; Бондорф еще руководил погрузкой багажа. Само собою понятно, ближайшие часы прошли во взаимных сообщениях и рассказах, причем я с истинным удовольствием смаковал пальмовый сок из тыквенной бутылки. В течение следующих дней я предавался покою. Возвратилась также моя прислуга, находившаяся временно в станции Махмуда. Кухарку Зайду, вследствие ее болезни и нетрудоспособности, я рассчитал, снабдив деньгами и рекомендациями. Я рассчитался также с

Фараг’Аллой, стремившимся после женитьбы к самостоятельной жизни, дав ему 152 талера. Я отпустил с ним также Белала, сохранив при себе служанку Халиму. Кроме нее, у меня оставались еще Дзумбе, мангбатту, динка Фараг и занде Ренси.

Остальные юноши и девушки последовали за Бондорфом в страну Сасы. Там он должен был, как у Ндорумы, построить станцию; я же был намерен подождать у амади благоприятного случая для поездки на юг.

В ознаменование моего счастливого освобождения я велел зарезать овцу; у меня оставались еще козы из области Бахр-эль-Газаль, и я мог еще питаться молоком. Как азанде, так и амади и абармбо не имеют ни рогатого скота, ни коз.

Я был благодарен Сасе за его помощь и старался вознаградить его подарками и по его желанию раздал подарки также новым вассальным вождям Бериссанго и Нгбиа.

Двадцать четвертого апреля я выступил к амади, а Бондорф и Саса направились на следующий день в северном направлении к вождю Бериссанго.

Расставшись с Сасой и Бондорфом, я 24 апреля достиг станции Махмуда, пройдя по дороге, знакомой мне еще по февральскому походу. Настроение у меня было приподнятое, так как я освободился от постоянной заботы о переброске большого багажа. Правда, пришлось отказаться от всякого рода удобств, к тому же я не подозревал, что расстаюсь с моими вещами на целых шестнадцать месяцев.

Моей ближайшей задачей было ждать и не пропустить прихода Османа-Бедауи к амади. Но, увы, я ждал там безрезультатно несколько месяцев, пока, к своей досаде, не узнал, что, вследствие разных возникших позднее обстоятельств, в этом году никакой экспедиции к Бакангаи не будет. Устроившись на станции для продолжительного пребывания, я надеялся, с помощью гонцов, получить сведения об Османе-Бедауи; но трусливые и обленившиеся в зерибе бонго отказались отправиться к Ндоруме. Фараг’Алла и Белал также оставались на станции несколько недель. Для меня же наступила мертвая полоса жизни, хотя и не совсем тихая, так как шумливые бонго, крики их младенцев, укачиваемых нежными отцами, частые ссоры и споры людей сильно мне мешали. Немногочисленные базинги станции были также постоянно недовольны как своим пребыванием на станции, так и Махмудом, на которого они мне часто жаловались (хотя сами совершали много самочинных и сомнительных поступков). По ничтожным причинам, а часто и без всяких причин, грабили они запуганных и беззащитных вождей, отнимая у них даже жен и детей, которых возвращали лишь за дорогой выкуп или оставляли их в рабстве у бонго.

Ко мне пришли живущие на юге области амади вожди Ян-го, Нангу и другие, которые добивались защиты от насилий Мбиттимы. Они щедро снабдили меня продуктами.

Мазинде, по-прежнему остававшийся в натянутых отношениях с Мбиттимой, также прислал мне продукты, в том числе мед, и предложил послать гонцов к Осману-Бедауи. Это подкрепило мое намерение оставить станцию Махмуда и дожидаться прибытия Османа (тогда еще казавшегося возможным) у Мазинде, так как неурядицы в области Мбиттимы вскоре отравили мое пребывание там. Мое отношение к Мбйттиме было и оставалось холодным, а дружественное отношение ко всем его соперникам возбуждало в нем зависть. Например, имея достаточно провизии, я охотно угощал приходивших ко мне издалека вождей. Такого гостеприимства заносчивые нубийцы не оказывают туземцам. Вожди же рассматривали его, как отличие, и высоко ценили мое отношение к ним. В этих случаях я шел еще дальше и жертвовал банкой сардин или чем-нибудь подобным, чтобы они могли попробовать наши лакомства. Эти факты становились всенародно известны; удостоенные такой чести часто просили дать им еще немного для их жен или для показа другим.

В это время на Уэле появился Земио. Он находился в области Буру, с которым возобновил дружбу. Неясные слухи о моем пребывании у амади заставили его послать ко мне гонцов. Закончив свои дела у абармбо, он вернулся на север. Но на этот раз дело у абармбо не обошлось мирно, и некоторые племена, враждебно настроенные к Буру, были с помощью Земио покорены, а часть их искала убежища у амади.

Скоро драгоманы опять вышли на грабеж и вернулись вечером, нагруженные чужим добром. Громко смеясь и переговариваясь, они рассказывали, что застрелено несколько туземцев. При этом бандиты украли несовершеннолетних и детей, которых пригнали на станцию связанными; кроме того, они утащили с собой все, что могли унести: маис, копья, ножи, скамьи и другую домашнюю утварь, даже тенета для ловли дичи. Когда я выразил свое возмущение, Махмуд смущенно ответил, что наказанные были действительно «nas batalin» (плохие люди).

Возмущенный этим зрелищем, я решил перебраться к Мазинде, который, между тем, несколько раз присылал мне продукты и был очень обрадован, что я пожелал быть его гостем. Люди на станции делали все, что могли, чтобы удержать меня, и даже Мбиттима, правда, тщетно, прилагал для этого все усилия. Мой небольшой багаж был скоро уложен, и, когда 21 мая от Мазинде пришли носильщики, я, несмотря на угрозу дождя, после полудня покинул станцию. Хотя в этом месяце дожди были часты, но на этот раз дождь нас пощадил, и вскоре по знакомому пути я дошел до горы Малингде, которую, однако, обошел с востока, вместо того чтобы пойти к Мазинде более коротким путем в западном направлении. Поэтому мы вынуждены были переночевать у южного подножия горы и на другой день обогнули ее по густонаселенной области северных амади, которые в большей своей части находятся в подчинении у Мазинде. Изобильные посевы, банановые заросли и масличные пальмы, которыми за день до того я любовался с горы, окружали селения туземцев. Теперь я видел эти жилища вблизи, так как дорога вела нас от одной усадьбы к другой. Они были расположены кольцом, частью под круто спускающимся склоном горы, частью у бурного ручья, в глубоком ущелье огибающего подножие горы справа. Мазинде вышел навстречу, чтобы приветствовать меня, и я поселился у него пока во временном жилище, так как решил сам руководить постройкой новой хижины. По желанию Мазинде, меня сопровождал Махмуд, чтобы осмотреть собранную для Османа-Бедауи слоновую кость. При этом начались длинные переговоры, так как вождь азанде опять стал жаловаться на подчиненных Мбиттимы. Как corpus delicti («сумма улик») был продемонстрирован пробитый копьем щит и человек, которого ранили в плечо напавшие на него люди Мбиттимы.

Новое поселение Мазинде и его приближенных лежало в местности, плавно спускавшейся к реке Хекке. Там, вблизи тенистых деревьев и кустарников, недалеко от густоперепле-тенной стены речной растительности, я нашел подходящее место для моих хижин. Все необходимое для постройки было уже принесено, и под личным наблюдением Мазинде вскоре заработало много прилежных рук, так что через несколько дней я с моими людьми и животными был уже под крышей. Лишь более тяжелая работа по постройке палисада не была сделана, так как я надеялся на скорое прибытие Османа-Бедауи и на мой отъезд; все же место перед хижинами было очищено от высокой травы. В кустарнике я нашел три слоновых клыка, видимо, припрятанные Мазинде. Подобным образом вожди часто прячут слоновую кость в разных местах, чтобы скрыть ее при вражеских набегах, но еще и потому, что неохотно отдают весь свой запас проходящим нубийцам, предпочитая торговать костью небольшими количествами.

О моем пребывании у Мазинде вскоре стало известно подчиненным Сасе вождям в западных и северных областях. Они все были недовольны господством Сасы. Поэтому два вождя — Зирро к северо-западу и Бериссанго к западу от Уэле — послали ко мне гонцов. Первый предложил мне слоновую кость, а второй намеревался покинуть свою область, чтобы уйти от господства Сасы. Эти слабые вожди были убеждены, что сбор слоновой кости производится для проходящих караванов. Если бы дело заключалось только в слоновой кости, господство Сасы еще было бы терпимо; но. к сожалению, все эти походы преследовали лишь личные интересы. Хотя Саса и Земио совершали походы самостоятельно. без нубийцев, однако при этом было достаточно противозаконных действий, туземцев грабили и даже угоняли, так как Саса хорошо знал цену приведенных домой рабов. Словом, теперь я был обязан подробно объяснить гонцам и людям из других областей, просившим защиты и устранения неурядиц, условия управления провинцией Бахр-эль-Газаль и пообещать им в грядущем лучших дней. Предложенную мне слоновую кость я, конечно, не взял.

В это время я получил известие от Бондорфа. Он благополучно достиг своей цели и был занят устройством станции и огорода. Между тем Земио оставил Уэле и направился к Палембата. Туда, к Ндоруме и к Осману-Бедауи, были посланы гонцы Мазинде, так как носились слухи, что Осман-Бедауи также принимает участие в войне против Мбио; начались ли уже намеченные действия и что случилось дальше — об этом было много противоречивых слухов, но ничего определенного не было известно.

Без моего ведома для меня опять был испытан куриный оракул. Мазинде возымел желание точно установить мою судьбу этим путем. Для этого курице влили бенге, и она оказалась настолько нелюбезна по отношению ко мне, что покинула этот свет. Нерешительно и огорченно сообщил Мазинде об ожидающей меня судьбе; согласно оракулу, я умру у него, конечно, не от его людей, а от рук Зирро или Бериссанго. Мазинде и его приближенные были очень удивлены, когда я ответил на это шуткой и насмешкой, высмеял их суеверие и предложил впредь лучше присылать мне их кур, предназначенных для бенге, вместо того чтобы за мой счет производить такие жизнеопасные опыты; в этом случае, прибавил я, по крайней мере есть уверенность, что я не умру от голода.

В лесу, на берегу Хекке обитало много видов обезьян: морские кошки, Cercopithecus, а также Colobus Guereza. Один вид был особенно эффектен — с синеватым лицом, белыми волосами на носу и белой бородой. Часто наблюдал я из моей хижины, как они целым обществом весело прыгали с дерева на дерево на опушке леса, дерзко нападая на маисовые поля. Негритянские мальчики с шумом и криками пытались прогнать непрошеных гостей, многие из которых все же успевали набить себе защечные мешки маисовыми зернами.

Обставив с помощью своих слуг новое жилище у Мазинде мелкими домашними вещами, я занялся обучением своих слуг. Я учил Дзумбе препарированию, и со временем он овладел искусством препарирования не только маленьких млекопитающих, но и крупных тропических видов птиц. Одновременно я искал средства для сохранения шкурок млекопитающих; после того как абармбо украли у меня большую часть мышьяково-кислого натрия, мне надо было быть очень экономным. Поэтому я приказал самым тщательным образом очищать шкурки от жира и затем часами оттирать их пористым камнем. Мальчики ловили для меня бабочек и жуков, и я составил хорошую коллекцию. К сожалению, это был напрасный труд, так как мне не суждено было что-либо из всего этого сохранить и привезти в Европу.

Мазинде часто бывал у меня. Он живо интересовался всем, и я много рассказывал ему о наших странах. На его естественный вопрос, для чего нам нужно так много слоновой кости, я подробно рассказал ему, что правительство «турк» (турки, т. е. египетское правительство) продает всю кость нашим странам, где ее обрабатывают для различных вещей. При этом я показал ему различные мелкие изделия из слоновой кости и рога, как ручки для ножей и др. Он любовался и более ценными изделиями нашей индустрии, особенно моей маленькой коллекцией различных ножей, в блестящих клинках которых он, к своему восхищению, видел свое отображение. В таких случаях я никогда не отпускал его домой без подарка; это одновременно было компенсацией моему другу за все его даяния. Но я просвещал его и в других, доступных его пониманию вопросах, например, рассказывал об обработке земли в наших странах, о том, что там почти вся земля засеяна, что камни, корни и сорная трава тщательно удаляются с полей, что в лесах деревья не вырубаются без надобности, рассказал ему о правах на охоту и рыболовство и т. д. Все это Мазинде выслушивал с интересом и новыми вопросами наводил меня на новые рассказы. Одновременно и я расширял свои познания о местности и народе. При этом мне был полезен не столько Мазинде, сколько вождь амади Буру (не смешивать с вождем абармбо того же имени). Это был соперник Мазинде, он находился с ним в натянутых отношениях, подчиняясь ему лишь номинально, и часто жаловался на господство чужеземцев в области. Вообще амади больше боялись, чем любили Мазинде, и его господство в области вскоре после моего отъезда кончилось.

Буру часто посещал меня, и от него я получил следующие немногие сведения об истории области. По преданию, старейшим владыкой амади был Силаби. Ему наследовал его сын Батиннепале, затем следовал Дундале, живший во времена Ба-зимбе, деда Ндорумы, победивший амади и допустивший владычество над собой чуждых его племени азанде. В то время страна вела войну с мангбатту. Во внутренних распрях власть частью перешла к вождю амади, Рунзе, но была у него отнята Каннингой (Рунза еще жил в мое время и был глубоким стариком). С тех пор внутренние распри не прекращались, к тому же ежегодные набеги других племен извне сделались настоящим бичом племени. Но это составляет уже новую историю народа, о которой я уже рассказал. Дополню лишь, что Буру был сыном Каннинги. Кроме других вождей, в живых оставалось два сына старого Рунзы, Нгурра и Бани, оба на высоких постах, но и они, как Буру, находились в зависимости от Мазинде. Как и абармбо, народ амади распадается на множество племен, отличающихся лишь наименованиями.

Так прошел май. В первых числах июня состоялось длинное судебное дело. Нужно было установить меру наказания одному амади, соблазнившему женщину; и судебно-правовые разъяснения причастных к делу амади тянулись бесконечно долго. Мазинде хотел осудить виновного по обычаю азанде, т. е. отрубить ему пальцы. Буру и другие апеллировали ко мне, как к высшей инстанции, и я присудил виновного к возмещению потерпевшему владельцу женщины некоторого количества копий, что было сочтено правильным. Здесь же я увидел другого негра, год тому назад наказанного за такое же преступление по закону азанде, причем наказание было усилено лишением другой важной части тела. Я обследовал поверхность раны и нашел лишь маленький шрам, в остальном природа хорошо залечила его с помощью, как мне сказали, горячей воды. Искалеченный был из области сыновей князя азанде, Малингде, и сообщил, что знает около двадцати человек, претерпевших такое же наказание. Вскоре после этого суда я сам едва не стал невольной причиной обычного в области наказания. Однажды взволнованный Мазинде прибежал ко мне с сообщением, что он опасается за мою жизнь, так как вблизи находится колдун, желающий причинить мне зло. Однако он найдет колдуна и убьет его, так как злодей также околдовал и соблазнил одну из его жен. Действительно, в скором времени страшный колдун был найден. Это был несчастный юноша, который прибежал искать защиты у меня и заверял в своей невиновности. Конечно, я стал на его сторону и даже пригрозил Мазинде, но юноша все время жил в постоянном страхе и, наконец, бежал из области.

В числе странных обычаев амади и народов мангбатту, живущих около Уэле, имеется обычай обрезания, но мой осведомитель Буру не мог назвать мне причины возникновения этого обычая, а лишь подчеркнул, что он унаследован от предков азанде и другие живущие на севере племена не практикуют этого обычая.

Монотонные, без всяких событий, дни, проведенные у Мазинде, были мной посвящены письменным работам и составлению эскизов карт; кроме того, я писал в Европу письма и отчеты. Моя почта из области Мади, в размере ста листков, была, однако, утеряна в дороге и не достигла Европы. Некоторым развлечением служили ложные слухи и очень частые ложные военные тревоги. Тогда издали слышались глухие звуки «нугара», но обычно выяснялось, что никаких врагов нет или же что с большим шумом происходил какой-либо спор. Так, однажды ночью нас разбудил громкий крик из соседних хижин. Все сбежались, говорили, что на людей напал леопард. Вскоре выяснилось, что все дело заключалось в домашней сцене с дракой. Не столь частный характер имела однажды поднятая военная тревога; сообщали, что от Уэле против Мазинде якобы идут абармбо и что будто бы в соседней пустоши уже видели их разведчиков. Тут же прозвучал военный барабан, созвавший весь боеспособный народ, который затем всю ночь развлекался военными играми в мбанге Мазинде. Я также должен был принять участие в тревоге, держа наготове оружие, и лег ночью одетый. На рассвете оказалось, что действительно пришло несколько абармбо из племени абоддо, но это — испуганные беглецы, прятавшиеся в пустоши и просившие принять их. Так что и этот военный переполох оказался измышлением трусов. Распространялись также неясные слухи о нападении нубийцев на князя Мамбангу. Беженцы рассказали, что их соплеменники, к которым они не хотели присоединиться, пошли на помощь к Мамбанге, так что все женщины и дети абоддо остались без защиты. Только этого Мазинде и ждал; он заявил, что абоддо якобы раньше украли у него подданных, и поэтому он в тот же день отправился со своими дружинами в поход на них. Его уход был мне на руку: я мог поближе познакомиться с его женами. Эти дамы жили в большом страхе перед своим господином, но как только он ушел, они пришли и храбро уселись около меня, хотя заверяли, что их строгий господин убивает каждого мужчину, с которым застает их. И действительно, некоторые азанде платятся не только пальцами, но и жизнью за одно слово, сказанное жене князя.

При настоящих условиях грабительский поход Мазинде должен был иметь успех, и люди вернулись на другой день с полными руками. Удавшийся разбойничий налет был отпразднован большим собранием в мбанге властелина, танцами и весельем. Сознаюсь, что и я позднее получил свою кровавую долю. Мазинде знал о моей страсти к коллекционированию, а также о том, что я хотел бы иметь черепа туземцев. Поэтому он приказал доставить мне несколько голов убитых при нападении абоддо, и они увеличили мою коллекцию типовых черепов; но я брал только черепа, происхождение которых было мне точно известно. Такие приобретения не всегда удавались. Так, например, от меня ускользнул череп линчеванного за убийство, труп которого был немедленно забран родственниками.

Основную добычу налета составляли девушки и женщины с детьми. На следующий день Мазинде показал мне около двадцати таких жертв, причем мой черный друг надеялся обрадовать меня, подарив мне девушку абармбо со светлой кожей. Цвет ее кожи был темно-желтый, отчего еще больше выделялась грязь на теле. Чтоб не разгневать своего благожелателя, я пока оставил бедное существо у своей служанки, но позднее отправил ее обратно Мазинде.

В больших и малых масштабах такие разбои производятся всеми людьми черной расы, не связанными между собой совместной общественной жизнью, и это служит лучшим доказательством цивилизующего значения образования больших государственных сплочений. Одновременно они доказывают, что похищение рабов практикуют не только нубийцы и арабы, но что похищение людей и домашнее рабство с древних времен глубоко коренится у черного населения ^{62}. При унаследованной практике похищения людей и частом бегстве жен ясно, что украденные, сбежавшие и вновь пойманные жены служат постоянной темой разговоров и поводом к спорам в мбанге вождей, являясь причиной вражды и войн.

Прошел июнь, а об Османе-Бедауи все еще не было известий. В последние дождливые месяцы полностью созрел местный урожай, и это внесло изменения в однообразное меню из бананов. Прежде всего поспел маис (майя — у азанде, абундо — у амади, эндо — у мангбатту). Его сеют в разные месяцы, и потому урожай, поспевающий спустя 70 дней после посева, снимается в разное время. Спелые маисовые початки связываются парами внешней лиственной оболочкой и развешиваются на высоких подставках, они образуют отстоящую от земли высокую стену и, подвергаясь воздействию воздуха и солнца, совершенно высыхают, одновременно они защищены от термитов. Небольшая часть урожая пучками развешивается на деревьях, где сохраняется в качестве семян для нового посева. Жители этих областей, по-видимому, культивируют лишь один вид маиса, початки которого, правда, имеют различную форму и иногда пестрый, красноватый или совсем красный цвет. Южнее Уэле мы познакомимся с племенем, которое разводит маис, не уступающий нашим самым крупным и лучшим сортам. Таким образом, в дождливый период маис служит основной пищей; другие злаки в этих южных районах Eleusine coracana (телебун — у судано-арабов, монлу — у азанде, амуппо — у амади, нистьимбо — у мангбатту) сеют в июле и снимают лишь после периода дождей. Для этого служат маленькие железные кольца, одна сторона которых заострена; кольца надеваются на большой палец правой руки. Зерно дурры (Sorghum vulgare) и оухн (Penicillaria или Pennisetum typhoideum) северных и восточных областей у амади не культивируется. Поэтому, когда после снятия урожая телебун, при беспечности негров, скоро съедается, у них часто наступает период голодовки, длящийся до того времени, когда новые дожди произведут что-нибудь съедобное; тогда помогают бананы, плоды которых зреют почти круглый год.

Правда, туземец располагает еще и другими заменителями злаков. Не говоря уже о сладких бататах и о маниоке (а’бангбе и бавра — у азанде), упомяну лишь о различных видах тыкв. Три сорта ее выращивают для еды, от других трех сортов берут лишь семена, котбрые лущат, толкут и используют в виде каши. Самый мелкий, но очень вкусный сорт (биссанде — у азанде) похож на нашу мелкую в пупырышках дыню; сорт этот красновато-желто-го цвета и сладковатый на вкус, тыква этого сорта в вареном виде приятно мучниста и не водяниста, как другие сорта (бокко и нбеллило), внешне похожие на наши арбузы. Три сорта тыквы созревают во время дождливого периода, и у амади их можно было получить в июне, а иногда даже раньше. Три сорта тыквы долго остаются на полях уже после дождливого периода. Семена первого сорта — большие, с серой, сморщенной шелухой, второго сорта — меньше, гладкие и желтовато-белого цвета. Очистка даже в количестве, нужном для обеда, требует много времени и производится женщинами при помощи ногтей. Кроме указанных сортов, во всех этих областях выращивают еще и другие разновидности тыкв, служащие материалом для домашней утвари.

Коноплю (нбигпалла — у азанде) сеют в этих широтах в июне, в июле у амади она всходит, и урожай снимают после дождливого периода.

Кроме того, амади выращивают земляные орехи (Arachis hypogaea, уанде — у азанде), затем еще один сорт бобов (Voandzeia subterranea, а’бонду — у азанде), но они менее нежны и вкусны, чем другие сорта, и их семена не дают масла. Я встретил здесь, правда, в отдельных местах, высокие «бамбия» (Hibiscus esculentus, мбойо — у азанде).

Следует отметить, что эти овощи арабов и индусов, вероятно, произрастают во всех областях тропической Африки, по крайней мере, они введены здесь нубийцами уже давно. Не следует забывать и ранее упомянутого масляничного плода (Hyptis spicigera, ндакка — у этих народов) и джута — дикой мелохии (молумбидда, Corchorus olitorius и С. capsularis). Helmia bulbifera (мэннэ — у азанде) — вьющееся растение, привязываемое к верхушкам деревьев, у которого корневые, а также воздушные клубни на сгибах листьев съедобны и по своему строению и вкусу напоминают наш картофель. Выращивают здесь и ямс (Dioscorea alata, мбарра — у азанде), амади называют его, в зависимости от красноватой или белой окраски, разными именами. В пищу идут как клубни, так и молодые листья Colocasia. Наряду с Corchorus olitorius во всех этих районах растет в диком виде Portulaca oleracea (ридшел — у арабов, асоэссэра — у амади).

Из стручковых овощей чаще всего сажают Vigna sinensis (лубия — у нубийцев, а’багна — у азанде). Это низкие кусты с тонкими стручками, длиной в палец, содержащими маленькие, круглые, серо-зеленые семена. Молодые, еще зеленые стручки могут быть использованы в пищу, как наша стручковая фасоль, и я ел их всюду, где находил. Выращиваемый в большом количестве в Египте сорт лубии мало отличается от этой широко распространенной в тропиках культуры. Кроме лубии встречаются еще и другие сорта бобов. У амади растет также сахарный тростник. С него снимают верхнюю твердую оболочку, откусывают и высасывают содержимое. Мед туземцы съедают вместе с воском и даже с белыми личинками в ячейках. Полученный мною от амади в таком виде мед, после выварки и очистки его, имел горький вкус.

Наконец, упоминаю о табаке (Nicotiana tabacum, гундо — у азанде). Здесь нужно заметить, что почти все известные мне негритянские народы выращивают табак, но не каждый курит его; посев табака ограничивается насаждением нескольких дюжин растений вблизи хижин на высоких грядках, и за ним тщательно ухаживают. Больших табачных плантаций не разводят, так как табак требует ухода и постоянного наблюдения; притом для большинства туземцев это настолько заманчивый объект, что часто листья его обрывают еще неспелыми, зелеными и, после сушки у огня, курят, даже смешивая его с древесным углем. В результате, в этих районах редко можно увидеть значительные запасы табака, в то время как население других областей, например у Роля, в Калика, Латука и особенно в Униоро и в Уганде, табаком засевают большие площади; табак служит там предметом обмена, он также обеспечивает потребности в нем египетских станций. Запас моего собственного, привезенного табака, со времени моего пребывания у абармбо, уменьшился до одного резервного ящика. Я смешал привезенный табак с местным, а в дальнейшем пользовался только табаком негров, и лишиться его было бы мне очень нежелательно.

Следует отметить наблюдаемую мной во время пребывания в гористой области амади акустическую особенность. Несколько раз я слышал странную, почти необъяснимую детонацию, громкий единовременный треск, напоминающий отдаленный пушечный выстрел. Уже Ливингстон наблюдал подобное явление. Туземцы не могли объяснить его и связывали этот шум во время моего пребывания у абармбо с треском моих ружей. Они наивно верили, что шум выстрела может быть слышен на расстоянии в несколько дней пути; Земио и его люди, например, утверждали, что во время войны Солимана с Джесси они слышали оттуда стрельбу, хотя находились на расстоянии восьми дней пути. Что касается акустического феномена, то надо сказать, что он имел место всегда при заходе солнца и при безоблачном небе. Голые скалы в горах часто отличаются расщелинами и обрывами, которые, по-видимому, появились не постепенно, а путем внезапного разрыва породы, в результате быстрой смены температуры, быстрого охлаждения скал при заходе солнца. Очевидно, причиной таких детонаций является обвал или разрыв скал. Кто при этом не вспомнит и другого, издающего звуки камня в Африке — статуи Мемнона ^{63}.

В темных береговых лесах области Мади водятся шимпанзе. Я попросил Мазинде, его людей и Дзумбе пойти в лес, чтобы поймать молодых зверей. После двухдневных поисков они набрели на след группы шимпанзе.

Охотники окружили это место сетями, затем отошли и издалека ударили в барабан нугара, что заставило зверей спуститься с деревьев и броситься в бегство. Но, как мне рассказали, они разумно приподняли сети, пролезли под ними и, таким образом, почти все ускользнули. Лишь одна старая самка оставила детеныша перед сетью, но вскоре вернулась и при приближении людей убежала к своему гнезду на ближайшем дереве. Вдогонку ей Дзумбе и Мазинде послали несколько дюжин выстрелов пулями и дробью, но без всякого результата, так как, по их утверждению, животное было заколдовано. Детеныша, самца, принесли мне живым; ему было всего несколько дней от роду, и он еще носил остатки пуповины, отпавшей на другой день и оставившей маленький гноящийся след. Обезьяна была величиной приблизительно с человеческого зародыша шести месяцев; черты лица странно старческие, что типично для шимпанзе; голова покрыта густыми волосами, а грудь и живот — совсем без волос. Зверек все время вытягивал руки и ноги, как бы ожидая объятий матери, и искал пищи. Прижатый к груди, он затихал и был доволен, но, как только его снимали, начинал пищать и кричать. Я тотчас же попробовал подложить его для кормления к одной из коз, и, действительно, скоро он начал сосать ее молоко, затем его завернули в платок, и он спокойно проспал в корзинке день и ночь. Маленький Том (так я его назвал) прилежно питался, и я надеялся, что он выживет, но, к сожалению, он через неделю умер. Я оказал ему последнюю услугу тем, что собственноручно препарировал его скелет для коллекции. Но все же я хотел посмотреть на шимпанзе в их укрытии и приказал разведать их новое местопребывание. Через день я получил благоприятные известия и немедленно двинулся с проводниками в путь на север к месту, где мои люди следили за зверями. Целый час мы шли по узкой тропинке через кустарники и в высоком лесу. Пышность и своеобразие этого дикого леса трудно описать, эти места очень отличаются от обычных девственных лесов у рек. В отдельных местах, по неизвестным мне причинам, совсем отсутствовали высокие деревья, или же высокий лес сменялся кустарниками, из массива которых подымались отдельные лесные великаны. Такие пространства покрыты непроницаемым сплетением вьющихся растений и лиан. Эта удивительная растительная масса тянется горизонтально волнистой линией в соответствии с высотой окутываемых ею кустов и деревьев, как лабиринт из зеленых холмов и сочных долин. Сотканный природой непрерывный, наполовину висящий гигантский ковер с кроны дерева через кустарник опускается в глубину, мягкой дуговой линией покрывает почву, опять поднимается, затем снова опускается вниз, взбирается на поддерживающее его дерево и на гниющие остатки стволов старых деревьев и, поднимаясь все выше, снова достигает кроны высоких деревьев. К лиственным кронам лесных исполинов доходят, правда, лишь отдельные нити этого великолепного ковра, но эти самые длинные нити вьющихся растений кажутся бесконечными, как будто даже на этой головокружительной высоте они стремятся все выше и выше, в самое небо. Можно спокойно лечь на эти искусно сплетенные гамаки, без опасения провалиться. Они настолько эластичны и крепки, что пробить себе проход среди них стоит больших усилий. Однако лишь открытые, солнечные и влажные места на берегах рек дают такое массовое развитие лиственного украшения, в местах же вечной тени, среди густо стоящих высоких деревьев ему не хватает света. Хотя и там есть растения тех же видов и конфигурации, которые толстыми канатами извиваются и, поднимаясь на высокие лиственные верхушки деревьев, стремятся к свету, но у них нет боковых сплетений и лиственных украшений. Лишь высоко наверху, пропитываясь солнцем и воздухом, некоторые из них находят силу покрыться богатой листвой и окутать сучья деревьев густой зеленью. Маленькие, часто непроницаемые для глаза беседки на верхушках высоких деревьев и являются излюбленными убежищами шимпанзе. Разнообразные муравьи забираются на верхушки высочайших деревьев, и их жилища, искусно сделанные из глины, листьев и клея, висят на сучьях, похожие на бочонки.

Пробираясь под высокими деревьями и через кустарник этого прибрежного леса, мы, наконец, дошли до места, где шимпанзе недавно были. Хотя люди и окружили их ночью лагерными кострами, они все же убежали; лишь старый самец задержался в одной из природных беседок на верхушке высокого дерева, и его почти не было видно. Я, однако, выстрелил в удачный момент, и он упал с высоты нескольких метров, но удержался за сучья, хотел вновь скрыться и лишь после нескольких новых ранений упал на землю. Последний выстрел поразил его в сердце. Гнезда шимпанзе сложены из сучьев и листьев, находятся на верхушках самых высоких деревьев в защищенных от дождя местах, из чего можно заключить, что они не имеют покрытия сверху. Там животные рожают своих детенышей. Любимую пищу шимпанзе составляют большие, круглые, величиной с голову коричневые плоды громадного дерева из семьи хлебных деревьев (Treculia). Плод содержит около тысячи семян величиной с фасоль, и обезьяна уносит его на гб-лове, выпрямившись во весь рост и став на ноги, как человек.

Поиски зверей были безрезультатны, и я поспешил домой до наступления ночи. Убитый шимпанзе оказался взрослым самцом, довольно старым, так как кожа его, особенно на нижней части спины, покрыта была побелевшими волосами, и только голова еще была совершенно черная. Это — признак старости у шимпанзе; туземцы же ошибочно считают, что имеются белые шимпанзе. При вскрытии тела шимпанзе я обратил внимание на необыкновенно большой желчный пузырь. Отделенное от костей мясо было съедено в мбанге Мазинде, а скелет и шкуру, а также гортань я препарировал для коллекции.

В середине июля руководитель одной из правительственных экспедиций на юг от Уэле прислал ко мне гонцов, так как до него дошли слухи о моем пребывании у амади. Желая узнать подробности об экспедиции, я потребовал, чтобы он прислал ко мне людей, говорящих по-арабски; с большим количеством сопровождающих они прибыли ко мне 23 июля. Лишь теперь я получил точные сведения о том, что случилось в последние месяцы у мангбатту. Упоминаю пока лишь то, что князь мангбатту Мамбанга был покорен, а египетский офицер Гауаш-эфенди с регулярными войсками из Макарака основал у вождя абармбо, Буру, постоянную станцию. Его поход против Мамбанги еще не закончился, и, так как мои отношения с князем были известны, он просил меня приехать, чтобы использовать мое влияние на князя. Кроме того, мне сообщили о приезде в Мангбатту итальянского путешественника капитана Ка-зати, а также передали фантастический слух об идущей с юга экспедиции, которая якобы воюет с акка.

Посольство Гауаша состояло из дюжины вооруженных драгоманов и около сорока воинов абармбо, возглавляемых неким Незимом. О посланцах мне было сообщено заранее, и я потребовал у вождей, чтобы для гостей были приготовлены продукты. Естественно, что волнение в области амади было большое, но еще больше было недоверие туземцев, которое вскоре, однако, уступило место любопытству. Поэтому, когда посланные торжественно явились ко мне, при этом присутствовали также старейшины амади с их приближенными, а Мазинде продемонстрировал военную мощь своих азанде и парадным маршем провел группу воинов, заставив их много раз продефилировать вокруг гостей. Затем последовало торжественное собрание с речами и народными танцами, причем отдельные партии дружелюбными песнями старались перекричать друг друга. Песни абармбо, между прочим, звучали довольно мелодично и торжественно, причем по временам исполнители подскакивали друг к другу и по-братски пожимали руки.

Я не согласился с просьбой Гауаш-эфенди немедленно присоединиться к его людям, так как все еще надеялся на возвращение посланных мной к Осману-Бедауи гонцов, и приказал пока передать ему, что, вероятно, прибуду на станцию позднее.

Несколько слов относительно яда бенге, при помощи которого запрашивается оракул. У Мазинде я был свидетелем более редкого случая, когда бенге давали не курице, а самому лицу, заподозренному в колдовстве. Он от яда умер, следовательно, по господствовавшему мнению, он был «виновен»; если бы он остался жив, то был бы освобожден от подозрения. Приложенная иллюстрация показывает аппарат, который, несмотря на свой безобидный вид (он походит на детскую игрушку — ряд перекрещивающихся палочек, под нажимом вытягивающихся в длину), решает судьбу человека.

У ньям-ньям в этой роковой игрушке палочки прикреплены друг к другу нитками, и когда ее держат вертикально (не горизонтально), она имеет тенденцию повернуться в ту или иную сторону. Незаметного движения руки достаточно, чтобы дать узкой деревянной решеточке желаемое направление направо или налево, от чего зависит приговор «виновен» или «невиновен». Этот аппарат азанде называют «Багара, муйе!» («Палочка, иди!»). Управляющий этой вещицей плут делает так, как будто этим восклицанием приманивает палочки, причем удивительнее всего то, что этот совершенно очевидный обман не обнаруживается, а, наоборот, ему очень верят. Но список оракульных аппаратов азанде и амади этим не исчерпывается. Не следует забывать «ивна». Оно состоит из двух деревянных блоков, из них верхний, с ручкой, трется о нижний блок, похожий на миниатюрную скамейку. Поверхность блоков хорошо отшлифована, и после сильного трения между ними удаляется воздух, и, в зависимости от того, пристают ли они друг к другу или нет, заподозренный признается виновным или невинным.

Миновал богатый дождями июль. Он окончился для меня радостью: я получил, наконец, сведения от Бондорфа и почтовую посылку из Хартума и Европы, третью после моего отъезда из Хартума. Но я все еще тщетно ожидал известий от Османа-Бедауи в надежде на поездку к Бакангаи. Долгое пребывание на одном месте может стать роковым для путешественника, так как оно парализует его энергию и даже вредит его здоровью. Поэтому большинство припадков лихорадки и чувство нездоровья бывали у меня в промежутках между поездками, во время же походов я обычно себя чувствовал хорошо.

Между тем на полях и в мбанге Мазинде было очень оживленно. Возле уже возделанных для Мазинде полей обрабатывались новые участки земли под посевы, в чем, по обыкновению, принимали участие многие его подданные. Когда эти работы были закончены, повелитель должен был, также по обычаю, устроить своему народу многодневное празднество с танцами, песнями, обильным угощением и еще более обильной выпивкой мериссы. Тут очень старались женщины, изготовляя из солода телебуна излюбленное негритянское пиво. Мужчины же выходили на охоту, чтобы обеспечить мясом праздничный обед. Хотя охота с тенетами в высокой траве принесла мало добычи, все же было добыто несколько маленьких желтоватых антилоп (Antilope Madoque). При недостатке такого рода мяса в горшки заботливых хозяек, вероятно, попали и другие, легче добываемые куски мяса сомнительного происхождения; во всяком случае в ближайших лесах в большом изобилии были маленькие обезьянки. Кроме того, охота на крыс и мышей является излюбленным и доходным занятием мужской молодежи. Мальчики пользуются для этого маленькими, остроумными, широко распространенными ловушками в форме воронок, в фут длиной, сплетенных из ротанга крупными петлями; входное отверстие ловушки, величиной в мышиную дыру, сужается постепенно до острого конца. На внутренней стороне воронки проложены тонкие, с колючками сучья: крючкообразные колючки острием обращены к закрытому концу воронки. Мышь проникает благополучно до конца воронки, но вернуться оттуда уже не может, так как колючки цепляются за ее шкурку. Из числа маленьких грызунов упомяну лишь очень распространенный здесь вид Golunda barbara. Они встречаются особенно часто в землях Атласа и распространились через Кордофан, где их наблюдал Брэм ^{64}, дальше за область Нила по всей Центральной Африке. Тело их имеет в длину 10, а хвост — 15 см. Очень красивая светло-коричневая шкурка с темно-коричневыми полосами, ровно проходящими вдоль тела, заставила меня собрать много экземпляров этой полевой мыши и просушить их шкурки, растянув на дощечках. Красивые меховые шкурки должны были послужить для личных целей.

Много дней продолжались празднества в мбанге Мазинде. Особенно праздновался последний день, когда присутствовали и далеко жившие вожди. Я способствовал радостному настроению, раздав мелкие подарки Мазинде и его подданным. Посреди веселившихся кружились группы танцующие, в том числе женщины и дети. Но так как азанде танцуют иначе, чем амади, то по очереди барабанили различные танцевальные ритмы, и группы танцевали отдельно. Танец девушек амади — простое хождение на цыпочках в кругу в определенном ритме — обратил на себя мое внимание тем, что девушки при этом попеременно то откидывали голову назад, то опускали на грудь. Эти движения головы происходят при совсем ослабленной мускулатуре шеи и притом так быстро, четко и неутомимо, что можно лишь поражаться гибкости позвонков шеи и удивляться, как танцующие не падают от головокружения. Во всяком случае в этом танце больше действуют головы девушек, нежели их ноги. Несколько старых мамаш, которые также прыгали в рядах веселящихся, были уже довольны, если могли степенно передвигать ножками в семенящем танце, но молодежь впала в настоящий экстаз и соперничала друг с другом в самых сумасшедших выкручиваниях шеи. Пожилые господа в это время сидели группами и черпали питье мелкими чашками из огромных глиняных бочек. Бочки время от времени наполнялись из особых вместилищ, как из неиссякаемого рога изобилия. Эти огромные пивные чаны, высотой более метра и диаметром много более полуметра, могли соперничать с весьма солидными бочками и в то же время состояли только из куска коры и деревянного дна, так что походили на полые деревянные колоды. Место схождения краев большого, согнутого в круг конца коры сшивается, вставляется дно, после чего дыры зашпаклевываются снаружи и изнутри. Такие гигантские резервуары приходится, чтобы не повредить их, наполнять и опорожнять на месте. Туземцы изготовляют сходного типа и всевозможных размеров вместилища из коры, наподобие наших ящиков и банок, прикрываемых крышкой, также и для других целей. Они напоминают изделия из березовой коры, например крестьянские табакерки на севере, и заменяют наши ящики и комоды, служа вождям в качестве чемоданов в дороге. Несколько таких «чемоданов» время от времени использовались и в моем африканском домашнем хозяйстве.

Чем больше соприкасаются народы друг с другом в потоке времени, тем меньше встречаешь резких противоречий между ними в обычаях и нравах. Такому сглаживанию противоречий у черной расы, как уже не раз подчеркивалось, способствует страсть к странствиям, к войне и поселение на чужих территориях. К тому же образ мышления и чувства, равно как и стремление к самосохранению, при одинаковых примитивнейших условиях, столь схожи у всех, вопреки всем различиям в происхождении, что внешние проявления часто стираются, и тогда остаются лишь некоторые особые черты в качестве определяющих признаков народа. Так обстоит дело и у амади. Внешне они во многих отношениях схожи с живущими вокруг народами, а по строению тела и окраске кожи близки к азанде, хотя у них отсутствует мощная мускулатура и дородность их северных соседей. Абармбо же по окраске кожи слегка темнее. Обычаи и нравы амади отчасти напоминают обычаи и нравы азанде, но, с другой стороны, узнаешь влияние народов мангбатту. Я уже обращал внимание на то, что они строят хижины как с коническими, так и с двускатными крышами. Головные повязки мангбатту носят и многие амади. Точно так же пользуются они и военным снаряжением, в особенности большими деревянными щитами этих южных народов, а также и более простым оружием азанде. Правда, их изделия из железа и дерева не столь совершенны, как у мангбатту, но это естественно для народа, издавна подвергавшегося нападениям. Таким образом, амади проявляют мало своеобразия во внешних свойствах, которые могут претерпеть большие изменения в ходе времени, даже в течение немногих поколений. Это же справедливо и в отношении многих народов черной расы, и часто цвет кожи, строение тела, выражение лица, прическа и т. д., даже самое строение черепа являются далеко не достаточными отличительными признаками. Лучшим средством суждения о различиях или единстве являются языки народов, они показывают их родственные связи и дадут еще очень много ценного, когда специалисты-исследователи справятся с накопившимися у них материалами. Но есть и другое средство, часто очень верное, позволяющее установить своеобразие народа даже тогда, когда время и приспособление внешне изменили его и наложили на него обманчивый внешний отпечаток родства с другим народом. Этот признак мы называем фольклором, народным творчеством. Народная мелодия, народное творчество дольше всего сохраняется из всего своеобразия народа и дает нам и у черной расы основательные данные о родстве и разграничении народов. Правда, фольклор далек от песни в обычном смысле слова, но даже немногие, бесконечно повторяющиеся, часто мелодичные аккорды, речитативы, ритм, каданс и многое другое столь своеобразны, что различия фольклора в песнях разных народов замечаются просто помимо воли. Если и фольклор и мелодии негритянских песен имеют свои особенности, своеобразие народа выражается и в национальном танце негров. Танцы народов, правда, часто кажутся очень сходными на первый взгляд, но если за ними следить внимательнее, они оказываются очень различными по ритму и такт); по положению тела и движению членов. И сравнение народов, о которых до сих пор шла речь — азанде, мангбатту, абармбо и амади, показывает, что все они друг от друга заметно отличаются в этом отношении.

За последнее время Мазинде не раз грабил некоторые племена абармбо, живущие внутри дуги Уэле, вблизи реки. Всегда жадный к добыче, он постоянно находил для таких дел основательный предлог и использовал каждый повод. Поэтому, узнав однажды, что вождь эмбата Бамадзи по вечерам носит украденный у него сюртук и что он имеет закрытую жестяную банк); Мазинде немедленно захотел выступить против Бамадзи; но я удержал его. Вообще в таких делах он действовал самостоятельно и при подобных набегах старался оправдаться передо мной лишь после их совершения. При всем этом он был щедр и раздавал преданным ему вождям и подданным добычу, похищенных девушек и женщин. Это вообще общепринято, и люди поэтому иногда охотно идут в поход. Во второй половине августа был снова предпринят такой разбойничий набег, и захваченная пестрая компания женщин, девушек и детей была затем распределена на общем собрании.

В последнее время появились виды на дальнейшее передвижение. Посланные к Осману-Бедауи гонцы, правда, не вернулись, и я не получил и другими путями никаких известий о его прибытии или неприбытии, так что мне пришлось, наконец, послать Дзумбе с новыми гонцами к Ндоруме, где он одновременно должен был получить вести о ходе войны с Мбио, потому что я и об этом ничего не знал. Но спустя несколько дней после ухода Дзумбе, прибыли новые гонцы от Гауаш-эфенди и вдобавок письмо от капитана Каза-ти из Тангази, в котором он высказал пожелание встретиться со мной на станции Гауаш. Это тем более настроило меня на отъезд, что и Гауаш настойчиво просил прибыть туда. При этом гонцы сообщили, что Мамбанга до сих пор враждует с гарнизоном станции. К тому же я не верил больше, что Осман-Бедауи отправится к Бакангаи в этом году. Дзумбе должен был по возвращении отправиться следом за нами. Гонцы Гауаша, базинг по имени Дембе-Дембе, который и впоследствии сопровождал меня в некоторых путешествиях, и некоторые абармбо Буру остались со мной до моего отъезда. Мазинде и амади, естественно, жалели о моем решении, потому что я стал для них советником, к которому они ходили для разрешения своих мелких дел и споров. Часто приходили вожди со своими подчиненными и просили сказать им «хорошую речь», сказать «ласковые слова», с удовольствием слушали мою речь и следовали моим советам. Так, например, по моему настоянию были очищены главные дороги страны от травы, что облегчило сообщение им самим. Они опасались, что с моим отъездом вновь вспыхнет вражда с Мбиттимой и Сасой. Я успокоил их обещанием вернуться, а также тем, что оставил кое-что на хранение у Мазинде. Это была прежде всего часть коллекций: отбеленные черепа, кости и скелет, этнографические предметы и семена туземных растений. Ящик с бабочками я взял с собой, чтобы иметь возможность проветривать его. Я доверил Мазинде й пару молодых коз. Со своим ослом из Суакина мне пришлось, к сожалению, распрощаться навсегда. Он сильно отощал, пожираемый паразитами, и вскоре издох. Напрасно применял я все имевшиеся в моем распоряжении средства, чтобы освободить его от насекомых. Я даже приказал намылить его дегтярным мылом и остричь наголо. Заметим кстати, что вообще на ослах очень редко удерживаются насекомые, даже клещи на них не сидят, хотя эти назойливые паразиты сосут даже волосистые части тела собаки, а у коз — безволосые места там, где от них нельзя защититься. Возможно, конечно, что причиной тому была неподходящая пища, вызывающая малокровие. Во всяком случае он достаточно долго служил в условиях, столь чуждых ему.

Двадцать восьмого августа 1881 года, после трехмесячного пребывания у Мазинде, я выступил, на этот раз на юго-восток, потому что там я мог увидеть и восточную часть страны амади, а также и многие районы Уэле, к тому же я мог познакомиться с жившими на севере и востоке от Уэле племенами абармбо. Некоторые из их вождей были дружны с Мазинде, и, таким образом, стало известно о моем путешествии туда. Правда, настоящая цель — станция Гауаша — лежала восточнее Мазинде, но прямая дорога туда повела бы через большие необитаемые пространства, тогда как обходной путь, с дугой на юг, вел через населенные районы.

После моего отъезда от Мазинде мы вышли из уже известной области на восточном скате горы Малингде в район множества мелких вождей и во второй половине дня остановились на ночлег у старейшины амади, по имени Баккара. На марше мы пересекли верхнее течение Тонго, пожалуй, самой значительной реки в стране амади, а затем его приток Ха. Обе реки теперь, в сезон дождей, имели десять шагов ширины, и вода стояла высоко, хотя было еще далеко до впадения в Уэле.

Мазинде и Буру проводили меня к Баккаре. Тот еще недавно был вождем-вассалом Мбиттимы, но теперь стал под знамена Мазинде. Я остался там на следующий день и дал тем возможность его новым подданным приветствовать нас. Мазинде было прежде всего важно, чтобы я обеспечил ему верность его вассалов по возможности надолго, отметив его перед людьми и расхвалив его могущество и хорошие качества. Я сделал это для него, но это затянуло на несколько дней пребывание там, тем более что люди не могли сойтись на том, какой же дальнейший путь выбрать. Все закончилось лишь с прибытием старшины абармбо, Манда, из рода амангли на Уэле, потому что он пригласил меня туда, и я пожелал двинуться в путь. Но теперь говорили, что сначала нужно утрамбовать высокую траву на дороге, и, таким образом, отъезд оттянулся до 1 сентября.

Округ Баккары лежал на границе страны амади, и до следующего ночлега у аманглийского вождя Бау тянулась дикая, безлюдная степь. Поверхность постепенно приобретала снова вид однообразной широковолнистой равнины, по которой реки текли на юг, к Тонго. Вскоре из поля зрения исчезла гора Лингуа, зато на юге резче стала вырисовываться Ангба.

Проливной дождь промочил меня насквозь, и, кроме того, пришлось перейти по грудь в воде через речку, вышедшую из берегов. Остаток дня у Бау прошел, таким образом, в просушивании одежды у пылающего костра. На следующий день пришло много любопытных. Прибыл и вождь Манда, с которым я проделал крюк в сторону, к его области, хотя она лежала в противоположном направлении от цели моего путешествия, и потом пришлось возвращаться к Бау. Но экскурсия оправдывала себя, потому что я насладился видом поразительно красивой для Центральной Африки местности. Дорога от Бау к Манда, хижин которого мы достигли после полуторачасового перехода, ведет на юг. Речная область густо населена племенем амангли, ветвью народа абармбо, и к нашей экспедиции присоединилось множество людей. Мне вспомнилось при этом мое грустное пребывание у абармбо на востоке, как мне там приходилось проводить одиноко и печально долгие дни. Но моих новых друзей не мучила злая совесть; первая робость перед вновь прибывшим скоро прошла, и теперь, как и в следующие дни путешествия, абармбо окружали меня теснее, чем мне этого хотелось бы.

За хижинами Манда подъем всей местности идет до самой Уэле, где круто обрывается непосредственно к реке под углом около 45°. Гора и берег окаймлены узким поясом высоких деревьев, от которого отходят лес и кустарники в ущелья горного ската. Верхний край ската находится примерно в 150 футах над водой, и с него открывается вид на прекрасный ландшафт. В глубине течет на юго-запад величественная река, благодаря образованию островов достигающая значительной ширины. Самый крупный из видимых островов называется Тота. Он лежит в середине реки, и сверху видна та часть Уэле, которая огибает его южный берег. К его юго-западному концу примыкает второй остров, Паали, тогда как третий маленький островок тянется посередине реки от Тота на северо-восток. Эти острова выступают, как огромные изумруды, из блистающего на солнце серебряного зеркала великолепной реки, противоположный берег которой окаймлен узким бордюром высоких деревьев.

Группы деревьев и кустарников на Тота и Паали сверкали многочисленными оттенками зеленого цвета. Самые светлые — заросли бананов с их большой листвой прекрасной формы, и из них кокетливо выглядывали маленькие домики и хижины. По ту сторону Уэле, в округе племени амубанга, тянулся лес, однообразие которого, однако, не ощущалось сверху, потому что утомительная однотонность прерывалась извивающимися темными полосами прибрежной растительности речек.

Кругозор на юге ограничивался столообразной горой Маджа-ну. Там картина замыкалась затуманенным горизонтом. Вид на восток и запад закрывали деревья, но они лишь тем более живописно обрамляли местность, расстилавшуюся передо мной на юге и надолго приковавшую меня к себе. Острова и берега реки здесь населены племенем эмбата, один из старейшин которого, по имени Эррука, правил на острове Паали. Кроме них, там живут на берегах рек еще амазилли, тоже имеющие лодки. При моем прибытии Эррука оставил свой райский остров и прибыл ко мне. Мы побеседовали, и я получил ряд сведений об этих краях. Главным событием дня была недавно основанная правительственная станция, и Эррука уже известил Га-уаш-эфенди гонцами о своих мирных намерениях.

Отметим мимоходом, что и здесь часто культивируется высокая бамия (Hibiscus esculentus), так что мне удалось собрать ее довольно много. Еще одно доказательство того, что эти растения культивируются здесь самостоятельно, независимо от арабского влияния. Кроме того, мне принесли табак, кунжут и т. д.

Сильный ливень застиг нас на обратном пути к Бау. Лесные болота и мокрая листва завершили дело, и я вернулся промокшим в свою штаб-квартиру. Но экскурсия дала мне очень хорошие ориентиры для измерения углов, так что она оказалась практически полезной и для вычерчивания карт. За это время амангли вызвались очистить от травы дорогу для дальнейшего следования, и я еще задержался у Бау, тем более что ежедневные ливни мешали высыханию дорог и травы.

Меня посетил еще один вождь с «Блаженного острова». Я хотел бы назвать так острова на Уэле, потому что их обитатели действительно счастливцы и живут на своих маленьких островах спокойно, как у Христа за пазухой. Так как, кроме них, почти никто не имеет лодок, им почти не приходится опасаться нападений, и даже дикие звери им не страшны. Тесные пределы их родины объединяют их крепче, чем жителей вокруг, они могут по желанию замкнуться и не подвергаться повседневной опасности, ведя беззаботную жизнь, что их, однако, делает надменными по отношению к жителям беззащитного прибрежья. От островного вождя Нжеки я узнал, что между Бау, хижины которого лежали поодаль от реки, и Эрру-кой лежит еще группа из трех населенных островов, а именно: Киссакедди, Бугге и Манзигго. Кроме них и уже перечисленных, в верхнем течении Уэле, вверх от Бау, будто бы уже нет островов, за исключением маленького островка Мабанги, лежащего севернее, именно там, где я дважды пересекал Уэле.

Пока я занимался географией на Уэле, мои мысли часто уносились на север. Ведь как раз в эти первые дни сентября в Венеции заседал третий интернациональный географический конгресс. Последние газеты сообщили об этом, и я больше, чем когда-либо, стремился туда, где должны были собраться столь многие мои друзья и единомышленники.

Отъезд от Бау еще и 6 сентября задержался из-за дождя до полудня. Затем последовал переход по измененному маршруту, на северо-восток. Временами появлялась Уэле, чтобы снова скрыться, позади остались и последние жилища амангли. Начался округ племени абоддо, тоже из народа абармбо, с жилищами и обработанной землей, но многие хижины были оставлены бежавшими владельцами, потому что совсем недавно подверглись ограблению. Читатель вспомнит, что и Мазинде в свое время напал на них. Пройденные по дороге мелкие речки все впадают прямо в Уэле. Перед последней из них, Буруа, лежали развалившиеся хижины абоддо, и мы расположились там на ночлег.

Я устроился на воздухе, как обычно делал, когда хижины для ночлега были заброшены и грязны. Дело в том, что, как только владельцы оставляют хижину, в ней поселяются всякого рода пресмыкающиеся, а в крышах устраиваются даже змеи. Поэтому, если не было дождя, я всегда охотно ночевал на свежем воздухе; если же лил дождь, я шел на риск и устраивался под крышей. Палатками в экваториальной Африке я никогда не пользовался, как об этом уже упоминалось. Одинокий путешественник сближается с туземцами и использует их хижины для ночлега. К тому же там изобилие строительных материалов, так что можно и самим быстро устроить хижину, что в других частях континента далеко не всегда удается. Хорошую негритянскую хижину всегда следует предпочесть любой палатке, потому что она лучше защищает от сырости, и, с другой стороны, соломенная крыша несравненно лучше удерживает тепло.

Новые известия от Гауаша, в том числе о нападении мамбцев, ускорили мой поход, так как я питал надежду все же побудить Мамбангу к миру. На следующее утро мы достигли Уэле, но не смогли сразу переправиться, так как местные владельцы лодок бежали из-за военных тревог. Лишь люди Эрруки, случайно находившиеся поблизости, одолжили нам свои лодки. Затем снова пришлось ждать носильщиков, и, когда мы, наконец, двинулись, перед нами сразу встала чрезвычайно утомительная задача перехода через разлившиеся рукава Уэле, посреди густейшего леса, где дорогу закрывали старые деревья, корни и хворост.

Станция Гауаша лежала прямо к востоку от переправы. Кратчайшая дорога туда вела, однако, через области независимых, еще враждебных станции племен абармбо, и мне пришлось, следовательно, сделать большой обход к северу, а именно к дуге, образуемой Уэле, где находились уже подчиненные станционному управлению племена абонду, абанго, амедже. В их заселенных территориях жилища находились прямо у дороги и часто, подобно домам мангбатту, имели двускатные крыши; часть их отличалась большими размерами и благоустройством. Слух о моем приближении бежал далеко впереди меня, подобно степному пожару. Люди сходились вместе и провожали меня от одного двора к другому. Я ночевал у Нжебалло и остался у него и на следующий день среди многих пришедших, которым объяснил их обязанности по отношению к правительству и предупредил о необходимости жить мирно и хорошенько заниматься обработкой полей. Затем ко мне навстречу пришло несколько арабов и базингов со станции, куда сообщили о моем прибытии к Нжебалло, и с ними я достиг 9 сентября предварительной цели моего путешествия.

От Нжебалло направление изменилось, и путь пошел на северо-восток. Местные ручьи незначительны, но на предпоследнем перед станцией есть маленький водопад. Затем последовала безлесная травянистая равнина, любопытная старой засекой Земио, в которой он был еще несколько месяцев назад осажден абармбо и, будучи отрезан от воды, отрыл глубокую яму для дождевой воды. Большей частью этой местности правил Буру. С ним подружились как Земио, так и Гауаш-эфенди. Буру занимал особое место среди своих, поскольку уже раньше его признали своим повелителем многие племена абармбо этой области. Напоминаю при этом, что и я, находясь у князя Мамбанги, обменялся с ним гонцами и подарками. Теперь он выслал мне свою стражу со знаками покорности, и с этой многочисленной свитой я прибыл на станцию, с флагштока которой мне навстречу развевалось знамя с полумесяцем.

На станции меня встретили торжественно. Солдаты взяли ружья на караул, трещали приветственные выстрелы, а кругом селения толпилось множество любопытных из окрестностей. После первых приветствий я скоро оказался в приемной зале, пил медовую воду с абре и, наконец, снова распивал кофе с сахаром. Действительно дружественная встреча и чистая, очень разумно устроенная станция произвели на меня хорошее впечатление, и я весело болтал без переводчика, впервые после долгого времени. За это время в удаленном, ограниченном уголке Мангбатту произошли важные события, во всяком случае, для меня тогда более интересные, чем какие-либо политические перевороты в нашем культурном мире. Вот что случилось: главари мангбаттских зериб после моего отъезда из Тангази снарядились на войну и напали на Мамбангу, хотя я серьезно предупреждал их не делать этого. Когда я у Палембата принял гонцов и подарки Мамбанги, война еще не началась, но князь уже тогда через шпионов мог знать о намерениях арабов. Так или иначе, очень скоро последовало нападение. Мамбанга был выбит из своей засеки, в которой засели управители Абд-эль-Мин и Абд’Алла. Опьяненные победой, они вскоре сделали вылазку, но были вместе со своими людьми истреблены отрядами Мамбанги. Лишь немногие спаслись в засеке, откуда их в ночной тьме и увел в Тангази вместе с другими Назим, тот самый драгоман, которого Гауаш послал ко мне к Мазинде. Благодаря непредусмотрительности управляющих, Мамбанга захватил около сорока винтовок, и правительство потеряло при нападении на племя момфу на востоке еще и другие винтовки. Тогда губернатор Эмин-бей, в область управления которого уже год входила провинция Мангбатту, послал из Макарака в Мангбатту капитана Гауаш-эфенди с новыми полномочиями и сорока солдатами регулярных войск для наведения порядка. Гауаш-эфенди Монтассир был египетским офицером, уже несколько лет находился в негритянских землях и знал условия на Верхнем Ниле, на Роле и в макаракских землях. Его задачей было вместе с нубийцами и их базингами вернуть обратно захваченные Мамбангой винтовки и подчинить его правительству. Но Мамбанга не принял боя и сумел все время ловко уклоняться от него, причем Гауаш-эфенди попал на территорию абармбо вскоре после того, как я с помощью Сасы оставил западную область. Правда, неясные слухи, доходившие до меня об этом у амади, казались не очень правдоподобными. Затем в руководстве возникли разногласия, и часть людей экспедиции вернулась в Тангази, но к этому времени вождя абармбо, Буру, уже перетянули на сторону правительства; у него устроили станцию, и несколько племен абармбо было подчинено.

Так как и эти западные области якобы состояли под протекторатом Эмин-бея, то Земио, находившийся тогда в стране, получил от Гауаша указание не устраивать больше экспедиций на Уэле. Вероятно, Уэле считалась границей эксплуатации для губернаторства Бахр-эль-Газаль и Хат-эль-Эстива («Экватории», области Эмин-бея), хотя точных указаний на это еще не было. Эти неполадки, естественно, привели к своеволию служащих, так как они, часто не получая определенных приказаний, должны были действовать по собственному разумению. Но мангбалле, может быть, памятные читателю по моей первой поездке к Уэле, после ухода Земио остались дружески расположенными к Гауашу. Их лодки оказались очень полезными, так как установили сообщение по воде со станцией Али (у слияния Гадца и Кибали). Дело в том, что в это время вернулся в свою область Мамбанга, тем самым перерезавший сухопутную связь с восточными станциями. В союзных с ним племенах абармбо он обладал прекрасными помощниками, и среди них занял выдающееся положение вождь Бобели, соперник Буру. Во время враждебных действий Буру со своими людьми поселился ради безопасности у самой станции. Там жило много абармбо в разбросанных деревнях. При нападениях они соединялись с солдатами станции, а женщины с детьми и скарбом находили убежище за засеками станции. При всем том Гауаш ограничивался обороной, был осторожен, стремился в первую очередь сдружиться с племенами абармбо, и это ему уже отчасти удавалось. Правда, на многих влиял Бобели, и они стояли с ним за Мамбангу.

Так обстояли дела, пока, за несколько дней до моего прибытия, Мамбанга с Бобели и как будто еще с пятнадцатью мелкими племенами абармбо не напали на станцию. С большой дерзостью враг нападал на станцию несколько раз днем, притом разными способами. Некоторые пытались приблизиться к станции с факелами, другие тащили огромный, тяжелый деревянный крюк, укрепленный на канате, и хотели с его помощью в подходящий момент ворваться в засеку.

Это порождение природного негритянского изобретательства я еще нашел, хранимое в качестве трофея. О самом Мамбанге мне сообщили некоторые сведения, в которых курьезно смешивались нежность и грубость его души. Вскоре после моего прошлогоднего отъезда от Мамбанги у него родился мальчик с особенно светлой кожей, получивший имя Хаваджа («чужак», собственно, купец — общее название для всех европейцев в Египте и Судане, потому что и меня часто называли этим именем нубо-арабы, а затем и мои слуги). Мальчик был любимым ребенком Мамбанги, и он так неохотно разлучался с ним, что приказал даже при последнем нападении нести его рядом с собой, подставляя и себя и его пулям солдат, чтобы, в случае нужды, погибнуть с ним вместе. В другом деле душа принимала меньше участия. После истребления управителей станции он послал голову Абд-эль-Мина независимому вождю мангбатту Санде, на юге Бомоканди, а его руку — вождю Ни-ангаре, из радости и в доказательство того, насколько основательно он очистил страну Мангбатту от ненавистных арабов.

Его нападение на станцию, во всяком случае, не имело успеха; хотя много бесстрашных и дерзнуло пробиться к засеке, вражеские отрады все же отошли ночью. В этот день было расстреляно только из 40 ружей-ремингтонов 1800 патронов, не говоря уже о патронах, расстрелянных из шомпольных ружей. Отнятые раньше у арабов винтовки, во всяком случае, не пошли в ход в руках людей Мамбанги, потому что лишь немногие умели с ними обращаться, и у них к тому же, вероятно, имелось недостаточно патронов. Из-за этого солдаты имели лишь несколько раненых, тогда как враг потерял более двухсот воинов. Женщины и дети из деревни Буру действительно нашли защиту на станции. Мертвые были унесены врагами.

В отношениях с Мамбангой после нападения ничего не изменилось. Новых нападений не было, но и до мира было еще далеко, и переговоры при посредстве гонцов казались мне бесполезными. Поэтому я решил сам отправиться к Мамбан-ге в надежде на свои хорошие отношения с ним и на уже высказанную им ранее веру в то, что я ему могу помочь. Об опасности для себя я при этом не думал, хотя при изменившихся обстоятельствах она, по существу, не была исключена. Гауаш одобрил мое намерение. Были составлены условия для Мамбанги, нашелся и гонец, который передал вождю мои подарки с запросом, не захочет ли он видеть меня и говорить со мной. В этом случае я бы отправился к нему в сопровождении слуги и переводчика, чтобы встретиться на полпути.

В ожидании возвращения гонца я устроился на станции для более длительного пребывания. Багаж был распакован не без того, чтобы раздать всякие мелкие полезные вещи моему новому окружению. Я их осчастливил даже пальмовым маслом. При отсутствии сливочного масла в этих странах даже арабские чиновники ценят, наряду с кунжутным, и красное пальмовое масло. Пальма Elaeis, которая дает его, однако, распространена лишь в восточной области Мангбатту, она была редка уже у Мамбанги, а еще западнее, у абармбо, она попадается лишь единицами. Пальмовое масло пересылается при случае в твердой упаковке, поэтому-то я и захватил его с собой от амади и подарил теперь Гауаш-эфенди и другим.

Гонец к Мамбанге вернулся днем позже, 22 сентября; вождь прислал с ним несколько своих людей, и на этот раз — в сопровождении моего прежнего слуги Адатама, который мне тогда доставил к Палембата его подарки. Теперь Мамбанга прислал в качестве подарка трумбаш (нож), а вместе с ним и ответ, что он, в соответствии с моим предложением, выйдет на полдороги на следующий день. Я немедленно послал ответ о своем согласии, назначив место встречи в дикой местности между двумя реками. Адатам и гонцы остались и на следующий день должны были проводить меня к вождю.

Но в это время поднялись голоса, что меня при встрече с Мамбангой ожидает верная гибель. Буру сам запросил своего оракула «мапинге», и ответ был неблагоприятен для меня. И Гауаш-эфенди высказал опасение за меня, пытался меня задержать и оттянуть встречу Но я не обращал внимания на все это, а просто вышел в назначенное время. На станции все время было очень оживленно. Гауаш ежедневно давал длинные аудиенции и держал «салон», в который после моего прибытия люди стремились еще сильнее, так как все хотели подивиться мною и моими достопримечательностями. Буру и его приближенные в своих речах и в полных страсти песнопениях высказывали свою радость по поводу моего прибытия.

В день встречи снова прибыл ожидавшийся гонец и сообщил, что Мамбанга выступил и идет мне навстречу. Волнение на станции было велико; робкие и опасливые, тихо стояли сотни людей на холме, когда мы двинулись на восток. В пути мы скоро встретились с вестниками князя, которые, однако, немедленно повернули обратно, явно для того, чтобы сообщить своему господину, что видели меня без сопровождающих и об отсутствии опасности. Наконец, я увидел отряды самого Мамбанги, идущие навстречу длинной змеящейся линией. Когда я приблизился, сотни воинов стали в шеренгу, и я прошел под радостные крики. Но я заметил, что многие люди и после этого еще пошли вперед, вероятно, в качестве разведчиков, чтобы удостовериться, не устраивается ли засада. И так я постепенно приближался к цели, двигаясь между тесными рядами воинов, вооруженных копьями и щитами, как сквозь лес пик. Меня радостно приветствовало немало хорошо знакомых лиц, и, наконец, я оказался перед самим страшным повелителем.

Я непринужденно поздоровался с Мамбангой, как с добрым другом, тогда как он вначале казался боязливым. Мне трудно было понять ход его мыслей, он только сразу выразил изумление по поводу моего прихода, что так же, как и мое бесстрашие, никак не соответствовало его понятиям и было для него непостижимо. Мы уселись затем на дороге, и его сопровождение образовало тесный круг. Солнце уже заходило на западе, темнота должна была нас объять после едва начатых переговоров, и я поэтому предложил переночевать вместе. Мамбанга охотнее всего взял бы меня сразу к своим хижинам, но согласился с моим предложением; и так, на подходящем месте, у заброшенных хижин, начаты были приготовления к ночлегу, тогда как я послал на станцию за хлебом и одеялом. На Мамбангу, однако, нашел вдруг новый приступ подозрительности, и он захотел вернуться к своим хижинам. Я прочел ему резкую нотацию за недостойное поведение, показав на заходящее солнце и упрекнув, что он заманил меня сюда, а теперь желает оставить ночью одного, после того как я уже отослал своего слугу на станцию. «Хорошо, — сказал я, — он меня больше не увидит», — и я уже сложил свой стул и повернулся, чтобы уйти, хотя собирались грозовые тучи и вдали уже гремел гром. Тогда недоверчивый вождь сдался и, оставив себе около сотни воинов, даже отослал всех остальных на защиту оставшихся дома. Началось поспешное устройство временных хижин из листьев банана, напряжение прошло, и я спокойно глядел, как работают люди.

Такое убежище устраивается достаточно скоро и вполне соответствует цели — защите от дождя. Сначала из легких стволиков деревьев сооружается деревянный каркас двускатного домика. Продольные стропила крыши просто заменяются лианами, а поперечных стропил вообще не требуется. Любопытно укрепление листьев банана, которые, чтобы дождевая вода имела легкий сток, должны покрывать крышу наподобие черепицы. Их вздутые средние жилки косо разрезаются в нижней трети, а затем листья подвешиваются посредством этого разреза на лианах. Эта работа начинается с нижних стропил. Листья прикрепляют рядом друг с другом наложением одного на другой, благодаря чему перекрывается продольное пространство между обоими нижними стропилами. Таким же образом подряд закрывают более высокие промежутки между продольными стропилами, причем нижняя треть каждого ряда листьев должна перекрывать верхнюю треть нижнего ряда. На коньке листья переламываются посредине и загибаются вниз по обе стороны. Наконец, все сооружение из свободно подвешенных и друг друга перекрывающих листьев бананов укрепляется для защиты от ветра и непогоды посредством перетягивания лианами и лозами.

Очутившись под крышей, мы с Мамбангой заговорили о недавних событиях. Я старался всеми средствами объяснить ему преимущества присоединения к правительству. Я показал ему, насколько улучшились условия в правительственных областях по сравнению с предшествовавшими, что прекратятся грабежи нубийцев, что правительство соблюдает интересы туземцев и что Гауаш для того и послан, чтобы навести порядок. Я настойчиво добавил, что Мамбанга не будет привлечен к ответственности за смерть Абд-эль-Мина и Абд’Ал-лы, останется и впредь хозяином в своей стране и даже приобретет большее влияние и власть, потому что сможет при помощи правительства заставить платить дань многие, до сих пор непокорные, племена абисанга и абармбо. На все это Мамбанга повторял, что ничего больше не желает, как мира, что желал бы и подчиниться новому правительству и выдать все винтовки, но… на этом всегда застревали все переговоры: страх и недоверие все вновь побеждали. Он боялся, что будет однажды убит, как столь многие из его родичей, или же с ним случится то же, что и с Мбиттимой, сыном Уан-ды, который в свое время сидел в цепях в Тангази, хотя с тех пор уже был освобожден Гауашем и находился теперь у него.

И без того свойственное негру недоверие поддерживалось у Мамбанги частыми обманами и вероломством ну-бо-арабов. И действительно, было пустым занятием сломить его малодушие за несколько часов, хотя я использовал все средства. Прежде всего было важно уговорить его посетить станцию. Я даже вызвался во время его отсутствия остаться заложником у его людей и, если с ним там произойдет что-либо плохое, принять за него здесь смерть. Затем я ему предложил, что по туземному обычаю вступлю с ним в кровное братство, и это действительно вызвало настоящее ликование. Так переговоры, перемежавшиеся качанием головы и воплями восторга, продолжались до глубокой ночи, затем Мамбанга уснул, тогда как окружающие попеременно сторожили. Я со своей стороны провел ночь почти без сна на своем стуле, и притом меня после многочасовых речей мучила острая жажда, потому что никто не позаботился о воде.

Результатом моей первой встречи с Мамбангой было то, что он мне обещал впоследствии отправиться со мной на станцию, но только я должен был сначала пробыть с ним несколько дней, чтобы успокоить страх его жен. Хотя я мало полагался на его обещания, но все же не хотел терять ту слабую надежду, которую они во мне возбудили, и решил исполнить его желание; но для того, чтобы взять необходимое, вернулся сначала на ночь на станцию. Как пугливо и осторожно действовал во всем этом деле Мамбанга, показывает такой штрих: в вечер наших переговоров он, под ничтожным предлогом, послал на станцию гонцов, которые должны были убедиться, не устраивается ли в ночь заговор против него.

При нашем прощании дружба с Мамбангой была закреплена церемонией обмена кровью, и произведено это было следующим образом. Повелитель сидел против меня. Один негр сделал нам маленькие надрезы кожи в подложечной впадине и выдавил капли крови. Мы ее стерли друг у друга кусочком сахарного тростника, затем прожевали покрасневшие палочки и выплевывали их волокна, откашливаясь и отхаркивая, друг другу в подложечную впадину и на затылок. После этого каждый высказал свои условия, которые теперь, после вступления в кровную близость, нужно соблюдать, как клятву. К каждому из этих пунктов прибавлялось заявление: «и если ты этого не сделаешь, пусть моя кровь убьет тебя». И каждый раз эти слова подкреплялись третьим лицом, ударявшим камнем по ореху или по какому-либо другому предмету. Мамбанга первым взял слово и установил ряд требований, согласно которым я выдвигал и свои. Мой главный пункт гласил, что ни Мамбанга, ни его люди не смеют снова нападать на станцию.

Эти своеобразные дружественные формальности под дипломатическим углом зрения выполнялись с определенной серьезностью, как этого требовал момент, и показали мне, что негр может быть прекрасным теоретиком, даже если практика и не совпадает с теорией. При этом я заметил, что вовсе не выставлялись требования материального характера; требования носили в большей или меньшей степени характер идеальный и выражали известным примитивным способом призыв на помощь в опасности или в различных жизненных положениях. Только я один сделал исключение, потому что мне захотелось приправить эту церемонию юмором.

И я высказал свое последнее условие, вновь повысив голос: «Великий повелитель! Но когда я завтра приду к тебе и останусь довольным у тебя, то^удовлетвори и мою нужду в корзинке табака. А если ты этого не сделаешь, то тогда ты — плохой друг». Бурный восторг сопровождал мои слова, потому что неожиданное сочетание торжественности с тривиальным требованием чрезвычайно развеселило людей. Дальнейших уступок от Мамбанги пока ожидать не приходилось, и я вернулся на станцию. Люди, которые так тихо и опасливо провожали меня, теперь встретили громко и радостно. Любопытство выгнало сотни людей наружу, чтобы на меня посмотреть, многие теснились ко мне, и старый Буру, сияя, жал мне руку. Я сразу приказал абармбо подняться и очистить мне часть пути от высокой травы.

Когда я затем рассказал Гауашу-эфенди подробности переговоров, с той стороны, где люди расчищали дорогу, неожиданно раздались знакомые звуки сигнала, призывающего к войне. Их производят ртом, одновременно ударяя по нему пальцами. Оставшиеся абармбо поспешно бросились с холма со щитами и пиками, тогда как солдаты стали в ружье. Возмущенно призвал я людей к порядку и объявил все обманом, хотя еще прибегали люди и передавали весть, что предстоит нападение. Правда, никто из них не видел ничего угрожающего, лишь звуки сигнала слышали все. Одному из этих всезнаек я просто дал крепкую пощечину, после чего все крики прекратились. Действительно, вскоре абармбо возвратились, смеясь, и рассказали, что Буру сам инсценировал тревогу, чтобы поэнергичнее призвать оставшихся дома лентяев к очистке дороги.

Я написал письмо на восточные станции о начатых мирных переговорах, чтобы оттуда не последовало никаких несвоевременных шагов. Я приложил и письмо к капитану Ка-зати, и эта почта позднее отправилась от Мамбанги сухим путем к станции Али.

Когда я снова приготовился идти к Мамбанге, люди опять испугались, и снова Буру предсказал мне катастрофу, потому что он вторично запросил мапинге, и этот дельфийский оракул по-прежнему высказывал мрачные взгляды по поводу моего конца. С очень скромной свитой я отправился навстречу своей трагической судьбе. Мой слуга Дзумбе еще не вернулся из своего посольства к Ндоруме. Кухарка Халима и Фараг страдали нарывами на ногах, частым и утомительным заболеванием негров, и оставались надолго неспособными к работе. Но зато со мной в последнем путешествии следовал молодой мади, по имени Бинза. Юноша оказался хорошим работником и оставался со мной во всех моих поездках до Занзибара. Генри Стенли взял его затем с собой в путешествие для освобождения Эмин-паши, и он вернулся с экспедицией к берегу. Короче говоря, Рензи и Бинза были тогда моими единственными слугами, а Дембе-Дембе, который, в качестве гонца Гауаша-эфенди, несколько раз был до меня у амади, выполнял службу переводчика у Мамбанги.

Нынешнее поселение этого вождя находилось примерно в четырех часах юго-восточнее станции и примерно на три часа южнее его прошлогодней резиденции. Во время перехода были пересечены три речки, и лишь за последней начинались жилища его подданных. Мамбанга вышел нам навстречу и подал мне, в качестве приветственного подарка, красиво отделанный трумбаш (нож). Ночь я провел в маленьком домике с двускатной крышей, а следующие дни — вместе с властителем, главным образом в открытой галерее. И теперь снова начались почти бесконечные переговоры, по существу одно и то же, но разными словами. Он говорил при этом почти исключительно о делах и поведении ненавистных арабов. Он почти не слушал моих настойчивых уговоров. Он, правда, ни в чем не возражал, но сначала и не давал никакого согласия, а лишь затягивал вопрос и вел подлинную негритянскую политику, которая не ставит конечной цели. Часто он внезапно обрывал все и переходил на совершенно второстепенные вещи или нагло требовал подарков от меня.

Но тогда и я ему говорил безжалостно в лицо, как недостойно его поведение, и грозил самыми худшими последствиями. Я считался с его надменностью и поразительной беззаботностью в той мере, что сохранял известные рамки настойчивости. Если он становился слишком упрям, я отвлекал его к танцам, играм и веселью. И когда он дикими прыжками в качестве совершенного исполнителя канкана вызывал у публики восторг, пожиная бурю аплодисментов, я тоже подпевал льстивому крику его приближенных: «Великий, высокий государь!», и все опять приходило в порядок.

Но он снова все же возвращался к волновавшим его вопросам и выставлял иногда совсем бессмысленные и недостойные требования. Одно из них заключалось в следующем. При последнем нападении на станцию был замечен египтянин, который показался людям необычным. Он назывался Омаром. Будучи солдатом, он за всякие мелкие проступки был наказан. Теперь он служил писцом. Мамбанга настаивал на заключении с ним кровной дружбы. Напрасно я обращал его внимание на то, что это было недостойно его и что он, в качестве вождя, может идти на кровную дружбу лишь с Гауаш-эфенди. Он настаивал на своем, и я, наконец, послал на станцию, чтобы удовлетворить его желание. Этот пример показывал, что белый представлялся туземцу существом особым, высшим. Меня часто просили показать нагие ступни ног, на этот раз и Мамбанга пожелал этого, и я пошел ему навстречу настолько, что, к большому его удовольствию, позволил пощупать подошвы ног, поразительно мягкие, по его мнению.

Собственные хижины властителя лежали скрытыми в лесу, но примерно двадцать хижин его жен образовывали круг на очищенном месте у опушки леса. Здесь возвышалась галерея для собраний, а рядом происходили праздничные игры. Мамбанга исчезал уже при заходе солнца в своем лесном укрытии, а я еще долго оставался в галерее у огня, болтая с его подданными, и при этом узнал, что в его руках остались, в качестве добычи, маленький сын Абд-эль-Мина, рабыни, осел Абд’Аллы, ангареб с одеялами и подушками и многое другое. Однажды вечером пришли и жены Мамбанги и уселись у моего костра. С ними пришла и сестра вождя. Как она, так и другие говорили немного по-арабски, так как временно были рабынями нубийцев. У правителей мангбатту существует обычай оставлять при себе одну сестру. Она остается незамужней, держится все время вблизи брата и защищает его интересы. В этот вечер шутили и смеялись, женщины очень неловко курили папиросы, которые я им скручивал, но все время пугливо прислушивались, чтобы их не застиг строгий повелитель. И действительно, из темноты внезапно выступила длинная фигура Мамбанги, и он нанес своим широким трумбашем ближе всех сидевшей жене удар по плечу, правда, плашмя. В то же мгновение все жены исчезли, а Мамбанга последовал за ними. Осталась сидеть лишь сестра, сказавшая, что брат в этом отношении не имеет власти над ней. Я мысленно приготовился к сцене ревности и упрекам оскорбленного мужа, но когда Мамбанга вскоре возвратился, то сказал лишь, что рассердился на своих жен из-за того, что трижды посылал за едой и все же ничего не получил. Хотел ли он скрыть этим свою ревность или, быть может, страх перед моим возрастающим влиянием, я этого не знаю. Во всяком случае, мужчинам строго воспрещается говорить с женами их повелителя. Даже мне однажды сделал вождь полушутя упрек, когда я рискнул беседовать с его женами во время одного праздничного собрания. Я ему рассказал тогда о наших нравах и обычаях, как мы во время танца кружим чужих жен, идем рука об руку с ними и т. д. Все это я, к удовольствию людей, демонстрировал возможно пластичнее, и для этого строгий повелитель вынужден был предоставить в качестве объекта опыта свою руку.

Чтобы двинуть дело вперед, я предложил Мамбанге созвать большое собрание его подданных и союзников — абармбо. Поэтому 18 сентября ранним утром загремели сигнальные рога и барабаны и вскоре начали собираться отряды. Но полдень наступил прежде, чем подошли последние группы далеко живших абиссанга и абармбо. Владыка оставался невидим до полудня, потому что он приказал снова причесать и раскрасить себя. В обычные дни это иногда происходило в моем присутствии, причем он вытягивался на скамье, и много женщин с палочками из слоновой кости длиной с полфута, сменяясь, обрабатывали его курчавую голову.

За это время пришельцы собрали маленькие ветви и кустарник и соорудили себе лиственные заслоны от солнца, потому что такие навесы, защищавшие от солнца, как в засеке Мамбанги, здесь отсутствовали. Когда все собрались, из этих кустарниковых заслонов образовался широкий круг, и площадь, оживленная тысячами воинов, представляла собой пеструю, красочную картину. День прошел так, как я это уже описывал в сходных случаях, только здесь было больше длинных речей, чем праздничных шествий и военных игр. Бобели, отважный вождь абармбо и соперник Буру, тоже присутствовал. Это был длинный, худощавый человек со старым, морщинистым лицом и светлой кожей.

По желанию Мамбанги я получил первое слово. Для этого я вышел из беседки на открытое место и начал говорить. Произносимые мной фразы одну за другой тут же громко и ясно переводил Дембе-Дембе. Я описал, как всегда в таких собраниях, мое настоятельное стремление к миру и выгоды дружественного отношения к правительству. Затем я их призвал прямо, бесстрашно и миролюбиво прийти на станцию Гауаша, причем заверил, что прошлое никому не будет вменено в вину.

Уже к концу моей речи рядом со мной стал Мамбанга и затем начал говорить. Он нудно размазывал повесть о временах Мунзы и о том, как Мунза, подобно своим братьям и сородичам, пал в войне против донколанцев (донколанцы — излюбленное название для всех нубо-арабов) и «бахара» и как многие были убиты. При этом он без устали высказывал свой гнев и глубокую ненависть к вторгнувшимся. Одновременно он утверждал, что теперь тоже не хочет больше войны, но к Гауашу примкнул Буру и стал его рабом. Единственной положительной мыслью, которую он высказал, было требование, чтобы станция была перенесена в его область. Но все остальное выступление, очень длинное и пространное, состояло из пустых слов и фраз, предназначенных для того, чтобы заполнить время. Если же его речь, несмотря на это, приковала мое внимание, то в силу чрезвычайно комичного обстоятельства. Дело в том, что, когда он начал говорить, по площади запрыгал с ловкостью обезьяны какой-то «полицейский», приказавший хранить тишину, хотя и мышь не шевелилась, и стал время от времени, как попугай, повторять последние слова более длинных фраз речи, либо подкреплять возгласами высказывания сиятельного Демосфена. Одновременно вокруг повелителя непрерывно возились другие верноподданные и адъютанты. В более длинные паузы речи вступали, грохоча, сигнальные горны из слоновых клыков, удлиненных насадкой до 2,5 м, а также пронзительные скрежещущие звуки больших железных колоколов.

Затем говорили и другие вожди, в особенности Бобели, энергично отрицавший свою вину в войне и тоже утверждавший, что не хочет дальнейшей войны. За речами последовали военные игры, в которых принял участие сам Мамбанга, собственноручно бросив, под шумные одобрения своих подданных, несколько копий в воображаемого врага. Последующая инсценировка боя с ружьями была еще более эффектна и комична. Дело в том, что воины бессмысленно перекидывали ружья в руках и делали вид, что стреляют то правой, то левой рукой. И когда несколько ружей действительно выстрелило, то пара дюжин людей, стоявших поблизости, от страха попадали на землю, по-видимому, невольно вспомнив пули, с которыми они недавно познакомились на станции. Я невольно расхохотался, и Мамбанга немало разгневался на трусость своих людей. Так до вечера сменялись военные игры, танцы и речи. Затем последовало заключительное собрание вождей в лесной тьме близ хижины Мамбанги — на посвященном оракулу мапинге месте. Я тоже был привлечен к этому особому совещанию, но моя надежда, что теперь будет принято определенное решение, не оправдалась. Единствейное, на чем все сошлись, было не вести никакой новой войны и больше не нападать на станцию. Если бы они только выполнили это обещание, то и это было бы выигрышем, так как у Гауаша не хватало амуниции. Но я все же пытался уговорить людей пойти на станцию, в особенности сварливого Бобели.

В это время вернулся мой гонец от Гауаш-эфенди с известием, что тот хочет, вместо Омара, заключить кровную дружбу и для этой цели, как и я, выйдет на полдороги навстречу. Но негритянский князь не смог преодолеть своего недоверия, и из этого ничего не вышло. Я сердито добивался определенного ответа, так как хотел уехать. Мне уже надоело из-за него лишаться самых необходимых удобств и употреблять тамошнюю пищу, которую к тому же часто должен был выклянчивать. Мамбанга был смущен и пытался задержать меня, снова обещая, что затем вместе со мной пойдет на станцию. Но я хотел чего-то более определенного. Он должен был мне кусочками дерева показать, сколько дней мне придется еще ожидать его, и, когда он не мог решиться, я прервал переговоры и ушел. Тогда он спохватился и послал мне позже два кусочка дерева, но я сохранил уверенность, что по истечении двух дней он опять окажется вероломным.

Тринадцатого сентября ко мне пришло поразительное известие, что капитан Казати в лодке плывет от станции Али к Мамбанге. Он знал о моем пребывании у князя и поэтому искал меня там. Я немедленно сказал Мамбанге, чтобы Казати с носильщиками встретили на реке, и в скверном настроении остался ждать. Это был первый день в Африке, когда я не имел ничего курительного. Но табак был для меня необходим, потому что иногда заменял мне пищу или гасил появлявшееся чувство голода.

Лишь вечером надо мной сжалилась одна из жен Мамбанги и принесла мне несколько свежих листьев табака. Я немедленно высушил их над огнем и начал жадно втягивать в себя драгоценный дым, ожидая гостя у пылающего костра под навесом. Но он прибыл с Мамбангой лишь поздно ночью.

Капитан Казати — итальянец и долго служил у берсальеров ^{65} в Сицилии и Калабрии. По приглашению Джесси-паши, незадолго до отъезда его в Хартум, Казати прибыл в область Бахр-эль-Газаль и затем очень скоро отправился через область Роль в страну племени абака в Мангбатту. Таким образом, в качестве земляков-европейцев, товарищей по несчастью и образу мыслей, мы сердечнейшим образом приветствовали друг друга. Я очень скоро почувствовал его храбрость и простоту; он был чрезвычайно скромен, самоотвержен, справедлив и бесстрашен. Казати долго болел у абака и принимал в чрезмерных количествах хинин. Он оправился лишь в Мангбатту и теперь чувствовал себя совсем хорошо.

Мы сидели вместе, разговаривая до глубокой ночи, хотя мне пришлось сначала вновь привыкать к итальянскому языку, невольно перемежая его с арабским. При этом я узнал, что люди Мамбанги обокрали пришельца уже по дороге — пропало ожерелье у служанки Казати. Я немедленно поднял шум и не успокоился, покуда повелитель не доставил пропажу. Мне невольно вспомнился и Бондорф, потому что я увидел обоих сбежавших от него к Ндоруме юношей среди сопровождавших Казати лиц. Они примкнули к нему в области Бахр-эль-Газаль для путешествия в область Мангбатту. Он имел с собой и маленького, бойкого юношу-динка, как бы унаследованного от Джесси-паши. Этот маленький «векиль» (заместитель хозяина) и позже занимал привилегированное положение, а его хозяин относился к нему любовно, как к приемному сыну.

Казати был мною информирован о положении вещей у Мамбанги и тоже попытался привлечь боязливого и суеверного властителя на сторону правительства. Но теперь Мамбанга жаждал ценных подарков, например винтовки Феттерли его нового гостя. Он даже не постеснялся высказать пожелание об обмене захваченного у Абд-эль-Мина осла на «много» пороха — и это во время всех наших попыток заключить с ним мир.

При этом он совершенно позабыл о том, что без всякого прямого требования обещал выдать станции захваченные ружья. Тогда я его серьезно упрекнул за лживость и вообще за недостойное поведение, дошедшее до того, что он меня оставляет даже без табака. И я так настойчиво ухватился за этот табак, что Мамбанга, наконец, лично отправился приказать, чтобы мне собрали корзину табака.

Так подошел последний срок отъезда, и Казати тоже хотел двинуться со мной на станцию Гауаша. Теперь Мамбанга, чтобы нас еще больше привязать к себе, двинул в ход свое самое тяжелое оружие и объявил, что на следующий день спросит мапинге, и мы должны собственными глазами удостовериться в решении оракула. Это во всяком случае было заманчиво, и я остался, чтобы еще раз посмотреть на это шарлатанство.

Действительно, на другой день были проделаны все приготовления, и я услышал, что оракулу была специально поставлена задача установить, действительно ли я расположен к Мамбанге. Но судьба на этот раз была разумна, и решение оракула было благоприятное для меня, т. е. ни один кусочек дерева не шевельнулся, и длинные ряды палочек остались неподвижными. Он должен был также ответить, может ли повелитель посетить станцию Гауаша без риска. Деревяшки лежали рядами в порядке. Авгуры начали свой крик, прыжки и хлопанье в ладоши, и вот одна из кучек по три кусочка внезапно распалась, причем жульничавший жрец оракула отпрыгнул в сторону, как бы укушенный ядовитой змеей. И как если бы странного ответа было недостаточно, начали падать массами кусочки и с другого дерева, подтверждая тем самым зловещее предсказание. Тут уж все мое красноречие было бессильно, с мапинге я справиться не мог. Я стремился уйти от этого глупого и темного дела, но перед отъездом напоследок еще раз серьезно внушил Мамбанге, что надо следовать моему совету, но не опаздывая, так как иначе я не смогу защитить его от войны и верной гибели. Бедный князь стоял, не зная, на что решиться, мне стало действительно жалко его, потому что часть его вины падала на окружающих людей, постоянно спутывавших его глупыми нашептываниями. Он в этом признался прямо и сказал, что сначала будет часто посылать гонцов к Гауашу, а затем и сам придет на станцию.

Мое пребывание у Мамбанги привело к еще более близким отношениям с ним и его окружением, и я мог быть во всяком случае уверен, что, пока я нахожусь там, станция безусловно защищена от новых нападений.

Двадцать второго сентября я прибыл с Казати на станцию. За это время Дзумбе вернулся от Ндорумы, он вышел мне навстречу и сообщил последние новости в северных областях. Самое важное для меня было то, что Осман-Бедауи в этом году не поедет к Бакангаи, так как участвует в войне против Мбио. Но он военных действий еще не начинал, к моему изумлению, и лишь теперь производил стягивание частей для этой цели. Осман-Бедауи перевез из Мешры-эр-Рек правительственное имущество, и туда за ним последовали и высланные Мазинде гонцы. Поэтому они и задержались так долго.

Далее Дзумбе сообщил мне, что Ндорума ожидает с севера ящичек для меня, который должен быть послан мне, как только будет получен.

Мы были торжественно встречены на станции. Гарнизон снова стоял под ружьем, присутствовал и Буру со своими людьми, но должен был выслушать мои насмешки, что его мапинге ничего не стоит, если я, вопреки всем предсказаниям, все еще пребываю в живых. Но и Гауаш-эфенди был несколько встревожен за нас, так как внезапно распространился слух, что мой слуга Рензи убит людьми Мамбанги.

Но общая радость по поводу моего возвращения была, к сожалению, нарушена внезапным несчастным случаем. Я, еще не входя в свою хижину, стоял снаружи, рассказывая Гауаш-эфенди о своем пребывании у Мамбанги, как совсем рядом раздался выстрел, и мне сообщили, что по неосторожности застрелена одна женщина. Я был немало огорчен, узнав, что несчастье натворил мой маузер. Дело обстояло так. Дзумбе взял с собой винтовку-маузер во время путешествия к Ндоруме. После его возвращения Гауаш-эфенди пожелал увидеть маузер и, к несчастью, не удалив патрона, положил винтовку на мои ящики. После моего возвращения Рензи, по-видимому, неосторожно дернул ее, произошел выстрел, и пуля, пройдя через много соломенных заборов, пробила грудь женщины и, наконец, ладонь у одного мальчика.

Я провел с Казати немало приятных часов, и мы внутренне сблизились сильнее, обменявшись воспоминаниями о родине, как бы проводив друг друга домой. Он получил в посылке из Хартума хороший табак, который сделал еще более приятными эти спокойные часы бесед.

Подданные Мамбанги, провожавшие нас на станцию, вернулись на следующий день домой, но я попросил Гауаша, чтобы сначала перед ними проделала маневры регулярная часть, чтобы они могли как следует рассказать своему повелителю о боеспособности солдат и их превосходстве над туземцами. За этим последовало нечто вроде национального празднества, в котором приняли участие и абармбо со своими военными играми, танцами и песнями; даже один драгоман станции очень проворно и ловко танцевал любимый сольный танец мангбатту. Не обошлось и без речей по поводу мира, и обо всем этом гонцы должны были сообщить Мамбанге.

Багаж Казати остался в Тангази, поэтому он лишь недолго пробыл у нас. Уже 25 сентября он был готов к отбытию. Но тут наступили события, которые затянули мое пребывание на станции на неопределенное время. Основной причиной было общее недовольство и страх гарнизона станции. Солдаты так громко и взволнованно обсуждали событие дня (предстоящий отъезд Казати), что Гауаш приказал им построиться, после чего они мне демонстративно пожаловались на отъезд Казати и высказали опасение, что и я уеду. Для нас это было очень лестно, но тем не менее характер их выступления не мог не рассердить меня, потому что это была заслуживающая наказания демонстрация, выразившаяся в заявлении, что они, как только я уйду, тоже оставят станцию и вражескую страну. Естественно, я резко отчитал их и сказал, что, если бы они осмелились на нечто подобное в нашей стране, каждый пятый или десятый из них был бы беспощадно казнен, потому что они подняли открытый мятеж против Гауаш-эфенди, их командира. И если они действительно хотели, чтобы мы остались на станции, то они должны были бы отказаться от мятежного выступления, потому что это наверняка не заставит меня остаться дольше, чем я хотел. Подавленные молодцы отступили, после чего Гауаш рассказал мне, что они уже давно недовольны и стремятся обратно в Макарака, так как у абармбо они не получают мясных пайков, а лишь одну банановую муку, к тому же не могут оставлять станцию и заниматься излюбленной фуражировкой для покрытия своих мелких нужд. Они также боялись, что после моего ухода Мамбанга снова нападет на них, тогда как им было известно, что имелось всего около 3000 ремингтоновских патронов, а пистонов для ружей, заряжавшихся с дульной части, уже сейчас не хватало, и мне пришлось отдать сто штук из собственного запаса. Учитывая эти обстоятельства и желая предотвратить возможную катастрофу, я решил остаться на станции до тех пор, покуда не прибудет либо Эмин-бей, либо новое подкрепление амуницией и солдатами. Я сообщил об этом Эмин-бею, а талсже солдатам. Но Казати уехал, и при этом снова выявилось, как мало готовы были помочь делом уже дружественные абармбо, потому что, хотя Буру со своими людьми и бездельничал ежедневно по многу часов в селении, для Казати нельзя было найти и пяти носильщиков. Гауаш приказал тогда перенести к Уэле немногочисленные и легкие грузы людям своей станции.

Часто появлялись перебежчики из вражеских племен абармбо. Они тосковали, стремились вернуться к своим хижинам и полям, но большая часть еще бродила по глуши. Самым упрямым из них был Бобели, который тянул за собой на гибель и остальных.

Сообщение с Мамбангой после моего возвращения вначале еще поддерживалось через гонцов. Сначала гонцом был Дембе-Дембе, затем другие. Но если случалось, что гонец задерживался на несколько дней, то сразу вновь строились самые дикие предположения, которые прекращались с возвращением посланца, обычно с подарками от Мамбанги Гауашу.

Абармбо по нравам и обычаям ближе всего стоят к племенам мангбатту, но очень сильно отличаются от них языком. Их домашняя утварь из дерева и железа, как и военное снаряжение, очень схожи, но при этом их изделия, как и у амади, стоят на низкой ступени.

Говоря об особенностях абармбо, упомянем, что женщины выражают скорбь по утере своего мужа и повелителя ношением много раз обвязанной вокруг передника толстой веревки из лыка. У других племен траур выражается иначе. Например, в Макарака посыпают тело пеплом и землей, а часто сбрасывают и набедренные повязки. Женщины мангбатту, считающие длинные волосы важным украшением, овдовев, стригут коротко волосы, покуда не выйдут снова замуж. Вообще в Африке принесение в жертву волос является распространенным выражением скорби по покойникам. Но и у этих детей природы мода прогрессирует соответственно времени. Так, здесь со времен войны с Мамбангой стали очень скоро важным предметом моды и обмена латунные гильзы от расстрелянных ремингтоновских патронов. И действительно, эти франты едва ли смогли бы найти какой-нибудь предмет, который бы лучше подходил для всовывания в круглые дырки мочек, чем эти отполированные, блестящие гильзы. У абармбо процветает и аристократический обычай отращивания длинных ногтей. Я видел там ногти длиной в 5 см. Сестра Мамбанги даже носила нанизанные на шнурок длинные ногти в качестве редкостного ожерелья на шее.

В последние восемь дней сентября шли большие ливни, и 29 сентября я впервые за это второе путешествие по Центральной Африке увидел град.

Я пока послал гонцов к Мазинде, чтобы разведать относительно моего ящика. Но они вернулись, потому что по Уэле прошел слух, будто бы у амади недавно вспыхнула война и хижины Мазинде сожжены. Будучи маловером по отношению к слухам, я вновь послал их с Дембе-Дембе, и действительно эти вести оказались лживыми.

Октябрь на станции начался празднествами, которые должны были отметить переход одного из подчиненных Бо-бели вождей к Гауаш-эфенди. В таких случаях, как при всех больших собраниях туземцев, из предосторожности не разрешалось всей публике входить на станцию и даже у входящих на время их пребывания отнималось у входных дверей оружие. Многие мангбатту и абармбо в мирное время носят, вместо пик, лишь длинные, часто красиво изукрашенные палки. Опираясь на такую палку, приходил ежедневно Буру на станцию. Он был приветлив, располагал к себе и был подлинно достойным старцем, но притом достаточно юношески гибким, чтобы хорошо сражаться копьем. Его длинная седая борода, благодаря красной окраске тела и рук, тоже приобрела красный цвет, вероятно, не непредумышленно. Стоит отметить, что я как раз там нашел относительно много старых людей. Даже отец Буру, совсем морщинистый старичок, часто веселил нас шуточными движениями и подражанием танцам. Быть может, долголетие отдельных абармбо вызвано здешними случайными обстоятельствами, потому что негры этих краев обычно умирают в молодые годы.

Дальнейшим мирным переговорам очень препятствовали, как обычно, бесконечные сплетни и лживые слухи о враждебных намерениях Мамбанги. Так, абиссанга будто бы рассказали мангбалле, что Мамбанга вступил в кровную дружбу со мной только из расчета, чтобы мы его не боялись, но все же нападет на станцию, когда она будет плохо охраняться, а затем убежит через Бомоканди к Санге. Все эти слухи, естественно, находили среди черных солдат и арабов легковерных, тем более что полуарабы, находясь в плену своих суеверий, добавляли к ним и суеверия негров, мапинге и бенге. Они предполагали, что и я должен иметь средства для вопрошения судьбы, и обязательно хотели повидать мой «мапинге». Наши письма, равно как и бумаги с записями, либо печатная бумага, часто толкуются ими как вопросы судьбе или аппарат оракула.

Мамбанга не способствовал успокоению мыслей. Он, правда, посылал к Гауашу несколько раз гонцов с изъявлениями дружбы, но это были все те же люди, а не близкие ему лица, которых он обещал прислать; к тому же его требования часто были детскими и наивными, так что здесь могли лишь раздражать. Например, он попросил у Гауаша хорошую винтовку с амуницией, тогда как со своей стороны вовсе не собирался вернуть захваченные у арабов, правда, плохие винтовки, что обещал сделать. Все это подкрепляло недовольство и недоверие Гауаша, так что он сам опасался оставлять на ночь в станции гонцов Мамбанги и даже моего прежнего слугу Адатама, боясь, что они устроят пожар или украдут винтовки. И все же я через Адатама каждый раз настойчиво предостерегал князя.

Вскоре разнесся другой слух, что Мамбанга хочет, переправившись через Уэле, бежать на север к Малингде, а поэтому Мангбелле должен сторожить на реке. Прибыли и новые перебежчики, среди них и те азанде, которые раньше, при взятии Мбиттимы в плен арабами, бежали к Мамбанге. Они теперь вернулись к старому господину, к станции.

Приятнее подобных политических новостей были зоологические, которые я получал время от времени. Так, я в те времена получил новый вид цесарки, которого я еще не видел в тех краях. Ее красиво разрисованное оперение напоминало мне «коршунью цесарку» (Numida vulturina). Я уже и раньше видел ее великолепные черно-синие, крапчатые или белополосатые перья на шапочках негров. Дзумбе, наконец, принес мне парочку красивых птиц, ультрамариновое блестящее оперение которых подтверждало наличие этого вида цесарки, до сих пор известного лишь на восточноафриканском побережье и в Центральной Африке. Галстух из черных бархатистых перышек идет на шее от уха к уху и придает голове птицы то отдаленное сходство, на которое намекает название. Птица впоследствии попадалась мне лишь изредка, в частности во время моих поездок по Уэле, причем преимущественно на деревьях тенистых прибрежных лесов. Азанде называют ее тимбомбо, мангбатту — кинге.

У абармбо я получил и другое, еще мало известное и новое для областей Центральной Африки животное, а именно — один вид шерстокрылов (Galeopithecus). Мне приходилось прежде видеть несколько шкурок их. Шерстокрыл был размером с маленькую кошку и отличался летательной перепонкой, которая идет от шеи к передним и задним лапам и хвосту. Она служит ему парашютом, и с ее помощью шерстокрыл может парить от дерева к дереву. Кожа состоит из двух слоев, которые можно отделить друг от друга. Один переходит в кожу спины и верхней стороны хвоста и покрыт густым серым волосом, тогда как нижний сливается со средней линией кожи брюха, груди и нижней стороны хвоста. На краях она голая, а в средине живота одета светло-серым, беловатым волосом. Вся шкурка равномерно коричнево-серая, нежная и мягкая, как шелк. Это вообще самая благородная шкурка из всех попадавшихся мне когда-либо в Африке. Заслуживает внимания участок на нижней стороне, на передней части хвоста — узкое, длиной около 5 см место, безволосое, но защищенное как бы чешуей. Это мозоль, свидетельствующая о частом соприкосновении, этой части хвоста с деревом. Поэтому надо полагать, что хвост служит животному опорой при некоторых движениях. На пальцах сидят маленькие, сильно изогнутые когти. Глаза велики, имеют коричневый цвет. Трудно добыть это животное живым, с неповрежденной шкуркой. Дело в том, что шерстокрыл днем сидит в дуплах деревьев, выходит наружу только ночью и тогда издает жалобные крики, напоминающие похоронную песнь. Его убежище в дупле часто имеет верхнее и нижнее отверстие, что и используют туземцы для его поимки. Они закрывают верхнее отверстие корзинкой, а в нижнем зажигают огонь. Огонь, жар и дым выгоняют, наконец, животное в корзину, причем шкура и мех часто оказываются опаленными. У одного из моих живых экземпляров от этого отпало несколько когтей, что ему не помешало вести себя дико, свирепо и сильно укусить руку моего слуги своими острыми, длинными коричневатыми зубами.

Туземные названия шерстокрыла: у азанде — нгую, у амади — андупа, у мангбатту — намбума. За это время, благодаря моим слугам-юношам, обогатились коллекции насекомых и бабочек. Наконец, я использовал часть скучного периода бездействия для перерисовки начисто карты земли амади.

Четырнадцатого октября и последующие дни оживили жизнь станции неожиданным прибытием от амади Мазинде с его свитой азанде. С ним вернулись и отосланные туда гонцы, но посылки, которую я ожидал, они не принесли. Она еще не пришла к Мазинде, но за ней были посланы гонцы к Палембата. Во всяком случае Мазинде пришел не с пустыми руками, он принес Гауаш-эфенди три слоновых клыка, а кроме того, кур и пальмовое масло. Мой черный друг очень скоро завоевал расположение египтянина и его окружения своей живостью и разумом. Гауаш не мог не заметить влияния моего четырехмесячного пребывания у амади, потому что Мазинде старался теперь казаться верным другом правительства. Действительно, было прямо весело и при его картинном образе изложения часто просто комично слушать, как он на другой день на большом праздничном собрании абармбо старался в длинных речах объяснить их обязанности по отношению к «Хокума» (правительству). Я услышал слово в слово свои собственные предостережения, которые столь часто вдалбливал ему, но уже из его уст.

Добавим к этому, что в общем князья и вожди азанде, однажды подчинившись, в сравнении с другими народами стали лучшими и более верными вассалами, о чем в первую очередь свидетельствуют Макарака, а затем Земио и Саса. Я убежден, что Ндорума, сколь ни свеж его вассалитет, равно как и Бадинде, Япати, Мазинде и многие другие, при правильном управлении станут крепкой опорой правительства.

Мазинде прибыл с честолюбивым намерением достичь видного и прочного положения в земле амади, может быть, даже единовластия. Но непосредственной целью, однако, были принесенные им жалобы, в том числе на новые нападения южных вождей амади на область дружественных ему амангли. Далее, он надеялся с помощью Гауаша вернуть себе несколько дочерей и рабынь, похищенных у него при прежних набегах здешних племен абармбо. Наконец, его самым горячим желанием было получить на станции _.есколько солдат, чтобы подкрепить ими свое стремление к власти.

Но при обсуждении вопроса, можно ли это желание выполнить в соответствии с законом и правом, возник важный вопрос о границах области. Принадлежала ли страна амади округу, управляемому Эмин-беем, или к области Бахр-эль-Га-заль? Этот и в других местах еще не выясненный вопрос вел, однако, к непорядкам, вредным как для туземцев, так и для управлений. Лучшим примером этого являются амади. С одной стороны, Осман-Бедауи расположил там своих людей, которые не только требовали слоновую кость, но и выставляли личные требования и, прямо говоря, занимались грабежом. С другой стороны, от них не отставали в своеволиях и драгоманы Сасы, и теперь эту маленькую область должны были получить кровопийцы третьей категории.

При таких захватах областей неизбежно должны были происходить трения и ссоры между различными органами управления, еще считавшими области эксплуатации безграничными. Гауаш-эфенди, например, запретил Земио впредь высылать экспедиции через Уэле на юг. Но у него, вероятно, тоже не было разрешения распространять сферу своей власти на область амади, во всяком случае до тех пор, покуда управление Бахр-эль-Газаля имело там своих представителей. Вдобавок, среди управителей станций, как и среди более высоких чиновников правительства, существовало известное соперничество в стремлении получить возможно больше слоновой кости и расширить область ее добычи. За первое они награждались начальством и губернатором провинции, а увеличение области эксплуатации увеличивало их могущество и приносило тем самым личные выгоды. Что касается меня, то при других обстоятельствах я бы охотно поддержал и усилил вассальное господство Мазинде, так как это было бы выгодно для правительства. Но с правой точки зрения я не мог согласиться на то, чтобы Гауаш-эфенди действительно выполнил желание Мазинде и дал ему просимых базингов, сделал бы его зависимым от себя и тем разжег бы соперничество среди амади, к существующим бедам прибавив еще одно, не имея, собственно, возможности создать устойчивые и лучшие отношения.

Вождь амади Мбиттима тоже не хотел отстать от Мазинде и позднее тоже пришел на станцию, чтобы со своей стороны отстаивать государственные интересы своей земли перед Гауа-шем. И тут были приняты преждевременные решения, которые потом нельзя было выполнить. Ввиду этого я не умолчал о своем мнении, но не стал больше вмешиваться в дело.

Письмо от Багит-бея, содержавшее определенные известия, сделало, наконец, 22 октября все дальнейшие планы ненужными. Читатель знает Багит-бея в качестве мудира Макарака по моему первому путешествию. Джесси-паша лишил его этого поста, а теперь он был снова поставлен в Макарака Эмин-беем. Багит сообщал, что идет из области Хокуа (сына Уандо) вместе с Абд’Алла Абу-Седом, управителем из Римо, в Макарака с многочисленным отрядом и желает, чтобы к слиянию Кибали с Гаддой было направлено возможно большее количество лодок. Несомненно, что и Мамбанга был уже предупрежден своими шпионами о приближении врага, потому что мы вскоре услышали о его подготовке к бегству.

Известие о прибытии вспомогательных войск меня порадовало, поскольку я теперь, освобождаясь от всякой ответственности, мог снова возобновить свои путешествия, но в то же время меня угнетало то, что Мамбангу, после того как он не посчитался со всеми моими советами, теперь будут преследовать, и в конце концов он, может быть, погибнет. Естественно, что я охотно согнул бы упрямство ослепленного властелина мирным путем и предоставил бы Гауаш-эфенди удовлетворение получить винтовки обратно еще до прибытия Багит-бея. Теперь, когда Мамбанга находился в самом худшем положении, я хотел сделать последнюю попытку и, в согласии с Гауаш-эфенди, послал к нему гонцов. Они передали Мамбанге подарок от меня, указали на грозящую опасность и должны были настойчиво призвать прибыть на станцию и сдать винтовки. Я хотел даже — так я передавал — выйти на следующий день навстречу, но только он не должен больше медлить, потому что опасность очень близка. Но если он придет и сдаст винтовки, то Гауаш немедленно даст ему десять солдат и трубача, чтобы удержать двигающиеся с востока войска от всяких актов враждебности.

Следующие двадцать четыре часа прошли у нас в напряженном ожидании, потому что судьба Мамбанги зависела от его ответа. Ответ пришел 23 октября, но вместе с ним исчезла всякая надежда на мирный исход. Его ответ состоял из сплошных противоречий; единственное, что совершенно ясно звучало в нем, — это старая песня о недоверии и мания величия. Гауаш, так он отвечал, наверняка не готовит ему ничего хорошего, иначе он, вероятно, чаще присылал бы к нему гонцов. Но я, если в самом деле желаю ему добра, должен прийти к нему и у него остаться. Мое приглашение прийти, как тогда, близко к станции кажется ему ловушкой. Он сам бесстрашен, но окружающие боятся за его жизнь. Мне лично гонец еще добавил, что Мамбанга сам хочет войны и сказал, что будет еще целые годы воевать с турками, так как имеет еще много храбрецов и еще не призвал на помощь многих своих союзников.

Я жалел о его тщеславном ослеплении, но не мог и как следует рассердиться, ибо он лишь защищал свое наследственное право, свое имущество и имущество своих людей и домашний очаг. Правда, недоверие ко мне лично было оскорбительно и задело меня.

При получении ответа присутствовало большое число абармбо и вождь Сурунга со своими людьми, в прошлом союзник Мамбанги. Сурунга как раз в это утро впервые пришел на станцию, и некоторые другие вожди последовали позже его совету. Они заявляли о своей готовности к миру и обещали при приходе солдат не покидать своих жилищ. Упрямый Бобели и другие, наоборот, и теперь еще оставались на стороне Мамбанги. Я поэтому громко и взволнованно приказал гонцу перевести понятно для всех мой ответ. Это была моя последняя попытка спасти Мамбангу от верной гибели, но теперь моя роль в качестве его защитника окончена, и он отныне сам будет защищать свое дело. Часто, но, к сожалению, напрасно я протягивал ему руку помощи. Но мне не придет в голову снова прийти бесцельно к нему в ответ на его приказ. Он теперь потеряет свою землю и родину, и его будут преследовать, как дичь в пустыне. И в самом деле это было моей последней вестью Мамбанге, потому что тяжкие удары, о которых я предупредил его, должны были уже очень скоро настичь его.

В это время Буру, подкрепленный несколькими винтовками, предпринял вылазку на запад и вернулся с тридцатью женщинами абармбо в качестве заложниц. После этого их родственники, как это часто бывает, пришли к нам, чтобы дать выкуп, а это всегда наилучшая возможность сделать людей покорными. Таким образом и они стали данниками.

Гауаш приказал соорудить для экспедиции из Макарака много хижин, и у подошвы восточного склона холма очень скоро возникла большая деревня.

Двадцать шестого октября к нам донеслись с юго-востока, где находился Мамбанга, глухие звуки нугары. Сразу же пошли всякие догадки, и перешептывались даже о нападении Мамбанги на станцию. Солдатам была вменена в обязанность усиленная бдительность, посты были усилены, а людям Буру пришлось патрулировать ночью снаружи. Но враг держался далеко, волнение улеглось, и за заботами вскоре последовало веселье. Люди Буру дошли до того, что устроили перед станцией танцы. При этом появились четыре фантастически разукрашенных предсказателя будущего, которые плясали как сумасшедшие и в промежутках предсказывали будущее некоторым из присутствующих, совсем так, как я это видел у Ндорумы и тогда подробно описал. При всех таких празднествах, как у мангбатту, так и у абармбо, главную роль играет шут. Первоначальная его должность — защита повелителя от мух, он — придворный карлик, или «веселый советник», но на народных празднествах он забавляет всю публику.

И действительно, было крайне забавно видеть, как он, например, преследовал воображаемую муху, сначала пытаясь ее поймать осторожно, затем гневно сбивал и, наконец, с гордой физиономией победителя либо радостно-взволнованно приступал к ее умерщвлению. Кто не вспомнит при этом такие же геройские подвиги клоунов в нашем цирке? Но в тех краях такие «мухоловы» гораздо больше уважаются, чем у нас. Они одни пользуются преимуществом быть вблизи высокопоставленных особ и вместе с ними входят в их жилища. И за мной часто следовал как тень такой забавник, постоянно махая своей мухобойкой в воздухе.

Связь с восточными станциями с тех пор поддерживалась лишь лодками мангбалле. Их вождям Назиме и Бангузе, с которыми я познакомился во время путешествия с Земио, плохо пришлось во время войны Мамбанги с арабами. Бангуза был убит, а Назима получил пулю в ногу. Мангбалле, следовательно, занялись теперь перевозкой войск Багит-бея через Уэле и 29 октября доставили последние части у станции Али на южный берег. Первые точные сведения доставил нам Незим, тот самый, который три месяца тому назад прибыл ко мне, у амади, в качестве гонца Гауаша. Он был послан после этого в Ладо к Эмин-бею и вернулся теперь обратно с экспедицией.

В это время я пользовался каждым случаем, чтобы собрать сведения о южных областях, и объединил их, как это всегда делал, в предварительную поверхностную карту местности. Впоследствии мне было суждено объехать и эти территории и уточнить то, что я узнал в это время. Но задолго до того, как я сам вступил в северную часть этого бесконечного леса, который впоследствии прошел по всей ширине Генри Стенли, я слышал рассказы о нем и узнал далее, что там на западе живет большой народ абабуа, покрывающий волосы глиной.

День за днем ожидали мы теперь прибытия экспедиции, но выяснилось, что Багит-бей пока что направился в Тангази, и до его прибытия прошла еще вся первая половина ноября. Гауаш-эфенди не был в особенном восторге от того, что ему посадили на шею начальство, и часто высказывался по этому поводу довольно бестактно и несправедливо. Поэтому он еще раз попытался сблизиться с Мамбангой, но, конечно, безуспешно. Но и Багит-бей уже вел из Тангази переговоры с Мамбангой и послал к нему по этому поводу одного из сыновей, взятого раньше в плен арабами. После этого князь послал ему в виде дара несколько из упоминавшихся выше винтовок, но дальнейших успехов эта снисходительность не имела. Наоборот, разведчики Гауаша донесли, что

Мамбанга отправил своих жен и все имущество в глухие места к Бобели, но, чтобы иметь возможность кормить большое число людей, пока оставался сам у хижин. Тогда наши абармбо, мангбалле и драгоманы со станции подготовили набег на лагерь Бобели, когда он будет без охраны (тамошним абармбо приходилось ежедневно доставлять провиант издалека), и похитить женщин. Хитро разработанный план, однако, не имел успеха, так как самый лагерь найти не удалось.

Наконец, прибыла определенная весть от Багит-бея, что экспедиция двинется в ближайшие дни, причем разными путями, чтобы не дать Мамбанге улизнуть. Абд’Алла и управитель Башир должны были пойти из Тангази по южной дороге, через область вождя Баул и, чтобы затруднить Мамбанге бегство в этом направлении. Драгоман Мабуб в это время из станции Али спустится по реке в лодках и помешает Мамбанге перейти Уэле. Багит-бей, наконец, должен был двинуться во вражескую область прямым путем. Одновременно с этим известием на станцию прибыли со станции Османа-Бедауи Мазинде и Махмуд и получили в свою очередь приказание Гауаша вернуться и сообща следить за тем, чтобы абармбо при вероятном продвижении экспедиции на запад не могли бежать на северный берег Уэле и к амади.

Пятнадцатого ноября донесли, что три группы экспедиции двинулись из Тангази. Мамбанга узнал об этом через своих шпионов наверняка раньше нашего, потому что и он оставил со своими воинами свою область. Войска мудира так быстро вторглись в нее, что уже 17 ноября к нам прибыли первые вестники Багит-бея из области Мамбанги, подтверждая бегство Мамбанги и занятие хижин. Там должна была строиться теперь укрепленная станция, из чего Гауаш поспешил заключить, что Багит будет оттуда сам заниматься преследованием Мамбанги.

В области Мамбанги, где теперь к Багит-бею присоединился и отряд Башир-Салеха, действительно было построено укрепленное поселение с шестьюдесятью солдатами. Прежний повелитель, который, как узнали, двинулся на юго-запад, был объявлен лишенным земли, и на его место был назначен Мбиттима, сын Уандо. Он правил там со своими азанде и над той частью подданных Мамбанги, которые позднее вернулись.

Но когда Багит-бей, еще до того, как было начато преследование беглеца, прибыл один на станцию, и я приветствовал его, как старого знакомого.

Двадцать первого ноября войска торжественно вступили в станцию. На это зрелище собрались сотни абармбо, дивясь войскам, которые всё новыми массами шли издалека. Командиры шли во главе своих отрядов, с развевающимися знаменами, под грохот барабанов нугара, под звуки всевозможных сигнальных рогов и гром шумовых инструментов. Здесь была регулярная часть, с примерно пятьюдесятью винтовками Ремингтона, под командою черного суданского офицера. Далее — гарнизон станции Римо в Макарака, под командой Абд’Аллы Ага Абу Седа, тоже хорошо знакомого мне по моему путешествию в Калика; далее — более сотни регулярных солдат во главе с известным Башир-Салехом, о котором я еще буду говорить позднее. Далее — Ниангара, преемник Мунзы со своими мангбатту, абангба, ниапу и другими воинами, вооруженными щитом и пикой, либо луком и стрелами, а также вождь азанде Баули из области юго-восточнее Бомоканди со своими силами. Необозримое шествие завершалось моим черным другом Рингио из Кабаенди. Он гордо вел своих воинственных бомбе и макарака под звон колокольчиков и трубные звуки длинных рогов из слоновой кости.

Письма и отчеты в Европу пошли на этот раз через Ладо, и я послал Эмин-бею предварительную карту южных местностей. Заметим кстати, что я напрасно ждал почтовую посылку от Ндорумы. Она попала в мои руки лишь много позже. В это время меня посетили старые друзья из Макарака, и я узнал, главным образом от Рингио, многое, что меня интересовало.

Теперь я должен упомянуть об одной прима-балерине, какой мне еще не приходилось видеть. Это была сивилла ^{66} абармбо, действительно гигантского роста мужеподобная женщина, считавшаяся во всей области гениальнейшей предсказательницей, но при этом она танцевала мужской танец мангбатту с выразительностью и силой, которые производили впечатление даже на меня.

Погода стала благоприятной для выступления. Первая неделя ноября прошла в почти ежедневных дождях, затем дождь стал более редким и, наконец, наступило короткое в этих широтах лишенное дождей время.

И вот, 25 ноября произошло общее выступление под командой Багит-бея и Гауаша, к которому присоединился и я. На станции остался гарнизон с семьюдесятью винтовками, но зато наш отряд усилился многочисленной командой абармбо.

Багит-бей представил мне пятнадцать макаракских носильщиков, что мне было очень кстати. Вышколенные в качестве носильщиков люди, без шума и крика, как я уже давно не видел, взяли груз, и мы двинулись в многотысячной массе людей.

В первые два дня мы шли на юго-запад, покуда не оказались по ту сторону горы Маджану. Волнистая местность была и здесь покрыта лесом, а в промежутках — травою в рост человека, отчасти уже пожелтевшей. За областью Буру следовало племя абанджа народа абармбо, а округ племени амаджала остался восточнее дороги. Все хижины, в том числе и Бобе-ли, были оставлены, а поля отданы на разграбление нашей орды. К полудню была перейдена полноводная река Кибон-го, шириной в двадцать шагов, и вскоре затем, по ту сторону ручья Конзила, был сооружен лагерь. Он находился приблизительно в получасе ходьбы от Уэле на ровном, снижающемся к реке спуске местности. Днем приковывал взор труд сотен усердных рук, строивших хижины, а вечером пробуждалось давно не испытанное чувство удовольствия при виде бесчисленных лагерных огней, горевших между хижинами.

Я был особенно чувствителен к этим настроениям, потому что предстояло видеть новые области, производить новые исследования. Но и с материальной стороны начало путешествия сложилось благоприятно, потому что людям попалась антилопа — «кала» (Antilope leucotis), а потому у нас, избранных, было даже мясо.

Второй напряженный дневной переход южнее горы Мад-жану продвинул нас еще на порядочное расстояние. Вначале степь была покрыта лишь низкой травой, и люди могли поэтому идти несколькими колоннами, покуда этому не помешали трудности местности и высокая трава. Самая крупная река, перейденная за этот день, была Тота, шириной в двадцать шагов, глубиной в четыре фута. Она называется так же, как и управляемый Эррукой остров при ее впадении в Уэле, остров, который я видел прежде с северного берега. Теперь я его не видел, точно так же, как и самую Уэле.

Переход через стремительную Тоту длился более часа, и у меня с Багит-беем хватало работы по поддержанию порядка и предотвращению несчастных случаев. Мужчины помогали женщинам и детям и держали их. Южнее реки лежал округ племени абонду, за которыми следовали амазунга, тогда как мубанга заселяли холмистую страну у подножия Маджану. Маджану образует до сих пор еще отчетливо выступающее южное звено прежнего горного хребта, шедшего с юго-вос-тока на северо-северо-запад и достигающего наибольшего выражения в горных районах Ангба, Лингуа и Малингде в стране амади. Холмистая страна на юге Маджану является, однако, лишь южным отростком этой когда-то большой горной цепи. Как на востоке, так и на западе холмистая местность кончается в нескольких часах пути от Маджану, уступая место обычной равнине.

В непосредственной близости горы была перейдена река Зано. Она имела пятнадцать шагов ширины и была столь глубока, что пришлось импровизировать мост для перехода.

По ту сторону реки простирались поля абармбо и находились их хижины, но тоже брошенные и отданные на нашу милость.

Так как был дан приказ располагаться на ночлег, каждый начал заботиться о своем желудке и, кроме всякого съестного, к лагерю вскоре поволокли целые домики, крыши хижин, дрова, траву, посуду, горшки и тыквенные чаши всевозможных размеров.

Отсюда именно и предполагалось выследить Мамбангу, и ядро экспедиции должно было остаться на много дней здесь, в этой местности, где, благодаря наличию обработанных полей, легче было прокормить войско. Но за это время совсем поблизости нашли еще лучшее место для лагеря, куда и перенесли его на другой день.

Лагерь расположился теперь на холме у хижин вождя Магарагары, находившихся вокруг. С холма Магарагаре открывался вид на страну.

Это был африканский ландшафт, не менее прекрасный, чем тот, который я пытался описать, касаясь «Блаженных островов» вождя Эррука. На расстоянии двадцати минут текла, многократно извиваясь, величественная река. Ее течение образовывало дугу, обращенную к нам вершиной, и через высокие прибрежные деревни видны были три острова. Ими правил вождь Гогги. На востоке Уэле пропадала на короткое расстояние, но вскоре вновь появлялась на севере, чтобы затем скрыться лишь за горой Маджану. Там, невидимо для меня, и лежали острова Эррука. Западная часть этой широкой речной дуги тянулась широкой гладью, примерно на час пути, на северо-запад и обхватывала там длинный, неправильной формы остров по названию Апука. Апука — это десятый заслуживающий упоминания остров. Он управляется вождем эмбату Нендика. Далеко за ним Уэле изгибается на запад. Там лежит группа островов вождя Каимбы. На западе горизонт замыкается горами страны амади, из коих ближе всего лежит Ангба, восточнее ее лежит вдали Лингуа, а еще восточнее Малингде. Маленькая, еле заметная в голубой дали горная вершина, вероятно, находится в глуши, тянущейся севернее области амади. Земля непосредственно севернее Уэле — холмистая, да и там вдоль складок грунта тянулась роскошная растительность берегов маленьких речных потоков.

Вид, открывавшийся с холма Магарагаре, позволил мне снова проделать важные измерения углов, давшие мне новые опорные точки для триангуляции земли амади. На юге, на водоразделе Уэле и Бомоканди лежал округ вождя азанде Ганзи, сына Киппы.

Внезапно от Ганзи пришло известие, что князь Мамбанга находится со своими сторонниками вблизи него. Ганза просил нас прийти как можно скорее. 25 ноября для розысков Мамбанги были высланы Абд’Алла и Башир с 160 солдатами и Рингио со своими бомбе, а также и воины Баули, тогда как я с Багит-беем, Гауашем и примерно таким же числом солдат, с абармбо, людьми Ниангары и всеми женщинами, слугами и носильщиками остался в лагере. За это время мангбалле под начальством Мабуба, двигаясь по реке, брали контрибуцию и грабили, и я увидел эмбата, уходивших на лодках вниз по реке. Говорилось также, что было захвачено до сорока лодок, застрелено несколько эмбата и (к сожалению) ограблены острова Эррука. Кроме того, пришло известие с противоположного берега, что Мазинде действительно сторожит там, как ему приказал Гауаш.

Притащили легко доставшееся добро. Зерно телебуна, правда, еще не вполне созрело, но было обмолочено и протерто и оказалось даже более вкусным, чем бананы. Были доставлены также маниок, бататы, небольшие количества кукурузы, кунжута, табака и т. д. Что касается красной дурры, заметим, что она возделывается и здесь, хотя и в малых количествах, как я это узнал однажды у князя Мамбанги.

Очень нравилось людям, что везде у жилищ росли деревья, из коры которых выделывалось рокко и в хижинах лежала уже снятая сухая кора, так что некоторые могли без дальнейшей канители прямо сменить свои старые лохмотья на красивое новое одеяние. Правда, еще приходилось сшить его, т. е. кору надо было превратить в нечто похожее на ткань, но это было проделано относительно быстро.

До глубокой ночи слышались со всех сторон удары и стук колотушек, ударяющих по коре рокко. Для этого туземцы пользуются рогами антилопы или длиной в фут концами маленьких слоновых клыков, которые на поперечнике решеткообразно изрезаны. Смоченная кора кладется на деревянную подставку и отбивается довольно продолжительное время этой круглой плоской поверхностью величиной в 5-10 см. Благодаря такому выколачиванию слой волокон коры разбивается, и она в целом становится тонкой и мягкой. В крайнем случае для этого годятся и круглые камни, а баганда и ваниоро пользуются большими деревянными молотками особой формы.

Вскоре в лагерь прибыли вожди эмбата, первым — Эррука, позднее Каимба и другие. Они доставили разного рода съестные припасы, в том числе корзины с курами, показав этим свою покорность. Им было приказано собрать людей, без страха вернуться на старые места и впредь выполнять требования правительства. Некоторые из них, в знак нового подданства, получили длинную красную ситцевую рубаху.

При этом, как и в предыдущих сходных обстоятельствах, я слышал от Багит-бея и Гауаша вполне справедливую жалобу на то, что у них нет подарков для негров, как и подходящих вещей для обмена на слоновую кость. И действительно, из-за этого было трудно прочно привязать туземцев к правительству, а ведь негров легко удовлетворить малым. Лишь ничтожная часть ценностей, вывозившихся в виде слоновой кости, возвращалась обратно товарами.

Письмо писаря высланной против Мамбанги экспедиции уже вечером 29 ноября сообщило об ее успехе. Сторонники Мамбанги были рассеяны, и захвачена значительная добыча. Но князь и Бобели снова спаслись. Второе письмо известило 3 декабря, что экспедиция прибудет в лагерь на следующий день, и я тогда узнал подробности событий главным образом от Рингио. Мамбанга рассчитывал на помощь вождя Ганзи, который, однако, выдал его местонахождение Ба-гит-бею. При приближении наших, авангард образовали воины азанде Ганзи и Рингио с бомбе, так что люди Мамбанги опознали врага лишь тогда, когда увидели нубо-арабов, солдат с винтовками и знамена. Тогда произошла общая паника, и многие, чтобы быстрее бежать, побросали свои большие деревянные щиты и даже рокко, потому что они мешают при бегстве. Щиты потом массами сожгли на лагерных костpax, потому что воины собрали более ценную добычу среди другого брошенного имущества.

И действительно, бомбе вернулись с красивыми мангбаттскими ножами (трумба-шами), пиками и т. п.

Рингио и Ганзи преследовали врага почти до Бомоканди, где, наконец, следы настолько перепутались, что были утеряны. Абд’Алла и Башир расположились на это время в лагере Мамбанги. К нам в лагерь попало кое-что из личного имущества Мамбанги. В качестве военной добычи привели около ста женщин и двух сыновей беглеца, в том числе маленького светлокожего Хаваджа.

Мамбанга и Бобели с большинством людей, следовательно, спаслись, но теперь стали ежедневно появляться перебежчики, однажды даже два взрослых сына Бобели с несколькими сотнями своих абармбо.

По военному праву у них отняли сто пятьдесят пик и семьдесят пять щитов, после чего они, поставленные под начало Буру, отправились в родные места. Гонимый князь все же нашел тайный выход и, наконец, скрылся с немногими сопровождающими у независимого мангбаттского князя Санга Попо, на юг от Бомоканди. Трагическая судьба предшественников, однако, не миновала и его, но об этом будет сказано позже.

За это время вернулись ближайшие вожди абармбо; они подчинились, и мы могли двигаться дальше. При этом Гауаш-эфенди намеревался с помощью правительственных войск постепенно привести всю землю абармбо под власть потомков Киппы, т. е. под власть уже имевшихся в области вождей азанде. Признаюсь, что я стоял за это намерение, потому что оно было лучшим средством держать в подчинении многочисленные мелкие племена абармбо. Буру, однако, оставался и позже правителем восточной области. Что касается Бобели, то он еще долго скитался с немногими верными людьми, покуда и его не постиг злой рок. Ганзи стал правителем центральной части области абармбо, и вскоре затем последовало устройство станции на холме Магарагаре.

И во время войны я, конечно, отдавался своим мирным интересам. От Мабуба, который был послан с солдатами и мангбалле вниз по реке на разведку, я узнал, что до посещенных мной раньше эмбата на западе имеется около десяти населенных островов.

У Магарагаре мне опять выпало большое удовольствие обогатить свою коллекцию редким животным. Это был, правда, только жук, но такой величины, что он действительно скорее подходил к тем временам, когда наш мир, подобно миру сказок, был населен гигантскими животными.

Подобно тому, как мы привыкли видеть в слонах потомков гораздо более крупных толстокожих, найденное мной у абармбо насекомое является одним из выживших жуков-гигантов. Когда насекомое прожужжало над нашими головами, оно мне на мгновение показалось птицей, но уже в следующий момент я понял свою ошибку, и тогда началась, при участии людей, отчаянная охота. На мое счастье жук сел на ближайшее дерево, где и был скоро пойман.

Он имел коричневые подкрылья, а на черной спине сходились к голове широкие белые полосы. Брюшная сторона и ноги имели темную оливково-зеленую окраску. Длина тела составляла 10 см, ширина 4,5 см. К сожалению, и этот экземпляр Goliathus atlas погиб с моими коллекциями. В Мага-рагаре же я достал для коллекции шкуру и скелет молодой выдры. Наконец, там же я получил своеобразный браслет из нанизанных на нить панцирей больших долгоносиков и причудливой формы деревянные амулеты.

Азанде и многие другие народы этих стран носят на шнурках такие чудотворные палочки и корни для защиты на войне, для вызывания или предотвращения дождя и т. д.

К концу ноября закончился сезон дождей, хотя еще почти ежедневно с востока приходили грозы и еще и в декабре выпало несколько ливней. Первые ливни, как, может быть, еще помнит читатель, в западном районе абармбо происходят в феврале, и отсюда продолжительность сезона дождей в этих широтах составляет почти десять месяцев. Кроме того, мне пришлось изведать несколько сильных ливней даже в конце декабря на Бомоканди. Там, правда, уже начинается безграничный лес, идущий на юг. Эта, распределенная на большую часть года, масса дождей является благоприятной предпосылкой плодородия страны.

Как в начале дождливого времени, так и в последний месяц, между 11 часами утра и 4 часами пополудни дули довольно сильные северо-восточные ветры. На 4 декабря я предсказал людям лунное затмение, наступление которого вызвало у всех величайшее изумление по поводу моего всеведения.

Все это время Рингио много бывал у меня. Он уже почти четверть века состоял на службе арабов и правительства и знал лучше других укоренившиеся безобразия. По своему служебному положению первого драгомана макарака и бомбе, которые в качестве наиболее надежных из вассальных племен больше всего привлекались к повинностям, он в первую очередь страдал от чрезмерных требований к людям. Уже раньше жаловался он мне на существующие условия и заявлял снова, что ничего не исправилось, что народ недоволен, а поэтому его положение «между молотом и наковальней» (народом и правительством) чрезвычайно тяжело. Он состарился на службе у нубо-арабов, выполнял подобно им свои молитвы и всегда производил на меня впечатление послушного и верного слуги правительства, хотя он в качестве посредника и не всегда был в состоянии исполнить строгие требования, предъявленные его народу.

Я тут видел его в последний раз и поэтому совершенно объективно высказал здесь свое мнение о нем, чтобы в свое время кратко сообщить о его дальнейшей судьбе.

К сожалению, между Багит-беем и Гауаш-эфенди не устанавливались лучшие отношения, и вероятно по этой причине Багит внезапно передумал и с половиной людей из Макарака двинулся в обратный путь, якобы для того, чтобы продолжать преследование Мамбанги. Но Гауаш и Башир, к которым примкнул и я, 9 декабря продолжали путешествие соответственно плану. Нас подкрепили Ганзи со своими людьми и многие абармбо новой области, а Буру со своими вернулся домой. Отряд, все еще очень внушительный, собрался у подножия холма Магарагаре и затем двинулся сомкнутыми рядами дальше, ибо ходили слухи о том, что западные абармбо собираются напасть на нас. За областью амубан-га, характеризующейся уже описанной выше холмистостью, следовали после короткого участка ненаселенной земли аба-ла, а за ними аганда, в области которых и расположился лагерь. Маршрут и в первый и в последующие дни шел с многочисленными поворотами на запад и снова отклонился от Уэле. Туземцы и здесь и дальше бежали, не осмеливаясь на нападение.

На второй день пути мы пересекли реку Уарру. Она имела около двадцати шагов ширины и пять футов глубины и должна была быть перейдена вброд. Многочисленные жилища и обширные обработанные земли заставляли предполагать довольно большую густоту населения.

Но и здесь заселенные участки были очень малы по сравнению со всей площадью и отделены друг от друга пустошью. К тому же заселены лишь лежащие около реки места, тогда как сама область водораздела между Уэле и Бомоканди представляет собой необитаемую пустыню. Время года чрезвычайно благоприятствовало маршу многочисленного отряда, потому что зерно телебуна было большей частью уже обмолочено и наполняло закрома. Но, к сожалению, наши люди не удовлетворились тем, что захватили его для пищи. И в этом проявился вандализм, так что немало зернохранилищ погибло в огне.

За областью аганда последовали снова после короткого пустынного участка амезима, и там вблизи второй лагерной стоянки снова появилась Уэле, примерно на расстоянии двадцати минут ходьбы. Острова от Каимба до амезима большей частью лежат группами. У амезима я снова соприкоснулся с абармбо, живущими в окрестностях Мамбанга-Занде. Это ведь были именно амезима, точнее их вождь Базингебанно, которые когда-то грозили Дзумбе.

Конечно, грабежи и разбои солдат не совсем способствовали впечатлению миролюбивости экспедиции, но уж таков образ действия арабов, дающих неграм почувствовать всю свою силу и унижающих их, покуда нужда и голод не заставят их подчиниться.

Когда мы прибыли к амезима, каждый поспешил как можно скорее запастись нужным провиантом, потому что глупец и лентяй всегда получают жалкие остатки.

К сожалению, и здесь не удалось справиться с духом разрушения у людей. В несколько минут под ударами ножей пали целые рощи бананов. Люди составляли пять или шесть столбов в пирамиду, прикрывали ее листвой и имели готовый приют на ночь. Порубка бананов остается прискорбным явлением при всех условиях, даже если учесть, что новые побеги за несколько месяцев заменят старые и если вообще порубка имеет смысл, как в данном случае. Но сколько сотен стволов срубалось на пути просто из жажды разрушения! Я должен во всяком случае отдать должное Гауаш-эфенди за то, что он дал солдатам строгий приказ воздерживаться от всякого насилия над личностью туземцев. Он выслал и посредников с мирными предложениями к вождям, часть которых без дальних проволочек пришла в лагерь и сдала свою слоновую кость. И тех же людей, которых удерживали вдали от меня их отягощенная совесть, боязливость, а также злобность, теперь гнал к подчинению настоящий страх и неизбежная необходимость, ибо они знали, что в противном случае на них направятся винтовки всех «турков». Я вскоре увидел Зену, раболепно передающего свою слоновую кость в качестве дани. Увидел и Бассансу, под испытанным руководством которого были украдены у меня многие ящики. Он, вероятно, надеялся, что я его не отыщу в толпе; ведь он переменил даже имя, но я его узнал уже издалека по несколько согнутой фигуре. Появился и Базингебанно, но его слова теперь звучали значительно менее высокомерно, чем ответ, посланный им мне когда-то через Дзумбе.

Я обычно держался в стороне от длившихся целые дни переговоров между Гауаш-эфенди и абармбо. В путанице недостатка, правда, не было. При нашем прохождении многие абармбо бежали на северный берег Уэле, где, однако, их поджидали новые враги. Очень скоро пришла и жалоба, что Мазинде, Мбиттима, драгоманы станции Османа-Бедауи и другие вожди с того берега похитили бежавших туда женщин. Это, естественно, опять воспламенило Гауаша, и он послал туда отрад, чтобы освободить жертвы, а Махмуда с драгоманами бонго по возможности взять в плен. Действительно, люди доставили из станции двенадцать рабов. На семи из них, просто детях, уже был знак раба, они имели по три еще свежих разреза на каждой щеке. Но Махмуд, как и большинство драгоманов бонго, Мазинде и Мбиттима, сумели скрыться до прихода солдат.

Другим последствием этого освободительного похода было то, что немедленно последовала встречная жалоба о том, что наши люди грабили и разбойничали. Короче говоря, имели место новые безобразия и у амади, причем, как мы увидим вскоре, ничего из начатого не было доведено до конца. Даже не все абармбо области приведены к подчинению, некоторые скрывались, припрятав свое имущество на островах. Следовало принять более твердые меры; имели место схватки наших людей, часто выступавших мелкими группами, с воинами абармбо. При этом лилась и кровь. Например, когда Дзумбе вскоре после нашего прибытия был послан с несколькими солдатами в Мамбанга-Занде и неожиданно подвергся нападению племени абукунда, он застрелил одного туземца и принес его продырявленный щит в качестве трофея на станцию. Мамбанга-Занде был, конечно, очень обрадован тому, что таким образом приближается к главной цели и теперь снова приобретает некоторую власть над абармбо.

Мне было очень приятно получить долгожданную посылку из Хартума, ящичек, о котором Дзумбе узнал уже у Ндорумы. На первый взгляд мне показалось, что в нем провиант, но содержимое оказалось гораздо более ценным; оно состояло из печатного материала: связки газет, годичного комплекта «Petermanns Mitteilungen», недавно опубликованных карт моего первого путешествия и ко всему вдобавок еще самое лучшее — пакетик писем. К сожалению, эта радость была омрачена, потому что письма с родины принесли мне горестную весть.

В это время от Багит-бея из Тангази пришел приказ, что Гауаш должен вернуться и ехать в Макарака, куда его вызвал Эмин-бей. К Эмин-бею поступили жалобы на самовольства Гауаша в отношении ниангара.

Вследствие внезапного отзыва экспедиции, начатая в области абармбо работа была прервана и осталось совершенно невыполненным то, что должно было компенсировать нанесенный туземцам ущерб, а именно: упорядочение их отношений и упрочение мира. Это, вследствие позднейших событий, оказалось неисполненным и в дальнейшем. Но я не смутился отъездом экспедиции и начал, наконец, выполнение одного старого плана — отправился сам к Бакангаи. Теперь Базингебанно не стал, как прежде, отказывать мне в гонцах и даже носильщиках. Я послал первым делом несколько людей к Бакангаи, но, во избежание ложных вестей, отправил с ними и Дзумбе.

Пока что я предпринял экскурсию на Уэле, благодаря которой я получил новую точку привязки на реке и в силу этого более точную связь между февральским путешествием и этим. Река лежала примерно в сорока минутах ходьбы от нашего лагеря, и расстояние оттуда до места, где я ее тогда пересек по дороге к Мамбанга-Занде, составляло примерно столько же в северо-восточном направлении. И здесь над водой выступали многочисленные каменные гряды, потому что теперь, 19 декабря, Уэле снова спала на два метра. Множество гиппопотамов оживляло реку, выставляя на мгновение свои широкие морды над водой. Охота на них часто не дает результатов, потому что раненые или убитые животные относятся вдаль, теряются для охотника и затем лишь случайно попадают в руки туземцев. После меткого выстрела огромное тело гиппопотама внезапно выскакивает из воды и столь же скоро исчезает. Но раненые животные вскоре скрытно выходят на землю, в заросли, так как на суше им легче дышать.

Скоро вернулось и мое посольство к Бакангаи, принеся добрую весть. Князь тоже отправил послов ко мне, которые должны были передать мне шимпанзе и три слоновых клыка в подарок, и также проводить меня к нему. Я уже подготовил все нужное для отъезда, и таким образом днем позже двинулся без промедлений. Одновременно Гауаш перенес свой лагерь назад, на восток.

Там он должен был только дождаться от меня известия о том, что я с носильщиками Базингебанно достиг Бомоканди и переправился через нее, потому что вскоре после первого приказа Гауашу прибыл второй, притом переданный тридцатью солдатами из Тангази, так что возвращение экспедиции казалось еще более неотложным.

Эмбата несколько раз отказывали войскам в лодках, и поэтому у них теперь десять лодок забрали. В них и были затем доставлены слоновая кость и другие товары в станцию на Гад-де, впервые из этих западных районов водою, что окончательно доказало отсутствие стремнин и проходимость на всем участке длиной около 150 км. И я при этой оказии отправил вверх по реке моего шимпанзе и недавно собранные предметы. Я намеревался от Бакангаи снова двинуться на восток по другой, южной дороге и поэтому приказал отправить в Тангази и моих оставленных на станции у Буру больных слуг, а также и багаж.

26 декабря, наконец, началось выполнение моего давнего желания, и в очень хорошем настроении я последовал на юг за своим маленьким отрядом из пятнадцати носильщиков абармбо. К моим собственным слугам присоединился на это путешествие и драгоман Дембе-Дембе с маленькой служанкой. Дзумбе тоже получил девушку от Гауаша, что увеличивало хозяйство.

Последующие несколько дней путешествия от Бомоканди к Бакангаи мы двигались на юг, с небольшими отклонениями. Вскоре после выступления мы прошли мимо хижин Базингебанно через область амезима и прибыли в поселение Нгимги-мы. Оттуда на юг расстилается безлюдная пустыня, и носильщикам пришлось сначала добывать себе необходимый провиант, из-за чего дальнейшее путешествие задержалось на несколько часов. Расположенная на юге амезима холмистая страна образует водораздел между реками, впадающими в Уэле-Макуа, и реками, текущими к его южному притоку Бомоканди. Этот водораздел достигает наибольшей величины в находящейся в одном часе пути на восток горной цепи Бонготу, тянущейся с юга-юго-востока на север-северо-запад. Первой рекой, текущей в Бомоканди, является Гадзи, шириной в десять шагов. На следующий день мне снова пришлось пересечь ее там, где она течет на юго-запад. Все мелкие речки впадают в нее; на первой половине марша они впадали с востока, во второй — с запада.

Сама дорога от абармбо до Бакангаи была столь мало исхожена, что она часто была почти незаметна в траве, превышавшей человеческий рост. Нам легче было идти по лесам, которые стали встречаться все чаще и чаще, по мере того как расширялись прибрежные леса маленьких речек. Мы раскинули ночной лагерь в лесной тьме. Правда, ленивых носильщиков нельзя было заставить соорудить хижину, но дождя почти не приходилось ожидать, и я устроился, как только можно было, под листвой могучих деревьев.

Месяц находился во второй четверти, и его лучи местами прорывались сквозь более тонкие места величественного лесного святилища, оглашавшегося криками моих людей. Я был настроен весело и в хорошем настроении поел простой ужин, кисру с курицей и корнями маниока. Затем с наслаждением выкурил сигару и механически сосчитал число весело пылающих костров, тогда как мои мысли уже поспешили к долгожданной цели. Но вскоре шутки и смех умолкли, усталость почти сразу превратилась во всеобщий сон.

Лишь я не мог уснуть; появились признаки лихорадки. Я уж много дней не принимал хинина, и это теперь сказалось. Стуча зубами, лежал я под шерстяным одеялом. Потом за холодом последовал жар, и только потом меня внезапно усыпил тихий однотонный шепот ветра в листве, я впал в легкий сон, в котором возбужденная фантазия совсем не желала легко успокоиться. И это полуспокойствие длилось недолго, потому что меня внезапно разбудил сильный шум и треск. Деревья качались под ветром, надвигалась буря. Все выглядело достаточно мрачно. Приближались черные массы облаков, закрывая лунный свет. Все, что от него оставалось, бледнело под ярким освещением южного неба, которое блистало над близкой опушкой подобно морю огня. Вдали вспыхнул опустошительный степной пожар.

Для раздумывания времени не было, дорого было мгновение, потому что ливень мог обрушиться на нас в любую минуту. Вихрь уже мчался через деревья, сбрасывая на нас листву и сухие ветви, через мгновение пали и первые тяжелые капли дождя. Я стремительно поднял свой лагерь, поспешно были свернуты все одеяла и уложены в выкрашенный масляной краской мешок, обе пары ножек ангареба были поставлены на ящики, и все прикрыто сверху вощеной материей. Я сам залез под нее, чтобы иметь прикрытие от льющегося дождя. За это время отблеск огня на небе угас, потому что дождь скоро затопил огонь. Погасли и лагерные костры, и, так как месяц был закрыт облаками, воцарилась угольно-черная тьма. Она лишь на секунды освещалась молниями, проносившимися во всех направлениях; стволы деревьев, люди и всякие предметы появлялись внезапно, как привидения, чтобы снова исчезнуть. Гром перекрывал шум деревьев, он часто гремел над нами подобно картечи, тем страшнее, что я, как уже не раз при таких грозах, секундами ощущал внезапно усилившееся давление воздуха. Как бы то ни было, через полчаса все прошло, погашенные костры развели вновь, навалив на них целые горы дров, негры обогревали промерзшие тела, я сушил свои промоченные вещи и, наконец, завернувшись в покрывало, смог еще проспать несколько часов.

Первые проблески дня застали всех уже бодрствующими у костров, потому что предстоял большой переход. Мы поднялись рано и в этот день, 27 декабря, достигли Бомоканди. Уже утром была пересечена Гадзи, позднее небольшой приток ее, а затем еще одна маленькая речка, непосредственно впадавшая в Бомоканди. Часть территории холмиста, и с одного холма я увидел гору Мандтему на юге от Бомоканди. Дорога и сегодня вела через густые заросли леса, где было довольно трудно передвигаться, иногда только согнувшись.

Без путей и дорог вообще едва ли удалось бы двигаться, но здесь, как и в других местах, имеются тропинки, они только иногда заброшены, и тогда на них встречаешь достаточно трудностей. Иногда это только звериные тропы, которыми, однако, охотно пользуется и человек. Дороги ведут из редкой лесостепи в сплошные леса, где туземец ищет то, чего он не найдет в степи, например коренья, фрукты, мед и т. д.

Охота за определенными видами термитов тоже производится в отдаленнейших местах. Но прежде всего большие охоты приводят целые отряды туземцев в необитаемые места, при этом протаптываются тропинки, иногда сооружаются и навесы. Как раз такой навес нам в пригодился, потому что еще до того, как мы достигли Бомоканди, на нас излилась новая гроза. Большинство носильщиков поспешило вперед, но часть отстала и искала со мной защиты от дождя. Тем не менее мы уже задолго до захода солнца достигли Бомоканди. Но там, хотя люди с извещением о нашем прибытии еще вчера поспешили вперед, не было лодок. Нам пришлось провести здесь и вторую ночь в сырости, в зоне высокого стояния воды, потому что северный берег был полог и на нем оставались следы отступившей воды, тогда как южный берег и теперь выдавался на два метра над водой.

Ширина реки составляла около двухсот шагов. Оба берега были охвачены широкой полосой леса, подобно мелким рекам. Бомоканди существенно отличается этим от Уэле-Макуа, крутые берега которой окаймлены лишь узкой полосой деревьев. Спокойная река, из которой выдавались два островка, являла в своем красивом обрамлении чарующую картину. Ближайший островок представлял собой скалу с одиноким деревом, но другой остров имел около ста шагов вдоль реки и был покрыт густым лесом. Бомоканди течет здесь примерно в северо-западном направлении и впадает в Уэле недалеко от Камза.

Ночью нам снова угрожал дождь, который, однако, не выпал. Зато мой сон нарушали сильные судороги икр — последствие утомительного ползания через кустарник и лес. Хотя декабрь не может быть причислен к дождливым месяцам, как раз последние дни показали мне, что под этими широтами, как я уже и раньше замечал, ливни бывают даже в декабре. Мне пришлось зарегистрировать их в 1881 году 9, 13, 26 и 27 декабря.

На следующее утро, когда мы пытались выудить несколько рыб, сновавших в тени у берега, появились, наконец, лодки. Теперь багаж пошел за реку, и мы достигли через час жилищ вождя абармбо. Дальше двигаться я не мог, так как больше не имел носильщиков. Но скоро прибыли туземцы, чтобы подивиться на меня, и я снова развлекал темный народ музыкой и картинками.

Страна южнее Бомоканди была населена многочисленными племенами абармбо. Их область тянется на западе до Ма-конго, притока Бомоканди, и граничит там со страной аба-буа. На востоке они переходят за Покко, тоже южный приток Бомоканди, но образуют там среди азанде лишь единичные вкрапления. В области Бакангаи положение обратное, потому что там азанде образуют вкрапления среди абармбо; но все эти поселения находятся в вассальной зависимости от князя Бакангаи. Абаджа и амбаранди живут вблизи брода, к ним примыкают на востоке амокубио, амиаро и т. д. На западе живут амангале, абели-форо, абали и целый ряд других племен.

Теперь сразу друг за другом стали прибывать гонцы Бакангаи с приглашением как можно скорее идти к князю. Они сообщали о себе, как о посланцах повелителя, уже издалека громким звоном колокольчиков. Я прежде всего потребовал носильщиков. Но добыть их было нелегко и им, несмотря на весь колокольный звон и крик, призывающий гнев князя на непокорных. В это время часть моих амезимских носильщиков отправилась к Гауаш-эфенди с известием о нашем прибытии к Бомоканди. Другие отправились с нами к Бакангаи и стали поэтому под мою защиту, за что они и в дальнейшем добровольно выполняли при нас обязанности носильщиков. Недостающих носильщиков кое-как согнали из тамошних абармбо.

Незадолго до ухода, 29 декабря, снова пришли гонцы, и с ними князь прислал мне юношу из племени акка — живущего на юге карликового народа. Он звался Акангай и оставался в течение ближайших лет у меня.

Страна, которую мы теперь проходили в направлении на юг, частью крупноволниста, частью плоскохолмиста и очень богата мелкими речками, которые все текут на запад, главным образом к Зессе, притоку Бомоканди. Сплошной лес здесь еще более распространен. Высокая, отчасти еще зеленая трава еще раз доказывала, что южнее Бомоканди к дождливым месяцам можно прибавить еще и декабрь. Область была густо населена, жилища находились на расстоянии десяти-пятнадцати минут ходьбы друг от друга; за абаджа следовали амаппуру и затем снова абаджа. Ядро азанде живет далеко, вокруг повелителя, так что во время последних часов перехода до резиденции князя попадались только их поселения.

Бакангаи без конца слал мне навстречу гонца за гонцом, которые все время поспешно возвращались, чтобы донести о моем приближении. Тем более меня разочаровал устроенный прием. Я думал, что меня прямо поведут на площадь собраний. Но меня проводили к паре жалких хижин и сказали, что Бакангаи дает мне их для жилья. Возмущенный, я хотел сложить багаж под деревом и приказать разбить там лагерь, но мне сказали, что князь скоро появится сам. И действительно, он показался, окруженный своим штабом. Но я, вопреки своему обыкновению, остался безмолвно сидеть на своем стуле, тогда как Бакангаи в некотором отдалении сел на свой табурет. Последовало несколько минут абсолютного молчания, но когда князь сделал вид, что хочет прервать его словами, обращенными к его окружению, я заговорил и сказал: ему, неограниченному повелителю, не подобает приходить ко мне, тем более к этим полуразрушенным хижинам, вместо того чтобы принять чужеземца, как это обычно делается, в своей мбанге. Хижины, которые он мне указал, плохи даже для моих слуг, и я предпочитаю расположиться под тем деревом, на воле.

Кстати, прибавил я, он не должен предполагать во мне какого-либо «донголауи» Османа-Бедауи, Али или Майо (с этими двумя последними арабами путешествовал к Бакангаи Миани). Но я не хочу сердиться на него за это, ибо он ведь недостаточно знает нас, «белых», и поэтому я его и приветствую теперь, сказав ему необходимое, как всемогущего повелителя своей страны. После этого я встал, подошел к нему и крепко пожал руку. Бакангаи явно смутили мои слова, и он ответил, что не знал о плохом состоянии домов, а затем немедленно приказал соорудить большую хижину, которую, действительно, выстроили еще до вечера. Днем позже были сооружены еще навес, защищающий от солнца, и другие хижины для моих людей. Таким образом, к концу 1881 года была достигнута цель, к которой я стремился в течение года, — область князя Бакангаи. Правда, прошел большой промежуток времени между первой неудавшейся попыткой и нынешним успехом, и при этом добытый картографический материал был скромен в сравнении с протяжением пройденных пространств, но зато долгое пребывание в разных местах позволило мне глубже заглянуть в нравы, образ жизни и всю деятельность тамошних народов. Я мог сказать себе: этот год не прошел зря.

Шейх Бакангаи был одной из самых интересных фигур, встреченных мной в центре Африки. Ему было около сорока лет; это был коренастый, тучный человек небольшого роста, с жирными затылком и шеей. Лицо выражало доброжелательность, при этом в живых, острых глазах сквозило сознание собственного достоинства. Короткая черная борода обрамляла овальное лицо. Волосы, по обычаю племен мангбатту, были приподняты спереди, сзади собраны и, в знак его аристократического происхождения, прикрыты шапкой из шкуры леопарда, напоминающей епископскую митру. Лоб его был обернут лоскутом синей материи. Лишенный всяких украшений, властелин носил только набедренную повязку из коры фигового дерева (рокко). Все его существо, весь его духовный облик были привлекательны: это был человек жизнерадостный, смышленый, быстро все воспринимавший и всем интересовавшийся. Чтобы удовлетворить его любознательность, я показал ему разные предметы повседневного употребления, бывшие у меня, и в заключение мой новый черный друг получил возможность услышать тягучие звуки гармоники.

Вечером он прислал мне кур, мериссы и второго шимпанзе, на второй день — большое количество кунжута, три корзины, полные маиса, и сверх этого муки и каши для слуг. Я, в свою очередь, также одаривал его различными предметами, которые посылал время от времени, и таким образом самые незначительные подарки доставляли ему радость; он по-детски восторгался всем, что видел у меня. Блестящие предметы, лезвия ножей, в которые он мог смотреться, как в зеркало, особенно притягивали его, так же, как и фотографии, которыми он готов был любоваться ежедневно. Отдельные картинки он вскоре научился распознавать и самостоятельно давал им объяснения, соответствующие окружающей среде, выражая при этом живейший интерес. Он соблюдал приличие в значительно большей степени, чем другие его соплеменники, не предъявляя никаких нахальных требований. Поэтому я не боялся открывать перед ним самые ценные из моих ящиков, поражая его содержимым некоторых из них. Когда он однажды выразил желание получить чашу для питья, я ему преподнес пустую консервную банку с изображением фабрики и выставочных медалей, о которых подробно рассказывал. Подобные вещи служили мне часто подарками для негров. Я показывал ему также ружье и револьверы и разъяснял их механизмы, причем сам Бакангаи разбирал и снова собирал револьвер, обнаруживая полное понимание его устройства. Правда, у него появилась прихоть завладеть оружием; но когда я ему объяснил, что буду нуждаться в нем сам, он тут же от него отказался. Зато я исполнил его желание, подарив ему несколько картинок из иллюстрированной книги; он сам выбрал знакомые ему изображения петуха, цесарки и т. д. Я вырезал их ножницами и подарил также в придачу и ножницы.

Как только он овладел соблазнявшим его инструментом, в нем пробудилась жажда уничтожения, и он с детской радостью стал вырезать дыры в одежде сидевших рядом юношей и подрезать волосы детям. Делал он это с таким усердием, что вскоре они все оказались совершенно остриженными, к большой радости властелина и его окружающих. Я показал ему также всю посуду и утварь и разъяснил их назначение. Бакангаи, со своей стороны, задавал вопросы и даже давал объяснения своим приближенным. Только есть он не хотел ничего из того, что я предлагал ему, кроме хлеба. Но его приближенные должны были принести себя в жертву; с опасностью быть отравленными они пробовали столь странные вещи, как сардины, которые доставались из жестянки, вскрываемой угрожающим способом, таинственный черный кофе и т. п., причем некоторые корчили недовольные мины. Я должен был также снабдить его подарками для его жен, дать ему образцы предметов европейского обихода, чтобы он мог им также разъяснить их употребление, как он это делал в отношении своей свиты при мне.

Странной казалась мне окружающая Бакангаи целая толпа маленьких мальчиков, которые его повсюду сопровождали и постоянно сидели возле него на корточках. Частично это были его сыновья и сыновья его братьев, в том юном возрасте, в котором подобного рода правители охотно видят их около себя. Младшие мальчики пользовались большей свободой в обществе властелина, чем их подросшие братья, которым предстояло в ближайшее время познакомиться с неограниченной властью их отца-повелителя. Поэтому они держались на почтительном расстоянии и приближались только по особому требованию.

Заканчивался 1881 год и приближался третий год моего африканского путешествия.

Я часто проводил время в мбанге и в собственных хижинах Бакангаи, которые находились на расстоянии пяти минут ходьбы от моего дома. Все, что я там видел, своими большими масштабами говорит о величии и могуществе африканского властелина. Большое количество хижин, размеры расчищенной площади и помещения для собраний — все было сверх моего ожидания и даже превосходило все, что я видел до сих пор у африканских властителей. Все носило на себе неподдельную печать могущественной старой династии азанде, которая в северных областях находилась уже в упадке.

Жилые хижины властителя были расположены на свободной площади, которая тянулась с востока на запад примерно на тысячу шагов и в ширину достигала пятисот шагов, суживаясь к западу. Около двухсот хижин для рабынь стояли в два ряда у края площади. Восточная, более широкая часть площади была заботливо очищена от травы и служила для ежедневных собраний. Там восседал Бакангаи под деревом, в то время как на почтительном расстоянии от него, в соро-ка-пятидесяти шагах, на длинных стволах деревьев сидели собравшиеся. Рядом находилось помещение для собраний с навесом, защищавшим от дождя и солнца, длиной 65 шагов и шириной 25 шагов, напоминающее наш манеж. Художественно сплетенная из листьев крыша покоилась на многочисленных столбах, которые в средней линии подпирали конек крыши, а по бокам многими рядами поддерживали ее наклонные скаты. Глиняная стена высотой в 1,5 м окружала галерею, в которой поэтому, несмотря на открытые на все стороны отверстия дверей, было наполовину темно. В одном углу находилось отгороженное помещение, куда повелитель удалялся для размышлений. В украшениях также не было недостатка, так как талантливый художник-занде воспроизвел на стенах различные предметы с натуры, хотя в грубых очертаниях, но легко распознаваемые. Чаще всего я видел метательный нож «пинга» со многими лезвиями, попадались также наивные рисунки с изображениями черепах, птиц и змей. Постройка производила впечатление только своими громадными размерами, но по архитектуре не выдерживала никакого сравнения с прекрасными художественными строениями племен мангбатту. Азанде недостает чувства меры и терпения для работы, требующей много времени. Даже не был выровнен земляной пол этого большого зала, так что основания его стен были углублены больше, чем средняя часть строения, и конек крыши образовывал выгнутую линию. Много других больших хижин стояло в стороне от галереи для собраний, как принято у азанде, круглые, с глиняными стенами и конической крышей. В западной части площади, за забором, возвышались частные строения вождя; такой же забор тянулся к югу, за длинным рядом хижин рабынь. Там, в тени деревьев и на границе банановых зарослей, были расположены помещения избранных жен Бакангаи. Повелитель повел меня также на эту арену его чувственных наслаждений и предложил мне по возможности принять в них участие. Мне преподнесли мучную кашу телебунового зерна с приправкой из тыквенных семян; не без моего участия были также открыты шлюзы прекрасного негритянского пива. Действительно, этот приготовленный из телебунового солода напиток был превосходен, нигде я не пил лучшего пива, чем у Бакангаи, пиво, которое оказалось лучше всех видов издавна славившегося пива этой страны. Ничего удивительного в том, что я вдоволь насладился преподнесенным мне женской рукой напитком, затем даже похитил, конечно, с согласия властелина, если и не одну из малособлазнительных красавиц, то прекрасный, с изящной ручкой, сосуд из тыквы. Толпа маленьких мальчиков и здесь окружала нас, в то время как все взрослое поколение не допускалось в рай Бакангаи.

Область владений Бакангаи простиралась от реки Бомоканди на расстояние трех дней пути. Южнее граница была неопределенной. Подвластные Бакангаи племена абармбо были ветвью живущих на Уэле и населяли северную часть берегов этой реки. Азанде занимали среднюю часть области. Племенную принадлежность населения, обитавшего на юге и на западе области Бакангаи, я не берусь определить.

Поселения народности абабуа (амбуа) находятся далеко на западе и южнее реки Уэле-Макуа и доходят на востоке до реки Маконго. Племена амоккеле, амакилли, амале и др., живущие на юге и в граничащих с областью Бакангаи местностях, являются, вероятно, ответвлениями племени абабуа. Я не сомневаюсь, что это название — собирательное для многих племен. Следует еще заметить, что Бакангаи включал все племена мангбатту, жившие на востоке, в общее название амоккеле.

Управление всей обширной областью было в руках десяти взрослых сыновей князя. Они находились в разных местах области и выполняли, с помощью своих подчиненных азанде, распоряжения своего отца. Самый старший из них, Акангаи, имел резиденцию на востоке, и во время моего посещения Канна я познакомился с ним. Другой сын, Умбоико, повелевавший племенами абармбо на северо-западе у реки Маконго, часто воевал с соседними племенами абабуа. Даже во время моего пребывания у него он собирал разбойничий поход туда, для чего были мобилизованы даже люди Акангаи на востоке. Но поход не дал никаких результатов, так как абабуа своевременно припрятали свое имущество. Два других сына князя, Биеманги и Зонгобоссо, охраняли южные границы области, остальные сыновья хозяйничали внутри нее. Однако обстоятельства скоро изменились, так как через год после моего посещения Бакангаи умер, что, конечно, повлекло за собой много перемен, хотя Умбоико и стал князем области, но, как я узнал позднее, там вскоре начались распри между братьями. Бакангаи не отличался предприимчивостью своего отца Киппы. Для него мир органичивался его мбангой и сотнями хижин его жен. Короткие разбойничьи набеги на абабуа и другие южные племена он предоставлял делать своим сыновьям. Лишь в юности он однажды предпринял поход на юг и перешел при этом реки Маконго и Мбелима или Нанду (шириной тридцать-сорок шагов). Он уверял меня, что на обратном пути, после того, как он углубился на юг на расстояние многих дней пути, он не переходил больше этой последней реки; из этого я заключил, что истоки Мбелимы находятся на юго-востоке от резиденции

Бакангаи. Она протекает к северо-западу через область абабуа, и в мое намерение входило выявить место ее соединения с Уэле-Макуа. Мои многочисленные расспросы об озере, якобы находящемся в тех местностях, остались без ответа. Правда, Бакангаи сказал мне, что он проходил мимо стоячих вод с многочисленными крокодилами, однако на мой вопрос о размерах озера я, к своему разочарованию, узнал, что это озеро было не больше площади, занимаемой его хижинами. По-видимому, это была лишь лагуна реки Мбелима. Одновременно я узнал от Бакангаи о существовании большой реки Нава, протекающей южнее Мбелимы, а также о реке Непоко, находящейся еще дальше к югу. Туда переселилось в свое время родственное азанде племя эдио с князем Нбумбу; это племя также имеет обычай покрывать волосы глиной. Мне также подтвердили, что дальше к югу в лесу нет больше прогалин, а все чаще встречаются маленькие озера и далеко тянется сплошной, темный, девственный лес, «необъятный» лес Стенли ^{67}.

Бакангаи слыл строгим повелителем и, как многие могущественные владыки черной расы, часто приговаривал своих подчиненных к смертной казни: особенно он не знал никакого снисхождения при подозрении в измене какой-либо из его жен и присуждал обе стороны к смерти. Лишь незадолго до моего прибытия были казнены две его жены, и мне сказали, что он теперь боится моих упреков.

Зерновые культуры, выращиваемые у Бакангаи, были приблизительно те же, что и в северных областях. Телебун и маис культивируются здесь больше, чем у мангбатту; об этом свидетельствовало уже пиво негров, которое князь прислал мне в большом количестве. Кроме того, пищей служат бананы, бататы и клубни Colocasia ^{68}, являющиеся излюбленным кушаньем. Масличная пальма здесь не произрастает, но Бакангаи получал пальмовое масло из восточных областей; он прислал мне три полных сосуда этого масла.

Бакангаи приходил ко мне почти ежедневно, или я шел в его мбангу. Редко уходил он от меня без подарка и всегда был мне очень признателен. Вообще он относился к предметам, оставленным ему на память, с большим почтением. Среди моих подарков один был особенно практичен: свободный, белый костюм, с пестрой отделкой, который я приказал для него сшить; к нему прилагались еще широкий, пестрый шарф и разноцветный платок для головы.

Веселый и жизнерадостный, каким он всегда был, он имел обыкновение по дороге ко мне извлекать из подаренной ему губной гармоники громкие звуки. Позднее он получил гармонь большего размера, и его первым делом было подсчитать многочисленные дырочки на обеих сторонах инструмента.

Бакангаи отвечал мне взаимными дарами для моего этнографического собрания. Среди них особенно хороши были сплетенный из ротанга ^{69} щит азанде с двумя прикрепленными к нему метательными ножами, так называемые пинга азанде, копье из высококачественной меди, а также большая сигнальная труба. Большой интерес вызывали полученные мной предметы абабуа, в особенности кусок материи, сотканный из тонких лыковых волокон, так как это было первое свидетельство настоящего текстильного производства народностей, живущих к югу и на запад от Бакангаи. У абабуа, таким образом, примитивный способ использования для одежды коры фигового дерева уступал изготовлению настоящих тканей.

Обработка дерева этих западных племен также сильно отличалась от деревянных поделок племени азанде и мангбатту и вызывала мое удивление так же, как и во время моей последующей поездки на дальний запад. Я получил от Бакангаи деревянную скамейку абабуа, сиденье и боковые стенки которой отличались богатой резной работой. Деревянные скамейки этого народа очень разнообразны и в два раза больше по величине, чем у мангбатту. Так же и железная утварь отличается от утвари восточных и северных народностей особой формой. Даже мелкие, малозначительные предметы оказались ценными для моего собрания: ножи, цепочки, железные головные диадемы племени амакилли, ожерелье из зубов ящерицы-варана, длинные железные головные шпильки разнообразной формы, палочки из слоновой кости для отверстий, проколотых в ушных раковинах, зубы леопарда и т. п.

Между тем мои послы вернулись от князя Канна с радостными вестями, так как и он, старший сын Киппы, к которому никогда не проникали караваны, прислал мне послов с предложением больше не медлить и скорее приехать, в противном случае он снова пришлет послов. Таким образом, дорога на восток была обеспечена, и ничто не мешало отъезду.

Мое пребывание у Бакангаи продолжалось с 29 декабря 1881 года до 14 января 1882 года. В течение этой половины месяца не было дождя, хотя 9 января над нами пронесся ураган. После моего отъезда, уже 15 января, в Акангаи снова шел дождь. Зато ежедневно после захода солнца выпадала обильная роса, которая к утру все пропитывала, стекая каплями. При этом ночи были значительно прохладнее. К сожалению, я не мог во время этого путешествия до Тангази измерять температуру, так как имел несчастье разбить мой единственный термометр. Только позднее я нашел оставленный мной на станции Гауаша багаж с запасными инструментами. Таким образом, 14 января состоялся мой отъезд от Бакангаи, несколько задержавшийся, хотя на этот раз не из-за носильщиков, так как вождь шел навстречу моим желаниям: из внимания ко мне он задержал моих слуг и носильщиков, накормив их обедом в своей мбанге.

Путешествие от Бакангаи к Канна шло к востоку через округа многочисленных сыновей Киппы; все же ближайшая цель путешествия находилась еще в области Бакангаи — владения его сына Акангаи.

У Акангаи я узнал далее про реку Мапенди, шириной в пятьдесят шагов, впадающую с юга в Нава; на образовавшемся у устья полуострове возвышается гора Момбурэ. Там обитает племя майго, принадлежащее к мангбатту, к востоку от них — амомбио и к югу от Мапенди — амомбукку и аманго. Наверное, все эти и многие другие названные мне племена относятся к большой семье народа мангбатту, а именно — к племенам майго и мэдже, которые встретились мне снова дальше на востоке.

Бомоканди описывает в северной части области Акангаи как бы дугу к югу, тем самым приближаясь к горе Манджема. Осуществить мой план и взойти на эту гору мне не удалось, так как 15 января я проснулся от неожиданного дождя, а вблизи горы было много высокой травы, которую должны были сжечь, но до сих пор не сожгли; к тому же предназначенный для экспедиции эскорт, когда я напоминал об отъезде, держал себя уклончиво. Я остался, таким образом, лишний день в мбанге Акангаи, куда собрались многочисленные зрители, чтобы увидеть мои достопримечательности и послушать музыку. Но зато эти люди занимали меня самым приятным образом. С истинным удовольствием прислушивался я часами к игре двух маримба. Это очень распространенный в Африке музыкальный инструмент, основанный на принципе нашей стеклянной гармоники, по клавишам которой бьют мелкими колотушками. У азанде свободно прикрепленные клавиши изготовляются из красного дерева, а под ними находятся резонаторы — тыквенные сосуды различной величины; в других областях Африки в качестве резонаторов употребляют глиняные сосуды.

При игре на маримбе одновременно пускают в ход четыре колотушки, по две в каждой руке, которые крепко и неподвижно держат на определенном расстоянии между пальцами, так что одновременно можно извлечь четыре звука. Некоторые азанде — настоящие мастера игры на этом инструменте, и совместная гармоничная игра нескольких лиц, владеющих как самым тихим тоном, так и самым сильным фортиссимо, действительно достойна удивления и захватывает слушателя. Игра на маримбе очень мелодична, но не содержит одной определенной мелодии, так как аккорды чередуются то в медленном, то в быстром темпе, в полной гармонии между собой. Она — как спокойно текущий рассказ, иногда страстно вспыхивающий, который имеет начало, но не имеет конца. При этом никакой диссонанс не режет уха. Удивляешься этой музыке негров, так сильно возвышается она над резкими диссонансами музыки народов арабской культуры. Я сам получил от Бакангаи два деревянных, снабженных ручками барабана в виде плоских ящиков колоколообразного очертания. Их изготовляют мангбатту; барабаны имеют в диаметре от одного до двух футов и, в соединении с духовыми инструментами, составляют оркестр, возвещающий въезд вождя. Наконец, я получил в свое владение употреблявшийся в стране громко звучащий шумовой инструмент, и с тех пор я его не оставлял, возвещая о своем приближении громовыми звуками, что придавало моим въездам торжественность. Мой драгоман Дембе-Дембе дул при этом в большой рог из слоновой кости, полученный от Бакангаи, а два мальчика с величайшим усердием и очень ловко били в такт в барабаны.

Мой путь от Акангаи, которого я оставил 16 января, проходил через густонаселенные округа в юго-восточном направлении; благодаря большому количеству поселений, приходилось кружить и проходить через район, населенный азанде, селения племен абармбо и колонии майго, пока мы достигли начальника округа Нгуа. Это — сын Бангоя, к которому я прибыл на следующий день; Бангоя — брат Бакангаи и Канна, следовательно, он также сын Киппы. Через час после отъезда от Акангаи мы переплыли на лодках Покко, большой приток Бомоканди. Несмотря на понижающийся с годами уровень воды, он был еще шириной в пятьдесят шагов и глубиной в три метра. Его высокие берега были покрыты тенью леса, как крышей из листвы. Приветливо тянулась его гладкая водная полоса к северо-западу по направлению к Бомоканди. По другую сторону Покко до селения Нгуа мы пересекали только некоторые мелкие впадающие в него потоки. Последний протекает по ложбине и образует восточную границу области Бакангаи. Таким образом, мы вступили в округ Бангоя, а именно — округ Гнуа. Страна однообразно холмиста, имеются отдельные возвышенности и впадины. Дорога шла все время в тени высокого леса, и только в низменных местах и там, где были вспаханные поля, имелись узкие просветы. Из-за недостатка необходимой травы хижины покрываются листвой, и я также должен был у гнуа довольствоваться таким маленьким строением. Но и в этом лесном уединении не было мира. Еще в недавнем прошлом Канна пошел яростной войной против князя мангбатту Санго-Попо, которого в свое время посетил капитан Казати. Для участия в этой войне Бангоя выставил войско под предводительством сына Нгуа, у которого в это время было похищено много жен, так как азанде любят часть своих жен брать с собой на войну.

В лице Бангоя я познакомился с живым, веселым человеком, девизом которого было: «Вино (пиво), женщины и песни!» Поэтому о путешествии в ближайшее время нельзя было и думать. Властитель края считал, что он не хуже, чем его брат Бакангаи, что он такой же князь и так же умеет одаривать; во всяком случае я должен был пробыть у него несколько дней. Этот веселый, полнокровный господин, настоящий представитель ньям-ньям, показал себя во многом иным, чем его братья по племени. Он даже по собственному побуждению часто отзывал людей, чтобы они мне не надоедали. Всем своим существом он настолько расположил меня к себе, что я охотно остался у него на несколько дней, тем более что получил от него очень ясные сведения о южных и дальних восточных областях, которые затем подтвердились моими собственными наблюдениями. Кроме того, я обсудил с Бангоя от имени правительства еще один политически важный деловой вопрос.

Река Покко находилась на расстоянии менее четверти часа, имела около тридцати шагов ширины и около четырех метров глубины, причем спад воды достигал трех метров. По ту сторону еще живут азанде, к югу от них амбума и апонгба. На расстоянии нескольких дней пути дикая местность отделяет их к югу от аманго, амадомбо и дальше к востоку от ама-боли. Наконец, мне называли обитателями той дальней местности снова племена мэдже и амадура. В северной области Бангоя против Бомоканди властвовали над абоддо, племенем абармбо, три сына начальника края: Уандо, Ндорума и Хиро с их подданными азанде.

Мбанга властителя не была столь поместительна, как приемный зал Бакангаи, но все же это было солидное строение, где подданные князя днем ожидали моего прибытия. Но Бангоя, будучи в легкомысленном настроении от пива, как можно скорее увел меня в хижины своих жен и разрешил мне, против обычая азанде, проводить с ними время и радовался, что им нравятся все предметы в моей хижине. Веселый и добрый, он, опять-таки против обыкновения обычно позирующих вождей, подражал танцу азанде и, в знак своего благорасположения, протянул мне свою единственную, правда, искусно изготовленную одежду. К тому же он передал мне свой толстый, свитый из древесного волокна пояс-шнурок, обычно носимый абармбо и мангбатту, и, кроме того, велел привести мне шимпанзе и серого попугая. Действительно княжеский и единственный в своем роде подарок я получил от него при прощании. Я об этом просил и, по возможности, компенсировал Бангоя за подарок — это был ангареб мангбатту, ножки и боковые стенки которого были из слоновой кости.

О новостях в отношении управления областью, лежавшей к северу от Бомоканди, Бангоя был хорошо осведомлен и знал, что его брат Ганзи, по распоряжению Гауаш-эфенди, должен был снова занять господствующее положение среди абармбо. Вождь хотел об этом переговорить со мной лично, без свидетелей. Он пришел ко мне поздно вечером, причем присутствовал только Дзумбе в качестве переводчика. Он открыл мне, что в своей собственной области, из-за происков Бакангаи и Канна, он не уверен в своей жизни, и в своей деятельности находится в большой зависимости от Канна. Поэтому он желает теснее связаться с правительством. Бангоя когда-то был назначен своим отцом Киппа вождем племен абармбо, среди которых я в свое время закончил свое путешествие к Мамбанга-Занде, а именно — амезима, абукунда, амадунга и т. д. Так как Ганзи, благодаря управлению племенем мангбатту, должен был достигнуть новых почестей, то горячим желанием Бангоя было снова занять прежнюю область с согласия правительства и снова платить дань правительству. Он настойчиво просил меня поэтому представить его правительству. Ничто не препятствовало этому плану, и выполнение его могло быть выгодным для мангбатту. Я обещал властителю ходатайствовать за него. Но мы проводили время не только в разговорах о политике. Бангоя часто представал предо мной современным трубадуром. С арфой азанде в руках (нечто среднее между арфой и гитарой, так называемый «кунди» азанде) властелин, полулежа, медленно рассказывал, по временам переходя то на шепот, то напевая, свои переживания и мысли. Я с удовольствием прислушивался к этому прекрасному пению барда, который переносил меня в давно прошедшие времена, потому что, как Бангоя сейчас, так и его древние предки в давние времена в песнях и рассказах воспевали пережитое. Нынешний властелин воспевал, как я уже сообщал, силу и величие, далекие путешествия и походы своего отца Киппы и оплакивал, тихо шепча, его смерть. Он выражал также свои сокровенные мысли о настоящем и воспевал недавние события к северу от Бомоканди.

Так протекали дни покоя у Бангоя. Вскоре, уже 21 января, я находился снова в пути на северо-восток к Гандуа, другому сыну Киппы. После часа ходьбы мы достигли границы округа Бангоя. Затем на протяжении многих часов ходьбы следовал незаселенный край, в центре которого находился малозаметный водораздел между притоками с юга — Покко и с севера — Бомоканди.

Носильщики уже хотели меня оставить в хижинах сына Гандуа. Тогда я начал угрожать им, что вновь вернусь к Бангоя, и это побудило их нести поклажу дальше. Очевидно, они не привыкли к такой работе, хотя багаж был относительно легкий, большей частью один пакет несли двое, очень редко — на голове, чаще — на спине или повесив на палку. Так принято у народностей, живущих к югу от Уэле. Носильщики нагибаются при этом вперед, и груз поддерживает либо повязка на лбу, либо веревка, перехватывающая грудь, большей частью сплетенная из сухих волокон банана. Дорога к Гандуа вела все время через высокий лес. С его округом начиналась область подлинных вассалов князя Канна; дальше к востоку это были большей частью его братья и дяди, братья его отца Киппы или также его сыновья. Гандуа повелевал племенами абармбо — амбаранди и амеферре.

Перейденные в этот день водные потоки текут на север и впадают в Телли, такой же, как и Покко, приток Бомоканди. Мы подошли к нему на расстояние пяти минут пути и увидели, что его ширина равна тридцати шагам.

Я послал вперед гонцов предупредить Канна о нашем прибытии. Все же я должен был еще и на следующий день ночевать у одного из сыновей князя, Умбоико, вместо того чтобы сразу достигнуть цели.

Наконец, мы вошли в мбангу вождя. Разочарованный, я увидел незначительное количество хижин и Канна, сидящего просто на земляном полу, покрытом циновками, и окруженного своими подданными. После первых приветствий я занял место возле него и в течение нескольких мгновений полного молчания мог ближе рассмотреть старшего сына некогда всесильного Киппы. Канна обладал мощной фигурой, но не такой тучной, как многие его братья. Выражение его мужественного, остро очерченного лица свидетельствовало о строгости, сочетавшейся с большим тактом. Ни одним движением не выразил он удивления или радости по случаю моего прибытия, а я ведь был первым европейцем, которого он увидел. Уже поседевшая широкая борода обрамляла его подбородок и щеки и сама по себе давала представление о преклонном возрасте, так как седые волосы появляются у негров значительно позднее, чем у европейцев. Властелин не носил никаких украшений, на нем был лишь передник из коры фигового дерева и головной убор из меха леопарда, подобный тому, что носил Бакангаи, но укрепленный у него по краям странно выглядевшим венком из европейских белых полотняных пуговиц. Вскоре к моим ногам была сложена связка копий, причем властелин сказал, что это приветствие его умершего отца Киппы; его личные подарки последуют позднее. Это поведение показалось мне новым и неожиданным; правда, я обратил внимание на некоторые намеки Канна: охватив взглядом окружающие бедные хижины, я подумал, что после недавно законченной войны против Сан-го-Попо, которую он быстро завершил, властелин потерял много своих людей и еще не успел построить новые хижины. Только много позднее я узнал о странных традициях азанде, унаследованных из далекого прошлого, которых здесь у Канна строго придерживались поныне. Речь идет о мистическом почитании старшим сыном династии своего умершего отца. В данном случае почитание Канна относилось к его отцу Киппе: он тем самым добросовестно выполнял древние обычаи. Киппа умер примерно десять лет тому назад в походе в страну мабоде, и его труп по старинному обычаю был тогда сожжен, а пепел собран и спрятан в ящичек. Заботливо хранил Канна эту реликвию. Для умершего была отведена особая хижина, как будто он жил. В посвященной ему мбанге время от времени собирались подданные. Там, где я в это время находился, была расположена мбанга Киппы, заложенная вскоре после вспыхнувшей войны с Санго. По приказу и заданию Канна, куры, дичь и другие съестные припасы складывались вблизи реликвии как жертвоприношение и угощение покойника и должны были здесь оставаться до уничтожения. Даже рабы приносились здесь в жертву после похода, и их трупы оставались на месте истлевать. Канна верил, что несчастной войной с Санго он вызвал недовольство Киппы, и боялся гнев его души обратить снова на себя, если он меня не проводит на несколько дней в мбангу Киппы. Собственное жилье Канна оставалось на западе за нами.

Преподнесенные мною в тот же и на следующий день подарки были также на некоторое время сложены в хижине Киппы, позднее все же унесены оттуда, и только после этого Канна получил их в свое распоряжение. Ожидание перехода в мбангу самого хозяина показалось нам менее тягостным, когда мы получили в подарок козленка. Редкое в тех местах животное было привезено с востока. Во всех странах, пройденных мной от области динка, нигде не имелось ни рогатого скота, ни коз и овец.

Канна не выражал такого живого интереса к незнакомым ему в моих ящиках вещам, как Бакангаи; он довольно редко сталкивался с арабскими экспедициями и, следовательно, видел гораздо меньше чужеземного, чем его брат. Между тем он задавал мне вопросы о наших культурных странах, и, когда я рассказывал, у него пробудился более живой интерес; он внимательно прислушивался и задавал правильные вопросы, ему никак нельзя было отказать в понятливости и рассудительности.

По моему плану, я намеревался путешествовать дальше к востоку по направлению к Санго-Попо и оттуда через станцию Тангази достигнуть севера. Поэтому я хотел как можно скорее послать гонцов к Санго; хотя Канна и обещал мне это, но не сдержал слова. Я ему об этом неоднократно заявлял, но все было безрезультатно. Зато у меня было время понаблюдать некоторые особые обычаи, которые имеют место далеко не у всех азанде; например, Канна ни одного предмета не брал из рук своих подчиненных, но приказывал все перед ним разложить, и даже моим слугам он приказал разложить перед ним на полу вещи, которые я велел ему передать. Каждое чихание, кашель или зевок повелителя сопровождались возгласами подчиненных, выражавшими нечто вроде «на здоровье!». Бакангаи и Канна не курили, и остальные тоже мало курили, хотя курение у них принято, и повсюду сажают табак.

Наконец, вероятно, был запрошен оракул по поводу нашей поездки, так как властелин назначил наше отбытие от праха Киппы на 29 января.

Собственно область Канна тянулась к северу до Бомоканди, а на восток — на расстоянии примерно двухдневного перехода и к югу — до реки Покко. Там рядом с азанде жили разрозненные группы, различные племена абармбо и отделившиеся части других южных племен, даже амади.

Десять взрослых сыновей вождя были распределены в области по округам. Сообщение Канна о далеко лежащих южных областях было весьма скудно, так как он не предпринимал путешествий за пределы его границ. Истоки реки Покко были на юго-востоке, и там должны были быть расселены племена абиссанга, а с другой стороны Покко простирается незаселенная глухая местность. Существование реки Нава было мне снова подтверждено. Другие показания я мог сам удостоверить позднее при моем путешествии в юго-восточ-ную область Непоко.

Значительно ценнее для меня были показания брата Киппы — Багбилле. Это был высокий, мощный старец, с красивой головой и широкой, длинной белой бородой. Его высказывания я в заключение здесь привожу: «Знать азанде происходит от двух линий — Мабенге и Томбо. Это были сыновья Нгурра второго. Тогдашнее потомство Мабенге ограничивало свои владения страной к северу от Уэле, в то время как линия Томбо с течением времени расположилась к югу от Уэле-Макуа».

Места обитания азанде во времена родоначальников обеих линий (приблизительно за пять поколений) находились, по рассказу моего осведомителя, на нижнем течении Мбому, распространяясь к востоку и югу до устья Уэре. Мабенге предпринимал военные походы дальше на восток, в то время как Томбо покорял племена, жившие на южном берегу Уэле-Макуа. Но лишь его сыну Ндени удалось укрепиться у абабуа и основаться на новой родине, на которой он умер. Мой осведомитель Багбилле родился на земле абабуа. В то время как потомки Манги, одного из братьев Ндени, остались в этой области, Киппа, сын Ндени, со своими братьями, в том числе и Багбилле, двинулся на восток, перешел нижнее течение реки Бомоканди, покорил племя абармбо и на много лет укрепился в прежней области Камзы. Постепенно он подчинил себе все восточные племена абармбо до границы мангбатту и начал также войну с Сади, отцом Мамбанги, но дальше в этом направлении Киппа не пошел. В покоренной области он посадил в качестве вассалов своих сыновей, а сам предпринял новые походы, но уже на юг. При этом он перешел реку Бомоканди, покорил бежавших туда абармбо, а также некоторые ранее названные племена, оставил и там управителями своих сыновей, а сам часто предпринимал новые военные походы. Во время одного такого военного похода, как рассказывал мой осведомитель, Киппа со своими воинами дошли до «обэ». «Обэ» представляют собой своеобразную систему болот, скорее заболоченных потоков, которые медленно стекают в Непоко. На пути от нынешней области Канны до «обэ» воины встретили племена майго, мабоде и мангбалле: они перешли Наву, которая там представляла собою маленькую речку. (Следовательно, это было вблизи ее истоков.) К югу от мангбалле, будто бы, живет племя ангбэдэ, а к западу — выселившиеся далеко на юг эдио. В легендах народа Киппа выступал также под многими другими именами: Тикима, Нгурра, Мбели. Он умер в области племени мабоде. Интересно отметить, что и Бакангаи перечислил мне пятьдесят четырех сыновей Киппы, но не называл самых молодых, ему неизвестных.

После десятидневного пребывания у Канна я, наконец, б февраля двинулся в путь в северном направлении. Мы достигли селения Нгелиа, младшего брата Канна. Он встретил нас весьма неприветливо, бесцеремонно ругал Канна, так как последний послал к нему носильщиков, в то время как он беден и малосилен и не может дать новых носильщиков; кроме того, горячился он, Канна увел его жен. Впрочем, он не решился ничего более добавить, так как ругал он не меня, а своего брата.

Сыновья в собственной области князя страны имели больше силы и власти и управляли большими округами, чем их дяди и братья Киппы. Я оставался 8 февраля у вождя Гамму, чтобы дождаться остального багажа. Благодаря этому, и слуги выиграли время и наверстали упущенное, уничтожив ранее приготовленное для них богатое угощение.

Моей дальнейшей целью было отправиться кратчайшим путем на север к Баули. Таково было распоряжение Гамму, но, несмотря на это, носильщики избрали направление, далеко отклонявшееся к востоку, они даже бросили багаж в округе Ливанги, хотя должны были доставить его к берегу Бомоканди. Мне пришлось снова искать носильщиков, с которыми, наконец, я достиг реки. Река Бомоканди была шириной в 125 шагов и глубиной в 5 футов, с лесистыми, частью плоскими берегами. Много мелких, прибрежных скал возвышалось над низкой гладью воды, и у поворота реки на восток они вызывали шумное, быстрое течение. Владелец лодки из племени ами-аро, принадлежавшего к абармбо, переправил нас вместе с багажом на другой берег реки.

Дальнейший путь вел нас на следующий день к северу от Бомоканди; недалеко от реки к северо-западу открылся очень красивый вид. Речонки, все в извилинах, как в начале, так и в конце, впадали в Бомоканди. Там начинается область Баули, племянника Киппы. Баули вышел мне навстречу. Все же я только через день, 12 февраля, достиг его селения. Область на последнем отрезке была свободна от лесов, которые только окаймляли течение реки.

Баули был сыном Мангиа, брата Киппы, и они вместе пришли в страну, захватили область к северу от Бомоканди и начали обороняться от мангбатту. Баули наследовал область после отца, а братья были наместниками в округах. Разногласия молодых поколений раздробили страну, и Баули также продолжал воевать с потомками Киппы. Поэтому Абд’Алле было легко через несколько лет напасть на Баули, свергнуть его и основать в его владениях арабские станции, в которых я побывал в дальнейшем.

Округ Баули на востоке и севере граничил с южной областью азанде и мангбатту; к востоку начиналась область под господством прежде Мунзы, а теперь Нианза, в то время, как к северу от Баули лежал округ Мамбанги. Подданные Баули были преимущественно азанде. Для сравнения южных азанде с северными, населявшими побережье Уэле, следует отметить некоторые отличительные черты, возникшие вследствие заимствования чужих обычаев, несмотря на сохранившиеся у них характерные черты народности. Южные азанде заимствовали у соседних народов привычку носить тонко сплетенные повязки на лбу, а женщины охотно делали высокие головные уборы их сестер мангбатту, укрепленные поперечными повязками, которые, как и у женщин абармбо, состояли из полос, выкрашенных в красный цвет. Азанде не распадались на многочисленные мелкие племена, как абармбо; но все же различались по происхождению и распадались на отдельные небольшие касты ^{70}, именами которых они часто назывались. Я называл эдио. Наиболее многочисленная каста — эмбели, и к ней относилось большинство азанде, живших к югу от Уэле и к северу и востоку от Уандо. Эмбели, в знак различия, татуируются квадратом тонкого пунктира в области висков и от корня носа ко лбу.

Мой путь все больше удалялся от Бомоканди, которую тамошнее население называло также Бери, и приближался к водоразделу Бомоканди-Уэле. 16 февраля, наконец, наступил последний (пока, на время) день моего путешествия, так как, после длинного перехода через болота мы достигли Тангази. В пути нам пришлось перейти вброд четырнадцать водных потоков, и носильщики с трудом вытаскивали ослов из вязкой грязи. Некоторые потоки были запружены для ловли рыбы. Селения мангбатту, абангба и ниапу лежали в стороне от дороги.

Я неожиданно прибыл в Тангази. Сигналов моего горна и яростного барабанного боя моих мальчиков было достаточно, чтобы еще издали возбудить любопытство жителей станции, между рядами которых я совершил свой въезд. Капитан Казати поселился на этой станции; он был дома, и вскоре мы, уютно усевшись, начали обмениваться впечатлениями.

Он рассказал мне, между прочим, о своем вынужденном пребывании у Санго-Попо. Уже здесь, предупреждая события, надо упомянуть, что Казати в то время, как я ушел в мое последующее путешествие, посетил Бакангаи и Канна. Его путь шел от Тангази через Баули по северному берегу Бомоканди, сначала совпадая с моим, а затем к Ганзи. Оттуда далее он пересек Бомоканди вблизи устья реки Покко и подошел к Бакангаи с юго-запада. Канна он посетил на обратном пути, а оттуда кратчайшим путем, так же как и я это имел в виду в свое время, вернулся в Тангази. Здесь следует по существу внести исправления в карту путешествия нашего предшественника-Джиованни Миани, несчастного, пожилого итальянского путешественника. Он путешествовал от Мунзы с экспедицией рабов к Манги, отцу Баули, и дальше к северу, как Казати и я, параллельно Бомоканди. Экспедиция пересекла эту реку в тогдашней области Себбу почти там же, где я перешел Бомоканди, направляясь от Канна, и двинулась дальше по южному берегу к Бакангаи. В области Бакангаи на обратном пути снова пришлось в северном направлении пересечь значительную реку и снова выйти к области Мунзы приблизительно по той дороге, по которой шел Казати на обратном пути к Бакангаи. Миани говорит в своих заметках только о «большой реке», имени которой он не называет; надо думать во всяком случае, что это была Бомоканди, а не Уэле, которая во время той экспедиции не была пересечена. Когда после смерти путешественника составляли карту его путешествия, река Уэле ошибочно была принята за Бомоканди, и поэтому линия его пути была неправильно отнесена далеко к северу. Во всяком случае такое предположение возникало из скудных отрывочных заметок, оставленных Миани. О значении Бомоканди тогда еще ничего не было известно. С другой стороны, Миани не заслуживает упрека. Его здоровье в 62-летнем возрасте, вследствие переутомления, было сильно расшатано, и, очевидно, всякая работа была ему тяжела. Беспощадное обращение сопровождающих его арабов и недостаток в уходе во время путешествия подточили его здоровье, так что несколько недель спустя, в 1872 году, он умер, одинокий и всеми покинутый, на станции мангбатту у Мунзы.

25 февраля 1882 года я снова покинул станцию, предварительно посетив вождя Ниангару, от которого получил носильщиков.

Усадьба вождя Ниангары по-прежнему была расположена на хорошо знакомом мне по старому путешествию пригорке, только я нашел двор оставленным его жителями, не было ни одной живой души, даже ни одной жены, чтоб охранять пустые хижины. Все ушли на «каранга», вспахивать поля. Это очень показательно в стране: очевидно, здесь очень редко бывают кражи из хижин.

Я выслал слуг, чтобы разыскать Ниангару. Но вскоре нашел лучшее средство привлечь народ. Здесь на своем месте одиноко стоял заброшенный военный барабан. Почему бы мне не разбудить его громкий голос? Мой маленький Бинза оказался тут же под рукой и с большой энергией начал приводить в действие этот величественный инструмент. Действительно, не прошло много времени, как ближайшие жители, вооруженные, прискакали во весь опор и устремились на холм. Однако тотчас же все разразились веселыми криками. Как негры любят, понимают и охотно принимают шутки, в то время как некоторые представители культурных наций относятся к ним с пренебрежением! Ниангара был между тем довольно далеко. И так как я вскоре прекратил свой беспокойный воинственный гул, чтобы не увеличивать волнения, то вождь со своими людьми вернулся только к вечеру.

Следующей целью путешествия была маленькая промежуточная станция Солиман. Но направление дороги шло и в последующие дни через станцию Кубби, приближаясь к востоку.

Население здесь состоит из абангба, которые переселились с севера под владычество Ниангары после бегства части племен мангбатту и других кочующих племен. По дороге к станции Солиман я даже встретил островное поселение азанде, а к северу от дороги, кроме абангба, жили еще ниапу, на юге же — абиссанга и момфу.

Как и во всех областях, захваченных и подчиненных ну-бо-арабами, туземное население селится вдали от главных дорог. Обширные пространства казались поэтому пустынными, несмотря на то, что область была густо заселена. Здесь это должно было меня особенно поразить, так как, во время моего путешествия к независимым южным азанде и абармбо, их жилые дома были расположены вдоль дороги; здесь же в течение ряда дней я не встретил ни одной хижины, ни одного туземца. К сожалению, это лишало меня возможное-ти делать наблюдения в пути, что делало еще более трудными определенные выводы при таком пестром и смешанном составе населения.

На станции Солиман живут майго, о них говорилось уже ранее как о рассеянных племенах, родственных мангбатту: основное ядро этого племени расселено к югу от Бомоканди.

На последнем переходе к станции Кубби, тут же после отъезда из Макасса уже стала видна на севере низина Гадды, а еще через час мы перешли эту реку. Ее незначительная ширина, по сравнению с ее мощностью при впадении в устье Кибал-ли-Уэле, объясняется богатством притоков, а именно: Аелу и Ау, которые впадают с юга, и Тоббо, который течет с севера.

В пути меня встретили послы от Гамбари и отвели в резиденцию, где я встретил Гауаша-эфенди. Управление станции находилось на расстоянии двадцати минут ходьбы, но мы предварительно остановились у Гамбари, и нас блестяще приняли по арабским обычаям.

Поселение Гамбари лежало на возвышенности, и оттуда я увидел приблизительно в юго-восточном направлении первую едва заметную гору этой страны — Идцу. Во дворе резиденции хижины с двускатными коньковыми крышами были сплошь большие и довольно совершенной постройки. Исключительно просторное помещение для собраний поразило меня легкостью и красотой архитектуры и развешанными внутри украшениями из множества широких и длинных досок, больших размеров, чем деревянные щиты, с грубым орнаментом, нанесенным черным цветом.

После нескольких часов пребывания в обществе Гауаша и Гамбари мы достигли военной станции Кубби. Я пробыл там два дня до отъезда на восток.

Мое путешествие на следующей неделе, после получения новых сведений, приняло более определенное направление.

Область Гамбари расположена к югу от Бомоканди. Там, в стране момфу, находился филиал станции Мбелия под управлением Арама, одного из братьев Гамбари. К югу властвовал независимый князь мангбатту Санга Момбеле, и его область граничила с рекой Непоко. По моим сведениям и из бесед с туземцами я о ней слышал очень часто, однако никто из моих многочисленных осведомителей эту реку еще не видел. Ничего удивительного в том, что меня не покидало желание достигнуть этой реки, которая, по моим представлениям, во всяком случае, должна была образовывать особую водную систему. Таким образом, я составил план путешествия к станции Мбелия и оттуда — к Санга Момбеле; затем я должен был снова достигнуть Тангази с юга. Во всяком случае я вначале предпринял намеченное кружное путешествие к юго-востоку и затем вернулся назад в Кубби для поездки к Непоко.

Очень знаменательно, что при обработке полей или при рытье ям для поимки слонов, которые достигают глубины от б до 7 м, здесь почти ежегодно находят железные кольца значительной величины. Странным образом, происходит это исключительно у горы Тена, самой высокой вершины цепи гор во всей области, расположенной к югу от Гамбари. Еще более удивителен вид колец, который свидетельствует о том, что они долго находились в земле. Все они значительно крупнее обручей, употребляемых в настоящее время, как ручные и ножные браслеты и как ожерелья. Кольцо, которое я видел, было диаметром приблизительно 1,5 фута и различной толщины — от 2 до 3 см и могло весить от 25 до 30 фунтов. Маленький экземпляр я взял для своей коллекции.

Кольца большей частью круглые и с одной стороны, снаружи, имеют клинообразный выступ. Их наружная поверхность едва похожа на железо, так она шероховата и покрыта ржавчиной. Я обращаю внимание на то, что температура накала, которого негры в состоянии достигнуть при обработке железа, не действует на эти кольца, и они остаются нетронутыми. Масса состоит, вероятно, не из железа, а из железной руды. Туземцы и сейчас заготовляют железо-сырец в определенных формах, например необработанные наконечники копий, маленькие лопаты (мелоты). В некоторых областях бонго и динка и особенно к югу от экватора раньше эти предметы играли роль денег при обмене. Так, например, в Угого на протяжении от Таборы до восточного побережья этими железными лопатами ежедневно взимается дань за проезд с приходящих из глубины страны торговцев и путешественников, которая поступает многочисленным мелким вождям. Эти найденные на горе Тена необъяснимые доисторические поделки напоминают о других известных находках, которые давно уже занимают европейских ученых. Это — шлифованные, но не просверленные топоры, которые Гордон-паша, а позднее Эмин-паша послали в Египет. В докладе профессора Швейнфурта фигурируют изображения топоров, о которых Вирхов говорит, что они вполне соответствуют обычной форме каменных топоров неолитической эпохи. Масса, из которой они изготовлены, принималась доктором Эмином первоначально за метеоритное железо, тем более что, по преданиям туземцев, с неба падали метеориты. Но это лишь отзвуки широко распространенного предания о «громовых палицах», на самом деле эта масса состоит из железняка (гематит) ^{71}. В разных частях Европы стало известно в результате раскопок оружие, изготовленное из этого материала. В Центральной же Африке до сих пор были очень редки орудия каменного века, давно исчезнувшего из представления местных жителей. Можно предположить, что издавна на горе Тена существовало производство гематитовых поделок, которыми исконные жители этой местности снабжали соседние племена. Имелись ли в местных породах выходы руд в жилах или в самородках, остается неизвестным.

Третьего марта носильщики были готовы к отъезду из Кубби. Дальнейшее путешествие привело нас, после трудного дневного перехода, к Санге, брату Гамбари. Вся область очень богата водой. Многочисленные речонки и протоки переплетаются подобно сетям, и гигантские петли этой сети окаймлены блестящей зеленью прибрежного леса.

Поверхность по дороге к Бангуза была холмистой. Благодаря этому, воды уходят глубже в землю, текут по котловинам и пещерам, сбегают по склонам. С гребней холмов часто открывался далекий вид на окружающие цепи гор. Там я увидел впервые гору Тена на юго-западе, так же как и цепи гор далеко на северо-востоке (Леру, Бодья) и на юге.

Население состоит также и здесь из абангба, майго и момфу. Бангуза же как мангбатту повелевает островным поселением своего племени.

Шестого марта я продолжал свое путешествие на юг по направлению к Маконго. С удалением от водораздела двух главных рек — Кибалли и Бомоканди маленькие притоки попадались все реже, зато нам пришлось пересечь реку Обу, шириной в двадцать шагов и глубиной в два фута, имеющую песчаное русло.

Местность и дальше сохранила холмистый характер, что давало мне возможность наблюдать открывающиеся горы под разными углами зрения.

Огромное большинство населения страны к югу от Бангуза составляют момфу. Их многочисленные племена распространены по ту сторону горы Тена на запад, на юг по течению реки Бомоканди и еще далеко по направлению к востоку. Племена, по стране которых я в настоящее время путешествовал, раньше были обязаны платить дань Мунзе, королю мангбатту, другие были подчинены Гамбари, князю абангба, и, наконец, племена момфу на юго-востоке должны были испытать чужеземную власть мангбалле, под верховным господством нубо-арабов. Племена, покорившиеся момфу, образовали на их земле и территории вкрапления, например маконго, а также абангба; сюда же относится основанная нубийцами станция Ганго.

Далее путь вел к юго-востоку, к станции Ганго. Снова мы пересекли несколько речонок. Первая из них приток Обу, остальные — притоки Купиды, которая также впадает в Бомоканди.

Поверхность снова приняла равномерно холмистую форму, и за полчаса до Ганго мы увидели вплотную у дороги скалистую гору Эгги, высотой едва в 200 футов. Я зарисовал очертания видимых во многих направлениях гор. Особенно хорош был ландшафт на востоке длинной цепи гор Кубаи, южный горный массив которой круто обрывается к равнине.

В течение последних дней мы проезжали области, казавшиеся совершенно безлюдными. Только в конечных пунктах дневного пути нам попадались редкие селения, и поэтому мне редко приходилось сталкиваться с племенами момфу. Из-за своего подчиненного положения они были чрезвычайно боязливы; люди, которых я встречал во время расчистки пути, убегали от нас, как вспугнутая дичь. Но и на станции Ганго у меня было мало возможности изучать племя момфу. Я проехал мимо станции и через час достиг Кодабо, вождя мангбалле, у которого оставался несколько дней.

Кодабо вырос среди нубийцев и говорил по-арабски. Так как на следующий день в Ганго ожидали прибытия Гауаша-эфенди, то ко времени моего приезда были собраны также вожди дальних округов племени мангбалле: все они готовились к приему своего начальника на станции. На следующий день в помещении для собраний и во многих просторных хижинах Кодабо было очень весело, так как Гауаш прибыл со станции в сопровождении приближенных, и, кроме мангбалле, были еще момфу.

Праздничные игры и представления мангбалле не были для меня новы, в то время как момфу дали мне возможность новых наблюдений. Их танцы подобны пляскам многочисленных племен негров, так как они состоят из движений вперед в такт, регулярно по кругу в одну сторону; они выигрывают, благодаря своей живости, так как во время танца у них в руках лук и стрелы, которыми пользуются все, без исключения, момфу.

Моей следующей целью было селение вождя мангбалле Гумбали. Мы подходили с юго-востока к Бомоканди, называемой племенем момфу Мэри, постепенно все ближе, и в одном месте дорога приблизилась вплотную к реке. Река была шириной около пятидесяти шагов, протекала по скалистому руслу и имела крутые берега.

Двенадцатого марта я, наконец, дошел до самого дальнего пункта, которого в моем путешествии достиг на юго-востоке, — резиденции вождя мангбалле, Мадьегбэ. Это был отец Гумбали и Рунзы, которого я посетил на обратном пути. Два других его сына, Ганзи и Бадилли, жили на пути моего маршрута, в то время как хижины пятого сына, Нопэ, лежали к западу от дороги. Большинство старейшин мангбалле я встречал в Кодабо. Мадьегбэ ожидал меня у себя, как мы условились. Его округ лежал к югу от Бомоканди, или Мэри. После того, как мы оставили селение Гумбали, мы перешли реку, которая там была шириной в пятьдесят шагов и имела три фута глубины; она течет по песчаному дну между крутыми берегами, окаймленными лесом. К северу от Бакангаи, на расстоянии 250 километров дальше к западу, ее ширина была равна 175 шагам; хотя здесь, в своем верхнем течении ее ширина была примерно в три раза меньше, она казалась все же значительной. Ее истоки находились еще дальше к востоку. Она протекает там по горной стране, которая вскоре обрисовалась довольно отчетливо, и описывает дугу с востока на юг вокруг области Мадьегбэ.

Мадьегбэ оказал мне любезный прием и предложил много кур и других съестных припасов. Его чистенькие хижины были окружены банановыми зарослями, а между ними на свободном пространстве повсюду высились масличные пальмы. С удивлением я увидел там толпу молодежи и взрослых мужчин, развлекавшихся игрой в мяч. Игравшие бросались за резиновыми мячами совершенно так же, как у нас на родине, весело, с громкими возгласами, и гнали их палками друг к другу. Надо обратить внимание, что лиана ландольфия, из которой извлекается каучук, встречается почти во всех областях к северу и югу от Уэле-Макуа. Если лиану разрезать, то из нее вытекает молочно-белая масса, которая на воздухе застывает в темно-коричневый каучук.

Местные туземцы собирают каучук только при случае, так как извлекают из него мало пользы. В стране я видел каучук только на маленьких палочках-колотушках для маримбы; свежим соком также скрепляют куски лубяной материи рокко. У Мадьегбэ, во всяком случае, каучук, благодаря спорту, нашел применение: весело взлетает резиновый мяч, свернутый из застывшего сока лианы, часто выше пальм. Мне показалось странным, что именно здесь, в одном из отдаленнейших пунктов моего путешествия, благодаря этой игре, я вспомнил родину и веселую юность. Несколько маленьких мальчиков развлекались именно так, как дети у нас, перебрасывая мяч во все возрастающем темпе. Между бросками они притрагивались ладонями ко лбу и груди. Под веселый смех малышей возникала неразбериха, так что игра должна была начинаться снова.

Я оставался 13 марта у Мадьегбэ и знакомился с момфу в окрестности. Отдельные момфу приходили к нашему жилью, но казались очень боязливыми, было совершенно отчетливо видно, что под гнетом мангбалле и арабов они были очень запуганы. Даже тогда, когда я показывал им картины и музыкальные инструменты, они оставались тревожными и боязливыми.

Мое пребывание у Мадьегбэ было вознаграждено благодаря вновь приобретенному картографическому материалу; горная цепь на востоке и юге лежала на расстоянии всего нескольких часов пути и была видна очень отчетливо, так что я мог сосчитать известное число значительных гор. Три длинные цепи гор образуют на востоке, на юго-востоке и на юге полукруг, их вершины достигают от 800 до 1500 футов высоты. Из них я называю только Кумби, Набо и Нарунг. Самая южная точка, которой я достиг у Мадьегбэ, около 2°30' северной широты, представляет еще особый интерес благодаря своему расположению на пути Стенли и Эмин-паши. Попутно замечу, что я с удовольствием передал Стенли перед его отъездом из Каира 2½ метровую копию моей карты в том виде, в каком она была впервые нанесена мною. Стенли во время своего второго путешествия вверх по Арувими оставил главный поток реки и, следуя впадающему в реку Итури с севера под 29° по Гринвичу притоку Ихуру, прошел значительное расстояние к северу.

Следует отметить, что многие названия, которые встречались Стенли на его пути на север, звучали так же, как и наименования ставших мне известными племен момфу. Поэтому справедливо предположить, что племена момфу простираются по 29-му градусу восточной долготы по Гринвичу на юг до области, которую прошел Стенли; об этом, правда, в книге отважного путешественника ничего не говорится. Во всяком случае автор утверждает: «На языке момфу говорят на протяжении от порогов Панга до Нгайо. К востоку оттуда мы обнаружили, что язык ба-лессе господствует до Инден-дуру». Согласно Стенли, наречие момфу употребляется значительно дальше к западу.

Во всяком случае названия на его карте, под 29-м градусом восточной долготы по Гринвичу, как андикуму, андитоке, андиселонгва, индемау и другие, так показательны для племен момфу, что я, из сравнения с наименованиями андиботте, андикумби, андибарра, андимеди, андимау, андикелау и дюжины других, включающих звукосочетание «анди» схоже звучащих названий в обследованной мною области момфу, делаю вывод, что и те племена, которые значатся на карте Стенли, принадлежат к народу момфу.

Страна момфу, очевидно, тянется по берегам Джуббо, Бомоканди и Непоко еще далеко на восток, как и на юг через Непоко, вероятно, до маршрута Стенли. В вышеупомянутом промежуточном пространстве живут: восточнее — момфу и севернее 3° северной широты — логго. Подобно калика, лубари и другим восточным племенам, они разводят скот, почему правительство эксплуатировало их для экспедиций из Макарака, и там быстро возникли мелкие поселения нубо-арабов. По дороге туда, из Макарака, как мне сообщал Рингио, живут племена моддо и мбэррэ. Особая народность момбутту (не путать с мангбатту) живет южнее от логго, и даже на них мангбалле предпринимали облавы. Своеобразный головной убор из перьев и гигантский щит, полученный мной у Баули, происходили оттуда. Стоит упомянуть, что плетеные щиты этого народа служат на войне сразу нескольким воинам. Этнографический музей в Вене хранит такой щит; он только, как добыча чужого племени, для большей легкости ношения сильно обрезан по краям, но в действительности эти щиты гораздо больше. Богатые крупным рогатым скотом страны восточнее момфу были и во времена короля мангбатту Мунзы объектом организуемых им грабительских походов. Жители этих стран, как рассказывает д-р Швейнфурт, доставляли столь желанный скот к его двору.

Момфу сильно отличаются от своих западных соседей — абангба, мангбалле, майго, мэдже, абиссанга и многих других, которые имеют бросающееся в глаза сходство с мангбатту и родственны друг другу. Момфу имеют собственный язык. Но их внешние признаки, более короткая круглая голова, а также цвет кожи, более темный, чем у мангбатту, сближают их с теми восточными племенами негров, с которыми я встретился в лице калика и лубари. Любопытно развитое железоделательное производство у момфу, но их изделия по форме сильно отличаются от изделий мангбатту. Таковы их тяжелые ножи, употребляемые и как топоры. Изумительны очень изящные и многообразные формы их наконечников для стрел. Кроме того, они употребляют очень короткие, различным образом заостренные пики, деревянное древко которых имеет внизу тупую железную насадку. Эти пики и стрелы в музеях часто ошибочно значатся в качестве изделий карликового народа акка. Акка их действительно имеют, но не изготовляют сами, а получают от момфу.

Своеобразен способ, которым момфу пользуются коротким копьем; этим объясняется наличие короткого и тяжелого наконечника из железа. Они не бросают их, как это обычно практикуется, но упирают короткое копье в ладонь правой руки, сжатую горстью, держа копье левой рукой спереди, и из сжатой руки копье выбрасывается вперед. Их щиты, плетенные из тростника, также особой формы, похожи на наших драконов из бумаги. Нижний суженный конец согнут в форме короба; в нем носят по нескольку копий, задерживаемых рукояткой щита. Момфу очень любят железные украшения. Они изготовляют из железа бусы и прекрасные цепочки. Особым украшением служат железные шарики поражающей величины. Очень своеобразно оружие для охоты на слонов — метательные топоры. Железная часть такого оружия состоит из серпа шириной в ладонь с выпуклым лезвием и с двумя разветвляющимися кверху лопастями. Между лопастями вогнан такой же ширины плоскосрезанный стержень, в середине которого для нагрузки укрепляется деревянный клин. Падая, тяжесть приводит в движение лезвие, которое вместе со стержнем глубоко впивается в спину толстокожего.

Я отбыл из Баули двадцатого марта и с западной стороны, уже новой дорогой попал на свой прежний путь от Кодабо к Гумбали, а затем и на станцию Ганго. Наш дальнейший путь от Дингба до Мбаига оказался очень утомительным; притом мы еще заблудились и после длительных поисков дороги только в полдень оказались в островном поселении азанде, управляемом вождем Бадилли. По дороге мы пересекли высохшую в это время заболоченную низменность — «обэ». Почти напротив были расположены хижины Бадилли, на водоразделе между Бомоканди и Гадда, причем последняя была здесь маленькой речкой в шесть шагов ширины, вскоре принявшей поперечное направление. Последующие пересеченные нами в тот день потоки были притоками Гадды.

Шестого апреля я, наконец, выступил с Гамбари из Кубби. Обитатели всей этой местности на юг от Бомоканди до Непоко тоже принадлежат к племени момфу, но лишь частью признают господство живущих среди них абангба. Кроме того, встречаются вкрапления родственных мангбатту майго.

На второй день перехода, за рекой Ау, шириной в десять шагов, был пройден водораздел между Гадда и Бомоканди, широкий кряж, с которого на юго-востоке была видна невысокая горная цепь Кайя, а на юге, за Бомоканди — Най. Первым стекающим к югу потоком является Аи, широкий и болотистый, в который впадают пересеченные нами на третий день речки. Он был еще раз пересечен нами при его впадении в Бомоканди, где имел тринадцать шагов ширины. Гамбари и во время второй стоянки за водоразделом устроил день отдыха, ожидая многочисленных посещений со стороны живших вокруг него подданных момфу. Но в лагерь пришли лишь немногие, вместе с жившими здесь абангба. Явно раздосадованный таким неуважением, повелитель пожаловался мне, что с тех пор, как правительство запретило ему самостоятельно приговаривать к смерти, момфу его больше не боятся, не слушаются и отпадают, а потому их нужно постоянно держать в страхе, обращаться с ними с величайшей строгостью. Действительно, и позже никто не явился, и если даже иметь в виду, что их жилища находились далеко от дороги, все же приходилось считать их подданство лишь очень условным. Не прибыл также новый провиант, на который рассчитывал Гамбари. Его люди должны были потуже подпоясаться. Я считал себя счастливым, получив десяток яиц и сухую рыбу — редкое даяние судьбы, потому что я часто не имел ничего во рту, кроме хлеба в виде лепешек кисра и жидкого меда. Только об одном мог позаботиться Гамбари при любых обстоятельствах — это о том, чтобы не прекращалась доставка мериссы. Когда обновлялся запас, он мне посылал мою долю, но обычно сразу приходил следом, чтобы помочь выпить, часами просиживал у меня.

Одиннадцатого апреля, после короткого перехода, мы достигли хижин старшины абангба Гумбы, и, несмотря на то, что зериба Мбелиа была уже недалеко, все же отложили дальнейший путь на следующий день, чтобы отдать должное расположенному здесь островному поселению абангба и приветствовать их вождя.

Область, расположенная к югу от Бомоканди, имеет обычные признаки волнистой степной местности, только сплошной лес здесь на востоке не простирается так далеко к северу, как это имеет место на западе, на пути от Бакангаи до Канна. Почва, как и повсюду в тех местностях, состоит из латерита. Только в широкой низине реки Бомоканди я видел, во время трех переправ, светло-серую глину. Область Гумбы замечательна тем, что расположена на одном из самых значительных водоразделов исследованной мной страны, на водоразделе между двумя самыми большими притоками Конго — Уэле и Арувими, или, вернее, между их притоками Бомоканди и Непоко.

Во всяком случае, линия раздела едва заметна, скорее это небольшой подъем почвы, не говоря уже о горной возвышенности, только сток воды меняет направление и этим выдает действительное положение вещей. Воды на дороге к Гумба стекались в Бомоканди в северо-западном направлении, а на пути к зерибе Мбелиа — к юго-западу. Вскоре мы пересекли реку Мэмэ, составлявшую часть очень своеобразной, характерной для той местности, примыкающей к Непоко, болотной системы.

Последний день перехода был очень затруднен высоким камышом, сквозь заросли которого мы пробрались с большим трудом. С прибытием на станцию я достиг намеченной на ближайшее время цели и оставался здесь последующие дни. В длинной тенистой беседке в момент моего прибытия собралось большое количество народа, почтительно ожидавшего повелителя, который обычно приходил последним. До этого я должен был удовлетворить любопытство людей своей собственной персоной. Самого Гамбари радостно приветствовали многие из знакомых ему подчиненных, так как они видели его после его путешествия в область Бахр-эль-Газаль впервые. И в последующие дни продолжался переливающийся через край поток приветствий, особенно со стороны женщин, которые крепко пожимали руки Гамбари, подолгу задерживая их в своих. Этот способ приветствия часто встречается у многих негров и негритянок и показывает нам, что крепкое пожатие руки любимого человека является искренним выражением настоящей сердечности и одним из естественных способов выражения большой радости.

Когда Гамбари в достаточной степени был почтен приветствиями, начались дни празднеств и увеселений, причем не было недостатка в замысловатых речах. Так же, как когда-то я видел Мамбангу, забавлявшего народ своими танцами, теперь я любовался вождем Арама, выступившим, в качестве превосходного танцора, украшенным и умащенным, в кругу примерно сорока жен, которые кивали ему головой в знак одобрения и пожинали восхищение окружающих. Все это было для меня не ново, так как обычаи и нравы абангба очень схожи с нравами мангбатту. Мне были интереснее различные группы туземцев страны, которые в первый же день пришли на станцию. Некоторые из старшин абангба привели с собой также подчиненных момфу и мабоде и клали перед своим властелином дань в виде продуктов своей страны. Я увидел живых кур, рядами висевших на палках, которые люди несли на плечах. Таким же способом доставляли на станцию туземную соль, заботливо завернутую в сухие листья банана, в виде удлиненных пакетов, величиной с человеческую голову, привязанных к палкам. Другие вели впереди себя несколько коз в подарок своему господину или несли в корзинах бананы, сладкие бататы, связки маниока и т. п. Все участники этого зрелища весело двигались и разговаривали, но, конечно, я не мог не понимать, что все эти добровольные подношения были в высшей степени недобровольными, просто вынужденными под угрозой жестокого наказания и смерти. И в самом деле, я видел некоторых бедняг, шея которых была зажата в тиски тяжелыми деревянными вилами; их гнали в таком положении в наказание за недоимку. Были даже приведены вожди мабоде, совершенно невинные, которые должны были оставаться заложниками, пока не будут возвращены их подданные, убежавшие от податей.

Описанные выше продукты природы заслуживают нескольких замечаний. Прежде всего — соль, которую мабоде добывают в количестве, значительно превышающем их потребности, и в качестве продукта обмена используют за пределами страны. Напоминаю, что все названные мной до сих пор племена довольствуются небольшим количеством плохой соли, которую они попутно выщелачивают из золы различных растений. Соль мабоде также добывают из растений, и она является, таким образом, преимущественно калийной солью, но приготовляется очень тщательно, и возможно, что используемая для этого болотная трава особого вида способствует получению продукта лучшего качества. Бесспорно, она вкуснее, чище и не такого грязно-белого цвета, как обычно изготовляемая из золы соль. Притом она изготовляется мабоде в большом количестве, так что мы были буквально завалены «соляными головами»; мне Гамбари также прислал шесть штук, а при желании я мог получить еще больше. После длительного перерыва мясо козы также пришлось мне по вкусу, но мой желудок уже отвык от такой роскоши, как мясо, так что мне стало очень нехорошо, и удовольствие повлекло за собой многодневное искупление.

Свою главную цель — реку Непоко, о которой я за последний год так часто слышал, я не упускал из вида. К югу от станции Мбелиа шла дорога через враждебные племена мабоде и момфу, поэтому я имел в виду посетить князя мангбатту Сан-га Момбеле, чье владение находилось к юго-западу от зерибы Арама и граничило с Непоко. Но и туда прямой путь был закрыт, но не из-за племени мабоде, которые в той части дороги были покорены и безопасны, а из-за природных препятствий, о которых в последующие дни много говорилось на собрании у Гамбари. Речь шла о характерной для этой страны системе болот, так называемых «обэ», о которых я слышал еще у Канна; эти болота тянутся по всей стране к северу от Непоко. Для туземцев они не представляют особых затруднений, но для четвероногих, как мой осел, они были непроходимы. Таким образом, для достижения цели мне оставался открытым лишь далекий обходной путь с севера.

Переход 25 апреля был для меня исключительно напряженным и утомительным. Пришлось проходить большие расстояния по дикой местности, по непротоптанной дороге, которая часто шла через высокую траву и густые заросли, через непроходимые прибрежные кустарники и болота. Весь этот путь я проделал больной, с забинтованными ранами на ногах и руках. Мои повязки в течение дня неоднократно промокали и затем снова высыхали. В результате они не столько предохраняли пораненные места, сколько раздражали их и тем самым вызывали еще большую боль. Дорога вначале описывала дугу на север, а затем без изменения шла на юго-запад через необитаемые земли, отделяющие момфу от мэдже. Водные пространства, встречающиеся во второй части пути, отдают свои воды более крупной реке — Нала, впадающей в Бомоканди. После полудня стали, наконец, встречаться первые поселения мэдже. Они тянулись вдоль дороги, и я радостно приветствовал далеко раскинувшиеся обработанные поля и еще радостнее — хижину, которую мне отвел Малингде, и вскоре затем — устроенную постель, так как я смертельно устал. Тем не менее этот утомительный переход доставил мне большую радость. Давно лелеемое мной желание увидеть карликовый народ акка, или тики-тики, как их называют арабы, сегодня исполнилось.

Поскольку я постоянно спрашивал о них, то как раз во время последнего ночного привала мне сообщили, что одна группа акка кочует вблизи, среди момфу. Я тут же обещал своим разведчикам подарки, если они отведут меня к акка. И, таким образом, после часового пути я действительно подошел к пятидесяти маленьким хижинам акка, стоявшим в лесу близко одна к другой. Все хижины были покинуты их обитателями.

Но мой посланец сумел задержать двоих акка. Я быстро вытащил подарки и передал им. Пообещав дать им еще больше, если они будут нас ждать на дороге вместе со своими братьями, женами и детьми, я таким образом достиг цели. Спустя не более четверти часа я находился в кругу сорока-пятидесяти маленьких людей с их женами, примерно столько же выглядывало из-за листвы кустарника. Я немедленно распределил между ними связки пестрых бус и другие мелочи, после чего они стали немного смелее. Звуки моих всевозможных музыкальных инструментов и показанные им картинки лесных зверей заставили их окончательно забыть страх и привели в необычайный восторг. Таким образом я получил возможность наблюдать за этими человечками.

К сожалению, время не ждало. Нам предстоял еще длинный негостеприимный путь, и окружающая обстановка требовала отъезда. Так же быстро, как и нашел, я потерял из вида только что приобретенных маленьких друзей, и, когда мы отправились дальше, темные лесные духи вновь исчезли в густом кустарнике.

Первыми исчерпывающими сведениями о карликовом народе этой территории мы обязаны д-ру Швейнфурту. Он называет их акка — названием, принятым у мангбатту. Азанде именуют их тики-тики. Однако первым путешественником, встретившимся в области Ашонго с подобным народцем, обонго, был Дю Шаллью. Стенли называл их раньше «ватва». В начале декабря 1876 года он встретился с первым представителем этой расы в Иканду, в нижней части Ниангве, вблизи устья Эл ила. Позже он слышал, что ватва живут на западном берегу Лумами. Висман ^{72}, во время его первого путешествия через Африку, впервые нашел деревню батуа на правом берегу Луби-лаш 4 марта 1882 года, однако «сильно смешанных с другими племенами». Затем д-р Вольф ^{73} дает первые исчерпывающие сведения о карликовом народе, жившем к югу от экватора. Он неоднократно встречал, во время своего путешествия в страну Бакоба в марте 1885 года, маленькие поселения батуа (единственное число — мутуа) и сообщает, что ему кажется бесспорной связь между батуа, акка и бушменами Южной Африки. Возможное различие в их внешнем облике, в связи с территориальной отдаленностью, можно объяснить влиянием различных климатических факторов или различием в образе жизни. Наблюдавшиеся Швейнфуртом и Фритшем ^{74} отвислые животы у акка и бушменов у батуа не встречаются. Латробе Батеман, который с 1885 по 1886 год был начальником станции в Лулбо (округ Кассаи), также упоминает о встречах с батуа, которых он делит на два рода: батуа баконко и батуа базинги. Об их физических особенностях он ничего не говорит, зато упоминает об их военных способностях, ловкости, с которой они владеют стрелой и луком, и об их коварстве, в связи с чем соседи их сильно опасаются. Наконец, и Г. фон Франсуа ^{75} в 1885 году встретил колонию батуа у Тшуапа и ее притока Бусера.

Мои собственные наблюдения над этим карликовым народом я свожу к следующему. Сами себя они называют ачуа (вочуа). Момфу же называют их аффифи. Что касается их роста, то те вочуа, которых я встретил, доходили, примерно, до плеча человеку среднего роста. Наиболее низкорослые достигали лишь моей груди. Некоторые же, отдельные, так сказать, карлики-великаны были не намного ниже обычного человека среднего роста и могли бы вполне сойти за представителя любого негритянского племени. Отсюда следует, что по крайней мере к вочуа, которые кочуют в этих местах, нельзя в полной мере применить наше обычное понятие «карлик». Однако самый факт, что встречаются целые племена значительно ниже среднего нормального человеческого роста, чрезвычайно интересен. Наблюдаемая поразительная разница в росте отдельных карликовых негров может быть объяснена смешением их с момфу и мабоде. Женщины вочуа, которых я, правда, видел немного, показались мне в среднем не ниже мужчин. Но это могло быть случайно. Последствия смешения также могли создать обманчивое впечатление. Если при таких обстоятельствах фантазия негров, а в связи с этим и легковерие арабов так далеко простираются, что о маленьких человечках на далеком юге и в других местах сочиняют басни, то об этом можно упомянуть лишь как о курьезе и характерной черте этих сочинителей. Кожа вочуа, в большинстве случаев, была темно-коричневого, кофейного цвета (цвета темных жженых кофейных зерен, а не напитка). Тело — довольно пропорциональное. Но несколько большая голова овальной формы не совсем гармонировала с маленьким туловищем. Однако эта особенность не накладывала отпечатка патологии на всю расу У них сильно выдается верхняя челюсть. Вьющиеся волосы у более светлоокрашенных вочуа были темного ржаво-коричневого цвета. Эта своеобразная, напоминающая цвет пакли, окраска волос на голове является одной из исключительнейших особенностей этой расы, так как у всех остальных негритянских народностей, даже наиболее светлых, волосы на голове всегда бывают совершенно черного цвета. У египтян никогда не встречается другая окраска волос. У многих вочуа наблюдался сильный рост бороды, грудь также была покрыта волосами вплоть до пояса. Все же я не нахожу основания утверждать, что некоторые карлики сплошь заросли волосами. Руки и ноги у них изящные, пальцы узкие и длинные, с относительно длинными ногтями. Сходства с готтентотами (отвислые животы, выступавшие зады) я не нашел.

После всего этого не остается сомнения, что вочуа являются нормальными представителями большой народности с исключительно маленьким ростом, у которых, однако, отдельные части тела достаточно пропорциональны и хорошо развиты, и что здесь речь идет не о больном, вырождающемся народе, как это, по-видимому, считает проф. Ратцель ^{76}, который еще недавно, при обсуждении отчета Стенли о его путешествии, назвал карликовых негров «скорее социальной, чем естественной расой».

Вочуа в тех местах ведут исключительно кочевой образ жизни, при этом они отдают предпочтение владениям одних негритянских племен, среди которых они охотнее всего бродят, и питают неприязнь к другим, чьих земель избегают. Они предпочитают момфу, мабоде и майго и не переступают границ территорий мэдже и других ветвей мангбатту. Хотя они живут маленькими группами, часто всего в сто человек, их опасаются и терпят все племена, несмотря на то, что вочуа обворовывают поля и огороды. Часто вочуа присоединяются к вождю племени, на территории которого они ведут свою беспокойную жизнь. Они, однако, держатся все же вдали от его хижин и во многих отношениях сохраняют свою свободу. Пока они в хороших взаимоотношениях со своим покровителем, они не покидают его территории, в противном случае переходят на землю соседнего вождя. Свою охотничью добычу — мясо — они доставляют начальнику округа, взамен чего от него требуют земледельческих продуктов, преимущественно бананов, так как вочуа при их кочевом образе жизни не обрабатывают полей. На одном месте они остаются только до тех пор, пока не истощится более или менее большая охотничья добыча, или до тех пор, пока окружающая местность еще годится для охоты. Женщины строят из веток маленькие, сферической формы хижины в лесной чаще вдоль рек, в то время как мужчины отправляются на охоту. Другие племена боятся карликового народа из-за его мстительности. Однако их покровители часто хорошо к ним относятся, ценят их как прекрасных стрелков из лука и ловких, хитрых воинов. Вследствие этого вожди отдельных племен охотно привлекают их для нападения на враждебные племена. В таких случаях вочуа всегда готовы к услугам.

Они вооружены луками и стрелами, реже — копьями, но это оружие, как я уже раньше отмечал, не их изделия. Они их выменивают у момфу и других племен, так как вочуа никаким производством не занимаются, если не считать изготовления маленьких предметов из коры. Как стрелки же они остаются непревзойденными. Они даже слона способны уложить при помощи большого наконечника стрелы, которым пользуются так же, как ножом. Образцы такого редкого стрелкового искусства мне часто показывал мой слуга из племени вочуа — Акангаи. В тех случаях, когда стрела не попадает в цель, они приходят в такую ярость, что ломают лук и стрелы. Чтобы предохранить себя от отдачи тетивы лука, они часто носят на кисти руки маленькую подушку. Мне приводили ряд примеров их хитрости, подозрительности и мстительности. Вочуа, например, втыкают стрелу в еще висящую на стволе кисть бананов и таким образом заявляют свою претензию на созревающие плоды. Таких меченых бананов уже не трогают их законные владельцы из страха мести со стороны маленьких людей, и бананы остаются для последних. Вочуа, однако, обладают также даром большой наблюдательности, изумительным талантом подражания и хорошей памятью.

Изящный ачуа, которого я четыре года тому назад видел и измерил в Румбеке и которого я вновь нашел у Гамбари, служил убедительным доказательством этого. Парнишка со своими потешными выдумками и легкими, быстрыми движениями был душой общества. С изумительной точностью он подражал манерам отдельных лиц, которых он хоть раз видел, например движениям и игре лица Юсуф-паши и его управляющего в Батене. Далее он в совершенстве точно подражал манере говорить и двигаться Эмин-паши «с четырьмя глазами» (так как д-р Эмин носил очки, он среди местного населения получил прозвище «Абу Надара» — отец очков. Негры дали ему еще дополнительное имя «Абу Арба» — «отец четырех», т. е. четырех глаз). Особенно удачно ачуа подражал брани и гневу своего хозяина. В заключение он воспроизвел меня, как я четыре года тому назад измерял его тело и все записывал. Он все это делал исключительно точно и вспоминал при этом даже самые мелкие, второстепенные обстоятельства.

Из Малингде мы пошли на юг и вскоре перешли две маленькие речки — притоки реки Нала, затем опять прошли водораздел между Бомоканди и Непоко, профиль которого здесь резче очерчен, чем на востоке. К западу от дороги виднелось начало обэ, соединявшееся с первым обэ, которое мне предстояло через час перейти. В виде носилок я использовал маленький, легкий ангареб мангбатту, прикрепленный к двум шестам. Я сел верхом на ангареб, и носильщики перенесли меня через колышущуюся, обманчивую травяную поверхность шириной около трехсот шагов, хотя для них переход этот был нелегким. По другую сторону обэ путь в юго-западном направлении шел среди плоской равнины, поросшей редким лесом. Через час мы дошли до второго обэ. С первого взгляда казалось, что эта низина была более тысячи шагов в ширину и покрыта травой высотой в один-два фута. Когда ступаешь на поверхность, эластичное дно опускается под тяжестью и затем выпрямляется по мере дальнейшего передвижения человека, так что двигаться приходилось, как по протянутой для акробата сетке, неуверенно и с большой потерей сил. Переходя обэ, негры для сохранения равновесия разводят поднятые руки в стороны; в случае, если нога проваливается сквозь эластичный покров в болото, они быстро сгибают ее в колене, предотвращая этим дальнейшее погружение. Дорога через обэ намечена примятой травой, и при некоторой осторожности, например, огибании спусков и ям, сделанных неграми для получения воды, переход через обэ не опасен, конечно, если в одном месте не скапливается много людей. Мой же переход часто становился опасным, так как носильщики шли компактными группами не менее двенадцати человек, чтобы при провале в воду одного из несущих меня негров другой немедленно мог оказать ему помощь; так что нагрузка на менее устойчивые места подчас становилась настолько велика, что верхний покров опускался в глубину на фут, и люди разбегались в стороны, чтобы освободить это место. Крупные животные, антилопы, буйволы, слоны и другие — одни из-за слишком тонких ног, другие из-за большой тяжести — не могут переходить обэ. Если они и заходят в обэ, то погибают или попадают в руки негров-охотников, которые умышленно стараются загнать их туда. Болотистый поток Мэмэ является началом большого обэ; собирая воды и других обэ, он в своем нижнем течении делается открытой, широкой рекой под названием Мэка, впадающей в Непоко западнее области Санга. Таким образом, обэ представляет собой постоянный густопереплетенный сплошной покров травяных зарослей на медленно текущей воде и имеет отдаленное сходство с травяными барьерами «седд» на Ниле, хотя там они возникли по другим причинам. Нильские травяные барьеры образуются из отколовшихся и занесенных течением травяных островков, возникающих в застоявшихся водах. Кроме того, седд, благодаря громадному давлению запруженной водной массы, имеет неровную поверхность, покрывающую то нагромождения, то прорывы. Что касается возникновения обэ, то здесь имеются другие обстоятельства, дающие возможность образования травяного покрова. Медленно текущая под покровом вода не оказывает никакого давления, и травяной покров остается постоянным. Низкорасту-щая трава особого вида все время равномерно регенерирует и заменяется свежей; кроме того, заросли папируса встречаются здесь гораздо реже, чем на нильских седцах.

По другую сторону большого обэ дорога в течение часа шла прямо на восток, причем часто виднелась болотистая низменность. Далеко впереди тянулась необитаемая местность, за которой начиналась область Санга. Но по пути встречались одинокие временные хижины, служившие кровом людям, собиравшим термитов.

Далее наш путь проходил в южном направлении через область, обитаемую мэдже, к ближайшему обэ, часто вдоль обработанных полей (маниока, сладких бататов и др.), по обращенной на восток дуге. Это обэ, как и пройденное нами позднее второе обэ, походило на уже выше описанное, но было несколько уже. Далее, мы перешли через четыре ручья, текущих по гладкой степной равнине, и к полудню достигли резиденции Санги. Местность, пройденная нами в последней части пути, была густо населена. С шумом и гиком провожали меня группы мужчин и женщин, причем я восседал высоко на ангаребе, так что мой въезд походил на триумфальный. На последнем отрезке пути меня встретили посланные Санги с приветом и подарком от него — ножом. Вблизи княжеского жилища меня встретил Абондомасси, брат князя, который за руку повел меня к повелителю, вышедшему мне навстречу в окружении подчиненных.

Санга Момбеле — сын Тукуба и брат короля Мунзы, жившего раньше севернее Бомоканди, на пол пути между рекой и теперешней маленькой станцией Солиман. В последовавшие после смерти Мунзы годы войны и смут Санга с братьями По-по и Мбелия вернулся со своими подчиненными на юг и шесть лет тому назад поселился в области у Непоко. Санге было около тридцати пяти лет, кожа его была цвета очень темной оксидированной бронзы, темнее, чем у его племянника Мамбанги. Почти красивое лицо его было украшено заплетенной бородой, обвитой на конце медной проволокой; на шее были медные кольца. В остальном он выглядел, как все князья мангбатту и как уже описанный мною Мамбанга. Для прикрепления высокой шляпы мангбатту он применял заостренные длинные трубчатые кости обезьян, которые употребляются наравне со шпильками из слоновой кости. Помещения для жилья не соответствовали моим ожиданиям, и лишь приемный зал показал мне, что может сделать при желании этот народ. Многие маленькие домишки были стары и ветхи.

Заседания с Сангой тянулись часами; особенно неприятно было, что любопытная масса людей сидела, тесно скучившись вокруг меня; свежий воздух до меня вовсе не доходил. Никакие уговоры не помогали, и хотя Санга время от времени отгонял толпу, она мгновенно опять была возле меня. И как раньше у Мамбанги, около своего господина и около меня торчали намалеванные, раскрашенные, пестро разрисованные в клетку женщины.

Тем временем мои слуги приготовили мне жалкую постель в крохотной хижине. Да и небо сжалилось надо мной, послав после полудня дождь, освободивший меня от новых мучителей до конца дня. Но «новый день и новые муки!», положение не улучшилось, тем более, что мое пребывание у Санги, рассчитанное на несколько дней, хитростью князя намеренно было превращено в своего рода дружественный плен, длившийся с 1 мая до 23 июня.

Я передал владыке мангбатту обычные приветственные подарки и дал ему полюбоваться немногими чужеземными вещами, которые еще имел при себе. Немало времени я затем пожертвовал посетителям на месте собраний, показывая им интересовавшие их вещи. В то же время я не терял из вида главной цели своего путешествия и просил Сангу проводить меня к Непоко, так как прежние сведения его людей, что Непоко якобы протекает так близко от резиденции Санги, что он пьет воду из реки (обычное выражение негров для обозначения близости реки), оказались опять неправильными, и до реки было еще несколько часов ходьбы на юг. Санга откладывал поход со дня на день, и лишь после выражения недовольства мне удалось 5 мая добиться своего.

Итак, 6 мая 1882 года я удовлетворил свое желание, о котором мог лишь мечтать. Наконец, я был у реки, название которой в течение всего моего путешествия я слышал многократно, причем меня заверяли, что Непоко — не приток Уэле-Макуа, так что я должен был сопоставлять его с впадающей в Конго рекой Арувими.

Непоко являл собой следующую картину: ширина реки, при низком в то время уровне воды, доходила до ста шагов, но ее берега, десяти метров высоты, крутые и частью скалистые, были отодвинуты еще на пятнадцать-двадцать шагов, так что внизу, между водой и берегом, образовались плоские отмели, во время паводка закрывающиеся водой. По верхним краям берегов и откосам росли почтенного возраста деревья и кустарник, а отмели были покрыты травой. В некоторых местах лианы и вьющиеся растения, переплетаясь с кустарником, образовали непроницаемые чащи. Реку видно было лишь на короткое расстояние, так как она очень скоро поворачивала на юг; на гладкой поверхности воды не видно было камней. Посредине реки было сильное течение, несшее мимо нас чашеобразные пистии с такими же ярко-зелеными, похожими на салат, растительными образованиями, которые на Белом Ниле являются основными засорителями воды. Я напился из реки; вода была светлая и чистая, хотя с повышением уровня она мутнеет. По рассказам, река изобилует рыбой; говорят, в ней встречаются рыбы длиной с человека, но я пока видел только сомов.

Впоследствии Г. М. Стенли на пути к д-ру Эмин-паше видел устье Непоко и определил, что эта река — лишь приток Арувими. Как и у Бомоканди, ее истоки находятся далеко на востоке, на том плато, которое ответвляется на запад от гор Альберт-Нианца. Впадение Непоко в Арувими (по Стенли — Итури) находится на расстоянии около ста километров от того места, где я вышел к Непоко, самого южного в моем путешествии на юг к Уэле-Макуа. Стенли относительно впадения реки пишет: «Эта река, о которой мы впервые услышали от д-ра Юнкера, многими каскадами спадает с порогов из шиферного камня, с высоты в двенадцать метров, в Итури, как здесь называют Арувими. Устье реки было около 275 м ширины, но над водопадом оно сужалось до 230 м». И дальше: «Цвет Непоко — шоколадно-коричневый, а воды Итури выглядят, как чай с молоком».

Несколько часов провели мы на берегу Непоко. Сделав свои заметки, я предался следующим размышлениям, занесенным в мой дневник: «Вчера я с тяжелым сердцем понял, что Непоко — конец моего дальнейшего продвижения. Было бы безумием питать надежды на дальнейшее продвижение, так как я, даже для путешественника по Африке, нахожусь на грани нищенства. Благодаря крайней экономии и оборотливости в прошлом году, я, правда, имею еще самое необходимое, имею даже новую рубашку, но со всех сторон, за что ни возьмись, мне не хватает самых нужных вещей, в особенности так настоятельно требующихся продуктов и приправ, без которых почти невозможно обойтись. Особенно недостает мне чая, пить который в последний месяц я разрешал себе лишь изредка. Мое питание на протяжении всего прошлого года состояло почти исключительно из продуктов этой страны, оно было очень однообразно и часто плохо приготовлено и, хотя мой желудок переносил эту диету сравнительно хорошо, все же пищеварение оказалось нарушенным. Больной организм потерял способность сопротивляться болезни, и уже это одно требовало возвращения домой. Как далеко я нахожусь от моих вещей у Земио? Мне делается страшно при мысли о длинном обратном пути, и мое состояние лишает меня всякой уверенности. Даже мысли о родине, постоянно сопровождавшей меня, я не могу предаваться, как до сих пор». В этом и даже еще худшем состоянии я вернулся к хижине у Тели, к новым лишениям и новому лечению, так как мои раны нуждались в чистке и перевязке.

Область Санги в последние годы сделалась убежищем для беглецов и изгнанников из других областей, так что здесь под управлением князей мангбатту жили, кроме их основного племени, также племена мангбалле, маджо, мэдже, ниапу и майго. Законные владетели области, маленькие племена мабоде, были частично оттеснены, частично покорены; и поныне предпринимались вылазки против близживущих мабоде.

Река Мэка служила границей владений Санги на западе. Там находятся истоки рек (считая с юга на север): Навы — с живущими по ее берегам мангбалле, Покко — с племенами абиссанга и Тели — с основным племенем майго, управляемым вождем Джакода. Западнее Мэка в Непоко должно вливаться еще одно обэ — Нгадда, и там тоже живут мабоде. Называли в той местности также гору Бамбула. И, наконец, упоминаю, что среди живущих на западе майго охотно кочует карликовый народ вочуа.

Однажды неподалеку от моей хижины убили женщину, обвиненную оракулом в колдовстве и чародействе. Дзумбе, свидетель этого происшествия, рассказал мне, как это произошло. Злодеи вскрыли живот еще живой жертве, вытащили желчный пузырь и сожгли его, так как именно в нем якобы скрыто колдовство. Когда мы слышим о таком бесчеловечном злодеянии, то в первый момент с отвращением отворачиваемся от виновников. Но ведь эти люди поступают так под влиянием темных суеверий, по законам, унаследованным ими от предков, и они не знают вокруг себя людей, мыслящих и чувствующих иначе, они не видят лучших примеров. И я задаю себе вопрос, не следует ли их простить скорее, чем убийц в культурных странах, которые, несмотря на воспитание и окружающую среду нравственных людей, хладнокровно, с хитрым расчетом совершают самые низкие преступления и убийства.

В последние дни моего пребывания в области Санга вновь предпринял тайный набег на мабоде, живущих по другую сторону Непоко, и пригнал оттуда много рабов и коз. Эти разбойничьи походы и слухи, распространяемые обо мне, были мне крайне неприятны, так как вызывали враждебное отношение ко мне со стороны уже покоренных Сангой племен мабоде. Из боязни они редко посещали меня, и я не мог их хорошо изучить. По внешним признакам мабоде больше похожи на момфу, живущих далеко на востоке, чем на родственных им мангбатту. Они отличаются от мангбатту более темным цветом кожи, свойственным момфу, имеют свое наречие и некоторые свои производства. Об их вкусе свидетельствуют изготовляемые ими железные диадемы и плоские браслеты с прекрасной гравировкой. Превосходно отделанные наконечники их стрел по разнообразию форм не уступают стрелам момфу. Они плетут значительно лучше своих соседей; особенно хороши их большие, красивые циновки, каких я не видел нигде, а также плетеные бутылеобразные сосуды для жидкости.

Иногда я видел карликов вочуа. Как я уже говорил, они кочуют по области мабоде, но и в округе Санги имеют несколько колоний. При этом они не менее робки и запуганы, чем мабоде. Если несколько этих человечков все же приходило ко мне, то они едва решались поднять на меня глаза, так что я ничего не извлек из их посещений, кроме доказательства факта их существования в этой области.

21 июня, в день прибытия посланца Гамбари, Санга собрал своих людей на игры и танцы, якобы для того, чтобы выбрать из них носильщиков для моего путешествия. На следующий день после этого мы должны были двинуться в поход. Мой багаж был уже упакован, но я напрасно прождал до вечера.

23 июня, наконец, принесло мне освобождение. Едва живой, с забинтованными ногами и руками, я все же был счастлив, что, наконец, могу покинуть это печальнейшее место. Санга лично проводил меня на другую сторону последнего обэ, вероятно, не столько из заботы обо мне, сколько из желания собственными глазами посмотреть на моего осла; об этом диковинном животном он много слышал.

Следует отметить, что из всех южных племен, употребляющих лук и стрелы, только мэдже и майго для определенных целей отравляют свои стрелы, и делают это особым способом. В этих местностях водится дикобраз (Atherura africana), около 60 см длины. Замечателен его хвост, кисточка которого состоит из тонких, пергаментообразных, овальных роговых листочков. Несколько таких листиков туземцы пропитывают адом (вероятно, растения вида Euphorbia) и прикрепляют их к концам стрел. Местные негры часто подолгу хранят кисточки хвоста дикобраза, и я приобрел их несколько штук.

Санга вернулся домой не тотчас. Его сопровождало большое количество подчиненных, с которыми он отправился на охоту. Для этой цели туземцы используют маленьких красно-коричневых собак, вспугивающих дичь и бегущих по ее следам. На шее у них привешены колокольчики, чтобы собаки не терялись в высокой траве; кроме того, шея и особенно затылок защищены твердым куском кожи, в четыре пальца шириной, для ослабления опасных укусов диких кошек. Как я узнал позднее, Санга на этой охоте потерял несколько собак, но поймал двух буйволов и одного шимпанзе.

Малингде ежедневно проводил много часов в своей мастерской для кузнечных и резных работ. Она находилась под просторной крышей, защищающей от солнца, и в обычные дни туда приходили и его подчиненные. Некоторые работали с ним; одновременно обсуждались вопросы управления; во время работы один из них докладывал по какому-нибудь спорному вопросу.

Инструменты, виденные мной у них, очень примитивны. В мастерской имелись миниатюрные наковальни разных размеров, самая большая — двух-трех дюймов в диаметре, все они книзу суживались и более тонким концом вгонялись в прикрепленную к полу поперечную балку. Для молотов употреблялись железные клинья, подобные наковальне, но меньших размеров; расщепленное бревно служило ручкой; клин вгонялся в него и закреплялся. И этим простым инструментом вырабатывались красивые и разнообразные ножи, так называемые трумбаши, копья со многими зубцами и другие железные предметы, изготовляемые мангбатту и родственным им племенем мэдже. При выделке многих деревянных изделий первая грубая обработка производится инструментом, подобным нашему бочарному топору, а дальнейшая резная работа — ножом особой формы. Его короткий клинок прикреплен к очень длинной ручке под углом в 45°. Во время работы рукоят-ка лежит на внутренней части руки и часто служит рычагом для облегчения работы. Однако не все делается нарезкой, хотя и выгладит резной работой; например, многие углубления в рисунках на деревянных предметах, особенно на табуретах, делаются путем выжигания. Для этого служат длинные железные гвозди различной толщины, причем готовый предмет предварительно покрывается легким слоем копоти над раскаленными углями кузницы. Часто деревянные поверхности, в частности щиты, полируются с помощью очень шероховатого, вроде нашей наждачной бумаги, листа фикуса (Ficus asperifolia Miq). Этот род растения, очень распространенный в области верхних притоков Бахр-эль-Газаль и Уэле в виде дерева или куста, особенно процветает на берегах рек. Его особенность — разнообразной формы листья; на одном растении можно найти листья с разрезами и сплошные, более широкие и узкие. На ощупь они похожи на кожу акулы. Это же растение можно найти в горах счастливой Аравии, где листья его применяются для чистки железных предметов.

Следует отметить, как мангбатту изготовляют и украшают ангареб. Эти скамьи натягиваются полосами луба пальмы-рафии, расщепленными и скрепленными рядами. В свежем состоянии они зеленого цвета, в высушенном виде — цвета желтой соломы; перед употреблением их часто украшают орнаментом. Это также проделывается с помощью огня: длинные лубяные полосы и другие места, которых огонь не должен коснуться, обвиваются спиралью из лент свежего камыша; после того, как все остальное приобретает над огнем черный цвет, спирали снимаются и обнажаются места, хорошо сохранившие свою натуральную окраску.

Мэдже имеют коз, хотя они, как и вообще мангбатту, не скотоводы. Майго же на западе, по рассказам, разводят много коз, а еще больше занимаются козоводством момфу и мабоде, у которых мэдже крадут этих животных. Здесь не знают, что козье молоко можно пить, но очень ценят козье мясо; кроме того, козы у мангбатту служат предметом обмена для получения жены, так как женщина и коза у них равноценны. Козам выбивают передние зубы, чтобы они не обкусывали посаженных у всех хижин смоковниц рокко.

Но у Малингде мне пришлось иметь дело и с менее невинными зверями: ядовитые змеи были так назойливы, что многих из них мы убивали даже в хижинах. Одна из них — двух метров длиной, темной окраски, похожая на египетскую змею «Уреа» — Naja haja, — которая, по Брэму, очень распространена по всей Африке, о которой несколько раз также упоминает и Ливингстон ^{77}, обвилась вокруг среднего столба хижины. Когда я приблизился к ней с копьем, она, вздув часть шеи за плоской головой, приготовилась к защите, но в этот момент я пригвоздил ее к столбу.

Однако и от мэдже мне не удалось уйти без волнений. Опять, как и часто раньше, я сидел на упакованных вещах, терпеливо ожидая носильщиков. Вспоминалось время, когда я легко мог отправлять более сотни тяжелых тюков, хотя тоже вынужден был пользоваться благосклонностью вождей и их подчиненных. Но то были азанде. Впервые у абармбо я натолкнулся на серьезные препятствия. И опять убедился, что одинокому путешественнику из северных областей с большим багажом, без своих носильщиков, трудно пересилить нежелание южных племен носить поклажу. Дальнейшее продвижение на юг, даже с небольшим багажом и с большей затратой времени, должно потерпеть неудачу. Вот и сейчас мэдже отказывались нести поклажу. Рассерженный Малингде, показывая им пример, взвалил на себя один тюк и, пристыдив своих соплеменников, двинулся вперед. Я последовал за ним. И лишь тогда мэдже с багажом двинулись за нами, и то очень неохотно. Сотни женщин и мужчин с шумными возгласами сопровождали наш караван от одной усадьбы к другой, так что после нескольких часов езды я слез с осла совершенно оглушенный. Путь шел на север к племени абуи, ответвлению мэдже; у вождя Агенгуэ мы переночевали. Маленькие встречные ручьи впадали в реку Нала, приток Бомоканди. Область густо населена, но население, как и всюду, скучено на определенных участках, между которыми, как правило, находятся необитаемые пустыри. По вечерам я вынужден был, с гармоникой и книжкой с картинками, вполне благопристойно, но настойчиво напоминать хозяевам о вездесущих правилах гостеприимства и попрошайничать, чтобы кое-что получить за свою музыку и шутки и накормить моих людей.

1 июля мы прошли далекий путь через необитаемую область к вождю Дида, к которому нас довел Малингде со своими носильщиками. Мы перешли Налу на пути к северо-запа-ду, оттуда направившись прямо на север. Река вышла из берегов, так что сорок шагов пришлось идти через воду глубиной в три фута. В Налу впадает много речек с глубокими руслами, она же протекает недалеко от дороги, параллельно ей до округа Дида. Дорога шла все время высоким лесом и кое-где была протоптана слонами, что ввело меня в заблуждение; один раз я с несколькими носильщиками по такой дорожке пошел вперед. В густом лесу мы проблуждали с полудня до вечера, пока наткнулись на обработанные поля ниамбара из племени мэдже, где находились и владения старого вождя Дида.

3 июля мы двинулись дальше в направлении на северо-запад и через область основного племени абуи прошли к его вождю Каранге, пользующемуся уважением своих соплеменников. Это племя по численности самое большое из мэдже, жилища здесь расположены близко друг к другу. Маленькие речки в этой местности и до самого Бомоканди вливаются в ее приток Рунгу, текущий восточнее дороги на север.

Совсем близко от селения Каранги мы перешли три глубоких болотистых оврага, по другую сторону которых на возвышенности видны были заграждения у жилища вождя. Мэдже окружают свои жилища заграждениями в форме палисадов не только от внешних врагов, но и от своих соплеменников, из-за частых ссор, в результате чего можно опасаться грабежа и даже ранения от коварной стрелы. Ограда селения Каранги была очень велика и включала не только разбросанные хижины, но и лежащие между ними маисовые поля. Когда я пришел, вслед за мной ворвалась громадная толпа, вскоре ставшая настолько назойливой, что я мог их сдержать, только взяв в руки ружье.

Основное владение племени мэдже на севере было ограничено рекой Бомоканди; с восточной стороны была необитаемая область, за которой жили момфу; на западе, до вассального государства Канна, простирались владения бежавших и оставшихся в живых потомков рода мангбатту: округ Санго-Попо, брата Санга Момбеле, и с недавнего времени — также владения Мамбанги. На западе, очень близко от Каранги, было селение вождя мангбатту Сенсе.

Сенсе вскоре прислал ко мне своих людей, а затем и сам явился к Каранге. Подобные посещения одного вождя другим в этих краях очень редки, и едва ли Сенсе в другое время явился бы к Каранге, хотя они и не были врагами. Вожди не посещают друг друга, во-первых, из-за недоверия и осторожности, во-вторых, из гордости и чванства.

Чопорность Сенсе в отношении его соседа — князя была очень велика; но однажды она все же растаяла, а именно при азартной игре. Негр так же неудержимо предается этой страсти, как и культурный человек. Среди мангбатту имеются закоренелые игроки. Большей частью играют в простой «чет или нечет» камнями, которые с поразительной быстротой и ловкостью переходят из рук в руки. Как мы видели уже у Мамбанги, еще мальчиками они уже упражняются в этой игре. Дьявол игры часто так силен, что все жалкое имущество негра переходит во владение выигравшего; все имеющее какую-либо ценность может быть проиграно или заложено: стрелы и лук, железо, куры, рабыни — и все это, конечно, не без споров. Сенсе также был одержим страстью к игре и в этот день проиграл людям Каранги много сотен стрел и всякие другие вещи и, наконец, множество кур; и все это он уплатил, как долг чести.

Самая оживленная дорога на север вела через Бомоканди к маленькой станции Солиман на отрезке пути Тангази-Кубби, но мы решили пойти по более прямому короткому пути к Тангази, в надежде встретить носильщиков Ниангары. В ожидании этого люди Каранги, с которыми я вышел 9 июля, охотно несли багаж до Бомоканди, к которой мы пришли через несколько часов. Дорога туда и по другую сторону реки до Тангази имела приблизительно северное направление.

В пройденной нами, богатой многими обработанными полями области, рядом с момфу жили также племена абиссанга, ниапу и мунду. Последние относятся к большому племени абангба, часть которого в свое время переселилась на северо-восток в область Макарака, где мы уже с ними познакомились. Помимо наречия, у них осталось очень мало общего с их южными соплеменниками.

Маленькие, протекающие по области речки впадают в Тиббо. Большая часть дороги была очищена от травы, и идти было легко. Через полчаса дорога привела нас на главный путь от Тангази до Солиман-Кубби, и 11 июля я пришел к цели.

Я не был в Тангази четыре с половиной месяца и за это время прошел свыше 600 км. Я не сожалел об этом времени, хотя и омраченном многими невзгодами, так как достиг всего, что было можно. Правда, состояние моего здоровья было еще плохое, поэтому в последующие недели я оставался на станции, где мог спокойно отдохнуть и, с помощью раньше сэкономленных и оставленных здесь вещей и припасов, создать себе сносное существование. Среди моих сбережений были тыквенные семечки, кунжут, пальмовое масло, немного чечевицы и риса, кофе и чай и даже ящик с маисовым зерном; все это я тщательно упаковал и спрятал до отъезда на восток и, кроме того, прислал еще продукты из Кубби. Теперь это составляло целый клад, так как в Тангази было много голодных ртов, а продуктов в то время было мало, потому что маис только начал созревать.

В конце июля я начал серьезно помышлять об отъезде. Но раньше я выполнил свое обещание посетить Ниангару и с почетом был принят им и его многочисленными подданными. Я привез ему несколько специально для него сбереженных подарков, среди них атлас с изображениями птиц и музыкальный ящик — предметы, которые уже позабавили тысячи туземцев. Ниангара же преподнес мне ценные этнографические предметы, и, когда я упрекнул его, что он посылает недостаточно зерна солдатам станции, он тут же отослал туда сто тюков.

Надо отметить, что орех кола, который в Западной Африке считается «настоящим орехом» и в продаже ценится очень высоко, жуют также владыки мангбатту и ньям-ньям. Это наблюдал во время своего путешествия по Мангбатту д-р Швейнфурт, и я могу это подтвердить; но, по-видимому, это возбуждающее средство употребляется лишь вождями и то не часто, и лишь в виде добавления к пиву. В Западном Судане наименование «кола» применяется к различным видам этого продукта. Главный сорт его — Cola acuminata Brown, но употребляют плоды и других видов, хотя они содержат меньше кофеина. Кроме настоящего ореха «кола», в Западной Африке имеется еще и другой вид, употребляемый для жевания и называемый «горький кола», «мужской кола» ^{78}.

Окончательно покидая области южнее Уэле, я хочу дополнить историю мангбатту последних лет, так как то, что я слышал о них в более старые времена, ограничивается лишь передачей нескольких имен.

Предание начинает историю мангбатту с владыки Рхуа, которому наследовал его сын Мабурра, затем последовали Нагинбалле и его сын Тукуба, или Туба. Тукуба и его три брата являются предками еще ныне живущих князей мангбатту. Самый могущественный из сыновей Тукуба и последний повелитель области был Мунза, но уже при нем внутри династии из-за наследства были распри и войны, в которые вмешивались и арабы. Как другие повелители в более поздние времена, Мунза стал жертвой нубо-арабского правительства. Погиб он при следующих обстоятельствах. В год смерти Миани Мунза дал рабыню руководителю экспедиции в Бакангаи — Майо. Рабыня сбежала, и Майо обвинил в этом Мунзу, но, благодаря арабам Али и Осману, ссора была ликвидирована, и экспедиция вернулась на север. Еще раньше, после смерти брата Мунзы, Сади, старший сын Сади — Нессого со своими подчиненными бежал на север. Когда через год, в 1873 году, Майо вернулся в Мангбатту, Нессого уговорил его начать войну с Мунзой, который и был тогда убит.

Посаженный на место Мунзы, Нессого в том же году напал на станцию арабов, где убил ее управляющего, брата Башира. В последовавшей за этим войне Нессого был Баширом изгнан, бежал к своему младшему брату Мамбанге и построил там засеку («гандак») для защиты от нападений. В прежней же области Мунзы стала властвовать линия абангба с вождем Ниангара. Некоторые братья Мунзы были тогда убиты, другие бежали на юг через Бомоканди. Между тем, Башир и Нессого помирились и затеяли общий поход на князя азанде Баули. Но, по заявлению Башира, Нессого якобы стал предателем и был за это убит Баширом. Мамбанга до моего прихода оставался цел и невредим. Помимо братьев и других родичей Мунзы, сыновья его также рано погибли, например Нисмана погиб вместе с отцом в битве против Майо.

Линия абангба идет от Нденгандилле, которому наследовали его сын Магапа и затем Дегберра, владения которых во времена Мунзы находились между Кибали и Гадда. Сыновья Дегберра — Купа, Кубби, Банда, Бондо и т. д. — были наместниками в его округах, а после смерти отца стали самостоятельными князьями. В качестве драгомана Гамбари в это время стал авторитетным лицом у арабов на станции севернее Кибали. Он был сыном Алеки, кузнеца у Бондо, и после многих боев араба Хаджа-Али против сыновей Дегберра и после основания станции Кубби Гамбари был поставлен правителем области.

В течение нескольких лет большинство сыновей Дегберра пало в войне с ним, и он постепенно замещал их места своими братьями. Но и сыновья убитых, а также многие мангбатту пали жертвой его властолюбия, и это привело Гамбари к двухлетнему заточению в Дем-Солиман. По рассказам Башира, этот кровавый эпизод происходил следующим образом: все способные носить оружие отряды были посланы на север на войну с Солиманом. Гамбари повел собственные вспомогательные отрады. Башир с людьми Ниангара последовал за ним на другой день. По пути, в дикой местности, Башир натолкнулся на восемь окровавленных трупов, лежавших радом. Это были Ндени, Неринганда и шесть их братьев, сыновей Бондо и Купа. Гамбари предательски умертвил ничего не подозревавших невинных людей, по его словам, по приказанию Бураи, брата Юсуфа-эс-Шеллали.

С 12 июля до 8 августа я оставался в Тангази. Затем простился с Казати, чтобы направиться на северо-запад к Земио. Мне суждено было еще раз встретиться с ним в землях негров, но при особых обстоятельствах. Я навсегда покидал область мангбатту, которые, безусловно, принадлежат к наиболее высокоразвитым народностям внутренней Африки. И как в свое время мой уважаемый друг и учитель д-р Г. Швейнфурт в его классическом труде «В сердце Африки» описал их так подробно и столь заманчиво, что возбудил во мне желание продолжить его исследования, так и я теперь не мог не пожаловаться: «С тяжелым сердцем я опять возвращаюсь на север. Хорошо сознаю, что еще оставляю за собой много неразрешенных этнографических вопросов, ответов на которые можно от меня потребовать».

Восьмого августа 1882 года я отбыл из Тангази. Мой служебный персонал был опять в полном сборе и состоял из Дзумбе, Бинзы, Ренси, Фарага Халима, маленькой Заиды, акка Акангаи, второго мальчика-акка Афифи, а также Калле, присоединившегося к нам в Кубби и оставшегося у нас.

Нынешний округ Мбиттимы, наследника Мамбанги, был пройден нами более коротким путем. Во время моего первого путешествия южнее Уэле, в октябре 1880 года, я пришел в Тангази из зерибы Али, теперь же мы направлялись на северо-запад к вождю Манги.

24 августа я уехал от Мазинде и по новому пути направился на север через граничащую с востока пустынную местность, населенную амади. В первые часы похода мы еще встречали поселения подданных Мазинде, дальше же, к западу, следовала дикая пустошь и далее к северо-востоку — опять необитаемая местность. У речки Барага мы остановились на ночлег.

Теперь дорога шла на северо-запад, и до водораздела Уэле — Уэре мы перешли лишь маленький, впадающий в Зири ручей. Водораздел обеих рек находится в холмистой местности с горой Намбута и приблизительно сходится с границей между областями Палембата и Бадинде. Множество встреченных по пути речек текло на юг к Банзала, притоку Хако, который, как уже упомянуто раньше, впадает в Уэре.

В округах некоторых вождей мы встретили селения их подданных азанде; кроме них, там были колонии абармбо, амазилли и башир (сере). Напряженный переход в течение дня, наконец, привел нас к станции Селима, вблизи которой к западу жил Бадинде. Место, от которого в свое время Бондорф совершил поездку на север к Япати, находилось несколько восточнее.

Последние два дня августа я провел на станции Селима. 1 сентября мы двинулись дальше на северо-запад, через Уэре в область Япати.

Двухдневный переход привел нас к Уэре. На половине пути мы переночевали у вождя Баказы, предоставившего нам хорошие и просторные хижины. Многие пройденные нами за последние два дня речки и болота текли на север в Хако, но речки вблизи местожительства Баказы впадали непосредственно в Уэре. При переходах не было недостатка в естественных препятствиях, как выступившие из берегов речки, труднопроходимые болота, ручьи с прибрежными чащами и низины, покрытые режущей камышовой травой. Часами я ехал или шел по равнине, заросшей высокой травой, часто с поднятой для защиты глаз рукой, или с большим беспокойством ожидая, пока люди с напряжением перетаскивали моего осла через болото. Но самым тяжелым при этих бесконечных переходах, пожалуй, было то, что мы не успевали просушить своих промокших брюк и обуви. Но зато прекрасные послеобеденные часы и вечера в лагере вознаграждали за все невзгоды пути.

Профиль местности в области вождя Бадинде до Уэре очень похож на область вождя Палембата: холмистая поверхность и однообразная степь, поросшая кое-где лесом.

Вид Уэре, у которой я уже два года тому назад у Ндорумы организовал свою станцию Лакрима, меня растрогал. Сколько я пережил после того, как выпил первый глоток из этой осененной густым лесом реки! Теперь я пересекал ее на лодке уже в третьем месте; узкая полоса лесов обрамляла высокие берега реки. Носильщики Бадинде перенесли поклажу на другую сторону реки к вождю Кипа, к селению которого, на северо-западе от реки, мы вскоре пришли.

Четвертого сентября мы пересекли в северном направлении необитаемую местность между Уэре и ее самым большим северным притоком Дума. Высокий камыш очень затруднял продвижение вперед, но зато в течение трех часов мы не встретили ни одной речки.

Дума, в сорок-пятьдесят шагов шириной, в самом узком месте отличалась сильным течением, едва не ставшим роковым для некоторых моих слуг. Возвращаясь с противоположного берега после перевозки величайшего моего сокровища — ящика с дневниками и письмами, Дзумбе и Бинза в лодке попали в течение. Лодка с разбега ударилась о дерево, перевернулась, и парни едва не утонули. Но у нас был еще маленький мост, через который перетащили остальную поклажу. Дума служит границей для области Япати.

Япати имел вид настоящего князя азанде. Он был высокого роста, и его красивая, мужественная фигура напомнила мне Ндоруму. Япати был на него похож и полным достоинства видом, спокойствием, вдумчивыми суждениями и гордостью, гораздо более обоснованной, чем бессмысленное чванство князей мангбатту. Эти достоинства характера встречаются часто в людях из народа азанде, и они, после длительного сношения с ветреными, надоедливыми и заносчивыми мангбатту, были мне вдвойне приятны. Азанде держались в приличном отдалении, надоедая мне гораздо меньше, чем мангбатту.

Резиденция князя находилась на пологом холмистом водоразделе между Уэре и Мбому. Там же начинается второй значительный приток Уэре — Фуллу. Здесь мой путь пересек путь Бондорфа. Затем я перешел несколько речек и нижнее течение Фуллу вблизи его слияния с Уэре. Низкая трава покрывала водораздел в местах, лишенных леса. Области севернее Уэре и даже уже начиная с нее населены гораздо реже, чем южные. В области Япати, вместо зерна телебуна, культивируется преимущественно красная дурра; здесь, по-видимому, сказывается влияние арабов, охотно получающих дань этим зерном. Одновременно там очень прилежно выращивают мелкие бобы, лубию, тыквы и др., так что недостатка в пище у нас не было. Япати жаловался на самоуправные действия управителей зерибы, подчиненных Рафаи, и на систему высасывания средств у туземцев.

С седьмого по одиннадцатое сентября я оставался у Япати, часто с ним встречался и получил от него ценные историко-географические сведения об этих областях.

Одиннадцатого сентября я двинулся дальше пешком, так как нарыв на спине моего осла не позволял ехать на нем. Первый день похода на север привел нас к Аэзо, брату Япати. Маленькие речки по другую сторону водораздела Уэре — Мбому текут на восток в Дулу, который направляется на север к Мбому. Там имеются островные поселения абармбо, смешанных с азанде.

На второй день пути мы пришли к владениям башир (сере), широко разбросанным по обширным землям; наш путь в последующие дни, через станции арабов и далеко за Мбому, шел все время по принадлежащим башир областям. Они, правда, также смешаны с другими племенами, преимущественно с азанде, но все же сохраняют преобладание. Целью второго похода было селение вождя башир Накани, расположившегося северо-западнее Аэзо. На границе области Япати мы перешли реку Куру в пятнадцать шагов шириной и два фута глубиной; она со своими притоками вливается в Мбому.

Дальнейший путь 13 сентября от Накани к арабскому поселению Идрис был труден. Вдоль пути, на север в Мбому, текла болотистая и вышедшая из берегов река Аза, которую мы вынуждены были перейти в трех местах, и, кроме того, ряд ее болотистых притоков. На последнем отрезке пути перед зерибой Идрис пришлось преодолеть серьезное препятствие, особенно для коз и осла, сильно разлившуюся реку Буйе, более чем в двадцать шагов шириной.

Последняя часть пути между Азой и Буйе значительно повышается и, находясь там, я мог разглядеть зерибу Идрис, лежавшую вдалеке по ту сторону Буйе. Гор во всей этой большой области я не встретил.

Двадцатого сентября, после длинного перехода, мы дошли до селения вождя Музие. Основной же нашей целью был его отец, Уандо, брат Земио. Уандо, будучи повелителем области, подчинялся Рафаи, поставляя ему не только слоновую кость, но по временам, в виде дани, и продукты питания. Граница его области одновременно служила западной границей основного владения племени сере, которое имеет свои островные поселения и в области Уандо. Река Баки, пятнадцати шагов шириной и глубиной в это время в человеческий рост, протекает по всей области. Она обрамлена высокими деревьями, и, пока перевозили коз, я с удовольствием выкупался в ней. Многие ее притоки начинаются в пограничной области Уандо. Вблизи речки Дсонга возвышенность опять переходит в группы холмов, постепенно снижаясь к долине Баки, причем с холмов открывается широкая перспектива на дикую необитаемую местность. В такое время я еще находил досуг для переписки начисто своих заметок. Меня все больше удивляло, что я не застал послов от Земио. Только у Уандо все объяснилось. Письма Бондорфу, очевидно, долго залежались на станции арабов, поэтому только за несколько дней до этого прибыли в Уандо и совсем недавно были отправлены дальше. От Музие путь шел дальше снова по широкому холмистому хребту, затем через последнюю речку, грязную и болотистую, и, наконец, постепенно мы увидели широкую перспективу, спустившись к западу к месту жительства хозяина страны. Уандо был старший сын Тикима, но Земио, пользуясь особыми привилегиями у Джесси-паши, был, однако, значительно больше уважаем и могущественен. Господствующей кастой были и здесь азанде, хотя они составляли меньшинство по сравнению с остальными туземными племенами. В области Уандо впервые появились островные поселения акахле, которые дальше на западе составляют большинство населения и являются, вероятно, старейшими жителями. Возле них еще живут башир, абармбо (абодо) и шируа, далее — абабулло, эмбиддима и апакелле, происхождение которых я все же не решаюсь определить. Уандо принял меня предупредительно и хорошо позаботился также об устройстве моих слуг. Я научился у него по-новому понимать чувства черных, так как он очень горевал, с трогательной сердечностью, о скоропостижной смерти одного из своих сыновей, оплакивал потерю и хвалил мне достоинства умершего.

Труп был помещен в открытой галерее между другими хижинами, и над гробом был воздвигнут высокий холм. Опечаленный отец проводил там много времени и в знак траура коротко остриг волосы.

Двадцать седьмое сентября 1882 года было весьма знаменательно в истории моего путешествия как день въезда в новую станцию Земио. Работа, которую я наметил в Европе, была, наконец, завершена, и четыре тома дневников, которые я вез с собой, являлись предварительным ее результатом. С известным удовлетворением просмотрел я свои маршруты, которые, за небольшим исключением, начиная от Мешры-эр-Рек (апрель 1880 года) до настоящего дня не имели пробелов. Я мог отныне подумать о возвращении домой, что казалось мне недостижимой мечтой и мерещилось в бессонные ночи на одинокой постели во время болезни и среди тяжелых невзгод. Но сейчас все обстояло иначе. Я чувствовал себя снова сравнительно хорошо, а на юге и западе было еще так много интересного для изучения. Я чувствовал, что должен использовать благоприятные условия, если не хочу увезти с собой, как последний плод моего африканского путешествия, упрек самому себе. Я проверил состояние своего здоровья. Вообще, слово «здоров» для европейца в Африке — понятие по большей части весьма относительное. Легкие недуги — какое это сейчас могло иметь значение! Дизентерией и тяжелой формой малярии — болезнями, которые являются роковыми для большинства путешествующих по Африке, я никогда не страдал, и впоследствии они меня также пощадили. Взвесив свои возможности, я пришел к заключению, что мое положение достаточно хорошо. Ящики для запасов были наполнены снова (моя бережливость оправдала себя), и я даже был в состоянии снова, в случае необходимости, проявлять щедрость. Итак, в это утро я уже мечтал о новом путешествии в следующий сухой сезон и обдумывал новый маршрут в то время, как вместе с Бон-дорфом и Земио ехал к северу, к месту моего временного жительства.

Селение выглядело очень привлекательно, будучи расположено между группами масличных пальм. Сначала мы проехали мимо хижин Земио, которые, как и хижины его людей и некоторых живших там арабов, стояли за оградой. Затем я увидел несколько больших хижин, на крышах которых развевались русские флаги. Земио обосновался здесь недавно, поэтому все носило отпечаток новизны. Станции, возведенной Бондорфом, недоставало забора. Беглый осмотр моих помещений и расставленного в порядке на полках багажа вполне успокоил меня. Только разочарование в моих надеждах на получение писем с родины портило мое хорошее настроение. Последние письма из дому были написаны 1 мая 1881 года, и я получил их в декабре этого же года, будучи в округе абармбо; после этого в течение семнадцати месяцев я не имел ни одного письменного сообщения, а мои сведения о мировых событиях ограничивались полученными в Тангази газетами от декабря 1881 года. Эти грустные мысли были рассеяны моими старыми знакомцами и новыми подданными Земио, поспешившими ко мне и занявшими у меня остаток дня. Мои черные друзья сидели группами в тени масличных пальм, которые осеняли остроконечные крыши хижин. Когда зашло солнце, мы достали пестрые бумажные фонарики и большие, длиною в метр, смоляные факелы, привезенные из Мангбатту. При этом фантастическом освещении мы наполнили наши чаши европейским вином и коньяком. Гости также получили свою долю, а Земио принял участие в моем ужине, состоявшем из курицы под соусом со свежими лепешками кисра. Удовольствие было завершено берлинскими и каирскими папиросами.

Бондорф часто болел во время моего отсутствия и, хотя был относительно здоров в данное время, все-таки желал вернуться в Европу. Я хотел использовать это обстоятельство для пересылки туда коллекций, и мне, таким образом, предстояла упаковка множества вещей, ибо его отъезд планировался на ближайшее время. Но пока я целыми днями возился со своими вещами, отчасти из радости обладания, частью потому, что надо было еще раз все выложить, просмотреть, проверить и очистить. А вечером я ежедневно наслаждался горячим купаньем в остававшейся на станции сидячей ванне, свежим бельем и чистой одеждой; я сменил маленький походный ан-гареб на большой и удобный, покрытый красивым ковром, мягкой козьей шкурой, несколькими одеялами и сафьяновой подушкой. Я открыл и ящики с провизией, при этом был извлечен из своей оловянной оболочки третий и последний оставшийся сыр. Он оказался безупречным. Но когда появились жестянка с фруктами и бутыли с соусами, изумление любопытствующих зрителей достигло наивысшего предела и выразилось самыми красноречивыми звуками. Следуя своему принципу знакомить негров посредством своих вещей с культурой севера, я приказал раскрыть для Земио и его окружения немало банок и бутылей, особенно угощая их вкусными, сваренными в сахаре фруктами, которые, естественно, произвели большое впечатление на желудки моих черных друзей. Это часто доставляло мне большее удовольствие, чем если бы я употреблял их сам. Кроме того, я уже отвык от деликатесов и кое-что мог кушать лишь с осторожностью, так что с удовольствием вернулся к туземной, самой простой домашней пище.

Мои коллекции, приготовленные для отправки в Европу, состояли из тридцати двух мест. С ними Бондорф 16 октября

1882 года отправился от Земио в Бахр-эль-Газаль. Тринадцатого ноября я получил от Лептон-бея письмо из Омбанги. Он писал, что хотел бы приехать ко мне, но его ждет слишком большая работа в управлении. Он получил из Хартума распоряжение направить в Фашоду 7000 рекрутов. «Но откуда же их взять?» — добавлял он. Далее он писал, что Дарфур находится в тревожном состоянии и что Слатин-бей [12] воюет против арабов. 10 сентября он был ранен пулей в правую руку. Арабы все-таки, правда, при больших потерях с обеих сторон, были побеждены.

Но и для Лептона начались дни серьезных забот. В начале декабря он сообщил мне, что вся страна Динка восстала, и дорога к Мешре-эр-Рек, пункту отхода пароходов на Хартум, отрезана мятежными племенами. Сообщение пока не может быть восстановлено, и Бондорф должен дожидаться, пока наступит более благоприятная обстановка для отъезда в Хартум. Поэтому Бондорф пожелал вернуться на нашу станцию, куда и прибыл благополучно, однако, лишь после моего отъезда от Земио. Мои коллекции пока что, по совету Лептона, которому я предоставил право решить этот вопрос, остались на хранении на складе управления Бахр-эль-Газаль.

Позже в одном из писем от конца декабря 1882 года Лептой писал, что он был вынужден вновь стянуть отряды даже с отдаленных станций, чтобы дать отпор многочисленным и хорошо вооруженным мятежникам.

После отъезда Бондорфа я мог представить себе, и особенно своим ногам, отдых, вместо того, чтобы, завернув отечные ноги в тряпки, все время ковылять по станции.

В своей жилой хижине я теперь занялся чтением. Хижина была похожа на сооруженную у Ндорумы и столь же удобно обставлена. Но спокойствие и радость, по случаю вновь обретенного дома, кончились очень скоро и неожиданно.

Уже во время обеда я услышал издали тихо, но ясно треск горящей степной травы. Это тем более удивило меня, что из-за господствующих в полдень северо-восточных ветров в это время не зажигают высохшую уже траву; в населенных местах это делают лишь к вечеру. А в этот злосчастный день ветер был особенно силен. Я поспешил выйти и увидел огонь, пока еще далеко на северо-востоке; ветер гнал его на юго-запад, на станцию. В данный момент, вероятно, не было опасности, а по существу и вообще ее не было, так как я уже раньше в безветренные вечера сжег сухую траву вокруг станции. Но так как тогда она была не совсем суха и отчасти сохранилась, я из предосторожности приказал по частям сжечь и эти остатки, чтобы полностью отнять пищу у приближающегося огненного вала. Маневр удался. Огонь, правда, приближался быстрее, чем ожидалось, уже чувствовался его жар, но там, где была выжжена трава, он спал и погас. Я облегченно вздохнул и обошел станцию в то время, как люди, поспешившие сюда ввиду опасности, снова разошлись. Затем я снова вернулся на северную сторону станции и уже собирался войти в хижину, чтобы продолжать работать за столом с рисунками. Вдруг один из юношей показал на верхушку одной пальмы, сухие ветки которой тлели и теперь загорались. Пальма стояла вне станции, но на северной стороне, и я сразу увидел грозившую опасность, потому что ближайший порыв ветра мог перебросить огонь на соломенные крыши хижин, находившихся под ветром. И едва я об этом подумал, как несчастье уже произошло. Крыша ближайшей хижины занялась и через мгновение была объята пламенем. К счастью, это был склад, который стоял пустым после отъезда Бондорфа. Я бросился к своему жилищу, потому что там стояла большая часть багажа, и принялся его спасать. К сожалению, Дзумбе с двумя слугами были на охоте, и я работал лишь с мальчиками и девушками. Потом пришла помощь извне. С полным присутствием духа я передавал людям наиболее ценные ящики, бросал лежавшее вокруг в коробки и простыни и стремительно очистил хижину, опасаясь, что ее в любой момент охватит пламя. Совсем недавно сооруженный навес, с защищавшей от солнца круглой крышей, служивший приемной, стоял ближе к горевшей хижине. И действительно, он стал второй жертвой огня, чего я совсем не заметил, будучи полностью занят делом спасения имущества.

Когда я затем оставил мою почти пустую жилую хижину, чтобы спрятать вещи в новом складе — прежней хижине Бондорфа, загорелась уже третья крыша над лежавшим под ней запасным грузом. Удалось вытащить лишь два ящика с инструментами и один пакет с солью — самое ближайшее, все остальное стало жертвой огня. Было бы тяжело перечислять все уничтоженное. Если бы не хранилось так много в моей жилой хижине, которую, между прочим, очистили зря, ибо она так и не загорелась, то я был бы совершенно разорен. Но и так я мог оплакивать безвозвратно утерянные вещи, прежде всего три ящика патронов (1500 штук) для скорострельной винтовки, почти весь запас, даже почти всю дробь (тринадцать мешочков) и ружье, большую часть консервов, последний ящик с винами, не говоря уже о нескольких пакетах с предметами обмена, — которые я ничем не мог компенсировать. К тому же сгорел весь полученный от Земио провиант.

Я стоял в стороне и с тяжелым сердцем слушал взрывы 1500 патронов, длившиеся около четверти часа и напоминавшие отдаленную артиллерийскую стрельбу. Счастливый случай спас порох, потому что он был в моей хижине и одним из первых был отправлен в безопасное место. Часом позже на пожарище, кроме сохранившихся глиняных стен, оставались лишь обломки и пепел.

Вторая половина дня прошла в сборах спасенных, но рассыпанных вещей, и к закату солнца я снова устроился в своей хижине. Правда, отсутствовало прежнее чувство довольства, и оно еще долго не возвращалось; я думал о скором отъезде в новое путешествие. Моя потеря ничего в этом не меняла, потому что у меня оставалось еще достаточно, чтобы при усиленной экономии удовлетворить необходимые потребности.

Мой отъезд задержался на несколько дней, ибо я хотел обождать возвращения Земио, которое, однако, откладывалось все дальше и дальше. Но 12 декабря я, наконец, уехал.

Предметы, которые создавали мне комфорт, были снова упакованы и спрятаны в доме Земио. Но, помня прежние лишения, я был лучше снаряжен и взял с собой ванну. В общем у меня было хорошее настроение, так как впереди снова были чужие края и новые впечатления, и в конце концов каждый шаг приближал меня к концу путешествия.

Итак, я опять был в пути. В течение нескольких дней меня сопровождал вождь Нбасани, через область которого вдоль реки Мбому к югу шел мой путь.

Мы подошли к реке Мбому, вдоль которой в последующие дни вела дорога. Река делает здесь поворот с запада на юг и описывает, вследствие этого, дугу, обращенную к северу. В извилину этой дуги впадает первая значительная река — Баму. Она начинается в северной части области Земио. Вблизи Баму в низкорослом лесу тянулась изгородь, каждые двадцать-трид-цать шагов прерываемая многочисленными ямами — западнями для дичи и буйволов.

Третий поход 15 декабря повел нас дальше к югу, мимо небольшого изгиба реки Мбому, направленного к западу. По другую сторону реки виднелись рукава реки Нангару. Они находятся ниже северной части горного хребта, круто спускающегося к равнине. Обширная болотистая, покрытая травами низина уже частично высохла и не представляла препятствий для движения. Мы перешли Руру, шириной в пятнадцать шагов, по мосту, исправленному лишь накануне. Я очень удивился обильному произрастанию пизанга (длинных, обычно растущих только на юге бананов), который был занесен сюда абабуа; более мелкие сорта бананов культивируются также у Земио и образуют в некоторых местах целые рощи.

На третий день мы остановились на ночлег в округе Нбасани, где нас встретили очень гостеприимно. Дальнейший переход привел нас (через Мбому) в область того Сасы, который посетил меня раньше у Ндорумы и затем пришел к нам со своими воинами на помощь к Уэле, а в прошлом году был гостем Бондорфа.

Хотя теперь мой путь и не вел непосредственно мимо жилища Сасы и хотя Бондорф расстался с ним не очень дружелюбно, я все же хотел повидаться с ним и послал к нему гонцов с подарками, чтобы условиться о свидании. С целью дать ему возможность встретить меня, я оставался 16 декабря в зерибе Нбасани. Последний отрезок пути вел через область Япати, дяди Земио, все время в направлении на юг.

Гонцы вернулись от Сасы. Он настоятельно просил меня прийти к нему в его мбангу. Но так как на это потребовалось бы много времени, я остался при первом решении — встретиться с ним где-нибудь в пути. Поэтому я опять послал с этим ответом гонцов, а сам на следующий день, 17 декабря, двинулся к Мбому.

На дороге от Ингелли к Селенге местность значительно изменилась. Вскоре после выхода мы поднялись на возвышенность, на западе переходящую в плоскую долину, по которой протекает река Асса. Ширина Ассы — пятьдесят шагов, а в районе порогов — сто шагов. Она начинается у разделения течений Уэре — Мбому к югу и служит границей между владениями Сасы и вассальной областью Рафаи. Южнее Ас-сы лежит область вождя азанде Мугару, который находится в подчинении у Рафаи. Мы остановились на ночлег несколько в стороне от дороги у брата Мугару, Селенга. Последняя часть похода шла также по холмистой местности, изобиловавшей гранитными скалами. Вблизи Селенга, к западу, поверхность поднимается настолько, что даже образует небольшой горный хребет с обращающими на себя внимание вершинами Симбанго и Галембо. Дорога от поселения Земио до этого места шла все время в направлении на юг. В следующие два дня напряженного перехода она повернула на юго-восток.

22 и 23 декабря я провел в селении арабов у Мугару. Округ Мугару — последняя область, населенная племенами азанде в узком смысле этого слова; их южные и западные соседи принадлежат к родственному им племени банджия. Мой план состоял в обследовании южной и западной области банджия. Ближайшей целью моего похода было посещение вождя банджия Нгеррия. 24 декабря я не замедлил отправиться к нему.

Хотя родство банджия с азанде явствует из сходства языка, обычаев и нравов, все же предание говорит, что они происходят от разных предков. Нгеррия, самый почтенный вождь банджия, был сыном Бакия, брата Гиро. Гиро пользовался авторитетом среди князей банджия и был родоначальником многих и поныне живущих вождей банджия. Прадедом Гиро был Гобенга, его дедом — Лузия, а отцом — Бангоя. В те времена область банджия якобы находилась западнее слияния Мбому и Уэле-Макуа. Предание называет и предков Гобенга, а родоначальником всего рода банджия считают мифическую личность по имени Них. Для сравнения следует напомнить также о предках азанде. Все они происходили от Келиссо, сыном которого был Кэгобелли; за ним следовали Горро, Бенди, Нгур-ра I и Нгурра II, отец Мабенге и Томбо. Это различное происхождение, небольшие различия во внешности и разные имена, которыми эти племена называют себя, и составляют в последнем счете всю разницу между банджия и азанде.

У Нгеррия я забавлял чернокожих гармоникой, музыкальным ящиком и картинками из книг, которые имел в запасе. В течение этого времени меня догнали посланцы Земио. Мой черный приятель, вернувшись домой из Дем-Солимана, прислал мне сосуд с медом и письмо Бондорфа, в котором тот просил его о носильщиках, так как хотел вернуться к нашей станции. Эта просьба была уже выполнена, и Бондорф действительно вскоре приехал в оставленную мною станцию.

В первой половине моего дальнейшего пути от Нгеррия к зерибе Морджан я пересек многочисленные притоки Ассы. Эту реку я уже однажды перешел в ее нижнем течении на моем пути к Нгеррия. Здесь, в ее верхнем течении, она образует последнюю водную артерию перед двойным разделом рек — с одной стороны Мбому — Уэре и с другой стороны — Асса — Мбили. Обе последние, однако, являются притоками реки Мбому, но текут к ней с совершенно разных направлений, причем Мбили, протекая на протяжении трех градусов широты между Уэле-Макуа и Мбому, является одним из самых значительных южных притоков Мбому.

Водораздел, служащий одновременно и границей между округами Нгеррия и Морджан, появляется в виде холмообразных возвышенностей, переходящих внизу в равнину, где берут начало названные реки, текущие на север (Асса), на запад (Мбили) и на юг (система маленьких речек в области Морджан). Дорога от зерибы Нгеррия и Морджан проходит мимо водораздела у ущелья, из которого вытекает первый приток Мбили.

После того, как Ндоруму покорил Рафаи, в свое время некоторое число азанде последовало за последним в его округ и поселилось между банджия у Морджана. Но Морджан не принадлежал к племени банджия, он был абукайя из страны Макарака. Выросший на службе у арабов, он стал опытным управителем и теперь занимал место начальника провинции. Морджан-Абукайя обладал значительной властью на большом пространстве. Он устроил мне блестящий прием, выйдя навстречу со своими барабанщиками, трубачами и женами.

От Морджана-Абукайя мой путь шел на запад, но я предварительно осведомился о местности, лежащей к югу, не только для обогащения моего картографического материала, но и на тот случай, если бы обстоятельства потребовали отхода на юг. Для этого в каждом направлении я завязал приятельские отношения. Прибытие вождя Кенго от Уэре мне в этом очень помогло. Он имел лодки на Опи (так банджия называют Уэре) и за несколько подарков дал мне ценные сведения. До Уэре тянется необитаемая местность, от Уэре можно дойти в один день ускоренным маршем к югу — к Уэле-Макуа, вблизи того места, где в нее впадает Бомоканди.

Тридцать первого декабря, после двухдневного пребывания у Морджана-Абукайя, двигаясь в западном направлении, мы пришли к вождю банджия Гапиа. По ту сторону последней текущей на юг реки простиралась холмистая местность, переходящая в невысокие горы. В низменности лежали хорошо обработанные поля, на которых жило несколько жен Морджана, обрабатывающих поля и одновременно охраняющих запасы зерна. Вытекающие из ущелья ручьи текут оттуда на север к Мбили. Далее, в долине реки Мбили, находились владения Гапиа, которые, однако, были под управлением Морджана.

Целью моего похода 1 января 1883 года была зериба Урин-димма. Все это время мы шли по волнистой местности. После выхода от Гапиа мы перешли на северный берег Мбили, ширина которой в этом месте была уже десять шагов. Все реки, пройденные нами до зерибы Уриндиммы — большинство из них на пути до Бэни, — вливаются с севера в Мбили. Во многих из них вода хрустально-чистая. Протекают они среди высоких девственных лесов, лежащих в плоских котловинах.

Слух о моем путешествии проник далеко в область Дар-Фертит. Стало известно, что я путешествую по стране, не обижая туземцев и не требуя для себя рабов или выполнения тяжелых работ. Поэтому многие туземцы из области и их вожди без опасения приходили к нам в гости посмотреть на мои чудеса. У Паленге я встретил старого вождя Балигне, сына Гиро. Несмотря на его дряхлость и болезнь, он все же заставил, чтобы его принесли ко мне.

Четвертого января я со своими слугами и носильщиками поспешил к Уриндимме. Паркообразный редкий лес покрывал плоскую равнину, на юге постепенно понижавшуюся к реке Мбили. Мы вскоре подошли к ней. Река имела пятьдесят шагов в ширину и 4 м глубины, так что мы пересекли ее на лодках. Узкая полоса леса обрамляла берега. По ту сторону, на холмистом откосе, высоко над берегом, в нескольких минутах ходьбы от него находилась зериба Уриндиммы.

Уриндимма был по происхождению башир, здесь его соплеменники образовали свою колонию. В свое время Рафаи назначил его управителем западной области банджия на тех же условиях, что и Морджан-Абукайя в восточной области. Окружив себя только негритянскими солдатами, Уриндимма не имел арабских солдат. Он оказался очень понятливым и горячо поддержал мой план поездки на Уэле-Макуа, от которого я мысленно уже наполовину отказался. Сообщив, что к реке легче пройти по укороченному пути, он даже вызвался лично проводить меня туда, так как у него дружеские отношения с живущими у реки азанде. Это было для меня неожиданно, и я радостно наметил наш выход на третий день. Вечером после моего приезда здесь поднялся сильный ураган с проливным дождем, хотя было уже 4 января. В этих широтах даже в январе возможен дождь.

Шестого января я вместе с Уриндиммой выехал в юго-западном направлении, сначала к маленькому поселению драгоманов и базингов Уриндиммы. Короткий переход к Ванга вел к юго-западу через широкие поднятия холмистой местности.

Длинный переход привел нас туда на следующий день, сначала через населенную область банджия, затем — через ручьи, окаймленные густыми лесами. У реки Оссо, где кончаются земли Уриндиммы, населенных пунктов не было.

Оссо — самый значительный приток Мбили; в него впадают все десять ручьев, пройденных нами в этот день. В то время Оссо был еще шириной в пятнадцать шагов и глубиной в два фута.

У водораздела, несколько южнее дороги, скрытый во мраке леса, располагался пруд Баими. Под ясным звездным небом мы сделали привал у первого же текущего на юг ручейка, впадающего в Гузиа, которую мы перешли на следующий день. Собрав воды еще нескольких ручьев, Гузиа, наконец, сама вливается в Уэле недалеко от устья Уэле-Макуа. Водораздел является южной границей банджия. У Бамбагирро снова появляются азанде. Здесь они самые западные представители разветвленной народности, распространенной от Бамбагирро и Багбинне у Уэле-Макуа на восток на протяжении пяти градусов широты, почти на 600 км, до страны Макарака.

Немногие ручейки, соединяясь к западу от дороги, вскоре встречают на своем пути главную реку. 10 января я был уже у цели похода, так как селение Багбинне, куда я прибыл в полдень, находится в десяти минутах ходьбы от Уэле-Макуа.

Пожилой, с изрытым оспой лицом вождь ожидал нас, окруженный свитой, и молча с удивлением рассматривал невиданного белого человека. Багбинне сознался мне, что он не верил рассказам, что за турками живут белые люди, и лишь теперь с моим появлением убедился в существовании белых людей. Я устроился здесь на длительный срок. Как ни хотелось мне поскорее повидать реку, для которой я предпринял это путешествие, все окружающее настолько заинтересовало меня, что посещение Уэле-Макуа я отложил на другой день. В ночной тишине я, однако, слышал шум воды у порогов.

Дорога к реке шла мимо обработанных полей и нетронутых девственных лесов. Большое количество сухого наносного дерева и другие признаки указывали, что здесь было наводнение. Багбинне подтвердил мне, что старейшие люди области не помнят такого высокого уровня воды в Уэле-Макуа, какой был в прошлом году. С тех пор уровень воды, правда, значительно понизился, но все же еще не спал до своего наиболее низкого положения.

Передо мной лежала мощная река; видимый на другой стороне берег оказался островом Дойя, далеко распростершимся на запад и восток, а за ними протекал такой же широкий рукав реки. По моему мнению, ширина видимой водной поверхности доходила до пятисот шагов. Такая многоводность объясняется значительностью притоков Бомоканди и Уэре-Опи, а также Мбима или Мбелима (к югу от острова Дойя); большая ширина обоих рукавов реки является следствием ее незначительной глубины.

Мне сказали, что при низком уровне воды реку можно перейти вброд, и даже теперь из воды торчало много камней.

Погруженный в географические наблюдения, я долго сидел на берегу, записывая сведения о реке, а также о более далеких местностях. Однако дальнейший поход на юг не входил в мои планы.

Попытка заманить к нам какого-нибудь островитянина не удалась (жители острова были во вражде с азанде), но все же я вернулся домой, очень довольный вновь приобретенными мною географическими сведениями.

Племя абагарамбо, населяющее остров, в зависимости от времени года, т. е. от уровня воды в реке, находилось то в дружбе, то во вражде с азанде. Вражда начиналась с высоким уровнем, так как на своих многочисленных лодках островитяне чувствовали себя недосягаемыми; азанде же на воде чувствовали себя не столь уверенно, к тому же у них было мало лодок. Все же я решил предпринять поездку к порогам на лодках и одновременно изучить подробнее реку. Для этого вытащили из укромного места новую, прекрасную лодку, спрятанную от вороватых островитян, и Дзумбе на воде проверил ее исправность. Вдруг раздался военный клич, оторвавший меня от работы. Коббэ Тикима вбежал, весь дрожа от испуга, отнюдь не делая чести своему имени «щит Тикима». К крикам людей примешивались хорошо знакомые звуки барабана и рогов, клич «Вурра, вурра!» («Война, война!»). У племени ньям-ньям это также означает «щит». Я отнесся к этому шуму несколько хладнокровнее, чем моя «защита и щит Тикима». С досадой послал я к черту прибежавших людей.

За глупыми выкриками «вурра» обычно ничего не следует. Судя по тому, что я слышал о речных жителях, открытого нападения от них нельзя было ждать. Так оно и оказалось. Выяснилось, что островитяне действительно спустили свои лодки в воду и уселись в них, но лишь для того, чтобы убежать, испугавшись злосчастной лодки, на которой Дзумбе делал пробную поездку. Абагарамбо приняли это за подготовку нападения на них и поторопились перевести свои лодки на другую сторону острова.

Я поторопился послать на остров глашатаев мира с пестрыми вырезанными из бумаги рыбами и передал островитянам, чтобы они без опасения пришли ко мне за подарками. Но, видимо, они слишком боялись Багбинне и его азанде и не приняли приглашения.

Между тем небольшая группа воинов поспешила к берегу, куда направился и я с Багбинне. После короткого размышления я прыгнул в лодку, взяв с собой нескольких гребцов, Дзумбе и Бинзу.

Багбинне я заявил, что хочу посмотреть пороги. Удивленная толпа осталась на берегу, а я приказал грести на юг вверх по течению. Эта поездка была бы очень интересна, если бы многочисленные скалы и камни, высовывавшиеся из воды, не требовали моего внимания; кроме того, все еще продолжающееся возбуждение на острове призывало меня к осторожности. Правда, в случае нападения абагарамбо, даже если бы было недостаточно двух моих ружей, я мог бы достигнуть северного берега, вдоль которого мы плыли, но лодка была бы потеряна. Однако, как я и ожидал, все было тихо, хотя за нами, безусловно, зорко следили из защищенных убежищ.

В течение четверти часа мы достигли того края острова Дойя, где он узким каналом отделяется от меньшего острова Пэполле. За ним к северо-востоку находится заслуживающий внимания остров Комбиэка и другие маленькие островки. Острова, как и северный берег реки, не заросли лесом и населены. С дальнейшим продвижением лодки к северо-востоку шум воды становился громче, и, наконец, мы увидели пороги реки. Они были шириной до двухсот шагов и занимали северный проток между берегом реки и островом Комбиэка. Но основная масса воды проходит через южные протоки. У порогов вода протискивалась сквозь хаос скалистых камней и так круто низвергалась водопадом, что при нынешнем уровне воды снизу не было видно реки. Даже при самом высоком уровне воды эти подводные скалы не покрываются водой; при этом зрелище бушующей реки должно быть еще величественнее.

На северном берегу, ниже порогов, на песчаной отмели неподвижно лежали под полуденным солнцем крокодилы, напоминая собой челноки туземцев или гниющие стволы деревьев; при нашем приближении они уходили в воду. В некоторых местах между скалами были протянуты неводы; островитяне умеют ловить рыбу лишь при низком уровне воды.

Мои гребцы понимали язык абагарамбо. Когда мы приблизились к острову, я велел крикнуть людям, стоявшим на берегу, чтобы они подошли поближе к плоским камням для разговора с нами. Они ответили, что, желая лучше видеть меня, предлагают мне выйти из лодки на другой камень, шагах в двадцати от них. Я исполнил их желание и приблизился к ним без ружья, чтобы не испугать их; однако из предосторожности велел Дзумбе держать в лодке ружье наготове. В результате наших переговоров они пообещали посетить меня. Ввиду захода солнца мы поторопились домой.

Уэле-Макуа в этом месте замечательна еще и тем, что вблизи в нее впадают два крупнейших притока — Мбима, или Мбелима, и Уэре-Опи. Истоки и направление первого притока уже описаны мной выше у Бакангаи. Его устье находится южнее острова Дойя. Уэре-Опи берет свое начало в области Ндорумы, течет на протяжении двух с половиной градусов долготы и впадает в главную реку с севера, в нескольких часах пути к востоку от Багбинне. Область Багбинне на запад тянется недалеко и кончается там владениями нескольких его сыновей. Далее же на запад, с того места, где экспедиции Рафаи достигли реки у зерибы Гассан, вдоль реки простирается необитаемая дикая местность.

Еще за пять поколений вождь Томбо покорил племя абабуа у Уэле-Макуа, и его сыновья Ндени и Манги там крепко осели. Сын Ндени Киппа со своими братьями пошел дальше на восток, покорил абармбо и основал для своих сыновей Канна, Бакангаи и других новое владение азанде. Потомки же Манги поселились на истоках Уэре и Мбима. Из них особенно выдвинулись Нгелия и Камбара, оставившие свои владения еще ныне живущим сыновьям и внукам. Из сыновей Нгелия упоминаю лишь Багбинне и Бадекуа. Последний, самый знатный, жил со своими братьями на полуострове между Уэре-Опи и Уэле-Макуа. Сыновья Камбары (брата Нгелия), Уэлли и Бангойя, владели областью между Уэле-Макуа и Мбима. Бамбагирро, живущий на пути к Багбинне, также был сыном Камбары. Однако и ближе к истоку Бомоканди ча южном берегу главной реки жили племена азанде. Они не были потомками Томбо; придя с севера, они представляли собой линию Мабенге, потомков Ньиндо.

К востоку, до устья Бомоканди, находилась область абабуа, вклинившаяся между западными и восточными азанде на юг от Уэле-Макуа. Эти племена почти ничего друг о друге не знали: Багбинне, например, было известно лишь имя Бакангаи. Также мало знали они об устье Бомоканди, хотя о Бомоканди все же слышали. Без ответа остались также мои расспросы о местах к югу от Уэле-Макуа. Я услышал лишь имя абабуа, ранее упомянутое мной. Последние ответвления абабуа на юге граничат с рекой Маконго и с владениями Бакангаи, но, по-види-мому, они распространяются далеко на запад, поскольку известны были и участникам экспедиции Рафаи к зерибе Гассан. От этих людей я по крайней мере кое-что узнал об области у зерибы Гассан и включил сюда эту справку.

Оба берега Уэле-Макуа населены племенем банджия, потомками Гиро. На северном берегу в это время властвовал прямой потомок Гиро, старый вождь Бонгу, а на южном берегу среди других вождей были внуки Гиро — Рехру и Баланги, сыновья Гатанга. Островитяне и владельцы лодок были абиссанго.

Продолжив свою экспедицию к югу от Уэле-Макуа, люди Рафаи в течение пяти дней шли усиленным темпом в юго-западном направлении и, пройдя реку Руби, на другой ее стороне узнали еще о существовании реки Ликити, которая якобы впадает в большую реку Барака-Саббо в области Эмбутума. Эти немногие сведения в последующие годы были, к моей радости, значительно пополнены и исправлены.

Между тем я подружился с племенем азанде, жившим к югу от Макуа, и многие вожди посетили меня. Нескольким братьям Багбинне (среди них самый знатный Бадекуа) были совершенно чужды интересы арабов, и они избегали меня; так я их и не видел. Зато островитяне, победив робость, пришли ко мне. С помощью моих подарков, этому способствовала женщина их племени, которая уже много лет была преданной рабыней Багбинне. Она уговорила своих родичей и соплеменников прийти на эту сторону реки, где я их ожидал, и служила нам переводчицей. К сожалению, наша мирная беседа, оживленная музыкой и показом картинок, была прервана громкими криками на острове Дойя. Мои абагарамбо сочли своим долгом поспешить туда на помощь своим единоплеменникам. Однако, попросив меня подождать их на берегу, они после успокоения на острове вернулись ко мне.

Абагарамбо похожи на абабуа, которых я видел у Бакангаи. И они также носят высокие плетеные головные уборы, и их пики и особенно красные большие ножи в ножнах напомнили мне вооружение восточных абабуа. Раковины каури очень распространены в местности южнее Уэле-Макуа и служат украшениями. Я получил парикообразный, спускающийся сзади до пояса головной убор, густо украшенный раковинами каури, а также широкий пояс для ножен складного ножа. По-видимому, абагарамбо являются лишь племенем большого народа абабуа. Мои слуги так же плохо понимали наречие абагарамбо, как и живущие здесь абабуа, хотя Дзумбе частично понимал язык народности у Бакангаи. Этот язык похож на наречие мангбатту, но с некоторым отклонением. Возможно, что название абабуа является сборным для различных племен. Отмечаю, что живущие у реки азанде называются и здесь, как рыболовы и моряки, эмбата. При более близком знакомстве со мной абагарамбо сделались доверчивее и, наконец, пригласили меня на другой день к себе. Но мое время истекло, и отъезд был назначен на завтра.

Азанде, живущие на западе, мало отличаются от своих соплеменников с далекого востока, за исключением отдельных различий, вызванных приспособлением к окружающей среде, а также подражанием. Я наблюдал одну даму, отличавшуюся очень искусной татуировкой на груди и животе. Это украшение требует большого терпения и многолетних мучений; операция татуировки периодически прерывается, каждый раз обрабатывается небольшой кусочек кожи. Мучая этой операцией жену, негр таким образом демонстрирует свою любовь к ней; так что богатая татуировка является наглядным доказательством любви мужа и большой гордостью жены. Упоминаемая мной дама, носительница искусной татуировки, была лю-бимейшей женой Багбинне. Она часами просиживала в моей хижине, что не было в обычае азанде, так что я мог льстить себя мыслью об особой благосклонности этой дамы ко мне.

Я оставался у Багбинне с 10 по 17 января, затем пустился в обратный путь в Уриндимму. На этот раз я прошел область Бамбагирро более коротким путем, на второй ночлег остановился у Нангбы, сына Биссаро, и неудобное болото обошел с другой стороны хижин Банга.

Двадцать петого января мои носильщики были готовы к отъезду из Уриндиммы. Уровень воды в Мбили значительно понизился, и реку (глубиной в 3–4 фута) можно было перейти вброд. По другую сторону реки мой путь отклонялся от прежнего и шел на северо-запад, к вождю племени банджия Сансе. Пройдя на следующий день холмистой местностью, с которой ручьи стекали на юг в Мбили, мы через владения братьев Сан-сы прибыли к последнему, остановились у него на ночлег и провели весь следующий день, ожидая прибытия из Уриндиммы последней части багажа. Обстоятельно и рассудительно Санса поделился со мной полезными сведениями о своей области.

Между прочим, на мой вопрос он мне ответил, что увод в рабство негров из южных и западных областей нубо-арабами в последние годы не уменьшился; при этом жаловался на беспощадный произвол экспедиций и правителей провинций, управляющихся Рафаи. О многих преступлениях поведал мне Санса. Он много слышал о «Хокума» (правительстве) и об управлении «Кебир ин Джур» (Великого, Могучего, как называли губернатора провинции Бахр-эль-Газаль) и спросил меня, почему же видные вожди банджия, как Нгеррия, Мбико или Рхуа, не посылают в управление своих сыновей, чтобы через них получить точные сведения о «Хокума» и «Кебире». И в этом я вполне согласился с ним.

Двадцать седьмого января Санса лично проводил меня к своему брату Бассанде, чтобы носильщики не разбежались. Ближайшей моей целью было посещение вождя Мбико. Дорога шла, как и в прошлые дни и дальше от Мбико, на запад с небольшим отклонением на север. По выходе от Бассанде мы вскоре перешли реку Рэмби.

Сын Гиро, Мбико, был старый, полный достоинства властитель. Он и его братья Рхуа и Нгеррия были старейшими и знатнейшими из еще живущих владык банджия. Мбико напоминал собой еще доброе старое время париков «аллонж»; этого рода уборы прежде часто носили негры азанде и банджия, теперь они встречаются только на очень старых людях. Этот странный, искусно сделанный головной убор придавал Мбико еще моложавый вид, лишь у висков выглядывали его собственные седые волосы. К прошлому времени принадлежал и его метательный нож пинга редкой формы, который я приобрел для своей коллекции.

Во время моего пребывания у Мбико опять начались дожди, так что в январе (самом сухом месяце) 1883 года я пережил больше дождливых дней, чем в это же время в прошлые годы.

Тридцатого января мы пришли к зерибе Дуаро, названной по имени умершего сына Гиро, которому наследовал сын Дуаро, Нгания. Другой сын Дуаро, Джаббир, особенно выдвинулся своим деятельным участием в экспедиции Али-Коббо, и имя его будет упоминаться с почетом не только в ближайшее время, но и при новейших исследованиях в областях на Уэле-Макуа. В то время Джаббир опять был с Али-Коббо в экспедиции на западе у большой реки, но по пути к зерибе Дуаро я остановился на отдых у его владения — группы опрятных хижин, где впервые, после ухода из юго-восточных областей Мангбатту, опять встретил коз. Между прочим, эти козы были завезены с запада, с другой стороны Макуа, так как ни банджия, ни азанде коз не разводят. Округ вождя и драгомана Джаббира находился на едва заметном, маленьком водоразделе притоков Мбили; некоторые из них текут к Мбили в южном направлении, другие появляются в виде истоков Ганго, самого большого северного притока Мбили, который сначала довольно долго течет параллельно Мбили на запад, а затем сливается с ней.

В стране банджия не было недостатка в различных растительных продуктах, широко культивируемых здесь, как и в других, ранее упомянутых мной областях. Развешанный в течение последних недель на стеллажах, для дозревания в пучках, кунжут здесь уже полностью акклиматизировался, и свежее масло из него я использовал для приготовления пищи и для поддержания света в лампочке. Больше чем где-либо, здесь возделывают ямс (Dioscorea alata), большие вкусные клубни которого часто заменяли мне картофель.

Четвертого февраля из Дуаро я направился дальше к Абд’Алле, главной зерибе этой области. Путь сначала вел на север, затем на северо-запад и на запад по местности, частично покрытой невысокими холмами, где много мелких притоков и источников Ганго протекало в складках почвы. Реку Ганго мы перешли в ее верхнем течении, где она была восьми шагов ширины и одного фута глубины, но со многими болотистыми затонами.

Дорога от зерибы Мугару до зерибы Абд’Аллы представляла собой большую, обращенную на юг дугу, с небольшим отходом от Уриндиммы к Уэле-Макуа. По прямому пути между этими двумя главными поселениями арабов можно пройти за пять дней.

Путь, по которому проходило мало известное в широких кругах путешествие д-ра Потагоса по восточной области банджия, также описывал дугу, направленную на юг, но не такую большую. Однако недостаточные или ошибочные указания д-ра Потагоса, неточности в определении стран света в его пути, неправильное понимание гидрографической системы и, наконец, неправильные названия сильно затрудняют возможность от пункта к пункту проследить его путь по моей подробной, в четыре листа, карте и привести его маленькую карту в соответствие с моими работами. Все же я должен подробнее остановиться на путешествии этого моего единственного европейского предшественника в этой области и уточнить его данные, как я ранее уточнил данные путешествия Миани.

Доктор Потагос прошел в 1876 году с севера, через бывшую область Мофио (Омбанга) и область Земио, к Нбасани (у Потагоса — «Абазини»), где переночевал; затем, мимо племен акахле (у Потагоса — «Кара»), через реку Манза (у Потагоса — «Миндца») к Газуа (у Потагоса — «Газина»), отсюда через Мбому (у Потагоса — «Бомо») к Сасе (у Потагоса — «Саза»); затем он прибыл к вождю Мугару (у Потагоса — «Бангоуру»). К тому же следует отметить, что большинство этих селений в то время находилось в других местах, так что действительный путь Потагоса может быть определен лишь приблизительно. Например, селение Мугару тогда находилось на северо-востоке от нынешнего расположения, и это делает понятным сообщение Потагоса, что он перешел через реки Гоне (у Потагоса — «Гоани») и Ассу по пути от Бангоуру (Мугару) к зерибе Рафаи. Под зерибой Рафаи, очевидно, подразумевается селение Нгеррия. Путешественник пересек округ Морджана и дошел также до Бэни, поселение которого тогда расположено было северо-западнее, далеко от того места, на котором я его застал. Севернее Мбили (у Потагоса — «Бири» или «Бере») уже труднее определить маршруты однодневных походов греческого путешественника. Зериба Уриндимма находилась раньше, так же как и теперь, дальше на север; однако Потагос сообщает, что он посетил Ингима (Уриндимма?), находящегося на расстоянии одного часа пути на север от Бере (Мбили), на отлете от Ферики (?). До арабского поселения бея Гнауи (у Потагоса — «Гинаоуи»), в то время называвшегося Абд’Алла, а раньше Али-Коббо (у Потагоса — «Аликапоу»), он, по полученным мною справкам, дошел, идя с юго-востока и востока, до места, где я сейчас находился, и посетил Биеманги (сына Гиро), тогда еще живого. Это направление похода сходится с сообщениями самого путешественника, согласно которым он, идя от Бака (?), на лодке переехал реку Нтоме и достиг Аликапоу (Али-Коббо). Названная им Нтоме была, очевидно, Дюме. О дальнейшем путешествии Потагоса на север я еще буду говорить позднее.

Прямой путь от Абд’Аллы к мудирии области Бахр-эль-Газаль шел на север, через Мбому, оттуда через другие правительственные округи на северо-восток к станции Омбанга и дальше к Дем-Солиману. По этой дороге перевозилась слоновая кость, и вначале я намеревался по ней проехать до Омбанги, чтобы оттуда, взяв направление на юг, дойти до своей станции у Зе-мио. На расстоянии многих дней пути на запад на дороге к Али-Коббо находилась маленькая промежуточная станция Бан-зинге. Оттуда, сделав большой крюк, через населенную область банджия, я мог, после перехода Мбому, идти на север. Правда, серьезной надежды на дальнейшее путешествие у меня не было. Я скрыл от Абд’Аллы даже мое желание продлить поход дальше на запад, так как он охотнее всего отправил бы меня самой короткой дорогой к Мугару, однако против моего путешествия от Банзинге с тем, чтобы оттуда я повернул на север, он не возражал, и 10 февраля я двинулся в путь.

Три дня шли мы прямо на запад по неприветливой необитаемой местности; две ночи провели под открытым небом. По пути пересекли более двадцати ручьев, некоторые более пятнадцати шагов шириной; все они текли на юг к Ганго, протекавшему параллельно нашему пути. В первый день мы шли холмистой местностью, подчас с короткими крутыми подъемами и спусками; дальше дорога сделалась ровнее; однако на второй день мы перешли через скалистую гору из серого гранита, единственную значительную возвышенность в этой местности. Все местные реки протекают между низкими берегами и обрамлены высокими лесами. Между реками тянется негустой лес.

На третий день я встретил группу людей под охраной арабов, которые шли со слоновой костью и козами от Али-Коб-бо. От них я узнал, что основные войска еще не возвращаются и что в Макуа на складах еще много слоновой кости. Другие люди, шедшие с запада, подтвердили мне эти сведения, так что я решил идти к Али-Коббо как можно скорее.

Маленькая станция носила имя драгомана банджия Банзинге и служила экспедициям базой и продовольственным складом, так как дальше на запад шла обширная необитаемая местность.

Область, в последнее время подпавшая под власть Али-Коббо, простиралась в западном и юго-западном направлениях, куда теперь шел и наш путь. Мы двинулись в полдень. Первый короткий переход мы проделали опять вдоль реки

Ганго, перешли семь ее северных, частью заболоченных притоков и, перейдя на южный берег реки, заночевали у маленького ручья. Единственной достопримечательностью на этом пути была скала Самбелле, служившая указателем дороги. Ширина Ганго увеличилась до семидесяти пяти шагов, и мы переехали через нее на лодке при помощи паромщика, высланного Али-Коббо; позднее перешли реку вброд в месте, где из воды торчали камни. Весь этот отрезок пути был необитаем.

Второй переход длился до вечера, с часовым перерывом на обед. Путь шел между реками Ганго и Мбили на запад и юго-запад и пересекал лишь южные рукава Ганго. На ночлег мы остановились у едва заметного водораздела.

На третий день мы перешли приток реки Мбили, на другой стороне которого заночевали.

Мбили была здесь шириной около ста двадцати шагов. Высокий пышный лес и разнообразные тропические растения, переплетенные лианами, давали тень на ее берегу. Разбив лагерь вблизи южного берега и разрешив носильщикам искать корни маниока на старых заброшенных полях, я тем временем совершил прогулку на лодке. Река текла сначала на север, а затем поворачивала опять на запад. Прекрасная прибрежная растительность делала мою прогулку очень приятной, но из-за множества камней в реке и скопления гниющих деревьев в воде у берегов приходилось быть осторожным. В Мбили, как и в более мелких реках, водятся крокодилы и гиппопотамы, так что купанье большей частью рискованно.

Но на этот раз я плескался у плота и, не без робости, поплыл на спине, к большому удивлению туземцев, так как африканцы не знают этого способа плавания.

Как мне рассказали, Ганго впадает в Мбили в нескольких часах пути на запад, и там такие пороги, что шум их слышен на далекое расстояние. МбиЛи же, по рассказам, течет еще очень далеко (много часов) на запад и впадает (здесь мнения моих осведомителей разделились) в Мбому, вероятно, вблизи слияния Мбому с Уэле-Макуа. Длина Мбили от его истока в области Нгерриа до места моего перехода составляет почти 250 км, а длина всего Ганго — несколько более половины этого. Бросается в глаза параллельность этих рек главным рекам Уэле-Макуа и Мбому, что является характерной особенностью многих рек в системе Конго.

На четвертый день, после короткого обеденного перерыва, мы до вечера шли на юго-запад, все время лесом. Большей частью это был густой высокий тропический лес, который делался ниже (но не реже) в отдельных местах, не отличавшихся столь богатой растительностью, как тропический лес южнее Бомоканди. Тотчас после отхода от Мбили мы вышли на водораздел — высокое лесистое плато. Первые, перейденные по другую сторону Мбили ручьи вливаются уже непосредственно в Макуа; другие же пересеченные дальше ручьи, впадают в Мбили с севера, но большинство речек стекается к Мамбойя. Эта река протекала западнее нашего пути, а вблизи зерибы Али-Коббо поворачивала к Макуа. Местность между этими реками однообразно холмистая, с внезапным, необычайно крутым спуском на юг. Внизу этого спуска на опушке леса мы остановились на четвертый ночлег. Подобный же неожиданный подъем нам встретился в пятый, последний день похода. Эта область, по которой протекает Мамбойя, уже обитаема, однако поселения банджия находятся в стороне от дороги.

О моем предстоящем прибытии здесь было известно, навстречу были высланы люди. Вождь Гатанго посетил меня в лагере. Победив свою робость, он стал жаловаться мне на то, что власть его подорвана, что Али-Коббо год тому назад преследовал его, так что он, в конце концов, был вынужден покориться силе. Совсем другое впечатление произвел на меня Джаббир, с селением которого, расположенным вблизи зерибы Дуаро, я мимоходом познакомился. Я встретил его в тот день с транспортом слоновой кости. По-видимому, он не имел оснований к жалобам, так как выступал очень самоуверенно, в сопровождении дюжины жен. Попав ребенком в руки арабов, он вырос их креатурой, несомненно оказался им полезным, говорил по-арабски и, благодаря всему этому, занимал высокое положение. Теперь он возвращался в свое родовое селение вблизи зерибы Дуаро, окруженный телохранителями и подчиненными.

У места стоянки Дзумбе я подстрелил цесарку, которые, по-видимому, водятся и здесь, на далеком западе.

Короткое расстояние отделяло нас теперь от главного поселения Али-Коббо. Моя конечная цель — Уэле-Макуа — находилась, правда, значительно дальше, но теперь необходимо было посетить могущественного владыку области.

На пятый день поход продолжался в лесном полумраке в юго-западном направлении. Гонцы предупредили Али-Коббо о моем приближении, и он послал мне навстречу араба с туземцами. 19 февраля 1883 года я пришел в поселение Али-Коббо.

Об Али-Коббо я уже слышал раньше. Он был властителем над тысячами туземцев в одной из самых отдаленных от центрального управления областей. Его единственной заботой было собирать слоновую кость для правительства. Во время дальних экспедиций с этой целью он преследовал свои личные выгоды. По его словам, страна за рекой была очень богата слоновой костью, но, так как она была густо населена, требовалось много вооруженных солдат, чтобы собрать подать. В сентябре прошлого года он отправился на Уэле-Макуа с 375 солдатами и, путем вооруженных нападений, собрал около пятисот партий слоновой кости, отправленных им на главную станцию Абд’Алла.

Двадцать второго февраля я уехал от Али-Коббо. Дорога в зерибу Делеб (по существу, главное поселение области во время отсутствия Али-Коббо) вела на запад. Ландшафт оказался совсем иным, чем на участках пути последних дней. Мы шли через сплошной лес, который на западе, однако, вскоре кончился, уступив место свежей зелени открытой, ровной, заросшей травой долины, на которой поднимались одни лишь делебовые пальмы. Дорогу пересекали речки и ручьи, окаймленные широкими лесными бордюрами, закрывавшими обзор во все стороны. Вскоре после выхода из зе-рибы мы перешли реку Мамбойю. Она была там очень широка и текла, подобно остальным рекам области, на юг, к Ма-куа. На последней трети пути я с подъема наслаждался видом на юг, где увидел окаймлявший реку лес.

Область Гатанги в начале путешествия находилась к северу; подданные и других вождей банджия населяли страну к северу от Макуа. Эти вожди — третье и четвертое поколение потомков братьев Лузиа. На ночь мы расположились в зерибе Делеб.

Нубо-арабы Али-Коббо тоже называют реку Уэле или Макуа, но употребляют и название Уршаль. Река, там, где я к ней вышел, образует архипелаг, самый крупный остров которого, Мутему, лежит напротив зерибы и тянется на несколько часов на запад. Остров населен племенем абасанго; вожди на Мутему были подчинены Абд’Алле и в это время производили с базингами набег на других, еще независимых обитателей острова. Макуа будто бы сохраняет направление на запад, с отклонением на север, еще в течение многих дней пути. На запад за абасанго идут мугембеле на островах Мангонди, Макупа, Кели и т. д. Али-Коббо покорил их вождя Багузо. За мугембеле живут мумборо, а еще дальше, тоже на островах, — арангба. Относительно впадения Мбому в Макуа мнения разделились. Я думал, что оно находится еще в пя-ти-шести днях пути, но, по сведениям капитана Ван-Геле (который после меня исследовал последнюю часть Убанги), расстояние составляет всего два-три дня. На берегу реки там будто бы живут адигги, а севернее слияния — абито. Область вождей банджия, потомков братьев Лузиа, простирается от арабских поселений Али-Коббо еще на много дней на запад.

К северо-западу от них и по сию сторону Мбили живет племя уадо. Страну между нижними течениями Мбили и Мбому, однако, заселяют снова банджия, а именно потомки Ндени, сына Гиро. Но обширная территория между Мбили и Уэле-Макуа, с одной стороны, и моими маршрутами к Багбинне и Али-Коббо — с другой, будто бы почти безлюдна.

Наоборот, страна к югу от реки, по-видимому, населена густо, и я мог нанести на карту ряд имен живущих там племен. Так, амабенге, или амубенге, расселены широко к югу от абасанго, на восток, может быть, до абабуа. Они будто бы прежде жили на Мбили и были оттуда оттеснены за Уэле-Макуа банджия под предводительством одного из потомков Лу-зиа (Янго, сыном Дума). Али-Коббо вел войну против них, и его экспедиция прошла от поселения одного из вождей, Каппа, жившего на расстоянии одного пути от реки, еще три усиленных дневных перехода дальше, по-видимому, на юго-запад, дойдя до племени амубенза и реки Риккити, шириной в сто шагов, уже не входящей будто бы в систему Уэле-Макуа. Отряд разведал, кроме того, большую реку или озеро Барака-заббе, на котором будто бы жили эмбутума.

С амубенге на западе граничат памбунго, к югу от них живут мугру, южнее — мунзамба, а еще дальше на запад — марау. Али-Коббо воевал с большинством этих племен и отмечал обилие слоновой кости в стране.

Я сблизился лично во время моего двухдневного пребывания на реке лишь с абасанго, обитателями острова у станции. Я приобрел предметы, произведенные мубенге и марау, свидетельствующие о высокоразвитом искусстве. Их резьба по дереву поразительно разнообразна. Деревянные скамеечки амубенге отличаются от стульев абабуа и часто украшены очень искусной резьбой. И другие их работы по дереву обнаруживают прекрасное чутье формы. Единственные в своем роде — деревянные древки копий марау. Часть древка чрезвычайно тщательно украшена высокохудожественной резьбой, а верх древка часто орнаментирован и изящно инкрустирован. Изделия этих племен, сделанные из железа, свидетельствуют о своеобразном художественном вкусе; при этом заслуживает внимания то, что они уже раньше имели медь, и Али-Коббо не мог заключить с ними сделок, предлагая им в обмен медь. Это указывает, что у этих народов иные источники меди, чем арабские торговцы с севера. Они получают ее, может быть, обходным путем от народа нсаккара, севернее Мбому, у которых встречается медь. Поразительны и текстильные изделия; они очень схожи с теми, о которых я упоминал у абабуа. Но насколько эти племена отличаются друг от друга, я не могу сказать. Там везде разводят коз, как я полагаю, двух пород: крупную (некоторые козлы достигали изумительной величины) и более мелкую. У тех и других окраска изменчива, но пятнистые животные редки. Во всех этих областях нет крупного негритянского государства с сильной главой; раздробленность этих народов все более прогрессирует, ведя к распаду.

Двадцать пятого февраля я предпринял путешествие на лодке. Меня сопровождали, кроме двух моих слуг, один из вождей абасанго, Нгурру, с острова Мутему с несколькими своими людьми. Я собирался объехать остров Мутему, но он был слишком велик, и говорили, что потребуется не один день для этого. При этом я бы не увидел главного русла большой реки, так как оно идет вдоль южного берега, а до него располагается друг за другом еще много длинных, разделенных протоками островов. Мы направились к главному руслу. Речная станция лежала на протоке Детимаго. Он имел в это время ширину в сто — сто пятьдесят шагов, но расширялся вдвое во время сезона дождей. Канал извивается от главного русла до речной станции, имея основное направление с юго-юго-востока на северо-северо-запад. Вблизи станции он описывает полукруг и поворачивает дальше на запад. Мы поплыли по каналу вверх, и при этом восточный берег острова оставался справа. Бесчисленные скалы и массы камней лежали частью скрытые под водой, частью выступали, подобно множеству мелких островов (Балинга, Мудебдо и др.), из воды.

Ответвляющийся от Детимаго канал Ганге отделяет Мутему от большого острова Мазиа, который в свою очередь каналом Мака отделяется на юге от последнего большого острова Мака. За ними на юге лежит главное русло. Оба канала отходят от Детимаго, по которому мы проследовали до его слияния с главным руслом. При этом мы высадились у восточного конца острова Мака на окруженной обломками камней песчаной банке. Несколько крокодилов, изволивших нежиться там, отступили, прежде чем мы подошли на расстояние выстрела.

На восток лежала во всю ширь река более тысячи метров шириной. Абасанго называют эту часть реки именем Уэ, а ее продолжение, т. е. та часть, которая протекает между островом Мака и южным берегом на запад, называется Линга.

Изгибы реки ограничивали видимость в обе стороны, так что ближайших больших островов на востоке, Бимба и Ма-лингуэ, я не мог увидеть. Несколько амубенге, область которых тянется вдоль южного берега, что-то делали на отдаленных скалах и не ответили на наш окрик. Побережье острова и выступающая песчаная банка на Мака были покрыты крупными устричными раковинами; из-за них некоторые места издали казались совсем белыми.

Я долго сидел на своем наблюдательном пункте на конце острова и пытался набросать топографический эскиз архипелага. Но мои мысли уносились назад к Кибби и к истокам могучей реки, ко всем тем местам, где я видел Уэле-Макуа или пересекал ее. Длина реки от истоков до областей Али-Коббо составляет больше тысячи километров. Для характеристики высот и наклона этой части могут служить следующие приблизительные цифры: слияние Сира и Кибби — высота над уровнем моря — 1200 м, Али-Коббо — 440 м.

Таким образом, примерно на 1000 км длины реки приходится около 760 м падения. Наибольшее падение имеет участок Кибали до соединения с Гаддой, а именно — 520 м на 350 км длины реки. В своем верхнем течении, в качестве Кибали, Уэле-Макуа еще имеет характер горной реки, тогда как в своей длинной долинной части (650 км) она падает всего на 240 м.

Но еще более, чем уже узнанное, меня занимала здесь на распутье, до возвращения с острова Мака, еще неисследованная часть реки, в особенности все еще нерешенный вопрос, куда она впадает. Достигнутая мной у Али-Коббо точка реки, по-видимому, опровергала выдвинутое Г. М. Стенли утверждение, что Уэле — верхнее течение Арувими, но надо было доказать, что Уэле не есть верхнее течение Шари, реки, впадающей в озеро Чад. Этого воззрения тоже придерживались видные авторы, но оно имело и солидные доводы против себя.

В это время мне было досадно, что я не могу дать новых сведений по этому вопросу, но если он оставался для меня открытым и следующие годы, в Европе уже приблизились к разрешению вопроса. Миссионер Гренфель открыл в это время устье большой реки Убанги на северном берегу дуги Конго, и создалась тем самым если не уверенность, то все же очень большая вероятность того, что Уэле-Макуа представляет собой верхнее течение этой большой реки, а следовательно, принадлежит к бассейну Конго. Замечу при этом, что с временем моего пребывания во внутренней Африке совпадает не только это важное открытие, но и образование государства Конго ^{79} и связанные с этим дальнейшие исследования Конго и что обо всем этом я тогда ничего не знал. Если бы мне это было известно, мои странствия от Уэле-Макуа, наверное, получили бы другое направление.

Но с тех пор Уэле-Макуа уже исследована. В самое последнее время пришло радостное известие, что капитан Ван-Ге-ле на своем маленьком пароходе «Еп avant» («Вперед») прошел по последнему, еще неизведанному участку и достиг речной станции Абд’Алла.

И еще новое известие продолжает цепь событий. Сообщается, что Ван-Геле с тех пор Достиг Бангасо (Бангусо Нсаккара по моей карте) и продвинулся в Мбили. Но и с юга за последние годы Уэле-Макуа была достигнута двумя разными экспедициями. Капитан Роже добрался до Макуа, отправившись от реки Лоика (Итимбири). М. Бекер выступил из Арувими и, двигаясь сухим путем, переправился через Луби или Руби и также прошел восточнее зерибы Абд’Аллы к Макуа, причем один участок был проделан по реке Риккити (Ликкити). Предварительное сообщение по поводу этих исследований очень любопытно и тем более обрадовало меня, что путешественники встретили на Уэле-Макуа дружественный прием у одной личности, известной читателям этой книги. Я подразумеваю Джаббира, вождя банджия, в прошлом драгомана Али-Коббо. Это — лучшая весть, дошедшая до меня из этих отдаленных краев. Джаббир, однако, как говорится далее, сумел добиться власти на Уэле-Макуа (и в прежней области Али-Коббо) и создать там единый «султанат». У него и устроил капитан Реже станцию для государства Конго, благодаря чему открылись для торговли на Конго и эти богатые слоновой костью края.

Мы снова вернулись с острова Мака в канал Детимаго, на речную станцию, все время лавируя среди обломков скал и рифов.

У Али-Коббо, где теперь все снаряжались к отъезду, я прожил еще много постных дней после прежних сытых. Но за это время удалось купить несколько корзин с маниоком для обратного путешествия, и я добыл также прекрасные этнографические предметы из областей по ту сторону реки.

Дожди в конце февраля и начале марта оттянули отъезд Али-Коббо, тогда как у меня оказалось достаточно энергии организовать отъезд 4 марта. К сожалению, я оставлял область, так и не увидев у себя хотя бы одного вождя банджия. Лишь раз смог Гатанга тайком прислать ко мне гонцов, которые снова подтвердили, что ему и его товарищам было строжайше запрещено посещать меня. При моем отъезде некоторые из угнетаемых вождей прислали мне своих носильщиков, но и они оставались под охраной. Тем не менее я в конце концов немало узнал, потому что мелкие подарки развязали языки драгоманов.

Во второй переход мы продвинулись далеко вперед. По трудной дороге, большей частью через кустарник, были пройдены сначала владения Янго, где как раз подготовляли поля для нового посева; многие лесные участки были недавно вырублены, и приходилось обходить толстые стволы деревьев, преграждавшие дорогу, или перебираться через них. Как раз созревал основной урожай маиса, ранний маис на влажных лесных местах уже выдавался из земли на много дюймов и после сухих месяцев радовал глаз своей свежей зеленью. Удаляясь от Янго, мы скоро прибыли в безлесную местность, где нам пересек путь текущий на юго-запад Дангу. Он имел в ширину тридцать шагов, в глубину — четыре фута; мы переправились на лодке. До этого места меня провожал сам Янго; дальше, к вождю Угре, где кончался наш дневной переход, нас вели его гонцы, поспешившие к нам навстречу.

Я остался на следующий день, чтобы увидеть у себя далеко живших вождей. Основным предметом разговора были все время жалобы на насилия власть имущих. Даже Зингио, видный вождь на севере, прислал мне уже к Уэре гонцов, чтобы принести подобные жалобы.

Зингио, сын Банга и потомок Лузиа, дал нам очень хороший приют в новых, огороженных для меня хижинах, в которых я оставался три дня. Зингио был самым сильным вождем области и поддерживал связи не только с вышеупомянутыми банджия, сыновьями Ндени на западе между Мбому и Мбили, но и с Бангусо, влиятельнейшим вождем живших к северу от Мбому нсаккара, к которым совсем недавно пробился с запада капитан Ван-Геле. Посланные Бангусо только что принесли Зингио слоновую кость и дали мне возможность наблюдать и получить сведения об этом своеобразном народе. Хотя язык нсаккара отличается от языка банджия — азанде, его все же понимают многие из этих последних. Форма их метательных ножей (пинга) тоже сходна с ножами их южных и восточных соседей. Их прическа (которая у многих негритянских племен является отличительным признаком народа) была нова для меня, потому что многие носили шлейфоподобные сплетения из волос на затылке, а другие — тоже своеобразные, сплетенные из волос хохлы. Замечательны изготовляемые в этой стране красивые широкие браслеты из слоновой кости; на них большой спрос, и их вывозят вплоть до Дарфура и Кордофана. В горной части страны добывается и медь. Граница нсаккара на востоке проходит по Шинко, самому крупному северному притоку Мбому. Севернее нсаккара будто бы живут племена акахле. Там нсаккара враждуют с алангба, а на западе близ Макуа — Мбому и с адигги. Я послал Бангусо через его послов разные мелкие подарки, в том числе и губную гармонику, завязав на всякий случай дружественные отношения и в этом направлении.

Следующей целью моего путешествия, достигнутой, однако, лишь несколькими днями позже, была главная зериба области управления Рафаи-Мбому.

На втором переходе мы переправились через Донготол-ло, шириной в двадцать шагов, единственную заслуживающую внимания реку на всем пути до Мбому. Местность оставалась неизменной; каменистые возвышения почвы (гнейсовые образования) между ручьями становились еще более отчетливыми и придавали всей стране плоскохолмистый характер. Но к южному берегу Мбому поверхность внезапно обрывалась сразу на много сотен футов вниз крутым скалистым сбросом, что создавало прекрасный кругозор. Там внизу протекала на запад величаво спокойная Мбому, шириной в двести пятьдесят шагов. Спокойное течение только чуть нарушалось несколькими скалами, выступившими на поверхность благодаря низкому стоянию воды. Мой наблюдательный пункт был и картографически интересен, потому что вверх по течению рядом находилось место впадения Уарры (Фуэ или Фони, шириной в восемьдесят — сто шагов), наряду с Шинко, самым значительным северным притоком Мбому.

Слияние обеих рек, круто спадающие к Мбому скалы, великолепное лиственное обрамление рукавов реки, текущих между лесистыми берегами, наконец, вид на плодородную, обработанную землю по ту сторону реки, где стояли разбросанные хижины вождя Мбауа — все это создавало изумительную картину.

Мбому протекает из своего истока в области Ндорумы до впадения Уарры приблизительно три градуса долготы, около 330 км. Из 210 м падения две трети приходится на верхнее течение (150 км) и одна треть на среднее (180 км). Главную роль играют северные притоки, собирающие воды с обширных бассейнов. Шинко почти столь же длинна, как и материнская река; но ее притоки на севере протекают по менее дождливым районам, поставляющим гораздо меньше воды, чем зоны, более близкие к экватору. Но, кроме Шинко, большую роль играют Уарра и некоторые другие. Севернее Мбому также живут банджия, и округ видного вождя Ямала тянется вдоль Уарры на северо-восток. Моей ближайшей целью было его селение, но, прежде чем прийти туда, мы переправились на лодке через Мбому, переночевали у Мбауа, а 23 марта прибыли к Синге, одному из его вождей. Маршрут проходил по правому берегу Уарры, часто рядом с рекой. Уарра течет по широкой долине, имеющей крутые лесистые берега, и даже мелкие ручьи, впадающие в Уарру, текут по глубоким, узким ущельям.

Селение Синги находится вдали от Уарры, но дорога снова приблизилась к реке. На полдороге оказался крутой спуск к речке Абди и к Уарре. Затененная великолепной прибрежной растительностью река образует там изгиб. Местность у Уарры холмиста и камениста. Старательно построенное селение Ямалы находилось всего лишь в нескольких минутах ходьбы от реки. Я там покойно и удобно устроился в хороших хижинах на несколько дней, потому что нуждался в отдыхе и уходе. При хорошем аппетите питание стало в последние дни недостаточным. Сказывалось и повышение температуры.

В феврале температура в тропиках ниже всего, и действительно, во время путешествия к Уэле ночи были чувствительно прохладны, теперь же температура ночью не падала ниже 20 °C, а днем достигала даже 36 °C. На Мбому и севернее ее температура, бесспорно, существенно повышается, благодаря отсутствию обширных лесов и наличию множества голых каменных плит, которые, раскалившись днем, выделяют ночью много тепла.

Страна банджия к северу от Мбому простирается на запад до Шинко, за которым, как мы видели раньше, живут нсаккара. На востоке граница лежит на расстоянии хорошего дневного перехода, после чего следует большая область еще неподчиненных правительству племен, а именно: между Мбому и Уаррой — ангадду, на среднем течении Уарры — бири. Еще дальше на восток живут самостоятельные племена акахле, граничащие с акахле Земио. К северу от Уарры и независимых бири обитают враждебно настроенные к правительству нгоб-бу. Все эти племена, правда, покорялись временно арабами, но эта область, лежащая подобно острову среди порабощенных народов, никогда не была основательно подчинена. Эти страны бедны слоновой костью, а страна бири очень болотиста, так что часть хижин там сооружена на сваях. К тому же переговоры с бесчисленными безвластными старшинами этих разрозненных племен без настоящих вождей и подданных были трудны, и проходящие экспедиции предпочитали рассматривать эти края лишь как пути для перехода при экспедициях против банджия. С последними было труднее сражаться, но зато потом они вступали в мирные переговоры и доставляли нубо-арабам большие выгоды. Но все же эти вклинившиеся области иногда представляли ценную житницу, в особенности перед новым урожаем, когда в других местах не хватало зерна.

Прямая тропа от зерибы Абд’Аллы выходит на дорогу, по которой я и пошел на север к зерибе Рафаи-Мбому, на ту же дорогу, по которой двигался когда-то на север д-р Потагос. Вообще на север ведут две дороги. Я выбрал западную, переночевал у вождя Мазо и прибыл на второй день, 30 марта, в зерибу Рафаи-Мбому. Восточная дорога ведет по незаселенной местности. За Ямалой дорога отходит от Уарры. Мы переправились через несколько ее притоков, затем, на второй день, едва заметный водораздел отделил эти притоки от ручьев, бегущих на север и впадающих в Воворо или Баран-го, большой приток Шинко. Слияние обеих рек образует реку Акку. Это слияние происходит недалеко от станции, соответственно и названной Рафаи-Акка. Акка впадает в Али, а последняя в Воворо. Местность к северу от Уарры снова меняется. Каменистый грунт попадается реже, его заменяет похожая на парк, открытая лесостепь, и переправа через немногие реки очень облегчается.

Прямая дорога от Рафаи-Мбому на Омбангу идет через враждебных нгоббу на северо-северо-восток, и движение по ней было возможно лишь в сопровождении вооруженной охраны. Как раз недавно на ней было убито десять базингов. Лишь одинокие гонцы с письмами проходили через эту территорию за двое суток, прячась днем и путешествуя ночью. Ом-банга была моей ближайшей целью. Поэтому, хотя управляющий и хотел дать мне пятьдесят солдат, я выбрал обходный путь на север, отправив прямым путем письма Лептон-бею и Бондорфу с просьбой прислать сведения в Омбангу. За это время меня посетили местные вожди банджия, чтобы посмотреть мое имущество и послушать музыкальные инструменты.

Четвертого апреля я покинул зерибу Рафаи-Мбому и проделал три дневных перехода на северо-запад.

Первый короткий переход привел нас к Бамбиа, вождю маленького поселения нсаккара. Эти люди потеряли среди банджия многое из своей самобытности, у них теперь отсутствовали характерные признаки их племени.

Дальше на север похожая на парк местность приобретала характерные черты, благодаря огромному количеству мелких жилищ термитов, высотой от половины фута до нескольких футов, обычно шляпкообразных или грибоподобных, а иногда и вырастающих подобно куче грибов друг из друга. На юге они не столь многочисленны, но зато тем чаще попадаются большие муравейники, приобретающие странную форму, благодаря размыванию дождем.

Второй ночлег нам предоставил Нсунга, последний вождь банджия на нашем пути. Его округ граничит с Воворо, отделяющей банджия от банда, живущих севернее, а также округ Рафаи-Мбому от округа Кордофали, управителя банда и других племен. Немногие реки, перейденные до Нсунга, частью впадают в Акку, частью — прямо в Воворо.

Ночью нам не давало спать рыканье льва, пока внезапно не раздались горестные вопли, и вскоре затем пришло известие, что царь зверей добыл себе жертву среди живущих по соседству людей. Неудивительно, что сопровождающие меня были очень молчаливы утром. Немало взоров, в особенности девичьих, пыталось испуганно проникнуть в тьму лесных трущоб, чтобы узнать, не притаился ли там царственный разбойник. Но нет, лишь антилопы выглядывали из великолепной парковой растительности, мгновенно исчезая за мелкими кустами, да целые стаи цесарок бежали перед нами так быстро и проворно, что за ними можно было поспеть лишь бегом, покуда и они не исчезали бесшумно в растительности или, кудахтая, поднимались в воздух.

Воворо была перейдена близ впадения реки Погго, шириной в пятнадцать шагов, глубиной в два фута.

С переходом Воворо, называемого у банда Баранго, я оставил три месяца пересекавшуюся мною в разных направлениях страну банджия и попал в область банда. Даже самые западные и северные банда едва отличались от азанде, и даже язык, распространенный по столь большой области, как выяснилось из слов опрашиваемых, имел лишь небольшие различия в диалекте с языком азанде. Часть азанде обращает большое внимание на прическу, тогда как женщины банджия часто просто наголо остригают затылок, чего азанде никогда не делают. Банджия не уделяют и своему вооружению такого внимания, как азанде, их щиты меньших размеров и не так хорошо разукрашены. Внешние племенные признаки эмбели (азанде) и банджия я уже описал раньше и здесь хочу лишь заметить, что племя ботонгба (азанде между Уэре и Уэле-Макуа) продырявливает себе губы, что его отличает от родственных ему племен.

Предшествующая история банджия позволяет предполагать, что они раньше населяли землю по ту сторону впадения Мбому в Макуа и там вели войну с родственным племенем азанде, называемым ими авунгара.

Тогда, во времена Гурра и его сыновей Томбо и Мабенге и во времена предков Гиро, азанде начали свои странствия и походы на юг и восток, где широко распространились. За ними последовали затем и банджия, занявшие страну, в которой живут теперь. За последнее десятилетие их стали гнать с одной территории в другую нубо-арабы, сделав их, наконец, своими вассалами.

Второй переход, 9 апреля, от Санго к маленькой станции драгоманов Ягунба любопытен встречей с несколькими буйволами, один из которых едва не сыграл злую шутку с моими людьми. Из-за наличия женщин в караване, я строго запретил стрелять в буйволов во время перехода и вблизи колонны, но шедшие впереди люди, возбужденные видом отставшего буйвола, это все же сделали. Он, правда, не был ранен, но повернулся и собирался наброситься на первых носильщиков, однако раздумал и умчался еще до того, как я подоспел на помощь.

У Ягунбы мне пришлось, из-за состояния своего здоровья и отсутствия носильщиков, отдыхать два дня.

Хоть я уже немало дней путешествовал по стране, но до сих пор совсем не видел банда. Их поселения находились в стороне от дороги в непосредственной близости к Воворо, потому что скудное население в тяжелые времена, например, теперь, при сборе рекрутов переходило реку, чтобы скрыться в глуши.

Одна из экспедиций, высланных Кордофали, из страны ан-дунга, пройдя через северную область нсаккара на юго-запад, будто бы достигла племени абито. С банда граничат на севере кредь или кредж (с самоназванием адася). У них тот же язык, что и у банджия. Кредж распространены далеко на запад и граничат там с фуранами. Все эти порабощенные, рассеянные народцы, в особенности многие уже перечисленные племена севернее Мбому, части коих мы находим во многих местах и, как мы еще увидим, у Омбанга под властью Катамбура, имеют много общего по внешности, или, лучше сказать, обладают лишь одним, свойственным неграм типом. В этом отношении они очень отличаются от азанде — банджия, бонго и от всех других народностей, населяющих долины, аллювиальную почву больших притоков Нила и его берега, а также и от народов, живущих южнее Уэле. Подробное исследование, вероятно, нашло бы различительные признаки и у западных племен, но мне кажется, что здесь было бы преждевременно специализировать и схематизировать. Лишь лингвисты (в случае, если эти племена сохранятся так долго, что специальное исследование сможет до них дойти) смогут нам сообщить об их происхождении и родстве. Окраска кожи у них изменчива в пределах самых темных оттенков темно-коричневого — черного, никогда не доходя до настоящей черноты. Им всем свойственна курчавость волос. Она является, по существу, единственным верным признаком негра, так как считающиеся признаком толстые губы могут привести к неверным заключениям; они встречаются и у кавказской расы, тогда как я, наоборот, встречал негров и негритянок с очень узкими и тонкими губами. Точно так же мне часто встречалась у них тонкая, даже классическая форма носа. Нельзя не упомянуть, что у многих негров встречается явно семитический тип. Зарисовка профиля восточного азанде, сделанная д-ром Швейнфуртом, может служить примером. Форма черепа многих этих народов близка к круглой (брахикефальной).

Главная дорога из Бангусо к зерибе Кордофали ведет на север. Здесь уместно будет сказать и последнее слово относительно маршрута д-ра Потагоса. Насколько можно, я уже сообщил о его переходе через Ямала. Книга путешественника мало освещает его дальнейший путь, но из нее следует, что он перешел дальше на север Баранго («Проунго» — по Потагосу), дошел до Шинко («Тциго» — по Потагосу) и затем отправился дальше на север. Он посетил там тогдашнюю зерибу Идрис и в северо-восточном изгибе, севернее Омбанги, достиг Дем-Гуф-ру («Дем-Гоучо» — по Потагосу).

Я же 17 апреля двинулся еще больным по прежнему направлению на северо-северо-восток, к вождю Янго. По дороге я переправился на левый берег Воворо, которая здесь имеет ширину всего в шестьдесят шагов, но в остальном выглядит так же, как и в месте первой переправы. Русло реки опять было усеяно крупными камнями, и бурная вода стремилась по узкому руслу с круто обрывающимися стенами высотой в несколько сотен футов. Затем путь уводил в сторону от обычной дороги вооруженных отрядов, ввиду чего раньше редко встречавшиеся селения банда и кредж стали попадаться чаще.

После Янго дорога повернула от Воворо на восток по пересеченной местности и привела к Вилипо, следующему месту ночевки.

Переход от Вилипо к драгоману Нболо вел на северо-вос-ток. Слева от дороги показалась гора Кагга Энза, в остальном ландшафт не менялся. Уже некоторое время у Нболо находился араб из Омбанги, и на главной станции собирались большие количества дурры. Везде слышно было о рекрутском наборе, который давно возбудил страх и недовольство в стране. 20 апреля, после короткого перехода, мы пришли, наконец, к Омбанге, одному из важнейших пунктов во времена Зибера. Станция произвела сильнейшее впечатление на слуг, еще не видевших арабских поселений такой величины. В одно большое строение были втиснуты сотни согнанных рекрутов, и для того чтобы помешать их побегу, на шею им были надеты колодки. Под постоянной охраной, несчастных несколько раз в день водили к воде. Так, сидя на скудном пайке, они ожидали здесь дальнейшей отправки в мудирию. Я хотел бы здесь подчеркнуть, что Лептон-бей в этом отношении только следовал приказаниям вышестоящих лиц из Хартума. Он совсем не смог бы употребить для своих целей насильственно оторванных от дома и родины людей, потому что, будучи освобождены от своих уз, они, даже увезенные далеко от родины, несомненно убежали бы.

Важнее всего были для меня письма Лептон-бея, правда, датированные 3, 11 и 17 апреля 1883 года, которые я получил в это время. Из них я вкратце узнал прежде всего о событиях в Египте и бомбардировке Александрии. «Страна, — сообщалось в письме от 3-го, — находится в тяжелом состоянии вследствие восстания, распространившегося по всему Судану. Все, что я могу сделать, это помешать арабам и джанге (динка) уничтожить нас всех… Имело место много сражений. Мои люди были разбиты лишь раз, при Дембо, и убито 74 солдата, базинги и управляющий».

Одиннадцатого апреля Лептон пишет: «…Я выступаю с ротой солдат и орудием, чтобы помочь Рафаи, сражающемуся против тех динка и нуэр, которые напали на Дембо… Саати-эфенди с 900 людьми занят между Мешрой-эр-Рек и Джур-Гаттасом, освобождая дорогу, и у него там трудная работа». Наконец, на письме от 17 апреля было отмечено местонахождение его автора севернее станции Ганда, и оно гласило: «…Рафаи восемь дней назад снова выступил с 1250 людьми против динка и арабов. Мудир Саати несколько раз разбил динка и захватил около 2000 голов скота, но динка еще не изъявляют признаков покорности. Дорога на Мешру еще закрыта, и последний раз удалось пробиться лишь с 500 людьми» [13]. Это письмо Лептона мне лично передал Рафаи-Мбому. Он прибыл прямо из Дем-Солимана и днем позже уехал дальше на свою станцию.

Я просил Лептона перед своим отъездом от Земио сообщить Бондорфу, как только он, Лептон, сочтет своевременным, о его возвращении в область Бахр-эль-Газаль и поездке в Хартум. Лептон действительно сообщил об этом Бондорфу, и гот, получив отправленное 11 апреля приглашение, вскоре после этого уехал снов., от Земио. Но его дальнейшая поездка в Хартум не осуществилась так просто.

Я не очень оптимистически смотрел на вещи. Мои научные путешествия были окончены, и я очень тосковал по родине. Я даже хранил в глубине души надежду, при благоприятных известиях, прямо из Омбанги проехать в мудирию. В надежде на это оставленное мной у Земио имущество было уже ранее хорошо упаковано, и при подходящих обстоятельствах его должны были выслать вслед за мной. Эту мысль я теперь оставил и вернулся пока к Земио в расчете на то, что скоро наступят лучшие времена.

Двадцать пятого апреля я уехал из Омбанги к Земио. В первые дни дорога вела на юго-восток. Близ Уарры мы отдыхали час, потому что мой черный друг, повелитель страны, Земио, выехал со свитой мне навстречу, и мы испытывали потребность поболтать без помех.

Река выглядела схоже с почти равной ей по величине Го-ангоа. Часть людей переправилась вброд, но и там вода доходила носильщикам до подбородка. Дальше к востоку находился мост, по которому проходит дорога от Земио в мудирию. Гоангоа и Уарра, сливаясь на западе, образуют реку Уарра-Фонж, которая, как мы видели раньше, впадает у Мбауа в Мбому.

От Уарры мы двинулись прямо на юг к резиденции Земио, но на холмистом водоразделе Уарры и Мбому пришлось переночевать в старой зерибе базингов Земио. Это было у Рас-эль-Баму (истока Баму), названного так потому, что оттуда вытекает река этого названия, через нижнее течение которой я переправлялся при отъезде из Земио.

Наконец, 1 мая, после четырех с половиной месяцев отсутствия, я увидел снова мою станцию у Земио. Усиленный марш, во время которого пришлось перейти еще десять речек и болот, притоков Мбому, привел нас к цели, а меня поставил в положение человека, пользующегося некоторыми мелкими удобствами и долгожданным физическим отдыхом.

На оставленной мной в сентябре станции к моему возвращению все оказалось в полном порядке, и все трое оставшихся слуг были здоровы.

Вызов Лептон-беем Бондорфа обратно в Бахр-эль-Газаль дал мне некоторую надежду на скорое улучшение положения и на возможность моего отъезда в Хартум.

Земио почти ежедневно проводил у меня много времени. Я его искренно полюбил и охотно делил с ним досуг. Когда солнце клонилось к западу, я всегда с удовольствием принимал у себя моих черных друзей. Я рассказывал им многое о наших странах, и тем охотнее, что я таким образом переносился, хоть мысленно, на родину. Зато и я узнавал от Земио многое, достойное изучения. Кое-что об этом будет здесь рассказано.

Обычай сватать непосредственно у отца девушку, выплачивая за нее некоторое количество наконечников для копий (тридцать, сорок и более), распространен лишь среди низших слоев общества. Если какой-нибудь мужчина княжеского рода собирается сватать дочь незнакомого ему вождя (незнакомы же они в большинстве случаев, так как не общаются между собой), то какой-либо близко стоящий к нему человек указывает ему на девушку, и в дальнейшем все переговоры ведутся через посредника. Начинают не непосредственно со сватовства, а с ряда дружеских подарков отцу девушки. Если отец находит, что подарки соответствуют его требованиям, он посылает девушку к жениху.

В тех случаях, когда жених убеждается в том, что он ошибся в своем намерении получить в жены целомудренную девушку, он попросту отсылает девушку к отцу, на которого ложится весь позор, и получает обратно все свои подарки.

Ужасно безнравственным обычаем, распространенным среди княжеского рода азанде, является вступление в брак с собственной дочерью, что, однако, может совершиться только с ее согласия ^{80}.

Странные обычаи почитания усопшего вождя («атолло») со стороны наследного сына выполнялись Земио и другими моими знакомыми князьями не в такой степени, как я это видел у Канна. Правда, они также с большим почтением говорили о своих умерших отцах, однако частично это делалось из какого-то неопределенного страха перед злом, которое им может причинить недовольный или разгневанный атолло. Отсюда и происходит существующий у северных азанде закон приносить умершему искупительную жертву — рабов. Сам Земио сообщил мне, что он только несколько месяцев тому назад, во время последнего военного похода против би-ри, принес в жертву своему умершему отцу одного раба. Перед этим ему во сне являлся дух Тикимы с упреками за пренебрежение к нему. Тикима умер от оспы, и уже тогда при его погребении Земио пожертвовал одного раба.

«Только одного», — подчеркнул он, так как Тикима умер, окруженный арабами, и пожертвовать большее количество рабов было невозможно. При смерти Мопы (Мофио), которому было принесено в жертву шесть невольников, три трупа положили в могилу, а остальные три на могилу.

История африканских народов в течение тысячелетий была, без сомнения, чрезвычайно кровавой. Да вряд ли это могло быть иначе у диких народностей, живущих в темноте суеверий и рабства, признающих лишь власть сильнейшего, беспрестанно воюющих друг с другом, свергающих или покоряющих. Ведь и у нас в недавнем прошлом и в настоящее время происходит то же. Уже это одно обязывает передовые народы в наш век быстрого прогресса, наконец, протянуть руку помощи отсталым народам Африки, чтобы довести их до человеческого бытия.

Передвижения, вытеснения, дробления, рассеивание и странствования в Африке бесчисленных народов, их отдельных племен и родов напоминает шахматную доску с бесконечным количеством полей, на которых фигуры постоянно меняют места. Как в многокрасочном калейдоскопе, проносятся, быстро сменяясь, пестрые обломки. Подробности этого движения, история гибели, нового расцвета и затем вновь исчезновения бесчисленных народов Африки навсегда останутся для нас глубокой тайной. Отсутствие уходящих в глубь веков преданий создает для исследователя значительные трудности при попытке уточнения событий хотя бы самого недавнего прошлого. Кропотливые исследования, постоянно проверяемые сведения и сравнения позволили мне, по крайней мере, установить родословные вождей в более или менее однородных странах. Эта работа и уточнение относящихся к этому заметок заполнили многие часы моего пребывания у Земио.

Забирру, называемый также Загабирру, сын Нунге по линии Мабенге, объединил однажды под своим управлением азанде, живших на севере и западе. Его территория простиралась тогда на юг от Дем-Бекира почти до тогдашних владений Ндорумы, включая также западные, позже разделенные области. Хартумские торговцы в те времена еще не проникли в эту страну. Все же существовали торговые и дорожные связи со странствующими торговцами из Дарфура. После смерти Забирру начались междоусобные войны, и тогда его братья и сыновья разделили его владения. Бомфульбе, брат Забирру, обосновался в юго-восточном районе. Он был отцом Солонго, сына которого Иисса я однажды посетил по дороге из Дем-Бекира к Ндоруме. Мопа (Мофио), младший брат Забирру, позже Тикима, сын Забирру, добились особого могущества после того, как в битвах устранили с дороги различных своих соперников. Уатэ (сын Забирру) пал в битве против Мопа, так же как Эзо в битве со своим братом Тикима. Попутно надо упомянуть, что Янго, отец Япаты, чьи земли я проезжал южнее Мбому, является братом Забирру Их отец Нунге действительно держал еще в своих руках всю северную и западную области, в то время, как брат Нунге, Япати Большой (оба они были сыновьями Мабенге), в это время неограниченно управлял южными и восточными землями.

Мопа стал властвовать над землями, которыми управлял Ка-тамбур; владения же Тикимы (отца Земио) были ранее расположены дальше на восток, так как в то время акахле были еще единственными хозяевами в своей стране у Мбому. При жизни этих вождей в страну пришли нубо-арабы под предводительством Зибера. Азанде тщетно брались за оружие, в конце концов они стали вассалами захватчиков. Тикима, между тем, еще раньше расширил свои владения за счет распавшихся родов голо, сере и кредж. Сере (башир), зажатые на дальнем западе у Мбому между азанде, были к этому времени также покорены Янго, отцом Япаты, пока, наконец, Рафаи-ага, наемник Зибера, не полонил страну южнее Мбалу и не заставил ее платить дань. К завоеванию территории акахле, рассказывал Земио, его отца побудило сообщение одного раба о прекрасной стране, богатой пальмами и козами. Этот земной рай он тогда и обрел в военном походе. Акахле жили тогда тесно сплоченными и считали себя храбрыми, но все же позже они при помощи наемников Зибера были побеждены. К тому же на основной территории Баму было основано арабское селение.

После смерти отца Земио получил теперешнее владение, а его брат Уандо — соседний округ. Страна же к югу от Мбому еще раньше отошла к Сасе, брату Тикимы.

Я позволю себе также рассказать о методах моих путевых съемок и картографических работ, как я их проводил с начала и до конца путешествия. Я должен отметить, что картографические записи путешественников делаются самыми различными, более или менее целесообразными способами, к сожалению, довольно часто не с той предусмотрительностью, которая позволила бы, в случае смерти исследователя, легко обработать собранный материал специалистам картографам. Для своих письменных работ я взял с собой прочно переплетенные тетради в четверть и восьмую листа и толстые, в кожаных переплетах дневники.

Во время поездок я носил короткий пиджак без рукавов, так как они были бесполезны (от них только становилось жарче), с большим количеством карманов для часов, компаса, анероида, термометра, записной книжки и т. п. Материалом для нескольких таких пиджаков служила крепкая серая ткань. К моему дневному снаряжению в дороге относились также красные и синие карандаши. Я носил их так же, как инструменты, на шнурках, свисающих с пуговичных петель. Шнурки были разной длины, так что в руки без ошибки попадал нужный предмет.

Разумеется, в дороге можно было пользоваться только простыми и цветными карандашами: синий карандаш служил для обозначения рек и воды, красный — для обозначения возделанных полей и селений, дорога же, земельные угодья, горы и все остальное отмечалось пока что обыкновенным карандашом. Съемка дороги в этой части Африки может быть только в исключительных случаях основана на углах пеленгования, так как местные пешеходные дороги постоянно извиваются, едва различимые среди высокой травы далее пяти шагов, и редко могут быть найдены объекты пеленгования. Дорога поэтому наносилась чаще всего по ориентировочным углам, которые только при непрерывном наблюдении за магнитной стрелкой, путем комбинирования суммы углов, могли быть выведены в среднем. Более подробно о методах моей работы можно найти в сочинениях д-ра Б. Хассенштейна [14]

Направление дороги наносилось по полученному среднему углу каждые пять, десять или пятнадцать минут, немедленно по истечении этого срока на глаз, в виде ломаной линии. Отбытие, приход, часы, минуты, остановки по дороге, далее, направления отдельных отрезков пути (углы) наносились вдоль изображаемой дороги. Таким же путем отмечались реки и селения. Нанесенная во время пути карандашом черновая схема ежедневно (за редким исключением) переносилась вскоре по прибытии в лагерь чернилами в тетрадку в восьмую листа. Однако дорога пока что вычерчивалась тоже на глаз.

По вечерам в записную книжку вносились также разные заметки, касающиеся дороги, вместе с общими наблюдениями и кое-какими сведениями.

Чтобы возможно быстрее добиться ясного представления об оро — и гидрографии местностей, по которым частично совсем не имелось карт или были очень несовершенные, я наносил собранный за каждые шесть — восемь дней путешествия материал на большие листы бумаги, однако также только на глаз, в виде черновых чертежей. На этих листах я мог уже отметить дальше течение более крупных рек, включить в них притоки, нанести возвышенные места, таким образом наметив водоразделы и указав границы владений. Эти большие листы, насколько возможно, подгонялись друг к другу и давали мне пока что довольно наглядную картину пройденного мной пути. Точные, трудоемкие подготовительные работы для создания в дальнейшем карты делались мной при более длительном пребывании на одном месте или на моих станциях.

К таким работам прежде всего относились: сопоставление числовых выражений отдельных дневных переходов и сведение их в одну наглядную разделенную на графы схему. В качестве примера берем путешествие от Гумбали до Маджегбе и относящуюся к этому путешествию таблицу. В первой графе таблицы приведены дата и место выхода и прихода, во второй — продолжительность перехода, включая остановки в пути (9 часов 5 минут отбытие, 11 часов 5 минут приход — составляет переход в два часа). В третьей графе приведена только длительность остановки в пути — 30 мин., которые надо отнять от двух часов перехода. Только в четвертой графе дана действительная продолжительность пути (1 ч. 30 м.). В пятой графе отмечено в минутах каждое изменение направления дороги. С ней связана шестая графа, показывающая количество минут каждого отрезка дороги вместе с ее направлением.

В данном случае, следовательно, с 9 ч. 5 м. до 9 ч. 15 м. (пятая графа: 9,5-15) получается 10 минут ходьбы в направлении к югу (шестая графа ЮЮ); затем следует в скобках: «15–35 ост.», это значит — с 9 ч. 15 м. до 9 ч. 35 м. остановка, что было учтено в третьей графе при подсчете остановок в пути. На третьей строке пятой графы стоит далее «35–40», это означает: с 9 ч. 35 м. до 9 ч. 40 м., т. е. 5 минут ходьбы по направлению к югу, 33 — на восток («5 Ю. 33 В.» — в шестой графе) и т. д. Сумма минут в шестой графе дает действительную продолжительность перехода в 1 ч. 30 м. и должна совпадать с цифрой, приведенной в четвертой графе.

Таблица являлась для меня контролем в работе и давала в шестой графе одновременно наглядно сопоставленные цифровые значения и направление по компасу. Эти данные служили для математически точного нанесения дороги. Лишь после этого могла быть заполнена седьмая графа схемы.

Следующей работой было точное нанесение дороги в масштабе 2 мм — пятиминутный переход, что делалось на так называемой миллиметровой бумаге в тетрадях в четверть листа. Путем увязки конечных пунктов дневного перехода, пользуясь транспортиром, я находил точное направление целого отрезка дороги, выраженного одним числом, — прямую линию дневного маршрута. Эта цифра, в заключение, вносилась красными чернилами в седьмую графу и в дополнение к ней — расстояние в миллиметрах между обеими конечными точками.

Эти ценные данные по отдельным дневным переходам через определенные отрезки пути, в виде особых таблиц, вносились в тетради в одну восьмую листа. Метеорологические записи, сделанные во время пути, также заносились на станциях в виде таблиц в тетрадь в четверть листа. Там же приводились результаты и более длительных наблюдений. Объем дневника, который я в дороге и на станциях вел обычно по вечерам при свете маленькой масляной лампы, в конце концов достиг восьми томов в восьмую листа, каждый в 250 страниц.

В заключение коснусь еще моих лингвистических записей. Это список слов десяти различных негритянских наречий, а именно: азанде, мангбатту, абармбо, амади, абангба (майго — мунду), момфу, ангоббу, андакко, акахле (амбанго, апиа) и абири.

Доктор Швейнфурт из этих наречий опубликовал лишь язык азанде, а также наречия страны Бахр-эль-Газаль (динка, бонго, кредж, голо и др.).

На основе этих лингвистических материалов известный исследователь Фридрих Мюллер из Венского университета в одной статье, посвященной лингвистике, научно доказал, что «в Центральной Африке существует свой самостоятельный язык», называемый им «экваториальной группой языков». К этой группе он относит языки мангбатту, азанде, абармбо, амади, абангба (майго-мунду), кредж и голо. Живущие далеко на востоке момфу, как видим, исключены из «экваториальной группы языков» Фридриха Мюллера ^{81}, что, очевидно, вполне правильно. Это племя и внешне уже значительно отличается от своих соседей с восточной границы — племен мангбатту — и должно быть причислено поэтому к «нильским народам».

Между тем я хочу опубликовать здесь мнение другого с известным именем ученого и лингвиста проф. д-ра Лео Рейниша, который мне писал: «При чтении словаря я пришел к следующему, конечно, очень субъективному заключению: вследствие отсутствия предложений, нельзя установить грамматический строй языка мангбатту и других народностей, однако, известное тяготение к языкам банту, а не нильским, возможно. Отсюда можно сделать вывод, что мангбатту и другие довольно тесно связаны с банту, и их язык, вследствие склонности к образованию приставок, возможно, даже состоит в отдаленном родстве с языками банту. Поэтому я не могу полностью согласиться с прекрасной, поучительной статьей Фридриха Мюллера об экваториальных языках Африки, поскольку он приписывает мангбатту и другим народам особый язык. И это по указанной нами ранее причине — из-за отсутствия предложений (фраз) — нет возможности определить грамматический строй языка».

Из различных данных вряд ли подлежит сомнению, что в тех отдаленных странах перемещения народов происходили за последнее время преимущественно в направлении с севе-ро-запада на юго-восток. При этом не исключено, что именно те народы, которые переселились или были вытеснены наиболее далеко на юг, принадлежавшие к большой группе языков народов фульбе-нуба, позже через другие народы или непосредственно пришли в соприкосновение с народами банту района Конго. Этим, как мне кажется, можно также объяснить, учитывая быстрое изменение африканских языков, отзвуки в их языке наречий банту. Азанде утверждали, что многие слова, которыми пользовались их предки, теперь уже вышли из употребления.

Достойным внимания исключением в отношении передвижения народов, как мне кажется, являются акахле. Они живут на своей территории, по всей вероятности, уже очень давно и не участвовали в передвижении народов. Это единственный народ, не подвергшийся распаду, островных поселений этого народа я не встречал вне их страны. Их отдельные роды сами по себе значительно отличаются друг от друга. Этим можно объяснить то обстоятельство, что на относительно малой территории акахле встречаются различные диалекты их языка. При этом в отношении общественного устройства, культуры и хозяйства они, наоборот, стоят на очень низком уровне. Акахле не знают обычая глубокого почитания предков в том виде, как он распространен среди поколений властителей азанде. Они и не приносят человеческих жертв. Своих умерших акахле хоронят обычно в лежачем положении, при этом ногами к западу. Почему именно так, они объяснить не могут.

Проходили месяцы. Я отметил в дневнике 1 октября, а все еще не было никаких видов на скорый отъезд от Земио. Благодаря частым известиям от Лептон-бея, я был в курсе событий в Бахр-эль-Газале. О том, как там обстояли дела, свидетельствуют хотя бы следующие отрывки:

«Дембо, 5 мая 1883 г…Жестокие бои с джанге (динка); они находят отобранному у нас оружию хорошее применение».

«Дембо, 1 июня 1883 г…Джанге все еще нападают. Они соединились с арабами севера…»

«Дем-Зибер, 19 июля 1883 г…Румбек захвачен неграми, спаслись лишь шесть солдат…»[15].

«Дем-Зибер, 10 августа 1883 г…Зериба Гохр-эль-Гассан захвачена несколькими тысячами нуэр и джанге, мы потеряли 500 человек убитыми, но и потери врага были значительны. После трехкратного нападения они были отброшены войсками, пришедшими из Джур-Гаттаса».

Сообщения о положении в Бахр-эль-Газале были причиной того, что я откладывал свой отъезд от Земио.

«14 августа 1883 г. Мы одержали победу над западными племенами джанге и должны теперь усмирить дембо…

…Джанге и нуэр беспокоят нас немало, еще никакого признака, что они согласны покориться. Без помощи Хартума я не смогу их одолеть».

«Дем-Гуджу, 1 сентября 1883 г…Племена джанге и нуэр потерпели серьезное поражение от Османа-Бедауи, убито несколько сот человек…»

В сентябре 1883 г. я снова получил письмо от Лептон-бея, в котором он писал: «Я рад Вам сообщить, что почти все негры покорились, и, я думаю, опасность нового нападения миновала. Станция на Мешре-эр-Рек в продолжение долгого времени подвергалась нападению многих тысяч нуэр и джанге, но они были отбиты гарнизоном, и множество врагов было убито. Эмин-бей послал 1200 человек под начальством Ибрагима Гур^ру, чтобы усмирить племена агар, роль и другие, которые захватили Румбек; во многих случаях он их основательно побил».

Одиннадцатого октября я отправил вперед часть своего багажа к начальнику Рауа. Земио хотел проводить меня до управления мудира. Какое-то неопределенное чувство заставляло меня и сейчас еще медлить с отъездом, я тронулся только 18 октября.

С противоречивым чувством покинул я свое жилище у Земио, которое почти полюбил. В мбанге собрались для прощания люди Земио и его маленький двор, раздались ружейные выстрелы, и меня проводили до последней речки. Там еще сотни людей протянули мне руки, выражая свое сожаление, и я уехал в конце концов с сознанием, что эти люди отпустили меня с большой неохотой.

Тем временем я сообщил Лептон-бею в обстоятельном письме причину моего решения ехать в Ладо, в этом же духе я написал и Бондорфу. Решение вопроса о времени возможности отправки моих коллекций в Хартум я должен был оставить на усмотрение губернатора. Между тем у меня недавно появилось желание, по возможности, отправить коллекции с Бондорфом.

[16]

Люди, которые возвратились из мудирии, принесли в наш лагерь в Рас-эль-Баму тяжелую весть, что Рафаи-ага и все его солдаты убиты, станции севернее от Ганды захвачены повстанцами и что Ганда укрепляется для обороны. Лептон писал в письме от 13 октября из Кучук Али: «Задержан в Ку-чук Али, напишу Вам через несколько дней. До сих пор не получил никаких известий. У меня было большое несчастье: я потерял Рафаи; четыреста моих солдат убито повстанцами динка. Мудир Саати пробивает себе дорогу к Мешре с восемьюстами солдатами». После последних успокоительных сообщений Лептона эта новость была неожиданной. Во всяком случае я теперь убедился, что значительные силы арабских орд с севера были тем настоящим врагом, который не только взбудораживал динка, но и, несомненно, по наущению Махди из Кордофана, деятельно помогал им. Одновременно пришло письмо от управителя из Омбанги с предупреждением Земио держать оружие наготове, так как оно, возможно, скоро понадобится.

После этих новостей я прервал свое путешествие и сообщил Лептону, что остаюсь в Рас-эль-Баму.

От помощника Лептон-бея пришло приказание, чтобы Земио собрал тысячу вооруженных воинов и шел с ними в муди-рию. 3 ноября гонец от губернатора принес мне письмо. Леп-тон-бей в письме, датированном 19 октября 1883 года, писал из ДжурТаттаса: «Я писал Земио, чтобы он прибыл ко мне и помог мне в борьбе против джанге. Я прошу Вас сделать все возможное, чтобы он собрал тысячу воинов, вооруженных копьями и щитами, а также всех своих базингов. Я не вижу другого пути к подавлению этого восстания, если только князья ньям-ньям не помогут нам». Лептон обещал Земио и его людям хорошее вознаграждение и право воспользоваться добычей после покорения повстанцев. Далее он писал: «…Один негр сказал мне, что джанге удалось весь скот, забранный у них муди-ром, отбить у него и угнать. Я собираю новую экспедицию, и, если она не будет иметь успеха, мы погибли… Я собираю здесь негров бонго, на этот раз они выступят с нами против джанге… Я обращаюсь к Вам, потому что Вы лучше, чем мой помощник араб, дадите понять Земио мои намерения, а также отклоните все его возражения, которые, вероятно, возникнут у него».

[17].

Двенадцатого ноября наступила разлука. Я быстро, почти с грустью, простился с Земио, пожелав ему всего лучшего в его дороге в Бахр-эль-Газаль. Сам же пока что опять отправился по знакомой дороге к моей прежней станции.

Помимо частых и исчерпывающих сведений, которыми я был обязан Эмин-бею, представляют интерес некоторые слова из того последнего письма, которое мне вручил сын Буру перед моим отъездом от Земио. Речь идет о письме, которое было написано после возвращения губернатора из Мангбатту, где он писал о князе этой страны Мамбанге.

«Ладо, 20 сентября 1883 г…К сожалению, я вынужден был не очень мягко обойтись с некоторыми господами (там, в Мангбатту). Вы слышали, что Мамбанга умер; в течение продолжительного времени он был угрозой для целой страны. Напоследок он открыто развил мне свои планы по реорганизации страны мангбатту во главе с ним и Гамбари (!!). Он, впрочем, поклялся убить Вас, а также Казати. Гамбари и весь его род в ближайшее время, вероятно, обречены на смерть. Этот иезуитский донколанец и его план создать по ту сторону Араме (в Мабоде) в один прекрасный день собственное государство, независимое от нас, вызывает в стране смуту. Однако самым большим злом для всех нас является ненадежность наших границ между Бахр-эль-Газалем и здешними местами…»

Значит, Мамбанга, по словам Эмина из его письма, «умер». Это известие было для меня новостью. Сын Буру, напротив, утверждал, что он точно знает, что Мамбанга, по приказу Эмин-бея, был тайно расстрелян. Во всяком случае, я не мог тогда этому поверить (в особенности после сообщения губернатора в более раннем письме, что Мамбанга ушел от него в восторге, нагруженный подарками), пока сам не убедился в этом в Макарака и позднее не услышал из уст д-ра Эмина.

Должен сознаться, что это меня больно задело, в особенности, когда я живо представил себе, как во время моего путешествия в Мангбатту всегда и везде обнадеживающе сообщал вождям и старшинам о начале правления кроткого, снисходительного европейского губернатора. У меня было чувство, как будто я слышал, как мои черные друзья уличали меня задним числом во лжи, и это мне было больно. Не меньше жалел я о том, что Эмин-бей, как я это позже узнал, открыл свои уши для злого нашептывания (тогда при нем был Ибрагим Гургуру) и слишком легко кое-чему поверил. Стремление к власти, страсть к интригам и другие подобные черты Мамбанга, в конце концов, разделял с большинством его соплеменников. Не в качестве мятежника был он в свое время втянут в борьбу, так как он еще не изведал «благодати» египетско-суданского управления. Он защищал лишь свою самостоятельность, а позже был одним из египетских чиновников назначен на место Санги и по прибытии Эмин-бея (как последний мне сам тогда писал) немедленно покорно пошел ему навстречу. Чистосердечное изложение честолюбивых планов, которые он разрабатывал вместе с Гамбари, о, боже мой, неужели же их можно было принять всерьез?! И неужели уж так плохо обстояло дело с управлением в Экваториальной провинции, что надо было опасаться акта насилия со стороны какого-нибудь Мамбанги? Если же Мамбанга действительно заслужил кары и из-за своего строптивого характера стал неудобен, то было бы, конечно, достаточно, — как Эмин-бей вначале решил, — удалить его из Мангбатту и на некоторое время интернировать в Ладо или Хартуме.

[18]

Пятнадцатое ноября, день моего отъезда от Земио, принес мне одну большую радость, а именно почтовую посылку из Европы с парохода «Измаилия».

В прекрасном настроении мог я теперь начать далекое путешествие в Ладо.

Шестнадцатого ноября 1883 года я, наконец, выехал от Земио и притом по новому направлению прямо на восток. Это общее направление приблизительно сохранялось в течение восьми дней, правда, с местными отклонениями, пока мы не прибыли в резиденцию Линды. Таким образом, наш маршрут отличался от прошлогоднего пути к Земио (из Мангбатту через область Япати).

После короткого перехода мы остановились у вождя Ма-дибдо, брата Нбассани. В его округе жили преимущественно апакелле, служившие мне носильщиками в последующие дни.

Впадающие в Мбому реки, течение которых я пересек когда-то в половодье по дороге из Уандо к Земио, мне пришлось пересечь теперь в верхнем течении, где они уже не составляли препятствий. Так, Бахай и Манза во время второго дневного похода, приведшего меня к вождю Ликалла, имели лишь по несколько футов глубины.

По дороге во владения Кипы мы по мосту пересекли среднее течение Келле. Река там была шириной в двадцать пять шагов и глубиной в пять футов. Река Келле вытекает из области водораздела Нила — Конго, с южных склонов горы Дара-гумба, горный массив которой и образует водораздел. Участок до Уандо представлял собой мало интересного. Холмы сменялись ровной степью. Дорога на восток использовалась гораздо меньше, она была недостаточно протоптана и очень утомительна, тем более что высокая трава еще не выгорела.

Двадцать первого ноября явилась возможность двигаться дальше от Уандо.

В это время были отправлены вестники к Попо с предупреждением о нашем скором прибытии, и 27 ноября мы последовали за ними в сопровождении Линды.

Маршрут, который вел от Нбенге к местопребыванию Линды на северо-восток, изменился, и четыре дня мы шли приблизительно на юго-восток.

Хорошо возделанная территория, которую я прошел 4 декабря в области Коммунды, была густо населена, главным образом, племенем памбия.

Местопребывание властителя было с тех пор перенесено дальше на запад, и мы там не побывали, проходя лишь через деревни подчиненных вождей. У одного из них, Думе, мои носильщики, шедшие беспорядочно и недисциплинированно, сбросили груз, и я вынужден был там заночевать. За местом ночлега в третий раз была пройдена Мбому, представлявшая собой здесь лишь маленькую речку. У Барани, одного из сыновей Ндорумы, где была наша следующая остановка, мы пересекли Мбому в последний, четвертый раз. Это была уже только болотистая лужа. Исток Мбому находился неподалеку; река заслуживает внимания уже потому, что по всему длинному течению ее называют одним и тем же именем (только нсаккара как будто называют ее Кенго).

Барани, юноша, который еще три года тому назад жил в мбанге своего отца, встретил меня теперь с княжеской снисходительностью, причем двое подчиненных овевали его опахалами. Он сказал, что Ндоруме лишь недавно сообщили о нашем прибытии. Здесь не ждали, что я так скоро явлюсь. Гонцы Ндорумы поэтому еще не прибыли к нему. Но я не сомневался в дружественном приеме со стороны моего старого покровителя и поэтому оставил Барани уже на следующий день. За болотистой речкой Мбому находился явно выраженный водораздел Нила и Конго. Следующая речка Масумбу, которая также уже была пересечена по дороге из Дем-Бекира к Ндоруме, впадает в уже упомянутую раньше реку Бикки, принадлежащую системе Нила.

Бикки была неглубока, шириной всего в пять шагов, ее истоки лежали неподалеку на западе. Эта область земель Ндорумы особенно любопытна тем, что в ней близко сходятся истоки многих рек, принадлежащих к разным крупным речным системам. Кроме Мбому и Бикки из области к западу от Барани вытекает еще Дума, главный приток Уэре.

От Ндорумы, находившегося лишь в нескольких часах пути, все еще не было гонцов. Только когда мой багаж был уже сложен, трава в ближайшем окружении выжжена и все уже подготовлено для ночлега, появился со свитой брат Ндорумы, Мбима, тот самый, в хижинах которого я уже дважды побывал на западной границе области. Тогда наши отношения были чрезвычайно дружественны, но теперь я его встретил весьма холодно, и не только угостил самыми крепкими упреками, но объявил, что не двинусь с места, пока не прибудет Ндорума лично.

Я часто убеждался, что наиболее высокопоставленных и гордых негров гораздо сильнее поражает, если разящей остротой делаешь их смешными в глазах товарищей, чем если их ругаешь и бранишь. На последнее негр вообще обращает меньше внимания, чем араб и европеец. Вот таким-то образом я и встретил Ндоруму, прибывшего со всей своей придворной свитой. Порядочное время я вообще делал вид, что не замечаю его, и уже это его смутило. Затем я иронически поговорил с ним через переводчика и высказал сожаление, что он все же проделал долгий путь ко мне, вероятно, столь для него тяжелый. У него, вероятно, одеревенели члены, не лучше ли ему было оставаться сидеть у своих жен. А, может быть, он боится путешествовать в своей собственной стране? Для этого у него действительно достаточно оснований, ведь непрошеный гость извне может пройти по всей его земле, даже добраться до его мбанги и напасть на него на ангаребе, прежде чем высокородный и могучий властелин что-либо об этом узнает. Последний укол касался немедленно последовавшего извинения Ндорумы, что он узнал о моем прибытии лишь накануне вечером. Я добавил еще, что он стал бессилен, и у его людей не хватает повиновения на то, чтобы передать ему своевременно важные известия. Как плохо обстоит дело вообще в его стране, можно предположить по мукам голода, которые мне приходилось испытывать, располагаясь так близко от его поселений, тогда как Уандо, Линда и Попо меня так замечательно снабжали.

При всем этом внутренне я не испытывал особого неудовольствия. Я ведь от души радовался, что был счастливо пройден хоть первый большой этап этого путешествия. Поэтому, прочитав моему черному другу заслуженную нотацию, я дружески протянул ему руку и сказал несколько ласковых слов. Мы удобно уселись, как прежде, и вечером долго сидели у костра, рассказывая друг другу все, что с нами случилось за это время.

Восьмого декабря я рано оказался в следующем пункте, у Канди, находившегося среди обширных насаждений бананов. Оттуда в январе мое путешествие пошло через Тото дальше на восток, тогда как теперь маршрут вел по уже знакомой дороге к Уэре и к лежащему за ним постоянному местопребыванию Ндорумы, с тех пор перенесенному на несколько минут широты к востоку. Поспешно, как оказалось, лишь днем раньше, было очищено там место и сооружен на нем большой сарай. Позднее добавилась еще и одна хижина. Мы, таким образом, получили приют на пару дней отдыха. От моей прежней станции у Ндорумы, Лакрима, в которую я прибыл в последний раз три года тому назад, после моего первого путешествия в Мангбатту, к сожалению не осталось и следа. Хорошо сделанные строения, столь заботливо обработанный сад — все исчезло. Перед прожорливостью термитов, непогодой и огнем — этими тремя великими силами — моя скромная культурная работа не устояла. Лакрима стала лишь именем без тела.

Прежде всего мне необходимо было принять быстрое решение относительно дальнейшего путешествия. Я намеревался пересечь недавно подчиненную страну Мбио, чтобы избежать уже знакомого участка, через области Бинзы, Нгерии и Уандо. Нгеттуа, восточный сосед Ндорумы, умер за это время, и владения перешли в руки его сыновей. Но в прежнем владении Мбио было устроено несколько правительственных постов, которые, однако, управлялись лишь драгоманами, поддерживавшимися базингами. Страна была жестоко опустошена, потому что недавно вновь вспыхнули споры, и сыновья Мбио бежали в страну Уандо. Поэтому я сомневался, смогу ли получить достаточное число носильщиков и затем беспрепятственно пройти на восток к племени абака. Но необходимо было решиться, и я поэтому немедленно послал гонцов к Покупо, сыну Нгеттуа, и на первый пост в недавно подчиненные области.

Ндорума получил разные мелкие подарки, среди них арабский кафтан и поношенные европейские платья. Я ему обещал послать и старое ружье, но лишь с границы его страны, если я ее достигну без неприятностей. В наших разговорах большое место занимала создавшаяся обстановка в стране. Князь много жаловался на непослушание своих подданных. Как вытекало из всего, он обладал, по существу, меньшей властью, чем многие менее видные вожди азанде.

Тринадцатого декабря я снова выступил с наилучшими надеждами. Было самое благоприятное время года, трава была выжжена, и не приходилось опасаться дождей.

Поездка к Ндоруме была, собственно, большим крюком, так как длинный путь под острым углом отходил на северо-восток, а затем в течение многих дней сохранял это направление при обходах. Граница страны была близко. Перешли снова Уэре, после чего потянулась обширная, безводная и ненаселенная местность, образующая водораздел между Уэре и множеством речек, впадающих в Бикки. Тем самым я окончательно оставил бассейн Конго, потому что пересекавшиеся далее, к Ладо, реки, ручьи и болота принадлежат системе Нила. Покупо, старший сын Нгеттуа, у которого мы остановились, был еще юношей. На следующий день он дал мне необходимых носильщиков, хотя и после долгого ожидания. О всех превратностях, которые мне ежедневно доставлял всегда с трудом обновляемый и всегда беспорядочный отряд носильщиков, я больше не хочу говорить ни слова. Иначе мой отчет превратился бы в утомительную иеремиаду ^{82}.

Пересекавшиеся по дороге к Канна речки и болота еще впадали в Бикки, тогда как воды, встретившиеся на третий и четвертый день, впадают прямо в Суех.

На третий день короткий переход привел нас к Гуру или Манге, едва достигшему десятилетнего возраста сыну Нгеттуа. У него, по-видимому, были хорошие, взрослые советники; он с достоинством встретил меня и как следует выполнял свои княжеские обязанности. Он аккуратно прислал носильщиков на следующий вечер в лагерь у речки, находящийся еще дальше по дороге, потому что носильщики Канны должны были еще туда доставить груз.

Во время перехода нас догнали гонцы от Ндорумы с известием, что в пути находится корзина с письмами для меня. Они болтали и о Бондорфе, который якобы находится в пути ко мне и скоро должен прибыть к Ндоруме. Но в это я не поверил и продолжал двигаться к лагерю, где меня вечером действительно догнало четыре драгомана Башира с письмами от Лептона и Бондорфа. Они доставили и корзину, полную петербургских газет, и шесть пакетов стеариновых свечей, о которых я просил Лептон-бея. Посылка пришла к Земио и была отослана назад в Дем-Гуджу, откуда и прибыла к Ндоруме. Драгоманы, однако, ничего не знали о Бондорфе, и сообщения предыдущих вестников оказались пустой болтовней.

Лептон писал: «Вау, 11 ноября 1883 г. Саати завтра выступает отсюда с 700 солдатами по направлению к Мешре. Бондорф едет с ним. Ваш багаж находится здесь на складе, так как дорога на Мешру опасна. Я напал на племена джанге, мохк и агар и разбил их; они потеряли свыше 400 человек, и мы захватили около 350 голов окота. Я послал 600 солдат, вооруженных ремингтонами, против племен тхому (?) и мои (?) [19]. Они встретили солдат ожесточенным отпором, были разбиты и оставили 46 человек убитыми. Это были племена, которые победили и убили Рафаи. Бой имел место на расстоянии шести часов пути отсюда, но захвачено всего лишь 25 голов скота».

Во втором письме от 26 ноября из Дем-Зибера (Дем-Соли-ман) Лептон писал, что он снова снаряжает большую экспедицию, собрал уже 1000 человек и ожидает еще около 500. При схватках с джур и мохк последние терпят поражение и потеряли уже около 1000 убитыми.

Около тридцати арабов-работорговцев явились к вождю джанге Адвангу, чтобы купить рабов. Но вспыхнула ссора, и арабы были убиты. Лептон заключил из этого (к сожалению, тщетная надежда!), что силы Магомеда Ахмета сломлены генералом Хиксом, потому что иначе арабы не стали бы враждовать с джанге, и уже посланы дервиши наказать всех, кто преступил его приказ. Лептон писал далее, что уже после ссоры с джанге шейх Мадибо снова напал на них с несколькими сотнями арабов, но потерпел тяжкий урон.

Здесь уместно привести и некоторые сообщения о войне с Мбио и тогдашних обстоятельствах. Я напоминаю, что войска выступили против Мбио во время моего отъезда от Ндорумы в 1881 году. Джесси-пашауже тогда оставил область Бахр-эль-Газаль и временно заменен был Саати-беем и Ибра-гим-беем Шауки. Вождями на войне были Осман-Бедауи и Гассан-Мусат, имевшие в своем распоряжении и регулярные войска с несколькими офицерами. Соединившись с отрядом Ндорумы, они вторглись в западную часть территории Мбио, и последовала многомесячная кровопролитная борьба с большими потерями для обеих сторон. Гассан-Мусат был ранен, офицеры регулярных войск погибли, и в конце концов все войска на неблагоприятное дождливое время и вследствие высокой травы отошли обратно в область Бахр-эль-Газаль. Но в первые месяцы 1882 года, во время моей поездки от Бакангаи к Канна и по Мангбатту, война возобновилась и на этот раз при участии Рафаи-аги, который в свое время подчинил Ндоруму правительству. И теперь, наконец, силы Мбио были сломлены, хотя и после тяжелых боев. Последний значительный и притом самый богатый царек азанде к северу от Уэле сдался египетскому правительству и, по распоряжению Лептона, отправился с двумя своими сыновьями в Дем-Солиман, в изгнание. Страна была затем отдана в косвенное управление Османа-Бедауи и Гассан-Му-сата, пославших туда своих наемников.

Река Джуббо, разделяющая область на восточную и западную половины, считается границей между ними. Гассан-Му-сат управлял восточной провинцией, а Осман-Бедауи — западной. Начальниками округов запада были раньше Питтиа и другие сыновья Мбио, тогда как последняя резиденция Мбио и места обитания его сыновей Бассангадды, Бафукки, Бели и Гумба находились восточнее Джуббы. Некоторые сыновья Мбио пали на войне, другие бежали и снова вернулись, а некоторые находились у Уандо или в пограничной глуши.

Но после вспыхнувших в конце 1882 года на севере неурядиц область не могла быть занята достаточным количеством войск. Осман-Бедауи и Гассан-Мусат имели достаточно хлопот на войне против джанге, им нужны были там войска, так что во вновь подчиненной провинции остались только немногие безнадзорные драгоманы. Последствием этого были новые неурядицы в восточной провинции. Гассан-Мусат из зерибы Гок пал в борьбе против динка, и его место занял Та-гир-ага. В области, управляемой Османом-Бедауи, остался лишь один драгоман Таиб с немногими базингами, которому пришлось постепенно привлекать к себе мягким обращением разбежавшихся подданных.

17 и 18 декабря я оставался у Таиба, но немедленно выслал вперед вестников, чтобы во всяком случае собрать в ближайших поселениях пятьдесят носильщиков. Но и Таиб занялся поисками носильщиков и, вопреки всяким ожиданиям, собрал так много людей, что я мог уже на следующий день отправиться дальше, в сопровождении самого Таиба. Редкий лес и кустарник, где колючки и акации встречались чаще, чем на западе, покрывали слабохолмистую местность, но все же и здесь преобладали характерные для степи деревья и кустарники с кожистыми листьями. Но речки и болота, сплошь относящиеся к нильской системе, принимают иной характер. Почти все они текут по плоским, часто лишенным деревьев низинам, и у них отсутствуют пышные галереи и террасы лесов, типичные для нижнего склона этого водораздела, т. е. для истоков северных притоков Уэле. Множество оставленных или разрушенных хижин показывают, что страна еще недавно была густо населена. Ведь здесь в конце концов было последнее убежище, куда уходили угнетаемые и притесняемые нубо-арабами туземцы. Так, мабугуру (бабукуру) уже давно оставили свою область на севере и востоке; выселились и другие порабощенные и угнетенные Абд-эс-Саматом племена, и даже многие люди самого Абд-эс-Са-мата, убив его, бежали со своими ружьями. И все они нашли у Мбио убежище и охотно предоставляемую защиту.

Дальнейший путь к зерибе Салех оставил прежнюю резиденцию Мбио на юге. Его сыновья и братья еще жили на юге и по ту сторону Суэха на севере. Эта река, текущая с юго-востока и востока, которая несколько дней шла параллельно нашему маршруту, но в противоположном направлении, в качестве южных притоков принимает все воды, которые нам пришлось пересечь до горы Багинзе. Истоки Джуббо лежат на юге, где нам прежде, по дороге от Уандо к Нгериа, пришлось пересекать некоторые из его южных притоков.

На станции Салех, которую теперь занимали всего один драгоман и двенадцать базингов, мне пришлось преодолеть непослушание оставшихся без надзора нерегулярных солдат-не-гров (базингов). Вопреки приказу их начальника, они отказались сопровождать меня до ближайшей станции и выполнили эту обычную службу лишь тогда, когда записали их имена.

Во время дальнейшего путешествия стали снова попадаться чаще селения туземцев. Война оставила там меньше следов. Поля уже обрабатывались, зерно телебуна очищалось на выровненной площади перед хижинами.

Так как оставалось еще большое расстояние до ближайшего и последнего поста в провинции Тагир-аги, был устроен лагерь у хижин одной оставленной станции на реке Хуух. Этот самый крупный южный приток Суэха имел тридцать шагов в ширину и два фута в глубину. Округ стал известен благодаря д-ру Швейнфурту, который прошел его с Абд-эс-Саматом с севера на юг.

Двадцать второго декабря была достигнута зериба Морд-жан. Река Иета, второй значительный приток Суэха, протекает через восточный округ страны, и не только по дороге к станции, но и в последующие дни пересекалась нами. Это было болото, заросшее папирусом. На болотистых водах притоков Суэха папирус снова появляется гораздо чаще, чем в других краях.

Моя радость по поводу окончания начатого с такими трудностями путешествия через опустошенную страну Мбио еще больше усилилась от надежды получить и в Канна носильщиков для дальнейшего путешествия, и я охотно удовлетворил желание вождя, отдохнув у него сутки. А затем без задержек двинулся дальше в неизменном направлении на восток. За последними обработанными полями в речной области Исти были пройдены упомянутые раньше заросшие папирусом болота, а затем пошли негостеприимные охотничьи угодья, тянувшиеся до первых поселений, достигнутых нами лишь на следующий день. Вскоре я испытал большую радость, увидев с холма Багинзе. Я видел эту гору во время моего прежнего путешествия к племени абака; гора находилась на западе, и я ее не мог тогда достичь. Теперь Ба-гинзе была на юго-востоке и представляла собой надежный пункт для ориентации, тем более желанный, что я должен был вскоре выйти в область моего первого путешествия и, благодаря этому, избавиться от немалых забот и тревог. Дорожка, до сих пор мало протоптанная, переходила дальше в хорошую дорогу на юг, используемую людьми Абдуллахи.

Канна, мой советник, полагал, что дальнейшее путешествие приведет меня от Гумбы к Базилипалле на юг. Положение и отдаленность его местожительства заставляли предполагать, что это будет большим крюком, и, после долгого обсуждения, был избран более короткий путь к округу на запад от Багинзе. Но надо было истребовать нужных носильщиков от Базилипаллы, драгомана Абдуллахи, в округ которого входила Гумба. Вся эта восточная область с рядом разбитых родов, подчиненных безвластным вождям азанде, была завоевана уже Абд-эс-Саматом, и Абдуллахи впоследствии поселил в разных местах испытанных драгоманов, которые блюли его интересы, в особенности в отношении слоновой кости, и поддерживали сообщение с областью Уанде. Недавнее бегство мабугуру из страны Мбио на восток и их расселение в области между Багинзе и Акабой Абдуллахи тоже немедленно использовал и расположил среди них своих драгоманов. И вот, в силу этого, условия для моего путешествия сложились лучше, чем я мог когда-либо надеяться. Ближайшей целью был Багуру, драгоман, живущий за Багинзе. Пока же я оставался до 30 декабря в Гумбо, где находился Бази-липалла со своими носильщиками.

Первыми точными сведениями об этой области мы обязаны д-ру Швейнфурту. Он в свое время проделал путешествие и к Багинзе, и его маршрут я пересек по пути к Гумбе. И Швейн-фурт жалуется, что его повели ошибочно, так что ему пришлось с трудом искать выхода из лабиринта джунглей и лесной травы.

Вечер этого дня принес мне минуты волнения, так как нас беспокоил рык льва. Это, правда, не было редкостью, потому что мне достаточно часто без особых волнений приходилось слышать в лагере рычащего вдалеке льва. Но на этот раз дело обстояло иначе. Лев яростно преследовал какое-то крупное животное. Это слышалось достаточно ясно, потому что направление и расстояние, с которого доносился до нас рев, менялось каждое мгновение. Время от времени он звучал ужасающе, все ближе и ближе, и вскоре столь близко, что мы ясно слышали шум сухой травы, рассекаемой участниками этой страшной охоты. Шум быстро приближался в эту черную ночь вплотную к нашим хижинам, а затем мгновенно удалялся, и следующее рычание, еще более злобное и сильное, доходило до нас уже с далекого расстояния. Ко всему этому примешивался громкий крик в соседних хижинах; вскоре рев льва постепенно затих вдали. Это произвело на меня впечатление, как будто лев отказался от преследования, и действительно это подтвердилось на следующее утро. Люди из негритянских хижин рассказали, что преследуемый буйвол внезапно промчался неподалеку от их костра у хижин, тогда как лев, отпугнутый криком, гневно рыча, отправился по другому направлению.

Переход к Гумбе тоже был обходом, потому что 31 декабря пришлось двинуться на север и лишь потом идти на юго-восток к местности южнее Багинзе. От Куры маршрут изменился и пошел на северо-восток до Иббы. Слабохолмистая страна представляла собой степь с редким кустарником. Воды болотистых лугов собирались рекой Буфуру, текущей к Иббе. Мы перешли ее 1 января 1884 года по дороге к драгоману Узинги. Река была там неглубока и имела в ширину десять шагов. Люди везде приветливо встречали нас и хорошо кормили, хотя мабугуру лишь недавно бежали сюда. Они совсем недавно посеяли и собрали урожай, правда, из хороших семян, превосходной белой дурры из Макарака.

В округе Белледи, который уже входил в управление Эмин-бея, — это была самая восточная точка моего путешествия 1877 года, — в то время находилась станция Омбамба. Там, следовательно, была моя ближайшая цель, там сходилось мое нынешнее путешествие с предыдущим.

Полученные у драгомана Узинги новые носильщики имели приказ вести меня туда, и мы двинулись без промедления. Но все получилось по-другому, и опять пришлось делать обход к северу. Направление на северо-восток пришлось вскоре оставить и двинуться сначала западнее, а потом восточнее Иббы на север. Река, шириной в пятнадцать шагов и глубиной в это время в один фут, содержала много красного песка. Хотя взятое на север направление заставляло призадумываться, но носильщики утверждали, что другая дорога им неизвестна, и я могу по этой дороге попасть на станцию еще в тот же день. Мы двигались по однообразной, ненаселенной вширь и вдаль степи, по которой текли к Иббе маленькие, часто заросшие папирусом болотистые речки. Цаца, река почти такая же большая, как Ибба, впадает в нее с востока. Мы перешли речку Цацу и попали в область, густо заселенную племенем мабугуру. Дорога снова пошла некоторое время вдоль восточного берега Иббы. Река образует там широкий бассейн, и богатая растительность, высокие деревья, кустарники и лианы придавали изгибу реки неизъяснимую красоту. Среди горных кряжей на востоке я опознал, как мне показалось, знакомую мне уже раньше столообразную гору Зилеи, и это утвердило меня в мнении, что мы находимся не на дороге к округу Белледи. Действительно, я оказался прав, когда в конце дня мы снова попали к одному из драгоманов Абдуллахи. К востоку от него, притом неподалеку, действительно имелась станция, но это была зериба Абдуллахи в пограничной области Бахр-эль-Газаль и Гат-эль-Эстива. Она существовала еще недолго, служила опорным пунктом и для контроля недавно поселенных драгоманов, будучи связанной с поселениями Абдуллахи на севере. Она действительно поддерживала связь и со станциями в области Эмин-бея, но только от случая к случаю, так как провинции были совершенно разделены хозяйственно и административно.

Короткий переход привел меня 2 января в маленькую пограничную станцию. За ночным лагерем была вскоре перейдена Иссу или Эдшу. Она больше Иббы и должна поэтому считаться верхним течением Тондж. Теперь река имела двадцать пять шагов в ширину и полтора фута глубины; ложе ее скалисто, а течение стремительное. Пройденная до сих пор ровная степь все больше и больше уступала место возвышенностям, территория между маленькими притоками Иссу заметно повышалась и становилась холмистой. Эта область была довольно густо населена, и вдоль болотистых низин везде находились многочисленные жилища и обработанные земли. В чисто содержавшейся маленькой зерибе арабов нас дружески встретили. И в хорошем настроении, снова приблизившись к цели, я пил подслащенную медом воду. Станция Омбамба, правда, осталась сбоку, на юго-восток от дальнейшего маршрута, так как, уже забравшись так далеко на север, приходилось идти дальше к поселению вождя Меди, округ которого я уже затронул раньше. Там я действительно соединил сеть моих путешествий 1880–1884 годов с путешествиями 1877–1878 годов. Также недавно построенная станция у Меди лежала на востоке.

Дорога туда вскоре вывела нас из округов мабугуру, постепенно исчез из виду и Магилле, широко разветвленный горный хребет южнее зерибы Абдуллахи. Затем пошла пограничная глушь. Степная трава была выжжена совсем недавно, и вся почва вдаль и вширь была покрыта пеплом. На равнине торчали лишь скудные, почерневшие, потерявшие листья поросли, и лишь с трудом удавалось увидеть дорогу. Зола под ногами многочисленных носильщиков поднималась, превращалась в облако пыли, окутывавшее всю колонну и затруднявшее дыхание. Странствие было не из приятных. И как бы для того, чтобы мне еще раз напомнить о худших участках, которые мне пришлось пройти в долгие годы путешествий по негостеприимным пустыням, за полосой обгоревшей степной травы последовала зона высоких, полузасохших джунглей с расколотыми, согнутыми и сломанными стволами, заторив-шими дорогу и безжалостно царапавшими руки и лицо.

В пограничной области находился и незаметный водораздел между притоками Иссу и Мериди, образующего верхнее течение Джау. Тропа дальше вела дугой через область абака к южнее расположенным поселениям, а оттуда по очищенной главной дороге, идущей от станции Омбамба к первому арабскому поселению в области, управляемой Эмин-беем.

Стремление получить известия от него и опасение, что за это время мог прибыть в Ладо пароход из Хартума, и что мне нужно успеть добраться туда до его отбытия в Хартум, гнали меня вперед. Уж на следующее утро я снова двинулся в путь к другой, недавно построенной станции. Она лежала на востоке, недалеко от поселения Анзеа, главного вождя абака. Но путь оттуда в Ладо почти совпадал с маршрутом моего путешествия в 1877 и 1878 годах, почему и не нуждается в особом описании.

Начиная с округа Меди, благодаря моим старым съемкам дороги, прекратилась моя основная ежедневная работа с часами и компасом. Но я, однако, настолько привык к этой работе, что невольно и впоследствии хватался за карманный компас, временами проверяя прежние съемки.

Девятого января я вступил в Кабаенди. Станция, в прошлом моя штаб-квартира, находилась на том же месте, но была совсем перестроена и стала неузнаваема. Незадолго перед этим мы зашли в когда-то очень хорошо содержавшуюся зерибу Рингио. Теперь это были развалины, а Рингио мертв. Он был, вероятно, из-за партийной вражды, тайком обвинен в эгоистических интригах перед Эмин-беем. И столь же тайно, без суда и объявления приговора — в подобных случаях это не было принято в тех провинциях, — его убили палачи Ибрагим-аги, когда он путешествовал из Мангбатту через страну Лопо (где Рингио временно находился по правительственным делам). Вместе с ним были убиты и другие. Я много и тесно общался с Рингио и в последний раз видел его вместе с Багит-беем в Мангбатту. Обманулся ли я в суждении о нем, и он действительно был столь опасным заговорщиком, что его должно было опасаться правительство? Четверть века служил Рингио нубо-арабам и правительству. Не было ни одного похода, ни одного мирного предприятия, требовавшего большого числа рабочих (напоминаю лишь о доставке частей парохода в Дуфиле) или длинных колонн носильщиков, в котором не играл бы главную роль Рингио во главе своих храбрых бомбе и макарака. Рингио всегда был правой рукой Ахмет-Атруша, Фадл’Аллы, Багит-бея и Ри-ган-аги, этих испытанных старых служак. Достигшему власти и значения выскочке, Ибрагим-аге, Рингио, однако, мог стать неудобен. Меня поразило, что этого человека «устранили» столь противозаконно. Но что еще хуже — основное ядро населения провинций Макарака и Бомбе тем самым было отчуждено от правительства.

Одиннадцатого января я уехал на станцию Ванди, но не по новой, ближайшей дороге, проходившей севернее, а по старой дороге через главные станции. Мы двинулись сначала на Макарака Сугаире (Малую Макарака). Она находилась еще на прежнем месте, и я узнал старую рекубу Ахмет-аги. Он умер годом раньше, но его дело — фруктовые насаждения и огороды — жило. Растроганно смотрел я на обширные огороды. На них росли лук и разные арабские овощи, и уже много лет с успехом выращивался рис. Усердно работали водочерпательные ведра, и далеко на поля шла живительная влага. С удовлетворением показывал я все это моим слугам, которые ведь тоже имели доли в моих скромных успехах в огородничестве. Управляющий имениями Ахмет-аги доставил мне впоследствии целые корзины этих богатств, и я с радостью одарил его всякого рода мелочами, вдобавок к нескольким талерам. Изобилие фруктов было такое, что, ввиду пребывания многих людей на севере с Ибрагим-агой, он не мог справиться со всем. И под деревьями валялась масса лимонов и плодов дынного дерева ^{83}. Я взял и на дорогу несколько дынь и пятнадцать великолепных арбузов. Теперь они уже успешно росли почти на всех станциях.

Двенадцатого января я прибыл в Ванди.

В провинции Макарака, хотя на этот раз я проезжал очень быстро, нельзя было не заметить многих изменений. Место арабов, большое число которых еще оставалось в стране, заняло военное управление с регулярными войсками, во главе которого, к сожалению, стоял выскочка из Донголы, Ибра-гим-Магомед-ага. Такие переводы в Судан не всегда являлись мерой наказания, но все же в большинстве случаев касались людей, которые почему-либо были неудобны правительству, а в данном случае — Араби-паше. Многие, переведенные из-за серьезных проступков на суданской службе быстро восстанавливали свою честь. Другие, как обычные преступники в цепях, в Судане часто освобождались от них и, таким образом, должны были считать свое изгнание желательным.

Но это смягчение кары происходило совершенно по произволу, иногда вследствие несвоевременной мягкости, иногда в личных интересах како-го-либо высокого чиновника. Неудивительно, что, хотя я этого не хотел, до меня все время доходила старая песня о мошенничестве в Судане. Один обвинял другого, хотя у каждого была своя ахиллесова пята. Эти жалобы часто вызывались эгоистическими мотивами, но они во всяком случае свидетельствовали о неудовольствии, господствующем в различных слоях населения. Многие негры настроились мятежно, пришлось наказывать и монду и бари на Ниле. Основания для неудовольствия действительно были. Раньше царила лишь прихоть одного, тогда как машина управления работала вяло, а благо и бедствия негров фаталистически предоставлялись случаю или провидению.

Во всей стране Макарака тогда имелось лишь пять зериб и даже эти, как в Дар-Фертите, лишь слегка огорожены. Это соответствовало потребности и было, с другой стороны, показателем относительного спокойствия в стране. Теперь, наоборот, управление строилось на твердых основах. Теперь в Макарака станций было больше, чем вдвое, и притом, соответственно военному управлению, большинство их было окружено крепким палисадом (два ряда прочных кольев, промежуток между ними, шириной около метра, был заполнен деревянными колодами и ветвями с иглами). Гарнизоны были значительно увеличены, а в силу этого возросли как официальные, так и частные подати и поставки негров; число последних, однако, скорее уменьшилось, чем увеличилось. И перегрузка трудовой повинностью при этих условиях была вдвойне тягостна. Известно, что негры особенно не любят обязанности носильщика, а именно на этот счет, по-видимо-му, не было ни каких-либо установлений, ни какого-либо контроля. Чиновники теперь очень часто путешествовали, потому что служащие и писари постоянно сменялись и часто переводились в далекие станции. При этом сгонялось бесчисленное множество бесплатных носильщиков для переноса их большого и ничего не стоящего кухонного и домашнего имущества, чтобы, боже сохрани, не оставить какого-нибудь старого горшка. Какой-нибудь писарь требовал и получал сотню и больше носильщиков, которым затем часто навязывались и товары какого-либо частного торговца. Служащие из-за этого развращались и становились надменными, а население впадало в недовольство и отчаяние.

Восемнадцатого января я начал мое последнее, но все еще достаточно утомительное путешествие в Ладо. Позаботились о новых запасах из белой дурры и других продуктов — Макарака по-прежнему оставалась житницей Ладо. Был запас и на случай длительного пребывания у Нила или поездки в Хартум. К длинной процессии примкнули и другие путешественники, вдобавок меня сопровождало несколько солдат и драгоманов.

Когда 21 января 1884 года меня разбудило солнце, мной овладело чувство, что конечная цель моего путешествия почти достигнута. Я был в пути более двух месяцев, потому что 16 ноября оставил свою станцию у Земио, и теперь лишь короткий переход отделял меня от Ладо и старых друзей. Я возвращался обратно невредимым и даже мои записи, плод путешествия, вышли целыми из многих опасностей. Что Ладо вовсе еще не было моей родиной, мне не приходило в голову. Длинное путешествие по Нилу казалось детской игрой в сравнении с прежним.

С наступлением дня я сел на осла, перебрался через реку Лури и поехал дальше через сплошь обработанную землю бари. Мы приблизились к станции. Один из людей Эмин-бея поспешил вперед, чтобы предупредить о моем прибытии, тогда как я приказал у последнего пересохшего теперь болота дать залп из заряженных ружей. Шедшие впереди слуги и сопровождающие раздвинулись в стороны, и я увидел несколько мужчин в белых костюмах, двигавшихся навстречу. В идущем впереди я немедленно узнал моего друга д-ра Эмин-бея. Он и некоторые другие ехали на мулах. За ними следовало шесть солдат в белых мундирах.

Мне представилось, что передо мной праздничное шествие. Я соскочил с седла и приветствовал первых европейцев, а затем и других господ: секретаря Эмин-бея, Ахиста-эфенди Рахмуда и господина Вита Гассана, секретаря из Ладо (еврея, родом из Туниса). Последний участок до станции мы прошли пешком, оживленно разговаривая.

[20]

В начале января письма Лептона из области Бахр-эль-Га-заль звучали благоприятнее, чем полученные мной во время пребывания у Земио. Динка были со всех сторон окружены и побеждены, причем имели большие потери. Он надеялся скоро полностью совладать с восстанием. В конце декабря он писал мне из Дембо, что выступает через несколько дней с 1600 солдатами против динка и надеется их покорить. Из Дарфура и Кордофана он не имел никаких вестей. От Бондорфа я получил последние строки из Мешры-эр-Рек от 9 де —

23 Путешествие по Африке кабря. Его письмо также звучало успокаивающе. Он писал, что их отряд под охраной пятисот солдат благополучно, не испытав нападений, добрался до Мешры. В Джур-Гаттасе со дня на день ожидали вождей со всех сторон теснимых и уже изнуренных войной динка, которые должны были явиться с признанием своей покорности. Для Хартума, по словам едущих на пароходе, — писал он, — дальнейшая опасность миновала, в остальных провинциях Голубого Нила восстание также подавлено. Правда, письмо Бондорфа было датировано пятью месяцами раньше, так как «Измаилия» прибыла в Метру еще в июле.

Экваториальной провинции в данный момент не грозила опасность. Наоборот, местным правительственным отрядам удалось после падения Румбека дать повстанцам-агар основательный урок. Ибрагим Магомед-ага установил спокойствие в области и начал отстраивать заново Румбек. Но пример успешного вначале восстания подействовал заразительно; мятеж распространился, как эпидемия оспы. Если первые удачи динка заразили агар, то последующие успехи способствовали тому, что пламя мятежа перекинулось на их восточных соседей, так что путь в Гада Шамбе на Ниле с севера из Ладо оказался отрезанным. Получив известие, что тамошний гарнизон осажден и терпит голод, Эмин-бей послал из Ладо барку под командой египетского офицера, чтобы завезти туда зерно из Бора. Но раньше, чем судно могло прибыть туда, двадцать девятого февраля 1884 года, мы получили сообщение, что Шамбе захвачено неграми, гарнизон уничтожен и станция разрушена.

В течение нескольких месяцев положение оставалось неопределенным из-за отсутствия известий.

Наконец, 26 марта сенсационные сообщения Лептона вырвали нас из долго длившейся неизвестности относительно событий на севере. В длинном письме он описывал свой увенчавшийся успехом поход на север и как он полностью побил и покорил динка. Он хитростью заманил в ловушку тех из вождей мятежников, которые были ему особенно нужны для того, чтобы использовать их показания. В конце апреля снова пришли письма Лептона. Они были полны надежды. Так мы вступили в май месяц. В это время вдруг возникла опасность в самом Ладо. Один из могущественных вождей, Лорон, который жил на расстоянии нескольких часов пути к югу от Ладо и был известен еще со времен экспедиции Бэкера, уже долгое время возбуждал недовольство против правительства. Сейчас стало известно, что он организовал тайный заговор с целью захватить Ладо, напав одновременно с трех сторон. Узнав об этом, Эмин-бей отдал нужный приказ своему подчиненному. Али-эфенди — приказ, выраженный в двух словах: «Ты знаешь свою работу»! Этой формулы было достаточно, и в один прекрасный день Лорон был убит. Али-эфенди позже рассказал мне об этом, ухмыляясь: Лорон «утонул», и на его место был посажен его сын. При этом управление провинцией захватило большое количество скота. Эту историю описывает также Казати в своей книге «Десять лет в Экватории», том I, стр. 270.

Мы с Эмин-беем обсуждали меры предосторожности против нападения с юга. Успешные результаты войны против динка и против арабских племен на севере успокоили нас, и мы даже мало думали об опасности, которая могла бы прийти с севера.

[21]

Первый день 1886 года был последним днем моего пребывания в Ваделаи. Мне предстояло тяжелое путешествие, так как при всех обстоятельствах и как можно скорее я должен был в Буниоро связаться с миссионерами в Буганде, в случае возможности, поехать туда и, наконец, в зависимости от полученных сведений двинуться к далекому восточному побережью Африки.

Раньше всего нужно было благополучно переправиться через озеро Альберт-Нианца. Уверенности в этом не было, так как оба парохода прошли только мелкий ремонт, и всякая авария могла стать роковой для нас. Больше всего нас озабочивало, сможет ли «Хедив» при нынешнем уровне воды пройти через мелкие места реки; по этой причине моя поездка по реке к Ауфина в прошлом году была прервана. Озерообразное расширение Бахр-эль-Джебеля было пройдено быстро, крутые западные берега реки остались позади нас, теперь следовали самые мелкие места. Мы облегченно вздохнули, когда оказалось, что дно достаточно глубоко. Дальше глубина реки была нормальной. Отослав обратно в Ваделаи взятый из предосторожности большой железный бот, который мы тащили на буксире, мы двинулись дальше на всех парах. Река была равномерно глубока и позволяла беспрепятственно продвигаться, ширина же ее менялась и к озеру значительно увеличилась. Восточный берег постепенно поднимается в глубь местности в виде невысоких холмов с редко встречающимися деревьями, но с богатой степной растительностью. До Сомерсет-Нила здесь живут шули, группы хижин которых тянутся вдоль реки наг.

Характер местности западнее Бахр-эль-Джебеля и южнее Хат-эт-Тор в северной ее части отличается от восточной. Далеко на север простираются там отроги гор Бэкера (восточного хребта на западном берегу Альберт-Нианца), внезапно меняющие направление текущего с востока на запад Сомерсет-Нила, продолжением которого — с юга на север — и является Бахр-эль-Джебель. Отроги гор Бэкера севернее Альберт-Нианца постепенно отходят от берега Бахр-эль-Джебеля, и равнина между горами и рекой на север также постепенно расширяется. Таким образом, узкая плоская полоса на западном берегу Бахр-эль-Джебеля вскоре переходит в холмистую и гористую местность. Перед нами открылись красивые виды; между группами деревьев видна открытая равнина с обработанными полями племени лур, родственного шули. Трава была всюду зажжена, и днем в небо поднимались клубы дыма, окруженные бесчисленными хищными птицами, охотящимися за встревоженной саранчой.

Боки, родом из Вагунга, повелевал людьми лур. Его селение было на пути путешественников, выехавших из Ваделаи сухопутным путем. Местные негры уже давно водным путем сносились с подданными повелителя Буниоро, выменивая у них ткани из коры и соль. Позднее, всего несколько месяцев тому назад, повелитель Буниоро через них опять открыл дорогу к Ваделаи и отправил посланца к Эмин-бею.

Округ вождя Боки в полном смысле слова — прелестный уголок земли, и в ширину его можно пересечь в течение получаса. На юге он совершенно закрыт крутым спуском гор, очень близко подходящих к истоку Бахр-эль-Джебеля. В холмистой, паркообразной местности, между большими, тенистыми лиственными деревьями расположены хижины и поля племени лур, часть урожая которых лишь недавно была уничтожена саранчой.

Ваниоро называют Альберт-Нианца Мвутан-Нзиге, т. е. «Озеро саранчи». Самуэль У. Бэкер — первый европеец, увидевший его на своем пути через Буниоро (1864 год) у его юго-восточного берега у Баковиа, назвал его Альберт-Ниан-ца. В 1875 году Р. Джесси объехал озеро в железном боте, отправившись из Ваделаи. В 1877 году его объехал на маленьком пароходе «Нианца» временный заместитель Гордон-па-ши в Ладо, Мэзон-бей, давший затем хорошее описание озера. В том же году уже Эмин-бей на новом пароходе «Хедив» объехал озеро до станции Махаги и на западном берегу до Кибиро, куда мы теперь направлялись. С 1879 года пароходы Эмин-бея, к сожалению, больше не посещали озера Альберт-Нианца, и лишь несколько месяцев тому назад впервые выехал до Кибиро пароход «Нианца» с посланными Каб-рега. Лишь «рейс» (лоцман) и рулевой «Хедива» знали озеро с прежних лет; капитан же и остальная команда никогда еще так далеко не заходили. Кроме того, Эмин-бей недавно основал несколько станций на западном берегу, после чего связь осуществляли оба парохода, плававшие до южного конца озера до и во время пребывания экспедиции Стенли из Альберт-Нианца (1888 и 1889 годы).

После отхода от Боки «Хедив» в течение часа держался вблизи западного берега. Горные массивы падают там так круто к воде, что почти нигде нет и самого узкого побережья. Через час курс плавания был изменен. Западный берег отодвинулся вдаль, плоское восточное побережье обозначилось яснее, и пароход взял курс на Кибиро — на юг, с маленьким отклонением на запад. Во время всей поездки видны были крутые высокие горные массивы западного побережья, из-за легкого голубого тумана казавшиеся дальше, чем были в действительности (ширина озера едва достигает 30 км).

Средняя высота этого горного массива не превышает 5 тысяч футов, и Самуэль Бэ-кер преувеличил его высоту, определяя ее в 10 тысяч футов. Зато на большом пространстве на восточном берегу Альберт-Нианца, южнее Сомерсет-Нила, нет гор. Дальше же по берегу, через Кибиро, на юго-запад тянется непрерывная горная цепь, расширяющаяся у Буниоро и Буган-ды до большого плато. Она, однако, не так высока, как горный хребет западного берега, и около Кибиро достигает приблизительно 150 метров высоты. Между этой горной цепью и восточным берегом тянется береговая полоса, суживающаяся с 10 километров на севере едва до 1 километра на юге, у Кибиро. В средней трети пути между устьем Сомерсет-Нила и Кибиро находится несколько плоских частью песчаных островов, которые, из-за многих отмелей, приходится объезжать большой дугой. На одном из островов расположилось большое рыбацкое поселение с многочисленными хижинами. Без остановок и при хорошей погоде доплыли мы до Кибиро еще до захода солнца, т. е. 50 км от Боки за пять часов. Опасаясь противного ветра, «Хедив» стал на якорь далеко от мелких вод побережья.

Утром 4 января мы высадились на берег. В поисках пристанища осмотрели селение; во многих тесно стоящих и крайне загрязненных хижинах оказались больные оспой, из некоторых раздавались вопли по умершим, так что в конце концов мы предпочли остаться на берегу. Нас, едущих, было довольно много; кроме аптекаря из Ладо, Вита Гассана и его слуг, с нами ехал фельдфебель Абд-эр-Реджаль с солдатом и один араб с женой, детьми и слугами. Кабрега просил Эмин-бея прислать ему портного; этим портным и был едущий с нами араб.

Кибиро замечателен в нескольких отношениях. Добыча соли, производимая исключительно женщинами, собрала здесь сотни людей — очень большое количество для этих областей. Благодаря добыче соли селение сделалось главным пунктом на Альберт-Нианца. У подножия расположенного вблизи горного кряжа бьют горячие ключи, используемые для получения соли из сильно насыщенной ею почвы.

Место добычи соли находится к северу от поселения, в ущелье, образованном многолетним сносом верхних слоев земли и похожем на широкое высохшее русло реки с высокими крутыми берегами высотой от 4,5 до 10 м. Неравномерно широкие и глубокие, но параллельные шахтные разработки начинаются вблизи берега и тянутся, с легким террасообразным подъемом волнистой линией вдоль природного стока горячих ключей на протяжении одного километра к котловидному обрыву горной стены, где из земли бьет много горячих источников. Запах и вкус воды слегка сернистый. Немного дальше вода ключей постепенно остывает и используется туземцами как средство от накожных болезней. Горячие источники по стоку переходят в давно уже оборудованные каналы, часто не более фута шириной, пересекающие разделенную на квадраты почву искусственного ущелья. Квадраты тщательно выровнены и очищены от камней. Очень тонкий верхний слой почвы в них каждый раз для получения соли слегка взрыхляется и увлажняется водой из мимо текущих источников; на другой день соскребается выделившаяся, но смешанная с землей корка соли. В отвесных стенах ущелья повсюду выбиты для очистки соли маленькие, полукруглые, открытые в сторону ущелья шахты. В них один над другим стоят два горшка; верхний содержит соляную земляную корку, смешанную с водой, и эта вода, с помощью особого приспособления, постепенно стекает в нижний горшок. Из концентрированной соленой воды соль получают путем испарения воды.

Добытая соль тщательно упаковывается в метровые тюки из банановых листьев и рассылается в соседние страны, составляя высокоценный объект торговли Буниоро. Однако деспот Кабрега удерживает в своих руках большую часть соляной промышленности и иногда из каприза вообще запрещает вывоз соли в Буганду. Это уже несколько раз приводило к кровавым войнам, и вскоре после моего отъезда кибирская соль опять послужила одной из причин войны между Бугандой и Буниоро.

Я уже не раз упоминал, что негры очень нуждаются в соли; например, макарака за горсть соли отдавали в Ладо много зерна, принесенного сюда вместе с правительственными товарами. И поэтому очень жаль, что, несмотря на наличие пароходов, связь с Кибиро в течение нескольких лет не поддерживалась.

Неплодородная почва на берегу непригодна для посевов; часто ощущается недостаток даже в дровах. Их приносят издалека с высокого плато Буниоро; кроме того, за свою соль люди покупают бананы, бататы, зерно дурры и телебуна. Овцы, козы и немного рогатого скота находят себе корм на склонах гор, в курах также нет недостатка.

Нас снабдили продуктами. Началась оживленная торговля команды с людьми из Кибиро, и взамен дурры команда получила много соли.

Пятого января мы отправились в Буниоро. Сейчас же после Кибиро начался довольно трудный подъем в гору Крутая тропинка извивалась по камням и плоским террасам, направляясь к высокому горному плато, к которому мы пришли через час. Поднявшись, мы были поражены, что местность наверху, по пути на восток, не снижается, так как, выходя из Кибиро, находишься под впечатлением, что нужно перейти через гору, и ожидаешь, что после подъема на нее придется спускаться вниз. Вместо этого в течение последующих дней мы шли по холмистой местности, и в различных направлениях видны были горные хребты. Мы не только не опускались, а наоборот, поднимались, хотя и постепенно, на юг. И действительно, как я узнал из дальнейшего пути к Вик-тория-Нианца, области Буниоро и Буганда составляют обширное плато между обоими внутренними озерами. Это плато во многих местах очень холмисто и пересекается многочисленными высокими горными цепями.

В глубине лежала далеко разливавшаяся громадная водная поверхность озера. Его западный берег с непрерывной, высоко вздымающейся горной цепью был ясно виден, но в то же время все казалось окутанным синей дымкой, как гигантским газовым флером.

Я послал носильщиков вперед, и весь отдался этой картине, не забывая при этом и моих интересов географа. Многие вопросы, занимавшие меня в этом месте, с тех пор разрешены, в частности — впадает ли река в южный конец озера Альберт-Нианца. Джесси-паша не нашел устья реки в закрытом папирусными рощами южном конце озера. Эмин-бею в 1887 году удалось обнаружить там устье реки. Эта река Семлики в 1889 году была пройдена Стенли во время его путешествия с Эмин-беем дальше в глубь страны, т. е. на юге, и была определена им, как связывающий рукав Альберт-Нианца (высота озера 732 м) с находящимся на юге на экваторе озером Альберт-Эдуард-Нианца (высота озера 1008 м). Хотя истока Семлики из этого озера никто не видел, все же предположение этой связи логически обосновано.

Поход к резиденции короля Кабрега по плато Буниоро, поднимающемуся над озером Альберт-Нианца, в среднем на 500 м, шел на юг, с небольшим отклонением на восток.

Первый округ Игонду находится под управлением матери Кабрега, Китана. Далее следовал округ Бугайя. Из него переходят в округ Криангобе, откуда получает дань сестра повелителя страны, Кабассуга. Здесь мы остановились на первый ночлег. Края плато покрывал густой лес акаций, обеспечивающий Кибиро дровами; между акациями росли эвфорбии и несколько пальм борассус. Волнистая местность, с видимыми на юге рядами холмов и гор, была дальше покрыта высоким камышом. Вблизи рек область была густо населена туземцами. Здесь культивируются бананы, дурра и телебун. Маленькие болотистые речки текут на запад в озеро Альберт-Ниана; некоторые из них обрамлены богатой тропической растительностью.

На второй день мы пришли в округ Фараджоки, где и заночевали. Здесь две горные цепи с востока надвигаются к дороге и окружают большую равнину, которая пересекается ключевыми притоками реки Гойма, в которую впадают еще и другие речки. Помимо горных цепей на востоке, горный хребет Буниоро подтверждается видимым рядом одиночных и собранных группами гор на северо-западе и на западе на расстоянии от двух до четырех часов пути. Этим закончился третий и последний день нашего похода 7 января.

Направляясь к резиденции короля, мы сперва прошли область Муджумбуру, затем область Умпару, где расположена резиденция князя. И здесь вдоль дороги повсюду также виднелись холмы и невысокие горные хребты. В округе Умпару находится водораздел (отличающийся нагромождением холмов и гор), разделяющий незначительные притоки Альберт-Нианца от Кафу — главной реки Буниоро.

Приближаясь к резиденции, мы испытали первое серьезное разочарование. Еще задолго до первого жилья мы увидели на пустыре шесть жалких хижин, по-видимому, только что построенных и предназначенных для нашего многочисленного общества. Носильщики попросту сбросили поклажу и исчезли, и с ними их вожак Мсиггэ, заявивший, что предварительно он должен получить распоряжения. Это был плохой прием. Лишь вечером Мсиггэ вернулся с несколькими ва-ниоро (королевскими чиновниками) и неким Никаметеро, которые преподнесли нам королевские подарки — двух коз, два тюка муки, пять кур, напитки этой страны — мвенге (из бананов) и санде (из телебуна) — и дрова. Мы в первую очередь потребовали лучшего жилища и выразили надежду быть приглашенными к королю на следующий день. Но 8 января нас постигло второе разочарование: никто из туземцев не приблизился к нам. Лишь вечером явилась важная государственная особа по имени Бабедунго; он принес следующее даяние короля: девять тюков сладких бататов и соли. Я совершенно открыто высказал наше недовольство, подчеркнув, что Мсиггэ и его люди в Ваделаи жили гораздо лучше, чем мы здесь, куда даже не заходят ваниоро, так что наш фельдфебель Абд-эр-Реджал вынужден был сделать это сам. Наконец, я показал Бабедунго сброшенный багаж и намекнул, что в таких условиях мы и не подумаем распаковывать подарки для Кабреги. Этот протест подействовал: Бабедунго вернулся к нам в тот же вечер с сообщением, что король очень рассержен тем, что наши хижины плохо построены и находятся так далеко, и что завтра мы можем сами выбрать себе место для постройки новой зерибы. Несколько выстрелов, донесшихся к нам из жилья Кабреги, показались нам как бы подтверждением этого, но это были лишь выстрелы, которыми приветствовали только что появившуюся четверть луны.

Напрасно ждали мы Мсиггэ на следующее утро. Он не пришел, и мы тронулись в путь, чтобы поискать его и выбрать место для зерибы. Мы и не подозревали, что совершили этим тяжелое прегрешение перед государственным законом. По другую сторону холма находились многочисленные жилища ваниоро и между ними большие огороженные дворы. Немедленно сбежался народ, и мы заметили, что некоторые были сильно возбуждены. Несколько человек сновало взад и вперед, делая нам знаки, чтобы мы вернулись. Мы же прошли еще немного вперед, в тени забора сели на стулья, которые слуги несли за нами, и потребовали, чтобы к нам позвали Мсиггэ. Весть о нашем преступлении быстро распространилась.

Без высочайшего приказа и к тому же во время новолуния приблизитья к резиденции владыки — это было совершенно неслыханно. А что, если мы намеревались ворваться к нему! И действительно, скоро мы увидели Мсиггэ с несколькими высшими ваниоро и даже самого Бабедунго, бегущих к нам. Они забросали нас упреками, спросили, неужели же нам неизвестно, что наступает новолуние, и сказали, что Кабрега уже знает о нашем приближении и сильно этим разгневан. Этого, однако, было достаточно для меня; ведь нам вчера было сказано, чтобы мы выбрали себе новое место для зерибы. Я энергично ответил на упреки и спросил, являемся ли мы пленниками Кабреги. Наш громкий разговор привлек большую толпу любопытных, желавших поглазеть на нас, так как до сих пор никто еще не осмелился подойти к нашим хижинам и тем нарушить здешний обычай. Но между безобидными зеваками вскоре показались люди, вооруженные тяжелыми, длинными палками. Это была почтенная полиция Буниоро. Совершенно бесчеловечно эти блюстители порядка принялись избивать любопытных, которые разбежались в разные стороны; один из них, впрочем, остался на месте мертвым. Ваниоро и Мсиггэ быстро ушли, но вскоре вернулись, после чего было выбрано место для жилища, а именно — по другую сторону маленькой речки, с видом на жилища королевских приближенных. Опять пришли посланные и, запыхавшись, принесли разрешение и приказ Кабреги какому-то матонголе немедленно приступить к постройке зерибы.

Однако прошел весь январь, прежде чем она была построена. Несмотря на то, что я и Вита постоянно следили за ходом работ и кое-что было сделано нашими слугами, сами ваниоро выходили на работу очень неаккуратно и часто по целым дням отсутствовали. Правда, я настоял на постройке многих хижин, тем более что последние сведения о положении в стране и о Буганде не предвещали скорого продолжения нашего путешествия.

Напрасно ждали мы аудиенции у Кабреги. Причину мы узнали позднее, когда лучше познакомились с нравами и обычаями страны. Дело в том, что с момента появления новой четверти луны Кабрега, окруженный колдунами и магами, в течение трех дней совершал в своем доме мистические церемонии и обряды, унаследованные от предков. К тому же за несколько дней до нашего прибытия умерла Ньебоссита, мать Камрази и бабушка Кабреги. Это затянуло приглашение нас на аудиенцию до 13 января. В промежутке нас почтил визитом высокий сановник Катагоро. Он был премьер-министром еще при Камрази, т. е. в то время, когда первые европейцы, Дж. Г. Спик ^{84} и Дж. А. Грант ^{85}, пришли в эти области из Занзибара. Катагоро много рассказывал о них, но все время сбивался на рассказы о Кабреге, его мощи и авторитете. Такие хвалебные оды своему владыке пели все ваниоро, батонголе и придворные, посещавшие меня.

Неприступность короля была так велика, что распространялась даже на его скот. Кабрега оберегал тысячи голов своего скота с деспотичной алчной страстью. Они были ему так дороги, что лишь редко отдавал он животных из стада. Он старался защитить их от «дурного глаза» своих подданных. Пастухи, бывшие в большом почете, выгоняя скот на пастбище, еще издали окликали прохожих с тем, чтоб они отвернулись или сошли с дороги. Лишь как особую милость можно было получить чашку молока королевских коров. Эта драгоценная жидкость служила только для откармливания (в полном смысле этого слова) королевских жен. Некоторые из этих дам из-за тучности не могли ходить, и, когда вскоре между Бугандой и Буниоро вспыхнула война, их пришлось своевременно унести. Наконец, тринадцатого января пришли Мсиггэ и старый министр Катагоро и сообщили, что король назначил нам аудиенцию.

Путь к королевской резиденции шел через многие длинные холмы, мимо жилищ и усадеб ваниоро и королевских сановников к большой, открытой, очищенной площадке. Слева от дороги, в низменности, протекала незначительная речка Казарадинду, замечательная лишь тем, что, впадая в Кирбаньо, она также делается притоком реки Кафу. По другую сторону этой речушки, в пятнадцати минутах от жилища Кабреги, находилась позднее наша зериба, поселения же занзибарских торговцев и их рынок находились на расстоянии пятнадцати минут ходьбы от дворца. Мы хотели связаться с ними, но нам запретили, и в дальнейшем король упорно не давал разрешения на это.

На свободной площадке находилось большое помещение для приемов повелителя, перед которым мы увидели построенные полукругом, вооруженные ружьями дружины с барабанщиками. Через широкие двери в сопровождении Мсиггэ вошли мы в приемный зал. Большого объема, он был построен по образцу хижин вагунго-ваниоро, с которыми схожи и жилища ваганда. Кабрега сидел на высоком стуле, по туземному обычаю облаченный в тонко выработанную ткань из коры, концы которой были связаны на левом плече. Это был человек средних лет, статного телосложения; на нем не было никаких украшений, волосы, по обычаю этого народа, были коротко острижены; его веселый взгляд не выдавал тирана, каким он в действительности был. Перед ним, в качестве ковра, лежал кусок пестрой ткани и на нем шкура леопарда.

По сторонам Кабреги, на полу, посыпанном тонкой, сухой травой, сидели придворные, посредине проход был свободен. Пройдя мимо придворных, мы приветствовали короля, получив ответное приветствие, и уселись направо от него между многочисленными балками, поддерживавшими крышу, на принесенных с собой складных стульях.

Первый вопрос Кабрега задал о нашем здоровье, после чего Вита Гассан, в качестве представителя Эмин-бея, прочитал его рекомендательное письмо. На это последовал хвастливый ответ благородного владыки, желавшего дать нам верное представление о своем величии и мощи; между прочим, он задавал вопросы и о наших странах. Я дал ему понять, что и у нас есть большие страны и султаны, и насчитал ему несколько дюжин последних. На этом первом приеме ему были переданы лишь подарки Эмин-бея, из числа которых пара живых индюков вызвала особое удовольствие и смех повелителя. Между тем в зал вошли и уселись еще придворные. Появилось и несколько занзибарских торговцев, один из которых был с длинной бородой, что у судано-арабов встречается очень редко; тут только я разрешил загадку, в свое время возникшую, когда люди Камиссоа рассказали мне о «человеке с длинной бородой». Светлокожие арабы-маскат входили с громким приветствием: «Салям султан!»

Шут короля, человек в фантастически пестром костюме, по-видимому, пользовался некоторой свободой, так как иногда кричал нам «good morning» («доброе утро»), потешая своими затеями толпу, стоявшую снаружи.

После часовой аудиенции мы были милостиво отпущены и, сопровождаемые воинами, под звуки барабана, возвратились домой. Вечером Кабрега опять прислал к нам Катагоро и Бабедунго, чтобы выразить его удовлетворение аудиенцией, а с ними пришел и Мсиггэ с излюбленным национальным напитком, львиную долю которого он во время разговора выпил сам.

На следующий после приема день от оспы, свирепствующей также и здесь, умер сын короля. Это задержало второе приглашение на много дней. Кроме того, разрешения на нашу встречу с арабскими торговцами еще не было дано, хотя Кабрега назвал их нашими братьями и, собственно, никаких возражений против встречи не высказал. Во всяком случае заметно было желание держать нас подальше от них, и на втором приеме у короля 17 января арабов не было, хотя они обещали прибыть. Кабрега на этот раз появился в желтом арабском кафтане, а на коленях и ногах его лежал довольно большой кусок индийского шелка.

Наши подарки состояли из железного складного стола от Виты и большого, как палатка, солнечного зонта — от меня. Наступил момент, когда я мог высказать просьбу, составлявшую цель моего приезда, — посылку писем в Буганду. Кабрега долго разглагольствовал о прежних временах, о Бэкере и Спике, об отношениях с умершим Мтезой, юный наследник которого, Мванга, настроен к нему враждебно и хочет войны с ним и т. д. Но определенного обещания он не давал, так что я коротко и решительно потребовал разрешения на поездку в Буганду. Тогда, наконец, он соблаговолил пообещать отправить в Буганду мои письма. Отправку он поручил Бабе-дунго, который заверил меня, что гонцы вернутся обратно через пятнадцать дней.

Кабрега прислал нам в первый и единственный раз двух коров, кроме того, много продуктов и даже тюк кофе и табака. Но мы еще жили скученно в крохотных хижинах на пустыре и сильно страдали от клещей, безжалостно впивавшихся в кожу.

Между тем напряженное положение на северной границе, вблизи прежней египетской станции Мрули, привело к открытой войне между Буниоро и Бугандой. С криками и шумом уходили туда войска из ближайшей области Кабреги. Самого повелителя мы во второй половине января не видели. Он, правда, однажды пригласил нас к себе, но в последний момент отказал в приеме. С занзибарскими торговцами мы также не встретились.

Тридцать первого января Кабрега, наконец, позвал нас опять. Эта честь стоила Вита большой шкатулки, а мне — моего парадного костюма — почти нового, тонкого, белого пикейного сюртука с перламутровыми пуговицами, который, ввиду моего исхудания, стал мне теперь слишком широк. Брюки от этого костюма я пока припрятал, но в конце концов и они попали в кладовую Кабреги.

На этот раз я открыто заговорил о занзибарцах и потребовал, чтоб он послал им разрешение на сношения с нами; это позволит и нам посетить «наших братьев», как он их сам назвал. Я достиг успеха; уже на следующий день нас посетили Бабедунго и Абд-эр-Раман. Именно этот последний и мешал нашим сношениям с арабами, по-видимому, нашептывая Кабреге о возможных плохих последствиях этой связи. Правда, у него были все причины поступать так; он боялся, что арабы посвятят меня во все его мошенничества и я обжалую их в Занзибаре Саид-Баргашу. Теперь же он явился с Бабедунго, веселый и снисходительный, как бы от имени занзибарцев предупреждая об их визите ко мне на следующий день.

Магомед Бири, уезжавший 12 февраля в Буганду за новыми товарами, тайно взял мои письма с собой. Торговцы продали почти все свои ткани, многие — с последующей оплатой слоновой костью, так что они были еще связаны с основным покупателем — Кабрегой. 15 февраля я получил ответ на письма, отправленные с гонцами Бабедунго. Миссионер Макей писал мне из Буганды, что готовится война между ваганда и ваниоро. Он сообщал, что добился разрешения Мванги и на мой приезд, но предупреждал, что мне надо держаться очень осторожно с Кабрегой. Макей обещал прислать двух гонцов на границу Буганды, которые принесут мне разрешительное письмо Мванги.

Семнадцатого февраля разнесся слух, что войско ваганда приближается к границе, и здесь наступило сильное военное возбуждение. Кабрега приказал отвести своих близких в защищенные места — очень тяжелая работа, учитывая, что его многочисленных жирных жен приходилось нести. Мы также подготовились к необходимости быстрого отъезда; в потайном месте, между грядками в саду, я приказал вырыть яму, чтобы, в случае крайней опасности, зарыть в нее самое дорогое для меня имущество — ящик с дневниками и бумагами.

Кабрега слышал о моих листах с картинками и хотел их видеть, причем с интересом слушал мои объяснения. В разговоре я упомянул о картинках, которые послал ему раньше через Мсиггэ из Камиссоа вместе со столовым прибором, но тотчас же заметил, что он ничего об этом не знает, и замял разговор, чтоб не навести подозрений на Мсиггэ, который, очевидно, украл мой подарок.

Уже 1 марта стало известно, что вражеская армия намеревается перейти Кафу, а Кабрега хочет оставить свою резиденцию и уйти подальше. Мне поставили ультиматум: пока пойти с Вита в Кибиро или с проводником отправиться по предложенному мне юго-западному пути на границу Буганды. Оставаться на месте Кабрега не разрешал, как он говорил, из соображений моей безопасности. На всякий случай я избрал путь в Буганду, так как всем своим существом протестовал против мысли в один прекрасный день быть вынужденным вернуться в Ваделаи.

И вот 2 марта я уже был в пути на юго-запад, а враг в это время разбил свой лагерь у Кафу. Кабрега дал приказ нескольким батонголе проводить меня до границы; посланный короля, Китуэ, был приставлен персонально ко мне. Кроме того, меня сопровождал еще солдат из Экваториальной провинции, Сурур, на случай, если бы мне понадобилось послать письма.

Короткий переход привел меня в округ Гогома и на следующий день — в округ Кидигунья к вождю Когера. Местность была частью лесистая, но густо населена и изобиловала банановыми насаждениями. Так как враг мог ежечасно вступить в область, население было в сильном волнении, и лишь строгий приказ Кабреги управителям округов проводить меня до границы дал нам возможность двинуться дальше, хотя и с величайшими трудностями.

Четвертого марта мы дошли до Кафу и перешли реку с большой потерей времени. Буниоро и Буганда — области, в которых широкие и заболоченные реки так густо покрыты зарослями папируса, как мне еще нигде не приходилось видеть. Кафу — среди них самая большая река; в месте перехода она была шириной во много сотен шагов, причем лишь незначительная часть ее была свободна от растительности. Ваниоро переправляли на другую сторону людей и животных самым простым, но оригинальным способом — при помощи плотов из папируса. Плотные связки папируса складываются одна на другую рядами и так связываются, что они поднимаются над водой на несколько футов. Они выдерживают тяжесть двадцати и больше человек и отталкиваются шестами или тянутся веревками. Для этой цели в прибрежных чащах папируса пробита широкая дорога, по которой взад и вперед движутся тяжелые, но зато надежные плоты (их было шесть штук), часто нагруженные скотом.

Когда мы подошли к Кафу, там уже было большое оживление, так как ваниоро, спасая свое имущество, перевозили его с того берега на нашу сторону. В это время как раз перевозили скот, женщин и детей. С каменистого плато на западном берегу я наблюдал всю эту суету, пока очередь дошла и до нас, и мы с носильщиками и вещами были перевезены на восточный берег.

Область была уже покинута всеми ее жителями, и носильщики из Когера со стремительной поспешностью повернули назад. Каука, уважаемый вождь Кабреги, повелевавший соседней областью на юго-востоке, также покинул свой край.

Таким образом, я остался совершенно беспомощным с немногими моими людьми у покинутых хижин. Даже до ближайшего ручья было очень далеко, поэтому еще до того, как носильщики меня покинули, я приказал наполнить водой все найденные нами сосуды.

Так как я не был в состоянии ни идти, ни ехать, пришлось меня нести. Каука со всеми своими дружинами все же проводил меня к своему покинутому жилью, а на следующий день — через совершенно опустевшую область Бикамба к пограничным хижинам ваниоро, вблизи широкого папирусного болота Каньонгоро. Обычная моя работа — нанесение пройденного пути на карту — при моем беспомощном положении не могла быть сделана.

Наконец, 1 апреля можно было послать Бинзу к ваганда. Вечером Бинза привел ко мне одного мганда. На этот раз мое письмо было принято, и гонец был согласен за подарок пойти к начальнику области и через два дня вернуться с ответом. Но все вышло по-иному. Вслед за этим Бинза тяжело захворал. Гонец мганда еще не вернулся, я же в сырую и холодную погоду сидел на месте, тоскливо размышляя о своих злоключениях и часто смазывая раны на ногах мазью из меда, воска и масла. 11 апреля появился гонец мганда и сообщил, что передал мое письмо для правителя области, который должен был разрешить мне въезд в его землю и помочь мне.

В тот же день от Кабреги приехал Китуэ, мой прежний проводник. По его рассказу, Анфина сообщил Эмин-бею, что я был убит по приказанию Кабреги, и теперь, для доказательства того, что я жив, король требовал, чтобы я дал ему письмо к Эмин-бею; Кабрега также предложил мне вернуться к нему, если дальнейшая дорога окажется закрытой. Я закончил давно уже начатые письма к Эмин-бею и Вита Гасса-ну и отдал их Китуэ, одновременно попросив его добыть для меня продукты. На другой день Китуэ появился опять и принес большое количество зерна и кур. Страх ваганда был так велик, что они опять прервали все сношения с нами и даже запретили Бинзе и Суруру, производившим в последнее время у них небольшие закупки, приходить к ним. По счастью, уже 29 апреля прибыло радостное известие, положившее конец всем нашим бедствиям. Гонцы ваганда привезли мне письмо от араба Иди. Это был араб из Занзибара, уже много лет живущий в Буганде и достигший высокого положения при Мтезе. Как его фаворит, он получил в управление западную пограничную провинцию страны и оставался на этом посту и при Мванге.

Одновременно с письмом Иди прислал мне нескольких суахели, людей с побережья Занзибара. Оказалось, что Иди уже давно получил приказание Мванги привести меня в его резиденцию. Такая медлительность продолжалась и дальше, я продвигался вперед с большими задержками; посланные Иди вначале делали вид, что очень спешат, на самом же деле продвижение мое и моего багажа происходило крайне медленно. Часто я был вынужден оставаться на одном месте целыми днями, вечно выслушивая одну и ту же отговорку: «Нужно подождать известий от короля».

Выйдя 1 мая, я благополучно перешел опасное пограничное болото Каньонгоро. Некоторые из здешних папирусовых болот по ширине не уступают Кафу, а иные даже шире и образуют целые леса папируса; но зато они немноговодны, имеют лишь посредине несколько шагов свободной воды и могут быть перейдены вброд, без лодок или плотов. Но большие затруднения возникали при переправе верховых животных; правда, туземцы, часто переводящие стада через папирусовые болота, научились преодолевать их. Во всю ширину они прокладывают мосты из кустов папируса, пригодные лишь для единовременного использования. Кусты папируса, срубленные в самом месте перехода или около него, просто кладутся — нижние слои продольно, а верхние поперечно и параллельно друг другу. Так создается широкий, от 4 до 8 м проход, по которому я и даже мой осел с узенькими копытцами прошли почти сухими. Но такая, требующая много времени, работа производилась не всегда, большей частью заботились о том, как перевести осла. Иногда, встречая старый папирусовый мост, уже поредевший от частых переходов и дырявый, мы его все же переходили, хотя и с большими трудностями. Должен заметить, что всю дорогу через Буганду я прошел пешком.

По другую сторону Каньонгоро я вступил в широко растянувшуюся область Иди. Пограничная полоса была густо населена, и у пограничных вождей пришлось задержаться несколько дней. К округу Мугарура, подчиненному Иди, хотя он находился от границы на расстоянии одного дня пути, мы пришли лишь 11 мая.

Главная дорога от Буниоро к Буганде начинается вблизи горы Сингиза Конгодьо, и по ней прошли войска ваганда, воюющие с Кабрегой. Это гора из горной цепи, идущей с юга на север и служащей водоразделом между притоками Каньонгоро и Маранджа, текущими дальше на восток к Кафу. Путь шел на юго-восток между разбросанными холмами, иногда снижавшимися до волнообразных неровностей. С высоты некоторых холмов вдали на северо-востоке виднелись горы. Помимо этого, с широкого высокого плато в округе Теммуа на юго-запад открывалась далекая панорама области Матерегга, опять-таки с горными цепями.

Области сановников короля Буганды разделены на округа, которыми управляют вожди. Так, в области Мукуенда были округа Теммуа, Зинго, Китеза, Мрере, Уиндья и другие и, наконец, далеко на юго-востоке, около реки Маранджа — округ Кисамба. Маранджа образует восточную границу обширной области Мукуенда.

Прямую дорогу мы оставили вблизи Маранджи и якобы для лучшего перехода дальше на юг пошли к вождю Байонд-жо. Короткий переход оттуда на юго-восток 29 мая привел нас к папирусовому болоту Маранджа.

От последнего ночлега наш путь шел на юго-восток и на последнем отрезке до Рубаги — на юго-юго-восток. Возле многих жилищ, между банановыми рощами и обработанными полями, виднелись красивые владения придворных и зажиточных туземцев, часто расположенные на широких холмах и уже издали отличающиеся тщательно сделанными высокими оградами. Между ними на юге от дороги издалека бросается в глаза «гимбе» — настоящий замок, подобный нашим замкам, хотя он состоит лишь из деревянных и соломенных строений. У речки Катонга дорога проходила между четырьмя усадьбами высокопоставленных лиц; высокие, сплетенные из циновок ограды строго охраняли их от постороннего взгляда, а привратники отгоняли непрошеных гостей. Такие владения часто встречались на последнем отрезке пути к резиденции короля, а вдоль дороги стояли группами скромные жилища подданных. Речка Кагейя в этой холмистой области Бусиро была последней текущей на восток, вернее даже на север, так как широкое стоячее болото Дувигги Ваиси направлено на запад. Лежащий между ними холм Джинджа обращал на себя внимание тем, что на его склонах также находились многие жилища. Висячий плетеный мост ведет через болото, после которого начинается резиденция Рубага. Это не деревня и не город, как мы их понимаем, а холмистая местность с многочисленными поместьями, подобными вышеописанным. Обширные банановые рощи и обработанные поля включены в них; вблизи же жилища Мванги такие поместья стоят рядами, и очень широкие дороги между ними ведут к дворцу деспота. Там, в непосредственной близости к повелителю, расположены жилища министров: катикоро, колучи и других. Замок стоит на холме и представляет собой отдельное отгороженное место; прочие группы хижин — рынок, квартал арабов, английская и французская миссии — находятся в получасе ходьбы друг от друга. От Виктория-Нианца недалеко до Рубаги, и дорога к озеру идет постепенно, но заметно под гору, хотя и не в такой степени, как подъем от Кибиро к плато Буниоро-Буганда и как можно было ожидать от подъема в середине самой области. Причиной этого, между прочим, является то обстоятельство, что Виктория-Нианца на 500 м выше, чем Альберт-Нианца, что видно из следующего: Альберт-Нианца находится на высоте 700 м, Виктория-Нианца — на высоте 1200 м, откуда и получается разница в 500 м.

После долгих и полных забот месяцев, 1 июня я, наконец, пришел в королевскую резиденцию Рубагу.

С возвышения, на расстоянии получаса ходьбы, мы увидели большую, очищенную от травы площадь, в глубине которой на плоском холме находилась группа новых хижин — резиденция короля.

Мой маленький караван скучился, носильщики не имели права продвинуться вперед; довольно далеко от цели нас остановили, и носильщики сняли свои ноши. По обе стороны дороги, в два-три раза более широкой, чем наши дороги, находились жилища и банановые насаждения. По-видимому, мы должны были здесь ожидать распоряжений, и, утомленный, я сел в тени бананов. Никто из английской или французской миссии нас не встретил, из чего я заключил, что король не разрешил европейцам меня принять. Наконец появился гонец и распорядился, чтобы меня поместили в одной из трех покинутых хижин в запущенном банановом саду налево от дороги. Я приказал сложить вещи в хижине, но сам, как и во время похода, остался на ночь под открытым небом, в ожидании, пока на следующий день хижины будут очищены от мусора.

Мои люди нашли в хижинах предметы, подтверждавшие, что прежние обитатели покинули их не добровольно. Не имея переводчика, я не мог получить разъяснений и вынужден был подчиниться распоряжениям моих проводников. Очевидно, присланный королем паж остался у нас несколько часов, как надоедливый и любопытный гость, затем был сменен другой личностью. Последний принес мне жестяный ящик, в котором я нашел письмо от Макея, кроме того, немного табаку, папиросной бумаги, спички, чай, стакан сахара и коробочку сардин. Макей писал мне, что миссионеры лишь сегодня узнали о моем прибытии, и что король разрешил мне поселиться в английской миссии. Посланный знал несколько слов по-арабски и имел распоряжение от Мванги позаботиться обо мне. Вскоре он принес продукты — зеленые бананы, немного свежего маиса — отнюдь не королевское угощение. Под вечер пришло письмо от французского миссионера отца Лурделя с приглашением остановиться во французской миссии.

Рано утром пришел о. Лурдель, первый европеец, встреченный мною после долгого перерыва. Глубоко взволнованный, молча, я пожимал ему руку, затем посыпались вопросы и ответы. Писем с родины я, правда, не получил, зато за короткое время узнал кучу новостей. На случай, если бы я оказался без вещей, о. Лурдель принес мне узел с новым шерстяным костюмом, двумя рубахами, двумя парами чулок, домашними туфлями, дорожными ботинками и большой черной фетровой шляпой. Он сказал, что король разрешил мне поселиться в одной из миссий. До посещения английской миссии я решил подождать с выбором. О. Лурдель повел меня во французскую миссию (приблизительно час ходьбы), при этом я успел заметить, что из-за бесчисленных перекрестков между усадьбами и банановыми насаждениями очень трудно ориентироваться. Мы проходили по холмистой местности, сплошь засаженной бананами, между которыми притаились одинаковые хижины, окруженные одинаковыми заборами.

Слева высились королевские постройки. Его варварское величество отсутствовал, с юношеским задором предаваясь своей любимой забаве — охоте на гиппопотамов на берегах Виктория-Нианца. Резиденция была лишь недавно уничтожена пожаром, теперь возводились новые залы и хижины, и король должен был вернуться лишь по окончании строительства. Около резиденции был большой пруд, сделанный по распоряжению Мванги для катания на лодке. Это миниатюрное озеро, окруженное садами и жилищами, выглядело очень живописно.

Во французской католической миссии меня приняли очень приветливо. Монсиньор Ливинак и отец Жиро лишь недавно приехали сюда из миссии Укумби с южного берега озера. Всего здесь было пять европейцев. Я узнал здесь, что д-р Фишер ^{86} предпринял экспедицию в обход озера Виктория-Нианца, чтобы добраться до Эмин-бея, но ему был закрыт путь из-за запрета Мванги. После обеда о. Лурдель проводил меня в английскую миссию, где меня приняли также очень приветливо.

Я мог уже сообщить Эмин-бею о своем прибытии, так как по пути мы прошли мимо поселений арабских занзибарских торговцев, где я опять встретил Магомеда Бири, и на следующее утро можно было послать весточку в Буниоро. С англичанами мы переговорили главным образом о возможности проезда Эмин-бея с его людьми, что составило основное содержание моего письма. Англичане считали, что Мванга будет чинить препятствия проезду Эмин-бея, и посоветовали отложить это до лучших времен.

На обратном пути к моей хижине мы встретили много туземцев, тащивших длинные стволы деревьев на поперечно связанных шестах. Это были столбы для больших новых королевских хором, на строительство которых было мобилизовано громадное количество рабочих рук.

Напрасно я, придя домой, искал вчерашнюю продовольственную королевскую комиссию; она прекратила свою деятельность, и я был доволен, что пока у нас было достаточно принесенных с собой продуктов.

На следующий день я перебрался в английскую миссию, причем «паж» короля, все еще остававшийся около меня, без дела бродил вокруг нас. Имея мало носильщиков, я должен был долго поджидать, пока они сделали два рейса, но все же большая часть багажа осталась еще в хижине до следующего дня, и я был вынужден оставить на охрану несколько слуг.

Когда посланные короля вернулись, пришлось опять раздавать подарки. Наконец, я отдал даже свое единственное ручное зеркальце, которое они настойчиво выпрашивали. Макей любезно предложил мне некоторый запас товаров, и я взял у него несколько кусков ткани и 10 000 ракушек каури для мелкой торговли. Чтобы не обременять миссию прокормлением моих слуг, я послал Бинзу на рынок за продуктами. Базар находился очень близко, так как миссия граничила с кварталом занзибарских купцов, которые каждый день выносили на продажу мясо. Там же туземцы торговали местными продуктами питания. Ежедневно можно было там купить топливо, бананы, сахарный тростник, кофе в зернах и т. п. На положение на рынке жаловались, говорили, что времена стали хуже. Многие продукты подорожали, и скот не был больше в таком изобилии, как раньше. Молоко можно было достать с трудом, масло стало роскошью. Занзибарские купцы не выносили привезенных товаров на рынок, и ассортимент базарной торговли ограничивался продуктами питания, главным образом мясом, бананами многих сортов и маисом.

Теперь я узнал более подробно о печальных обстоятельствах страны и опасном положении миссионеров. Варварский поступок Мванги, который вскоре после смерти своего отца Мтезы (в октябре 1884 года) казнил нескольких воспитанников английской миссии, основывался на детской боязни, что европейцы могут захватить его страну. Именно поэтому он позже приказал убить епископа Хэннингтона, который подошел к границе его страны с востока, через Узогу, что было запрещено. Также не разрешил он въезд д-ру Фишеру с сопровождавшим его эскортом, но предложил ему прибыть одному, без вооруженных спутников. Мванга считал европейских миссионеров своего рода эмиссарами, боялся их все более усиливавшегося влияния в стране, увеличения христианской общины и пытался угрозами препятствовать обращению негров в христианство. Приказ гласил, что все, кто посещал миссию и принимал христианство, должны были быть казнены. Такое преследование христиан было новостью в истории негрских стран, и оно создало Мванге славу деспота. Несмотря на угрозы, миссия имела вокруг себя небольшую общину христиан, крестила, венчала и отпевала.

Лишь 8 июня прибыло распоряжение короля, все еще пребывавшего у озера Виктории, явиться к нему на следующий день.

Я, конечно, очень хотел увидеть африканского тирана, но решил не спешить ни в чем и при первом свидании даже не ставить таких важных вопросов, как проезд Эмин-бея с его людьми, посылка ему тканей и мое дальнейшее путешествие. Но для подношений я разыскал все, что имел подходящего для его величества, без чего мог сам обойтись: заводные часы, большой складной арабский фонарь, новую подзорную трубу, ванну, длинный плоский ящик для оружия, некоторое количество патронов и другие мелочи. Так как по местному обычаю все подношения королю и министрам должны быть завернуты в ткань, я был вынужден пожертвовать еще и изрядное количество материи, которую мог бы использовать для более важных целей. К этому присоединялись и маленькие подарки для сановника, сопровождавшего повелителя в его поездке; от него мы должны были получить разрешение проехать к озеру лучшим — личным путем короля, через область, представлявшую его частную резервацию. Эти господа, собственно говоря, не заслужили моих подарков, так как со времени первой скудной посылки бананов и маиса я от них ничего не получил. В этом отношении я был поставлен в худшие условия, чем предыдущие путешественники, обильно снабжавшиеся Мтезой скотом и продовольствием.

Сопровождаемые посланным короля, рано утром 9 июня мы двинулись в путь. Несколько человек несли перед нами подарки. Вблизи резиденции нам разрешили пройти через личные владения повелителя и дали проводника. Путь вел на запад вдоль оград королевской резиденции, между ней и сделанным для короля прудом, к которому мы спустились среди полей и новых банановых насаждений, и, наконец, пошли на юг вдоль пруда и питающего его канала. На берегу, под навесом, лежала новая лодка, в которой Мванга обычно катался. Принадлежавший королю участок ничем не отличался от всех других обработанных земель и состоял из отдельных насаждений с охраной в сторожевых хижинах. Мы пересекли местность к западу от резиденции и вскоре вышли на широкую королевскую дорогу, ведущую на юг к озеру Виктория-Нианца.

За королевскими владениями эта дорога переходит в общую, открытую для всех дорогу, обходящую пруд с западной стороны; ввиду ее болотистости по ней труднее пройти. Новая широкая дорога шла по многим маленьким мосткам, проложенным через сухие русла речек, чтобы его величеству не пришлось сделать слишком большого шага или перепрыгнуть. Этих совершенно ненужных мостов было до двадцати, в то время как на болотах кругом лежали лишь сгнившие мосты времен Мтезы. Правда, его величество не имел обычая ходить туда, поэтому не было нужды их ремонтировать или обновлять.

После двухчасовой прогулки через тенистые заросли мы встретили посланцев короля с приказанием вернуться. Тут же появился и охранитель дороги, почтенный господин из королевского окружения, для которого предназначены были упомянутые выше подарки; он объяснил этот приказ тем, что завтра король возвращается в свою постоянную резиденцию и примет меня там через несколько дней. Итак, мы напрасно прошли по опаленной солнцем дороге и вернулись обратно, сопровождаемые охранителем дороги, который, к счастью, приказал своему слуге принести национальный напиток мвэн-ге и напоил нас в тени дерева. Позднее мы все же завернули к нему, и я передал ему подарки, причем мы опять пили мвэнге. Жены его сидели вокруг нас, и одна из них выступала, как хозяйка, наполняя маленькие тыквенные чашечки и угощая меня. При прощании я получил в подарок козу Здесь я впервые увидел тщательно выстроенное большое жилище в Буганде. Дома здешних знатных людей представляют собой настоящие залы, поддерживаемые многочисленными столбами, с крышами в виде конуса или свода. Внутри помещение обычно разделено на отделения натянутой тканью из коры. Искусная наружная облицовка из тщательно и симметрично связанного камыша вызывает восхищение.

Усталый после бесполезного похода, я к полудню добрался до миссии со своим багажом — подарками. После обеда пришли в гости господа из французской миссии: монсиньор Ливинак, отец Жиро и отец Лурдель. К сожалению, между членами римско-католической и англиканской миссии не было близких отношений, и посещения носили характер лишь визитов вежливости. Даже в таком жизненно остром вопросе, который одинаково интересовал миссионеров — именно об отношениях с Мвангой, о его преследованиях христиан — к сожалению, даже в этом не существовало согласованности. Я не хочу здесь углубляться дальше в вопрос о том, что думает негр о существующем у нас расщеплении церквей, которое предстает перед ним в виде наличия в одном месте двух различных миссий. Я думаю, что в интересах морали и культуры должно быть заключено международное церковное соглашение, которое бы запрещало сосуществование представителей двух различных догм в одном месте.

Ночью 12 июня мы услышали оживленную стрельбу, возвещавшую приближение короля.

Наконец, 23 июня я получил приглашение на следующий день явиться на прием. Как я случайно узнал, наша аудиенция откладывалась лишь потому, что король пожелал произвести на меня впечатление большим приемом, а для этого необходимо было подготовить новый приемный зал. К назначенному времени я вышел, опять с подарками, которые несли впереди нас. Через час мы пришли в резиденцию, окруженную высокой оградой. Площадь особыми заборами была разделена на множество разного размера четырехугольников, в которых помещались большие жилища и залы. Отдельные строения соединялись дверьми. В первое большое дворцовое помещение, носившее еще следы пожара, по-видимому, мог войти каждый; много помещений было еще в стадии строительства; другие, едва достигающие человеческого роста, покрытые шкурами, хижины служили слугам защитой от дождя и солнца и своим некрасивым видом оскорбляли взор. Из этого открытого проходного двора мы прошли во второй четырехугольник, двери в который охранялись стражей. Несмотря на это, внутри него была сутолока, как на очень оживленном рынке. И здесь также было много незаконченных помещений; грозного министра королевства, катикоро, мы нашли в маленькой временной хижине устроившимся на циновках и подушках. В это время он как раз выполнял свои государственные обязанности и был окружен таким множеством людей, что они не могли поместиться в хижине, так что перед ее дверьми на корточках сидели десятки людей, ожидая справедливых приговоров всемогущего фаворита.

Сотни людей, частью хорошо одетых, группами сидели по сторонам двора; мне было не ясно, явились ли они сюда по делам, были ли это чиновники королевского дворца или просто праздношатающиеся. Посредине же двора, как я уже говорил, была сутолока, сквозь эту толпу приходилось пробиваться, и при этом более всего страдало обоняние. Чего хотели эти люди, было непонятно. Многие, вероятно, просто хотели увидеть своего повелителя или, по крайней мере, дышать одним с ним воздухом. При больших приемах, о которых король предупреждает заранее, эти наружные дворы являются своего рода местом прогулок. Сначала мы пробрались к хижине, чтобы пожать руку его превосходительству. Здесь мы прошли мимо какой-то настоящей принцессы, сидевшей терпеливо и, очевидно, тоже ожидавшей приема; меня предупредили ни в коем случае не прикасаться к ткани из коры, в которую она была завернута, так как в Буганде это осуждается, как тяжкое преступление. Обменявшись приветствиями с катикоро, мы стали опять осторожно пробираться назад, стараясь не наступать на сидящих у хижины, также осторожно прошли мимо опасной принцессы, не прикасаясь к ней, и, поскольку король еще не вышел из своего жилища, уселись на своих стульях среди публики.

Вскоре с другого двора послышался барабанный бой, и вся масса людей стремительной волной хлынула в том направлении. Даже катикоро покинул свою министерскую хижину, — его подчиненные расчищали ему путь через толпу, — и исчез в следующем отделении. Опять мы ждали, пока, наконец, у короля все было готово к приему, и за нами пришел паж. С трудом протиснувшись через плотную толпу, мы добрались до широкой, охраняемой при помощи кулаков двери, которая то и дело открывалась и закрывалась, пропуская имеющих право на вход.

Здесь у слуг были отобраны подарки для короля, так как слуги должны были оставаться за дверью. Мы же вошли и очутились на маленькой свободной площади перед приемным залом, у ворот которого, справа и слева, шпалерами стояло по шестьдесят различно одетых солдат. За ними устроились счастливцы, имевшие право на вход. Когда мы проходили мимо рядов солдат, они взяли «на караул». Настоящее избранное общество Буганды находилось внутри приемного зала. Этот зал выстроен по уже описанной мной форме, но был гораздо просторнее виденных мной, пол его покрыт мелкими пучками травы. Задняя половина зала была отделена от передней тростниковой стеной. Против входной двери в зал, перед тростниковой стеной, сидел собственной персоной король Мванга. Троном ему служил деревянный стул с ручками, покрытый пестрым покрывалом. Перед ним лежал ковер — кусок мебельной ткани, и на нем несколько леопардовых шкур. У столбов среднего прохода в зал стояли военные сановники с ружьями, а по обеим сторонам, между остальными столбами, сидели высшие придворные. Справа около короля разместились катикоро, колучи и другие, а за ними — занзибарские торговцы и дюжина чиновников, между ними губернаторы провинций, которые по обычаю Буганды находились не в управляемых ими областях, а большей частью вблизи короля. Они и другие любимцы лишь определенное время пользуются большими милостями, а затем часто, если не попадают в опалу, назначаются на другие должности. Таким путем хотят предотвратить интриги этих сановников и воспрепятствовать губернаторам забрать в руки слишком большую власть. Слева от короля сидели на стульях французские миссионеры, а дальше — опять придворные, одетые большей частью в легкие европейские ткани или арабские костюмы, хотя встречалась и местная ткань из коры. Место между двумя средними рядами столбов, от входной двери до короля, было свободно, да и весь зал не был особенно переполнен. Включая пажей и гонцов, в нем было около 150 человек.

На Мванге не было никаких украшений, одет он был просто, в материю из коры, скрепленную на плече в виде тоги. Он был крепкого, высокого телосложения, в возрасте двадцати с небольшим лет. Его большие, выпуклые глаза выражали ум и живой темперамент, но частый, громкий, дела-ный смех, с широко открытым ртом придавал ему несколько детский вид; возможно, что причиной этому было курение гашиша — порок, которому он предавался. При каждом взрыве веселости он протягивал левую руку, а то и обе руки, сидевшему около него катикоро, который всякий раз усердно брал их в свои руки и, чтобы польстить королю, изображал такую же веселость.

Я и Макей вошли в широкий, кверху суживающийся портал, через который король мог видеть большую часть находившихся снаружи, а они, в свою очередь, могли видеть внутренний зал. Недалеко от портала, снаружи его, всегда находилось несколько очень важных персон двора Буганды, а именно — палач и другие субъекты, обученные искусству разных жестоких экзекуций и постоянно готовые исполнить любое повеление короля. На шее и на руках у них были намотаны веревки, чтоб немедленно связать виновного, а на головах — парики, подобные тем, какие носят племена амади.

Время от времени били в большой барабан, чтобы придать силу и значение словам короля.

Приблизившись по среднему проходу к королю, я приветствовал его в арабской манере, и он также ответил мне. Затем я и Макей отошли влево и сели на принесенные с собой стулья около французских миссионеров. Мванга показал на меня и сделал катикоро несколько веселых замечаний, которые показали его невоспитанность. Коротко высказав благодарность за разрешение посетить его страну, я передал ему письмо от Эмин-бея, и затем у нас завязался короткий разговор о переезде Эмин-бея ближе к Буганде, о чем Мванга уже знал из писем Саид-Баргаша. Когда Мазуди случайно перевел несколько слов письма неправильно, король явно испугался, так же, как и при расспросах о возможности проезда Эмин-бея. Я ему объяснил, что в данный момент об этом не может быть и речи и что представитель Эмин-бея у Кабреги посажен лишь для того, чтобы была открыта почтовая дорога, но что Эмин-бею и его людям не хватает одежды, и поэтому я прошу у него разрешения сделать для Эмин-бея необходимые закупки у здешних торговцев и переслать их ему. Между тем в среднем проходе были распакованы мои подарки, но король бросил на них лишь беглый взгляд, и их унесли. Я сообщил ему при этом, что уже ряд лет путешествую и не мог получать вещей извне, поэтому и мои подарки соответствуют моему положению; что единственным моим желанием было скорее поехать дальше в Занзибар, на что я прошу его разрешения. Он спросил, собираюсь ли я поехать в лодке английской миссии в Узукома, и, когда Макей подтвердил это, он легко разрешил мне поездку. О деле же Эмин-бея он долго и тихо говорил с катикоро и колучи, а остальные присутствующие в это время без всякого стеснения болтали, снаружи же шумели певцы и барабанщики.

Все эти переговоры велись, конечно, не в той последовательности, как я описываю. Такой африканский деспот, из привычки и хитрой политики, слышит лишь то, что он хочет слышать, и отвечает, когда ему нравится. Все же я был доволен приемом, так как получил от короля несколько определенных ответов и разрешение делать закупки для Эмин-бея. Помимо этого, разговор касался и других вопросов, король вынес решение по некоторым жалобам, что заняло больше всего времени. Особенно долго тянулось дело встреченной нами у катикоро принцессы, которая очень многословно излагала свою жалобу и была выслушана королем терпеливее, чем я. Другие жалобы были рассмотрены скорее, причем выигравшая сторона каждый раз кричала: «Нианзи, нианзи, нианзи!» Эти слова, при всяком удобном случае десятками раз выкрикиваемые в честь короля, являются выражением благодарности ему за решение дела, милость, подарок и т. п., при этом сложенными руками делаются движения от лица к земле. Я не встретил у Мванги какого-либо интереса к себе или к чужим обстоятельствам. Хотя он часто пристально оглядывал меня и делал катикоро замечания на мой счет, все же ни одного вопроса он мне не задал и даже обрывал меня на полуслове, когда я хотел сообщить что-либо, перескакивал с одной темы на другую; кроме того, все время несколько сановников говорили одновременно. Поэтому Макей посоветовал мне уточнить подробности посылок Эмин-бею лишь при второй приватной аудиенции, так как тогда можно будет легче говорить с королем.

После двухчасового заседания король поднялся и ушел через заднюю дверь. Когда мы покидали зал, пошел дождь, от которого мы укрылись в одной из покрытых шкурами хижин. Здесь меня догнал посланный короля с сообщением, что его величество желает получить от меня красную арабскую обувь, вырабатываемую в Хартуме. Посланный пошел со мной к миссии, где я, не имея такой обуви, передал ему пару красивых матерчатых туфель, полученную мной недавно от французских миссионеров.

Усталый от пестрых впечатлений королевского двора, я после обеда лег отдыхать.

Теперь требовалось склонить к нашему делу всесильного катикоро, а также колучи, с тем, чтоб обещания короля не остались пустыми словами. Подарки для них я уже приготовил, и мы передали их на следующий день. Катикоро получил мою складную железную кровать с белым меховым одеялом, большие, излюбленные в Буганде бусы, 25 талеров и различные безделушки. Колучи же я дал мой последний охотничий нож, бусы, суданские плетеные изделия и другие мелочи.

Министр не постеснялся точно пересчитать талеры и пообещал нам, наконец, после убедительных уговоров Макея, также со своей стороны послать людей к Эмин-бею. Маленькая приемная, в которой мы нашли катикоро с его женами, отличалась от других. Она была выстроена в память Мтезы, у которого катикоро тоже был первым министром. Посредине она была разделена синей материей, к которой внизу были так нашиты различные пестрые куски материи, что она напоминала гробницу.

Колучи также выстроил себе подобную хижину в память Мтезы. Мы пошли и к нему, и он пообещал нам все возможное. Лишь поздно вечером вернулись мы в миссию.

Я начал готовиться к путешествию, для чего многое надо было обдумать. 27 июня я посетил французскую миссию; мон-синьор Ливинак и о. Жиро должны были ехать вместе со мной. Как удивившую меня деталь отмечу, что письменное и устное общение английских и французских миссионеров проходило на туземных языках — кисуахели или киганда.

Тридцатого июня я опять отправился с Макеем к королю, чтобы договориться о посылке Магомеда Бири к Эмин-бею, так как без него вряд ли можно было направить посылку. Мванга разрешил послать Магомеда Бири с купленными товарами, которые мы, однако, должны были предварительно показать «для просмотра» колучи. Это было строгое предписание для всех товаров, отправляемых в Буниоро, причем при осмотре особенно искали ружья и амуницию для Кабреги. Арабы, правда, ухитрялись посылать ему этим единственным путем новые запасы пороха, часто упаковывая его между тканями.

До сих пор прямая торговая дорога на запад вокруг озера Виктории через Карагуэ не была открыта, и все торговцы приходили из Кагейи через Виктория-Нианца в Рубагу. Для этого в каждом отдельном случае требовалось разрешение короля и новые подарки. Естественно, что при этом расцветала контрабанда, немало доходов приносившая пограничным начальникам. Кабрега лелеял мечту открыть прямой сухопутный путь для подвоза товаров из Занзибара, но для этого у него не хватало предприимчивости, хотя его область простиралась далеко на запад, и живущие там племена бахи-ма или вахума были частично подчинены ему.

Эти народности представляют собой пришедшие с севе-ро-востока племена пастухов, происходящие от галла. Светло-коричневые, с тонко очерченным профилем — они безусловно самые красивые люди, встреченные мной в Центральной Африке. Как абиссинок и девушек галла покупают нубо-арабы, так и девушек вахума охотно приобретают, как рабынь, занзибарские торговцы, привлекаемые цветом их кожи и стройностью фигур, и платят за них очень дорого.

Я часто встречал людей этого племени у Кабреги, а также в Буганде. Путешествие в их область, о котором я уже было договорился у Кабреги с управителем округа одной из южных провинций, не состоялось, так как я договаривался об этом путешествии только на случай, если бы Мванга не разрешил мне входа в его страну.

Обязанность показать колучи в его доме все вещи, закупленные мной для посылки, была, наконец, выполнена 9 июля. Занятые мной в Дуфиле 700 талеров я полностью истратил. Но с разрешением на отъезд Магомеда Бири все еще тянули. Как ни старался я, чтоб он уехал до моего отъезда, это мне не удалось, и даже на последнем приеме у короля, на котором я был вместе с Магомедом Бири, я ничего не добился. Но зато деспот на этот раз окончательно разрешил мне уехать и назначил пажей или гонцов, которые должны были проводить меня через озеро. В этих областях это — знак окончательного разрешения на отъезд.

Этот день приема у короля отличался от других. Громадная толпа заполняла дворы перед приемным залом и даже самый зал его величества.

Вскоре к королю подвели нескольких человек. Это были гонцы, вернувшиеся из Буниоро, которые (может быть, их предварительно научили этому) открыто и громко повторили, как якобы Кабрега ругал народ ваганда, и рассказали о разных насилиях ваниоро на границе. Во время их доклада слушающие ваганда демонстрировали свое возбуждение, постепенно выросшее в сильное волнение, что, по-видимому, нравилось повелителю. После длинных речей и громких восклицаний Мванга, наконец, сказал свое решающее слово. Это было объявление новой войны Буниоро. Оно было принято с бурным одобрением, как если бы король оказал народу неслыханную милость, и все собрание несметное количество раз выкрикивало благодарственное «Нианзи! Ни-анзи! Нианзи!»

Между тем были закончены и мои немногие приготовления. Старая палатка, взятая в английской миссии, была снабжена второй крышей и подбита синей материей. Я годами путешествовал без палатки, но в Восточной Африке она необходима, даже арабы и туземцы пользуются ею.

Несколько дней спустя после приема я уехал, сильно озабоченный мыслью о Магомеде Бири и о дорого обошедшихся товарах.

Четырнадцатое июля 1886 года было знаменательной датой в моем путешествии. Я достиг, хотя и с огромными трудностями, Буганды и Рубаги, но опасался, что произвол короля заставит меня остаться здесь надолго. Но, к счастью, вышло иначе, и я уже находился на долгожданном пути на родину.

«Элеонора», парусная и весельная лодка миссионерского общества, находилась у берега. Ранним утром 15 июля мой багаж был погружен, поставлена мачта, лодка окончательно приготовлена к отъезду, и мы поплыли по озеру.

Восьмую годовщину моего путешествия я встретил в плаваньи, на пути в Аден, которого достиг 3 января 1887 года. Там меня ожидала радостная весть, что мой брат выехал для встречи со мной в Суэц. И действительно, при прибытии в Суэц 9 января, первыми, кого я мог прижать к сердцу, были мой брат и зять, а также д-р Швейнфурт. Я оставался до половины марта в Каире, встретился там со Стенли, который готовился к отъезду, чтобы стать во главе экспедиции, снаряженной для освобождения Эмин-паши, и проводил его в Суэц.

Тоска по родине становилась все непреодолимее, я проехал через Мюнхен и Берлин и в апреле добрался до Петербурга, где встретился со всеми, кто мне мил и дорог.

Абре (арабск.) — тонкие, длинные лепешки из муки дурры; так же называется напиток, который приготовляется путем заквашивания в воде закисших, ранее подсушенных и накрошенных лепешек абре.

Акаба (арабск.) — в точном значении — холм, холмистая, каменистая дорога; в более широком значении — обозначение дикой, необитаемой местности, все равно — каменистой, песчаной или покрытой растительностью.

Ангареб (нубийское слово, трансформированное в языке народа беджа) — распространенный в Нубии и Судане вид кровати, козлы, перетянутые ремнями, используемые как стол.

Ардеб (арабск.) — мера емкости для зерна. Официальный ардеб был равен 197,747 литра, но фактически мера эта варьировалась в разных областях Египта, а также в зависимости от сорта измеряемого зерна. Например, в Александрии во время Юнкера ардебы пшеницы, ячменя, бобов, хлопкового семени и чечевицы варьировали от 130 до 200 литров.

Бакшиш (турецк.) — подарок, «на чай», также взятка.

Батоси (суданск.) — пиво из телебуна (Eleusine coracana).

Бенге (суданск.) — сок растения ползучего кустарника (вид не определен ни Юнкером, ни другими исследователями), который, будучи ядовитым, применяется как средство оракула у азанде. Так же называется и сам оракул, способ определения судьбы посредством вливания яда в клюв курицы.

Билъгбилъ или омм биль-биль, буквально «мать соловья», — напиток, получивший такое название потому, что опьяненные им поют. Приготовляется из солода дурры путем двукратного кипячения и заквашивания на дрожжах. По сообщению путешественников, напоминает по вкусу прокисшее шампанское.

Бурма (арабск.) — большой глиняный горшок.

Векилъ (арабск.) — заместитель начальника, помощник.

Дарабукке (арабск.) — ручной барабан, распространенный в Египте и во всей долине Нила. Представляет собой конический глиняный сосуд, затянутый шкурой животного или рыбьей кожей. Дарабукке держат слева под мышкой и ударяют по нему руками.

Дар-эт-тор или дахр-эт-тор (арабск.) — буквально «спина быка». Так называется навес, покрытый кровлей, конек которой имеет горизонтальное направление, в противоположность коническим крышам тукулей и плоской кровле рекубы. Нубийцы и дарфурцы называют такой навес «курнук».

Диван (перс.) — ведомство, канцелярия, совещание, совет. Также зал, где собирается совет, и вообще приемное помещение; парадная комната для гостей. Кроме того, диваном называют и собрание стихотворений одного автора.

Джехадие (арабск.) — регулярные войска в Египте во второй половине XIX в., набирались главным образом из египтян и арабов; были вооружены новыми тогда ружьями системы Ремингтона.

Зериба (арабск.) — буквально «ограда, забор». В Судане так называют всякое селение, огражденное живой изгородью, будь то отдельная усадьба или большая деревня.

Кисра (арабск.) — хлеб из муки дурры; тонкие круглые лепешки, которые пекут на жестяных листах на углях. Необходимый элемент каждой трапезы в Судане.

Курбаши (турецк.) — начальник, главарь. В Египте так называли плетки-девятихвостки, которыми наказывали рабов и крестьян.

Лукме, лугма (арабск.) — буквально «кусок». В Египте так называли также хлеб, в Судане — кашу, сваренную из зерна дурры или дух-на. Ее обычно поливали соусом — отваром стручков бамии с растертым сушеным мясом и перцем.

Мапинге (суданск.) — вид оракула у азанде; на горизонтально положенные стволы банана клали маленькие кучки палочек; если они при вопрошении оракула рассыпались, значит, дело, о котором запрашивали, кончится плохо.

Маримба — музыкальный инструмент азанде, состоящий из некоторого количества резонаторов (тыквенных или глиняных сосудов) и покрывающих их клавиш, по которым ударяют колотушками.

Мбанга (суданск.) — собрание воинов и место их собрания в резиденции военачальника азанде и мангбатту.

Мерисса (арабск.) — пиво из дурры. Мука дурры поливается в сосуде водой, дурра подвергается брожению, получаемый холодным путем напиток фильтруется и в таком виде употребляется.

Мудирия (арабск.) — провинция, округ.

Мудир (арабск.) — правитель провинции, округа.

Мурхака (арабск.) — каменная зернотерка для размола зерна.

Нугара, нокара (арабск.) — большой военный барабан.

Обэ (перс.) — система болот, вернее, заболоченных речных потоков, покрытых плотным покровом водорослей, образующих почти сплошной травяной слой, под которым медленно течет вода.

Палавер (суданск.) — слово, применяемое в Западной Африке для обозначения собрания с целью переговоров или установления какого-либо договора, соглашения.

Пинга (суданск.) — метательный нож со многими лезвиями, изобретенный азанде. Летящий с приданным ему вращательным движением, он представляет смертоносное орудие для зверя и человека.

Рахат (суданск.) — женский кожаный пояс со свисающей спереди бахромой.

Рекуба (арабск.) — четырехугольное строение с плоской соломенной крышей, со стенами, возведенными из циновок, плетенных из камыша, травы или ползучих растений. Сторона, выходящая на север, оставляется совершенно открытой, так что строение в целом напоминает веранду.

Рокко (суданск.) — одежда из материи, изготовленной из древесной коры, большей частью смоковницы (фигового дерева).

Селям (арабск.) — приветствие.

Тирка (арабск.) — легкая хлопчатобумажная ткань, подкрашенная индиго в синий цвет.

Трумбаш (суданск.) — изогнутый серповидный нож, изготовляемый мангбатту.

Тукль, множественное число — тпукулъ (арабск.) — хижина суданского населения, большую часть которой занимает конической формы крыша, крытая соломой или травой.

Хариф (арабск.) — буквально «осень»; так называют в Египте и Судане дождливый сезон.

Хокума (арабск.) — правительство.

Хошерие (арабск.) — нерегулярные войска Египта в конце XIX в., набиравшиеся из нубийцев, главным образом донколанцев.

Шебба (арабск.) — ярмо, колодка, надевавшаяся на шею рабам, преступникам и рекрутам в Судане.