<p>Гарольд Брайхаус</p> <p>Я СТАЛ ГЕРОЕМ</p>

Надвинув по самые брови шляпу с опущенными краями, чумазый бродяга стоял в укромном дверном проеме и разглядывал наружность новой рабочей столовой инженерной компании сэра Уильяма Рамбольда. То обстоятельство, что он бродяжничал, тогда как остальные работали, вероятно, и давало ему основание смотреть с неким жалостливым скептицизмом на толпу, стекающуюся в здание, открыть которое, если верить расточительной рекламе по всему Колдерсайду, собирался тем вечером лично сэр Уильям.

Находясь вдали от глаз, бродяга мог не скрывать скептицизма, а вот в комнате за сценой мистеру Эдварду Фосдайку, местному секретарю сэра Уильяма, поневоле приходилось таить личные переживания под лощеной маской солидарности и притворно разделять неукротимый энтузиазм работодателя. Фосдайк исправно служил сэру Уильяму, но какой секретарь (если он мужчина) станет восхищаться начальником?

— Надеюсь, Вы останетесь довольны приготовлениями, — докладывал Фосдайк, нервно теребя неухоженные усы. — В семь Вы произносите речь и объявляете об открытии столовой. Затем — праздничный обед, — тут он поколебался. — Вероятно, мне следовало предупредить Вас, чтобы Вы пообедали перед приездом.

Сэр Уильям догадывался о своей славе истинного джентльмена.

— Вовсе нет, — бесстрашно молвил он, — вовсе нет. Ради этого военного мемориала я не пощадил кошелька. Так стоит ли щадить чувства? А что пресса, приглашена?

— О, да. Прибудут репортеры. Засверкают вспышки. Как и всегда, когда Вы появляетесь на публике, сэр.

Способности местного секретаря некоторым образом беспокоили сэра Уильяма. Большую часть времени он проводил в Лондоне, здешнее же управление всецело оказалось в руках наместника, и крепость этих рук вызывала нешуточные сомнения.

— Как всегда? — резко бросил он. — Этот мемориал обошелся мне в десять тысяч фунтов.

— О потраченной сумме, — поспешил уверить его Фосдайк, — я сообщил, при этом воздав должное Вашей щедрости.

— Щедрости, — посетовал сэр Уильям. — Надеюсь, этого слова не прозвучало.

Фосдайк обратился к записной книжке.

— О расходах, — зачитал он, — хотя они и составили десять тысяч фунтов, вести речь излишне. Сэр Уильям убежден, что никакие затраты не способны достойно и в полной мере выразить нашу благодарность павшим героям.

— Благодарю Вас, Фосдайк. Именно таковы мои чувства, — сэр Уильям оттаял и, в порядке невысказанного комплимента, перестал считать Фосдайка таким уж бестолковым.

— Мое желание, — продолжил он, — видеть сегодня как можно больше прессы исходит вовсе не от эгоизма. Я верю, что решение придать Колдерсайдскому военному мемориалу форму столовой для рабочих послужит прекрасным примером другим промышленникам. Я воздвиг рукотворный памятник доброй воле, общий дом для мужчин и женщин, место встреч и общения для сотрудников компании, в стенах которого благородный почин Христианского союза молодых людей[1] на фронте будет подхвачен и приспособлен к условиям мирной жизни — вот каким целям послужит наше единение в Рабочей столовой имени Мартло. Зачем Вы записываете?

— Я подумал… — начал Фосдайк.

— А вообще-то, правильно. Репортеры не всегда понятливы, немного помощи им не помешает, а? Кстати, я высылал Вам из города кое-какие наброски моей сегодняшней речи. На случай, если вдруг я не учел местный колорит.

То, что прозвучало, как вопрос, в сущности, являлось не только утверждением, но и провокацией. По разумению автора, в речи не было и не могло быть ничего неблагоразумного, и Фосдайку предлагалось, если хватит смелости, это оспорить.

Но выбора Фосдайк лишил себя сам; следовало признать — он ошибся, полагая, что воспоминания Рамбольда о делах Колдерсайда столь же свежи, сколь и воспоминания местного люда.

— Я бы внес некоторые коррективы, сэр, — со всей возможной осторожностью попробовал почву секретарь.

— Действительно? — от ответа повеяло зимой. — Действительно? Я был очень доволен речью.

— Да, сэр, она безукоризненна. Но в здешних условиях…

— А, хорошо. Верно, Фосдайк. Сегодня я обращаюсь к миру — нет, не нужно преувеличений. В мире есть полинезийцы и эскимосы, я же буду говорить с англоязычной его частью и прежде всего — с Колдерсайдом. С моими людьми. Так что? Хотите что-то предложить? Что-нибудь славное из местных хроник?

— Все дело в Мартло, — выпалил Фосдайк.

Сэр Уильям заинтересовался.

— Вот это разговор, — подбодрил он. — Поистине, все, что Вы сообщите мне о Мартло, придется весьма кстати. Я многое могу о нем сказать, но даже слишком многого не будет достаточно для восхваления такой беспримерной отваги, жизни столь благородной, подвига столь великого, самопожертвования столь бесстрашного. Воистину, любая деталь о Тимоти Мартло сыграет…

Фосдайк кашлянул.

— Простите, сэр, об этом и речь. Если Вы заговорите здесь о Мартло в таком тоне, Вас поднимут на смех.

— На смех? — от возмущения у Рамбольда перехватило дыхание. — Любезный Фосдайк, Вы в своем уме? Я чествую героя. Нашего героя. Я присваиваю его имя столовой, тогда как с легкостью мог дать ей свое. Этим все сказано, — он не лукавил.

Фосдайк, однако, слишком ясно осознавал, какой будет реакция колдерсайдской публики, позволь он начальнику пропеть напыщенную оду Тиму Мартло. Даже если Колдерсайд и слышал о Тиме-солдате, он великолепно знал Тима-гражданского.

— Разве Вы не помните Мартло, сэр? До войны, я имею в виду.

— Нет. А должен?

— Не помните его на скамье подсудимых?

— Мартло? Да, теперь я вспоминаю эту фамилию в связи с былыми днями — это горький пьяница. Без сомнения, ужасный негодяй, никакого уважения к закону. Боже праведный! Но ведь не отвечать же человеку за скверную родню, верно?

— Верно, сэр. Только это и есть Мартло. Тот самый. Не стоит говорить в Колдерсайде о его благородстве и ставить его в пример. Война изменила его, но… но в мирной жизни Тим был местным мерзавцем, и это известно всем. Я думал, это известно и Вам, иначе…

Лицо сэра Уильяма выражало благоговейное изумление.

— Фосдайк, — вымолвил он с глубокой искренностью, — ничего более поразительного об этой войне я еще не слышал. Никогда не связывал имени героя Мартло с… не будем плохо de mortuis.[2]

— Ни разу в жизни он не был так хорош, как с ней прощаясь: он умер, словно упражнялся в смерти, и отшвырнул ценнейшее из благ, как вздорную безделицу.[3]

— В самую точку, да? Я это использую.

По крайней мере, сэр Уильям быстро оправился от неожиданного удара, нанесенного тем, в чьи обязанности входило оградить его именно от такого потрясения. Фосдайк был сторожевым псом и более никем, и вот пес залаял лишь за секунду до того, как грянул гром.

— Превосходная цитата, сэр, хотя о смерти Мартло ничего не известно доподлинно.

Сэр Уильям поразмыслил.

— Не припомните имени святого, который был отъявленным повесой прежде, чем обрел веру?

— Полагаю, это относится к их подавляющему большинству, — ответил Фосдайк.

— Да, но к одному — особенно. Франциск. Точно, — Рамбольд набрал воздуху в грудь. — Тимоти Мартло, — заговорил он убедительно, — Святой Франциск Великой войны, а эта столовая — его храм. Пойду, пожалуй, в зал. Еще рано, но я перекинусь парой слов с пришедшими. Да, и последнее. Когда Вы упомянули о Мартло, я подумал, Вы собираетесь рассказать о каких-то нежелательных связях. Их нет?

— Его мать. Вдова. Правление, как Вы помните, проголосовало за надбавку к ее пенсии.

— Ах, да. И что она?

— Преисполнена благодарности. Поднимется с Вами на трибуну. Я проследил, чтобы она выглядела… подобающе.

— Примите мои поздравления, Фосдайк, — проявил великодушие сэр Уильям. — Вы блестяще справились. Я в предвкушении приятного вечера, широко освещенного выступления и…

На пороге комнаты возникла Долли Уэйнрайт.

— Позвольте, сэр, — начала она. — А как насчет меня?

Самодовольная напыщенность, принятая в обществе взаимного восхищения, разом слетела с изумленно уставившихся на нарушительницу джентльменов.

На ней был шарф и сшитое из одеяла клетчатое шерстяное пальто, которое она расстегнула под их пристальными взглядами. Под пальто обнаружилось соответствующее обстановке белое платье, при виде которого сэр Уильям неожиданно почувствовал нежность к этому простодушному дитя, случайно проникшему в закрытый мир кулис. Что-то изысканно непорочное в лице Долли обворожило его; он поймал себя на мысли, будто ее платье — чудо, не сшитое из белого шелка, но сотканное из чистого лунного света и украшенное алебастром; и он только-только осознал невозможность подобного сочетания, когда полет его фантазии грубо прервал голос Фосдайка.

— Как Вы вошли сюда?

Сэр Уильям едва не бросился на защиту девушки от секретарского гнева, однако, услышав дерзкий отклик: «Через дверь!», усомнился в ее ранимости.

— Но внизу стоит вахтер, — продолжал Фосдайк. — Я распорядился!

— А я улыбнулась, — парировала Долли. — Победа за мной.

— Достаточно моего слова… — Фосдайк не закончил.

— Довольно, довольно, — прервал его сэр Уильям. — Чем я могу быть полезен?

Ответ, несмотря на уклончивость, побудил его к дальнейшей переоценке характера посетительницы.

— У меня в зале друзья, — заявила гостья. — Если меня не послушаете, они молчать не станут. Так что попрошу внимания.

— Не угрожайте мне, девочка моя, — беззлобно осадил ее сэр Уильям. — Я всегда готов отозваться на любую законную жалобу, но…

— Законную? — перебила она. — Ну, моя вне закона. Так вот!

— Прошу прощения? — сэр Уильям был озадачен. — Но все-таки, — продолжил он самым отеческим тоном, — не думайте, что я не выслушаю Вас. Выслушаю. Этим вечером меня не занимает ничто, кроме благополучия Колдерсайда.

— О, тогда ладно, — немного виновато отозвалась незнакомка. — Извините, если рассердила вас, но как-то неловко говорить о таком с мужчинами. Только (ах, бессознательная жестокость молодости… или сознательная?) все равно вы оба старые, так что, наверное, можно. Это насчет Тима Мартло.

— А, — поддержал ее сэр Уильям. — Нашего славного героя.

— Да, — объявила Долли. — Отца моего ребенка.

Все мы — воздушные шарики, парящие по жизни средь шипов. Будем же милосердны к сэру Уильяму. Он безмолвно, как подкошенный, рухнул на стул.

Фосдайк оказался лучше готов к нападению.

— Впервые слышу, чтоб Мартло был женат, — вызывающе бросил он.

Долли в негодовании повернулась к нему.

— А сейчас что, услышали? — запротестовала она. — Сказано же — «вне закона». Я не говорю, что мы бы не поженились со временем, но всего за увольнение не успеешь.

Напрашивалось очевидное возражение. Рамбольд и Фосдайк переглянулись, но возможностью не воспользовались. Вместо этого Фосдайк спросил:

— Вы числитесь на предприятии?

— Числилась, сначала на снаряжении, потом на пособии.

— А теперь на большой дороге, — съязвил секретарь.

— Пусть так, — не поддалась Долли. — Столько шума вокруг Тима Мартло. Мне точно причитается.

— Прискорбно, — посетовал сэр Уильям. — Какая грубая корысть. Печально. Сколько Вам лет?

— Двадцать, — не смутилась Долли. — Двадцать лет, на руках ребенок, а имя отца выбито золотыми буквами вон там, в зале. По-моему, надо что-то делать.

— Полагаю, мисс… — заартачился Фосдайк.

— Уэйнрайт, Долли Уэйнрайт, хотя должно было быть Мартло.

— Полагаю, Вы всей душой любили Тима?

— Он мне нравился. Ему шел цвет хаки.

— Нравился? Уверен, дело обстояло куда серьезнее.

— Ну, допустим. А что? — полюбопытствовала предполагаемая мать ребенка Мартло.

— Убежден, — рассудил Фосдайк, — что Вы никогда не стали бы пятнать его светлую память.

Долли предложила сделку.

— Если со мной поступят честно, я поступлю честно с ним.

— Мисс Уэйнрайт, все, что погубило бы настроение этого вечера, немыслимо, — пришел на помощь своему лейтенанту сэр Уильям.

— Точно, — радостно согласилась Долли. — Если будете паиньками, обещаю, сцены не закачу.

— Сцены! — задохнулся сэр Уильям.

— Заметьте, — указала она, — это стоит мне немалого труда. Упустить верный шанс попасть на страницы газет. Я хорошо выхожу на снимках, кстати. Некоторые выходят плохо, а я вот — хорошо, и когда знаешь, что хватит пороха выкинуть номер, устоять непросто.

— Но Вы же сказали, что не устроите сцены!

— Бедным девушкам часто приходится делать что-то против воли. Я бы не стала закатывать обычной сцены. С истерикой и все такое. Истерика — это холодная вода по лицу, перепачканное платье и никакого сочувствия. Но ведь со сценами — чем серьезнее повод, тем жирнее куш, а сейчас повод есть, не находите? Столько суматохи вокруг Тима Мартло — награда должна соответствовать. Может, вы и не заметили, что если миленькая девушка закатывает сцену, то сразу получает предложения о браке? Так делают потерпевшие в полицейском суде, а потом судья передает письма мужчин судебному приставу и они вместе с девушкой просматривают их в поисках самого подходящего из честной компании.

— Но дорогая леди… — подал голос Фосдайк.

Жестом она остановила его.

— Ничего, ничего. Я и не думала еще о замужестве.

— Подумать непременно следует, — напомнил о добродетели сэр Уильям.

— В жизни есть вещи получше брака. Я все взвесила и не вижу в нем ничего стоящего для современной девушки.

— В Вашем случае, я бы сказал, брак — это все.

Долли фыркнула.

— Это потеря свободы. А мы отстояли наше право на свободу, так? Нет, я бы устроила сцену только ради фотографий в газетах, где их увидят киношники. Я хорошо выхожу не фотографиях, а остальное доделает моя романтическая история.

— Силы небесные, милочка, — возопил сэр Уильям, — есть в Вас хоть капля почтения? Фотографии! Все мои бескорыстные устремления Вы встречаете насмешкой. Вы… но все-таки! Вы не устроите скандала?

Девушка была холодна.

— Об этом, разумеется, можно договориться. Я всего лишь показываю вам, какой исключительный шанс упущу в случае уступки. Только представьте: я появляюсь и изливаю свое горе в момент, когда Вы за трибуной на фоне Юнион Джека перед толпой журналистов показываете табличку, провозглашающую Тима красой и гордостью Колдерсайда…

Сэр Уильям едва удержался от крика.

— Молчите, девушка. Фосдайк, — прорычал он, яростно обрушиваясь на секретаря, — какого черта Вы воображаете, что следите за делами, если у Вас под носом творится подобное?

— Он ни при чем, — смягчила удар Долли. — Я это приберегала для Вас.

— О-о, — застонал сэр Уильям. — А как счастливо все начиналось… — Он вынул авторучку. — Что ж, видимо, это единственный выход. Фосдайк, какое пособие мы назначили матери Мартло?

— Удвойте, накиньте фунт в неделю — что получается, мистер Фосдайк? — поспешила вставить Долли.

Сэр Уильям разинул рот, не веря в происходящее.

— Я о том, — при виде разинутого рта Долли снизошла до объяснения, — что она старая, не работала на снаряжении, не увиливала от подоходного налога и никогда не хотела попасть на экран. Что для нее — сумма, для меня — не деньги. Мой стандарт выше.

— Чем меньше, девочка моя, Вы говорите о своих стандартах, тем лучше, — возразил сэр Уильям. — Вам известно, что это шантаж?

— Ничуть. Я же ни о чем Вас не прошу. Если я лишь отмечаю, что минимальная плата в моем понимании — три фунта в неделю, никакого шантажа в этом нет.

Сэр Уильям молча вырвал листок из записной книжки Фосдайка.

— Три фунта в неделю!

— Нет, — разъяснила Долли. — Я не оцениваю возможную сумму так низко. Три фунта в неделю по нынешним временам маловато для девушки, попавшей в беду из-за красы и гордости Колдерсайда.

— А если Вы выйдете замуж? — предположил Фосдайк.

— Тогда я выйду замуж хорошо, имея собственные средства. Мне они полагаются ввиду того, что я вдова красы и гордости…

Глаза сэра Уильяма грозно сверкнули.

— Если я еще раз услышу эту фразу, я порву чек.

— Вдова Тима Мартло, — нехотя поправилась Долли. Сэр Уильям протянул ей только что подписанный документ. На простых, недвусмысленных условиях он соглашался пожизненно выплачивать ей три фунта в неделю. Пока она с ликованием читала бумагу, дверь испытала на себе пинок.

Бродяга по имени Тимоти Мартло, войдя, обернулся и бросил дворнику в дверной проем:

— Заорешь — вернусь, и ты ляжешь, — с этими словами он запер дверь.

Фосдайк храбро вышел навстречу.

— Что за вторжение? Кто Вы такой?

Бродяга убедился, что шляпа низко надвинута на лицо. Сунув руки в карманы, он выжидательно посмотрел на надвигающегося мистера Фосдайка.

— Пока я — тот, кто запер дверь.

Фосдайк устремился ко второму выходу, ведущему прямо не сцену. Бродяга опередил его и, оттеснив плечом, запер замок.

— Что, — участливым тоном обратился он к шарящему по стене сэру Уильяму, — нет звонка?

— Нет.

— Нет? — с издевкой произнес бродяга. — Звонка нет. Телефона нет. Ничего нет. Вот это влипли.

Фосдайк ожидал решения сэра Уильяма.

— Я могу крикнуть, позвать полицию, — предложил он.

— Рискованно, — отозвался бродяга. — Они ведь могут и прийти.

— Тогда… — начал секретарь.

— Рискни, — выразительно намекнул бродяга. — Но я бы не советовал. Я за эту неделю кучу усилий положил, чтобы не попасться колдерсайдским легавым. Они меня мигом опознают, сэру Уильяму это не понравится.

— Мне не понравится? — переспросил Рамбольд. — Мне? Да кто Вы?

— Ранен, пропал без вести, предположительно мертв, — процитировал бродяга. — Да только эта война много сказок развеяла, и мою среди прочих.

— Каких — прочих?

— Говорю же. Я из заблудших овечек, потерявшихся и пришедших домой в прескверные времена, — он сорвал с себя шляпу. — Глядите внимательно на это лицо, Ваша честь.

— Тимоти Мартло! — вскричал сэр Уильям.

Фосдайк уцепился за стул, Долли, доселе не выказывавшая ничего, кроме веселья, взвизгнула и вжалась в стену, всячески демонстрируя неподдельный ужас. Из всех троих один сэр Уильям, которому это невероятное возвращение сулило последствия чрезвычайно серьезные, сохранил присутствие духа, и мрачный Мартло отдал должное его мужеству.

— Он вон уже на носилках, — Мартло указал на сраженного Фосдайка. — Вы покрепче. Легкораненый.

— Я… как бы это…

— Позвольте пожать Вам руку, дружище. Я знаю, Вы там написали, — Мартло кивнул в сторону зала, — что я краса и гордость Колдерсайда, но будь я проклят, если второе место не за Вами, и я, так и быть, пожму Вам руку, пусть даже только чтоб Вы убедились, что я не привидение.

Сэр Уильям решил, что дипломатичнее будет ублажить посетителя. Они пожали друг другу руки.

— Раз уж Вы знаете, что это за здание, то, верно, пришли сюда сегодня не случайно.

— Это такая же случайность, как взрыв на том конце шнура, — Мартло сохранял суровость. — Я ведь сказал, ховался от легавых неделю, не то мои старые дружки меня б враз узнали. Я ждал сегодняшней встречи, сидел тихо и слушал. И чего только не наслушался! Готов был снять перед собой шляпу. Но не совсем. Не совсем. Я не снимал шляпы и не терял головы. Не следует, получив разведданные, действовать поспешно. Покажись я раньше времени, со мной могло случиться что-нибудь не то.

— Что не то, Мартло? — сэр Уильям почувствовал себя оскорбленным. На что намекает этот парень? На похищение, подстроенное сэром Уильямом?

— Да что угодно, — ответил Мартло. — Что угодно, что помешало бы мне сегодня поразвлечься. Вот стоим мы с Вами, болтаем по-дружески. Совсем не так, как раньше, когда я еще не был красой и гордостью Колдерсайда. Тогда говорил только один из нас, и это был не я. «Опять Вы, Мартло», — слышал я, потом — мычание свидетелей, а потом Вы провозглашали: «Четырнадцать дней!» или, если раздражались, «Двадцать один день!», вот такая у нас была дружба. На этот раз, не сомневаюсь, Вы пригласите меня погостить в «Тауэрс», и, — продолжал он мягко, наслаждаясь зрелищем каждой судороги на лице сэра Уильяма, отчаянно силившегося выглядеть бесстрастным, — думаю, я не откажусь. Война, она уравнивает. Я где-то читал, что война заставляет всех людей почувствовать себя братьями, теперь я знаю, это правда. Стало быть, краса и гордость Колдерсайда не имеет никакого права с высоты своего полета отвергать Ваше скромное предложение. Вы ведь поселите сержанта Мартло в лучшей гостевой спальне. Велите проследить, чтоб в его постели была грелка, а рядом, на случай, если ночью он захочет пить, стояла бутылка виски.

И все-таки сэром Уильямом Рамбольдом человека делает отнюдь не слабый характер. Ладонь сэра Уильяма тяжело опустилась на стол. Этому издевательству следовало немедленно положить конец.

— Мартло! Скольким еще известно, что Вы здесь?

Тим искусно передразнил жест сэра Уильяма. Он тоже умел бить по столу.

— Рамбольд! — съязвил он. — Что проку в тайне, если она уже не тайна? Знаете вы трое, а кроме вас — ни одна живая душа в Колдерсайде.

— Даже Ваша мать? — засомневался сэр Уильям.

— Даже она. Я был ей плохим сыном. Когда умер, стал хорошим. Ей перепало недурное пособие, и я не собираюсь лишать ее достатка. Я останусь мертвым — для нее, — последнее весомое дополнение разбило робкую надежду, забрезжившую в сердце Рамбольда.

— Что Вам здесь нужно? Здесь и сейчас?

К Мартло вернулась беззлобная насмешливость.

— Каждый развлекается по-своему, — заявил он. — Муха понимает веселье не так, как паук. А веселье в моем понимании — пожать Вам руку, хорошо посидеть с парнем, сажавшим меня столько раз, что я сбился со счета. Но это ерунда — хохма будет, когда мы с Вами выйдем под ручку на сцену, и Вы сообщите всем, что я воскрес.

— Вот так? — заметил благопристойный мистер Фосдайк.

— А? — не понял Тим. — Как — «вот так»?

— Вы не можете выйти на сцену в этой одежде, Мартло. Вы себя в зеркале видели? Знаете, на кого Вы похожи? Пора проявить почтение, любезный.

— Верно, — сухо ответил Тим. — Пора проявить почтение ко мне. Пойду как есть — не успел заглянуть к личному портному за выходным костюмом.

— Мартло, — поторопил сэр Уильям. — Время уходит. Меня ждут на сцене.

— Идем, я с Вами, — Тим направился к выходу.

Не скрывая торжества, сэр Уильям сыграл козырную карту. В его руке возникла чековая книжка.

— Нет. Вы не пойдете. Вместо этого…

Огромный кулак, стремительно несущийся к его лицу, заставил Рамбольда отшатнуться. Кулак, однако, изменил курс и раскрылся. Целью оказалась не особа сэра Уильяма, но чековая книжка.

— Вместо этого я Вас пошлю! — Тим Мартло швырнул книжку на пол. — Катитесь к дьяволу со своими деньгами! Думали, они мне нужны?

Сэр Уильям взглянул ему в глаза и осмелился произнести:

— Да, я так думал.

— Гнилые Ваши мыслишки, как и раньше, сэр Уильям Рамбольд. Говорят, дерьмо не тонет. Прирастили приставку к имени во время войны, а вот о манерах не позаботились. Война меняет тех, кто может измениться. А горбатых могила исправит.

Неожиданно сэр Уильям проникся теплотой к этому человеку, отринувшему деньги, когда те сами шли к нему в руки.

— Она изменила Вас, — голос промышленника был полон восхищения, без малейшего намека на лесть.

— Неужто? — протянул Тим. — По сравнению с чем?

— Ну… — сэр Уильям смутился. — По сравнению с тем, кем Вы были.

— Кем я был? — настаивал Тим. — Давайте, облегчите душу. Что бы Вы сказали обо мне тогда?

Сэр Уильям не сдал позиции.

— Я бы охарактеризовал Вас, как опустившегося пьяницу и тунеядца, который ни дня жизни не посвятил честному труду, — по мнению оратора, безупречно правдиво и отвратительно грубо.

Тим, к его изумлению, ответил восхищенным взглядом.

— Красавец! А Вы не трус. Да, точно. Опустившийся пьяница и тунеядец. А теперь, когда я вернулся?

— Вы были бесподобны на войне, Мартло.

— Первое, что я сделал на гражданке — вусмерть нализался. Гражданка и выпивка в моем сознании идут рука об руку.

— Это пройдет, — обнадежил сэр Уильям. Печаль, сменившая в словах Мартло браваду, несколько озадачила его.

— Может быть, — допустил Тим. — Но только может быть. Я бы на это не рассчитывал. Не тогда, когда есть возможности гораздо большие. Так что, глядя на меня сейчас, Вы по-прежнему будете утверждать, что я изменился?

Утверждать подобного сэр Уильям не мог.

— Но Вы возьмете себя в руки. Вы вспомните…

— Я вспомню вкус пива, — яростно оборвал его Тим. — Нет, до сих пор мне шанса не выпадало, и вот, он появился, и бог свидетель — я его не упущу.

Внимание сэра Уильяма обострилось до предела. Если вопрос не в деньгах, какое же возмутительное требование ему сейчас предъявят? Тем временем Тим продолжал:

— Сегодня я грязный, пьяный бродяга, и только. Да, пьяный, когда есть, что выпить, и страждущий, когда выпить нечего. Таков живой Тим Мартло. Мертвый Тим Мартло — это другое. Это человек, чье имя выбито золотыми буквами в сухой столовой. Сухой! Господи, вот потеха! Он тот, кого весь Колдерсайд чтит ныне, и присно, и во веки веков, аминь. И ни к чему рушить эту благодать попытками меня переделать. Я мертв. Я останусь мертвым, — он взял паузу, смакуя произведенный эффект.

Сэр Уильям наклонился за лежащей на полу чековой книжкой.

— Не надо, — резко бросил Тим. — Вы все еще не взяли в толк, что я пришел не за деньгами. Первое, что привело меня сюда — забава. Дюже хотелось показаться вам и понаблюдать за выражениями лиц. И я поразвлекся, — в его голосе зазвучала угроза. — Другая причина — не веселье, а вот что, — Долли вскрикнула, когда он схватил ее за руку и выдернул из облюбованного ею темного угла. Мартло настойчиво встряхнул девушку. — Ты сочиняла про меня сказки. Наслышан. Легко узнавать новости, когда сидишь тихо и позволяешь болтать другим. Явилась сюда плести небылицы. Я проследил за тобой. Все это — правда?

— Нет, — Долли принялась хватать воздух ртом.

— Я имею в виду, — наседал он, — то, что ты наговорила о себе и обо мне. Это ложь?

Ее ответ прозвучал, как эхо.

— Ложь, — он отпустил ее. — Да уж, как трудно было заметить, что я впервые имею удовольствие видеть тебя. Довольно, — Тим вежливо открыл дверь на сцену. — Надеюсь, Вы не опоздали из-за меня, сэр.

Сэр Уильям и секретарь уставились, как заколдованные, на Долли, предприимчивую особу, так искусно обведшую их вокруг пальца.

— Повторяю, не опоздайте из-за меня, — позвал Тим. Дверь распахнулась настежь.

Рамбольд придержал Фосдайка, вознамерившегося, очевидно, нарушить личную неприкосновенность Долли.

— Это можно отложить, — сказал он. — А вот этого откладывать нельзя, — он протянул Мартло руку. — Это от чистого сердца, окажите мне честь.

После рукопожатия Рамбольд направился к двери. Фосдайк с заметками бросился вдогонку.

— Ваша речь, сэр.

Сэр Уильям в гневе обернулся.

— Милейший, Вы оглохли? Эта дрянь никуда не годится. Я обязан восстановить справедливость для Мартло.

Рамбольд двинулся на сцену. Фосдайк выскользнул следом.

Тим Мартло расположился за столом и извлек из кармана бутылку. Он уже сжал зубы на пробке, когда ощутил легкое прикосновение к руке.

— Забыл про тебя.

Бутылка отправилась обратно.

— А вот мне тебя трудновато будет забыть, — пожаловалась Долли.

Он сжал ее ладонь.

— Но ты забудешь меня, девочка. Тим Мартло мертв, и его золотое имя не запятнает никто, вроде тебя. Ты всему Колдерсайду наплела, что родила от меня, а ведь я тебя до сегодняшнего вечера в глаза не видел.

— Да, но ты все не так понял, — Долли заливалась слезами. — У меня нет ребенка. Если бы понадобилось предъявить, я бы одолжила чужого.

— Что? Нет ребенка? Ты провела старого Рамбольда? — в его голосе смешались задор и искреннее восхищение ее дерзостью. С ребенком это было бы неплохой аферой, без такового одаренность девушки выросла в сознании Мартло до гениальности.

— Он дал мне бумагу, — гордо подавляя слезы, Долли протянула ему свою богатую добычу.

— Три фунта в неделю пожизненно, — с глубоким почтением прочел Тим. — Дьявол, как хороша, — вместе с комплиментом бумага вернулась к хозяйке. Внезапно он осознал, что из-за него ее достаток лопнул.

— Боже, зря я это. У меня нет права портить такую затею. Я не знал. Слушай, я скажу ему, что заставил тебя лгать. Я признаю, что ребенок мой.

— Но ребенка же нет, — запротестовала она.

— Полно детей нуждаются в матери с тремя фунтами дохода в неделю.

Ответом стал звук рвущейся бумаги.

— Только это буду не я. Нет никаких трех фунтов в неделю. А Ваше золотое имя в безопасности, мистер Мартло.

Со сцены до передней доносился поставленный голос умудренного жизнью сэра Уильяма Рамбольда, полный, разумеется, не поддельной ораторской, но сердечной искренности.

— Я подготовил речь, — говорил он, — но готовая речь меркнет рядом с теми чувствами, что я испытываю, думая о жизни Тимоти Мартло. Истинно говорю вам — при одной лишь мысли о Мартло я ощущаю себя червем. Его презрели и отвергли. Что сделала для него Англия, чтобы он отдал за нее жизнь? Мы обошлись с ним скверно. Мы превратили его в изгоя. Я лично был несправедлив к нему в суде, и чем он отплатил нам — взлетом от незаслуженной безвестности к высотам, где ничто не омрачит его покой, и да послужит это нам упреком и примером великой победы. То, вопреки чему он восторжествовал, и то…

— Ты права, — жестом Тим Мартло попросил девушку закрыть дверь. Не привыкший к панегирикам в свой адрес, он неосознанно, автоматически, поднес к губам бутылку.

Долли собиралась тихонько прикрыть дверь, но вместо этого с силой толкнула ее и ринулась к нему. Отчетливую точку в звучании хвалебной речи сэра Уильяма поставил двойной грохот — Тим услышал треск захлопнувшейся двери и звон стекла, когда бутылка, вырванная Долли, ударилась о стену.

— Золотое имя, — выдохнула она, — ты не замараешь его. Я за этим прослежу.

Некоторое время Тим изумленно наблюдал за растекающейся среди осколков жидкостью, затем их взгляды встретились.

— Ты? — выдавил он.

— У меня нет ребенка, за которым нужно было бы присматривать. Но… есть ты. Куда думаешь податься?

Отведя глаза от двери, за которой, вероятно, сэр Уильям все еще пел ему дифирамбы, Тим решительно повел головой.

— Куда подальше. Мне надо исчезнуть, раз и навсегда. Подальше, ей-богу. Я стал героем, и я им останусь, — разбитое стекло треснуло под его ногой. — Махну в Америку, девочка. Там сухой закон. И прошлого она не помнит.

Возможно, Долли сомневалась в полной сухости и непредвзятости Америки, а возможно, дело было совсем не в этом. С минуту она поизучала собственную ладонь.

— По пути на остров Мэн в ненастный день меня нисколечко не замутило, — буднично заявила она. — Я хороший моряк.

— Ты надула сэра Уильяма, — припомнил Тим. — Ты дьявол, как хороша.

— Нет, просто если берешься за дело, сделать его надо как следует. Я не так уж хороша, но могла бы быть глянцем на золотых буквах твоего имени, если ты думаешь, что это того стоит.

Внезапно герой испытал отвращение к своей бродяжьей убогости.

— Нет, нет… — запротестовал он, когда ее ладонь скользнула в его. — У меня рукав грязный.

— Дурак! — сказала Долли Уэйнрайт, увлекая Тима к двери.

1922 г.