И это не я, а клиент, точнее, клиентка — Линда Сандоваль — предложила встретиться здесь, в приватной кабинке стрип-клуба «Снейк Пит Норс» в Ван Найсе. Почему я согласился? Думаю, как раз на нечто подобное и рассчитывал.

— Перестань, — я попытался высвободиться. — Мы здесь не для этого. Слезь с меня, нам есть, что обсудить. И, пожалуйста, оденься.

— Не могу.

Линда уселась на скамеечку в углу кабинки. Теперь нас разделяли, как минимум, три фута, но я по-прежнему ощущал запах её тела, смешанный с ароматом флёрдоранжа.

— Что за ерунда? Конечно, можешь!

— Когда я в одежде — время идёт вхолостую. Мне за это не платят. Томми увидит — будет штраф за простой.

— Что ещё за Томми?

— Менеджер. Присматривает тут за всем.

— Даже за тем, что творится в кабинках?

Я осмотрелся. Камер наблюдения не увидел, да и к чему они, когда одна из стен кабинки — сплошное зеркало.

— Прячется за стеклом?

— Похоже на то. Больше негде.

— Боже, куда катится мир? Даже приватность кабинок в стрип-клубе — обман! Но чёрт с ним, с Томми — если в адвокатской коллегии Калифорнии узнают, как я веду переговоры, меня в два счёта опять отстранят от работы. Помни об этом, когда приступишь к собственной практике, — коллегия, как Томми, не сводит с тебя глаз.

— Не парься. Места вроде этого я буду обходить за милю. Если, конечно, мне дадут начать практику.

Вспомнив, что её юридическая карьера под угрозой, Линда помрачнела. Я поспешил успокоить клиентку:

— Не переживай, я всё улажу. Так или эдак. Кстати, ты была права насчёт той лазейки в законе, попробуем ей воспользоваться. Думаю, всё получится.

— Хорошо. Я рассчитываю на тебя. Кстати, Мик, что это за история с отстранением? Я не знала о ней, когда тебя нанимала.

— Долго рассказывать, да и было это так давно, что уже неправда. Так что давай, одевайся. А если Томми станет возражать, я всё ему объясню. Сюда же приходят такие парни, которым надо просто поболтать?

— Бывает. Но для них действует та же такса, что и для остальных.

— Да, но я-то платить не собираюсь. Ты платишь мне. Вот почему встречаться тут — не лучшая идея.

Подняв с пола трусики и шёлковый топ, я бросил их Линде. Та, состроив обиженную гримасу, принялась одеваться. Глядя, как шёлк, расписанный «под леопарда», скрывает её полную силикона грудь, я представил свою клиентку выступающей перед присяжными. Она прекрасно справится с этой работой. Осталось только получить диплом.

— Сколько с меня? — спросила Линда.

— Первый взнос — двадцать пять сотен. Его надо заплатить прямо сейчас. Можно чеком или кредиткой. Завтра я увижусь с Сивером, и если дело решится на месте, то на этом всё. Если потребуется предпринять что-то ещё — придётся доплатить. Всё как здесь.

Линда поднялась, чтобы натянуть стринги. Лобок её был практически полностью выбрит, оставлен лишь крохотный, не больше спичечного коробка, островок в форме равностороннего треугольника. Усыпанный блёстками, он сиял в свете софитов.

Клиентка проследила направление моего взгляда.

— Такую плату тоже принимаешь?

— Увы, дорогая. Боюсь, это слишком много, у меня не наберётся сдачи.

Стринги заняли, наконец, своё место. Линда приблизилась, наклонилась, отработанным движением накрыв меня копной каштановых волос, и прошептала на ухо:

— Сдачу мог бы оставить себе.

— Серьёзно? Нет, я всё же возьму деньги.

— Ты просто не понимаешь, от чего отказываешься.

Клиентка выпрямилась, вскинула правую стопу. Стоя на одной ноге, сняла туфлю и извлекла из нее стопку сотенных купюр. Отсчитав двадцать пять банкнот, протянула их мне.

— Надо будет написать расписку, — заметил я. — Ты заработала всё это за сегодняшний вечер?

— Это только часть.

— Тогда ты зря собираешься бросить своё занятие ради юридической практики.

— Бросать всё равно придётся. Вот и готовлю запасной аэродром. Мне скоро тридцатник, я уже начинаю терять форму.

Линда снова по-балетному вскинула ногу и водрузила туфлю на место. Я покачал головой:

— С формой — полный порядок.

— Спасибо, милый. Но эта игра — для молодых, — Линда поцеловала меня в щеку. — Знаешь, готова биться об заклад, в здешних кабинках ни разу не бывало, чтобы девушка платила парню.

Улыбнувшись, я сунул ей за подвязку пару сотен из своего гонорара.

— Корпоративная скидка. Ты вроде как будущий юрист и всё такое.

Линда тут же прыгнула мне на колени, и задвигала ягодицами.

— Спасибо, сладенький. Томми будет счастлив. Уверен, что не хочешь расслабиться? По-моему, ты как-то чересчур напряжен…

Сложно скрыть напряжение от того, кто елозит по тебе задом.

— Рад, что смог осчастливить Томми. Но мне, пожалуй, пора.

На следующий день, ближе к обеду, я направился в новое здание суда Санта-Моники — в офис окружного прокурора. Именно там располагался кабинет Дина Сивера. В одной руке я нёс портфель, в другой — пакет с сэндвичами из «Деликатесов Джерри». Это было испытанное оружие — хрустящие маковые бейглы с грудинкой. Всякий раз, когда мне что-то требовалось от Сивера, я являлся перед самым обедом и приносил с собой ланч.

Сивер был из тех, кто не боится называть вещи своими именами, даже если это идёт вразрез с ведомственными интересами и противоречит элементарным приличиям. Потому-то, проработав в офисе окружного прокурора двадцать два года, Дин всё ещё занимался делами о мелких правонарушениях, совершённых на невключённых территориях. С другой стороны, по той же причине он оставался моим другом.

За время, прошедшее с нашей последней встречи, кабинет ничуть не изменился. Его хозяин по-прежнему сидел за сплошной стеной из папок с делами, которые громоздились перед столом и на нём.

Подняв голову, Сивер уставился на меня.

— Так-так-так. Микки Холлер.

Я протянул пакет над стеной и поставил его на крохотный участок стола, не занятый бумагами:

— Как обычно.

Дин отпрянул от пакета, будто от бомбы.

— Обычно? — с недоверием произнес он. — Это слово подразумевает нечто привычное, повторяющееся изо дня в день. Ты же не заглядывал сюда по меньшей мере год, и я, признаться, уже отвык от твоих визитов. Где ты пропадал?

— Был занят. Старался избегать мелких правонарушений — они не приносят денег.

Я уселся на кресло для посетителей, и стопки папок почти полностью скрыли лицо старого друга. Были видны лишь его глаза.

Подувшись для порядка, Дин сменил гнев на милость. Сначала я услышал, как открывается пакет. Затем над стеной показался протянутый мне сэндвич. Потом — салфетка. Потом — стакан содовой. Наконец, голова Сивера скрылась из вида, и я понял, что он принялся за еду.

— Из твоего офиса уже звонили, — донеслось из-за стены после продолжительного чавканья. — Ты представляешь некую Линду Сандоваль, обвиняемую в непристойном обнажении, и хочешь обсудить решение по делу. Знаешь, дело еще не возбуждено. Ты же в курсе, что на регистрацию отводится шестьдесят дней, и этот срок не истёк ещё даже наполовину. Но обсудить решение я готов.

— Было бы, что обсуждать. Дела-то, фактически, нет. Я здесь за тем, чтобы его не было и де-юре.

Сивер резко вскинул голову.

— Эту цыпочку застукали совершенно голой на Броад-бич. Она эксгибиционистка, Холлер. Доказательств для обвинения — выше крыши. И ты думаешь, я откажу в возбуждении? Как?! Постой, не говори, сам догадаюсь. Твой сэндвич — это взятка. Это все — спецоперация ФБР по борьбе с коррупцией в органах правосудия. Операция «Грудинка», да? А что, звучит.

Улыбнувшись, я покачал головой.

— Расстегни рубашку, — не успокаивался Дин. — Уверен, под ней — микрофон.

— Угомонись. Лучше скажи мне, ты просмотрел материалы дела после звонка из моего офиса?

— Само собой.

— Ты прочёл рапорт дежурного офицера, производившего задержание? По-твоему он действовал в рамках своих полномочий?

Дин заинтересованно вскинул брови.

— Я видел рапорт. Придраться не к чему — уж я-то права полицейских помню наизусть.

— Тогда ты должен знать, что по правилам задерживать за непристойное обнажение полицейский может лишь после того, как визуально удостоверится в нарушении закона.

— Я в курсе, Холлер. Так всё и было. В рапорте прямо сказано, что твоя клиентка вышла из воды совершенно голая. То есть, абсолютно. Это значит, что на ней не было никакой одежды. Думаю, можно не сомневаться, что дежурному офицеру — помощнику шерифа, выпускнику полицейской академии — хватило наблюдательности, чтобы это заметить. Кстати, знаешь, водичка в тот день была прохладная. Представляешь, как у дамочки затвердели соски?

— Хоть к делу это и не относится, но, поверь мне, представляю. Однако ты кое-что упустил. Перечитай рапорт заново. Хотя нет, постой, у меня есть копия — могу сам тебе прочесть.

Я откусил от сэндвича и, пока жевал, вытащил из портфеля папку с бумагами. Затем, запив еду глотком газировки, приступил к чтению заранее выделенного места из рапорта:

— «Дежурный офицер (Д/О), получив вызов, прибыл на место происшествия. На момент прибытия Д/О подозреваемая Линда Сандоваль, двадцати девяти лет, находилась в воде в присутствии многочисленных свидетелей. На попытки Д/О убедить подозреваемую выйти из воды, та неизменно отвечала отказом. В конце концов Д/О был вынужден просить о помощи спасателей Кеннеди и Вальдеса, которые извлекли подозреваемую из воды, и Д/О смог убедится, что она полностью обнажена. После того, как подозреваемая добровольно оделась, она была задержана и препровождена в участок. В процессе задержания и транспортировки подозреваемая подвергала Д/О непрекращающимся словесным оскорблениям».

Выделенный кусок закончился.

— В моем экземпляре сказано то же самое, Холлер. На мой взгляд, дело — верняк. Кстати, обратил внимание, что в графе «профессия» в протоколе дамочка написала: «экзотическая танцовщица»? Она стриптизёрша. На пляже загорала нагишом, чтобы не было белых полосок на теле. И этим нарушила закон.

— Её профессия — не преступление. И если ты, Эйнштейн, еще раз внимательно перечитаешь рапорт, увидишь, что «непристойное обнажение» произошло по вине помощника шерифа.

— Что ты имеешь в виду?

— Не важно, сколько свидетелей видели мою клиентку обнажённой. По правилам, полицейский не может производить задержание на основании свидетельских показаний. Он должен лично удостовериться, что нарушение закона имеет место. Не веришь — загляни в сборник инструкций.

— Я знаю правила. Помощник шерифа сделал всё как положено.

— Не-а. До тех пор, пока два бравых молодца не вытащили подозреваемую на берег, офицер никак не мог видеть, обнажена она, или нет. «Непристойное обнажение», вменяемое моей клиентке, стало результатом действий помощника шерифа.

— Защита ссылкой на провокацию преступления? Ты шутишь!

— Конечно, в действиях офицера не было злого умысла. Но полномочия он превысил. Он задержал мою клиентку за преступление, которое сам же и спровоцировал. К тому же, он унизил её, вытащив голой на всеобщее обозрение. Думаю, она не преминет вчинить округу гражданский иск.

— И это твой аргумент? Всеобщее обозрение? Бог с тобой, Мик, она же стриптизёрша! Это смеш…

Дин осекся, осознав, что полицейский действительно нарушил закон. Сивер снова спрятался за стеной из папок, но на этот раз явно не затем, чтобы прожевать очередной кусок сэндвича. Он перечитывал рапорт, и теперь видел в нём то, о чём я ему толковал.

Закончив чтение и всё обдумав, Дин подал голос:

— Она стриптизёрша, так не всё ли ей равно? Пусть признаёт себя виновной, потом подаст апелляцию, ты подключишь СМИ — небольшая шумиха пойдёт ей пользу. Убеди её не оспаривать предъявленные обвинения до тех пор, пока рассматривается апелляция, а я тем временем прослежу, чтобы она отделалась шлепком по попке. И никаких гражданских исков. Как тебе такое предложение?

Я покачал головой.

— Не пойдёт, Дино. Она, конечно, стриптизёрша. А ещё она учится на втором курсе юридического факультета Университета Южной Калифорнии. Ей ни к чему такая запись в личном деле и лотерея с апелляцией. При приёме на работу в юридических конторах перетряхивают всю подноготную. И если обнаруживают, что у претендента были проблемы с законом, то сразу же указывают на дверь. В некоторых штатах юриста с таким пятном в биографии не допустят до адвокатской практики. А в других — ещё и внесут в список сексуальных преступников.

— Так за каким лешим она занялась стриптизом? Устроилась бы клерком в какую-нибудь контору…

— Обучение в университете обходится недёшево. Моя клиентка нашла свой способ его оплатить — вертясь вокруг шеста четыре ночи в неделю. Ты просто не видел её, а то бы сразу понял — раздеваясь, она зарабатывает раз в десять больше, чем получала бы, работая в офисе.

Я непроизвольно представил Линду Сандоваль и её прекрасный треугольник, движущийся в волнующем ритме. Я уже жалел, что отверг вчерашнее предложение. Упустил свой шанс.

— Может, тогда ей стоит продолжать танцевать, и забыть об адвокатуре? — сказал Дин, возвращая меня к реальности.

— Не меняй тему, Дин. Что ты собираешься делать?

— Я так понял, что на компромисс ты не пойдешь?

Я кивнул:

— Это было незаконное задержание. Ты отказываешь в возбуждении дела — и все довольны. Полицейское досье моей клиентки остаётся девственно чистым, а целостность системы правосудия — нетронутой.

— Не смеши меня. Даже в таком виде я могу дать делу ход. Твоя студентка до самого выпуска увязнет в апелляциях.

— Но ты же честный и порядочный человек. И ты понимаешь, что арест произведен незаконно.

— Где она работает и какое у нее сценическое имя?

— В долине, в одном из баров, которые держат байкеры из «Дорожных Святых». Её псевдоним — Хармони.

— Даже так? Увы, Холлер, времена изменились. Мои возможности теперь сильно ограничены.

— Чушь собачья. Ты начальник! Можешь творить, что душе угодно. Ты же всегда этим и занимался.

— Теперь не могу. Все упирается в бюджет. Какой-то умник наверху придумал формулу, по которой наше финансирование напрямую зависит от того, сколько дел мы возбуждаем. Из-за этого в ведомстве введены новые порядки, и я теперь не могу просто так взять и отказать в возбуждении без одобрения сверху. А они такое вряд ли одобрят — дела, по которым не ведется производство, для бюджета не существуют.

Подобные рассуждения были мне не в новинку, но услышать их от Сивера, который всегда плевать хотел на интересы своего ведомства, я не ожидал.

— То есть, ты хочешь сказать, что не можешь бросить это дело, потому что тогда твоя контора лишится части бюджетных денег?

— Именно.

— Значит, финансовые соображения теперь превыше интересов правосудия? Чтобы потрафить какому-то бюрократу из бюджетного управления, моя клиентка должна подвергнуться несправедливому обвинению, которое всё равно потом будет снято? При этом в полицейском архиве останется запись, которая будет стоить Линде Сандоваль карьеры.

— Такого я не говорил.

— Я перефразировал.

— Боюсь, ты неверно меня понял.

— Мне так не кажется.

— Я всего лишь описал процедуру. Технически, я обязан возбудить дело. Лишь после этого я смогу его закрыть. Но это значит, что обвинения будут предъявлены и запись о задержании останется в архиве.

Дин явно пытался мне что-то растолковать.

— Но у тебя есть альтернативный план, — предположил я.

— Конечно, есть, Холлер.

Он поднялся, и, сдвинув недоеденный сэндвич, освободил на столе немного места.

— Подержи-ка, Мик.

Поднявшись, я взял протянутую мне папку с именем Линды Сандоваль на обложке. Дин, тем временем, подвинул стул, и, используя его как ступеньку, взгромоздился на стол.

— Ты чего это задумал, Сивер? Решил повеситься? Это и есть твой альтернативный план?

Дин усмехнулся, но ничего не ответил. Вытянув руки вверх, он приподнял и сдвинул в сторону одну из панелей подвесного потолка. Затем забрал у меня папку, сунул её в открывшуюся дыру и вернул панель назад.

— Готово, — сказал Сивер, спустившись и отряхнув с рук пыль.

— Что это было?

— Папка пропала. Теперь я не могу возбудить дело. А время-то идёт, и срок, отпущенный на это, истекает. Зайди ко мне, когда шестьдесят дней пройдут, и проследи, чтобы запись о задержании была уничтожена. Личное дело Хармони останется чистым, и со временем она сможет стать членом коллегии адвокатов. Если что-то случится, например, помощник шерифа вдруг начнет задавать вопросы — я скажу, что в глаза не видел никаких бумаг. Видимо, потерялись по дороге из Малибу.

Я кивнул. Это должно сработать. Порядки в ведомстве прокурора изменились, но Дин Сивер остался прежним. Я улыбнулся.

— Значит, так ты сохраняешь свою самостоятельность?

— Я называю это «досудебным вмешательством Сивера».

— И сколько папок ты уже успел отправить наверх?

— Немало. Так что передай Хармони, пусть прикроет наготу, преклонит колени перед своими стриптизёрскими богами и молит их о том, чтоб потолок не рухнул прежде, чем истекут положенные шестьдесят дней. Потому что когда небеса упадут, от Цыпленка Цыпы потребуют объяснений. И мне, вероятно, придётся подыскивать новую работу.

Мы оба с опаской посмотрели на потолок. Интересно, сколько дел там поместятся, прежде чем «программа досудебного вмешательства Сивера» рухнет?

— Предлагаю не париться и прикончить наши сэндвичи, — прервал молчание Дин.

— О’кей.

И мы снова заняли свои места по разные стороны стены из папок.

Вечер только начинался, на улице было ещё светло. В клубе же «Снейк Пит Норс», куда я вошёл, царил мрак, и мне пришлось подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Как только зрение вернулось, я увидел, что моя клиентка, Хармони, сейчас на главной сцене, и идеальный треугольник сияет в свете софитов. Естественный ритм ее танца завораживал так же, как и вид обнаженного тела. Никаких тату, отвлекающих внимание, лишь она сама, чистая и прекрасная.

Вот зачем я здесь. Можно было сообщить добрую весть по телефону. Сказать: «Встретимся в суде. Когда-нибудь», — и покончить с этим. Но мне необходимо было видеть её снова. Я никак не мог заставить себя забыть её обнажённое тело, и мечтал остаться с ней наедине. Сейчас, когда дело сделано и она больше не моя клиентка, это уже не будет нарушением адвокатской этики, и никакая коллегия меня не осудит. К черту коллегию, я просто хочу её — и всё. Быть осёдланным умнейшей из девушек — есть в этом что-то до одури пьянящее.

Звучал старый хит «Моя милая малышка», самое начало. Хармони заметила меня в толпе, и кивнула, не прерывая танца. Казалось, мелодия подстраивается под ритм движений танцовщицы, а не наоборот. Возможно, Хармони права, и эта игра для молодых, но только сама она ещё лет двадцать будет способна дать фору любой девчонке.

Осмотревшись, я занял место за столиком у дальней стены и продолжил любоваться танцем. Песня закончилась, к выступлению стала готовиться другая девушка. Хармони, надев оранжевые трусики и полосатый — «под зебру» — топ, спустилась в зал. Подвязка на её бедре едва не лопалась от купюр, выглядевших лепестками экзотического цветка. Пройдясь вдоль столиков и наградив самых щедрых жертвователей поцелуем в щёку, она, наконец, добралась до меня и уселась на соседний стул.

— Привет, советник. Есть новости?

— О, да. Есть. Ты отлично потрудилась, твоя стратегия оказалась безупречной. У обвинения не нашлось возражений. Ни по одному пункту.

Она замерла на мгновенье, будто нежась под невидимыми лучами.

— И каков статус дела?

— Дела нет. Испарилось.

— Как насчет записи о задержании?

— Через пару месяцев я зайду в офис прокурора, и аннулирую ее. Записи не будет.

— Ай да я!

— О, да. Но не забывай, я тоже сыграл небольшую роль. Ты удовлетворена моей работой?

— Само собой, Микки. Я так тебе благодарна!

— Тогда пусть удовлетворение будет обоюдным.

— Что ты имеешь в виду?

— Я всё корю себя за то, что отказался от твоего вчерашнего предложения…

— Насчёт чего?

— Насчёт того, чтобы оставить себе сдачу.

Она улыбнулась, будто говоря: забудь об этом, парень.

— Это было вчера, Микки. Сегодня всё иначе.

Соскользнув со стула, Хармони обошла столик, приблизилась ко мне и поцеловала в щёку. Точно так же, как тех типчиков, что от щедрот совали ей за подвязку двадцатки, а не десятки или пятерки.

— Береги себя, малыш, — сказала она, уходя.

— Минутку. Как насчет приватной кабинки? Может, мы могли бы отправиться туда?..

Она оглянулась.

— Сегодня это будет стоить денег, сладкий.

— Я ещё не успел потратить те, что получил от тебя вчера.

Она остановилась. Её лицо, подсвеченное красным, отразилось в зеркалах на стенах клуба.

— Ну, что ж, пойдем, осчастливим Томми.

Она вновь подошла ко мне, ухватила за галстук и повела за собой. По дороге к кабинкам я утратил последние сомнения в том, что в суде Хармони будет блистать даже ярче, чем на сцене стрип-клуба. Ей, определённо, суждено стать настоящей акулой юриспруденции.