Владимир Путин стал преемником Ельцина согласно следующей политической схеме. Прозападная «демократическая» элита — олигархи, медиакраты, либеральная часть интеллигенции, столичные жители, паразитирующие на компрадорских процентах и т. д., — понимая, что Ельцин править не может, а прямое утверждение либерал-атлантистского курса отринет большинство населения (народ, массы), решилась на то, чтобы выдвинуть в качестве преемника «управляемого патриота» с популистскими чертами. Ранее этот же сценарий обдумывался под Лебедя. В силу совокупности факторов выбор пал на Путина. Это концептуально важно: Путина выдвинули атлантисты, либералы, олигархи-западники. «Патриотизм» изначально мыслился как «управляемый» и «номинальный», по сути, как «пиар-патриотизм».

Пиар-патриотизм имел следующие модули: сценарий — режиссура — роли. Сценарий был выработан при активном участии Березовского, режиссура отводилась Волошину — Суркову — Павловскому, главные роли достались Путину и его людям. Изначально было понятно, что демонстрация «патриотизма» потребует крупных и ярких действий. Сценаристы предложили принести в жертву Чечню, ранее игравшую важную роль в атлантистском проекте распада России. Эта часть плана полностью сработала: взрывы домов, вторжение в Дагестан, Вторая чеченская кампания, взятие Грозного. Так Путин был легитимизирован. Зажмурившаяся от ужаса компрадорская элита перевела дух. Пиар-патриотизм на первом этапе полностью удался. Оглядываясь назад, понимаешь, за всем чувствуется жесткая хватка лондонского изгнанника, только он способен был играть и рисковать так радикально.

Далее, правда, начались сбои. Первый удар пришелся на сценаристов. Наблюдая эффективность пиар-патриотической стратегии США, — участники изначального заговора — молча одобряют, легковерные массы рукоплещут. Однако в один прекрасный день режиссеры решили ликвидировать сценаристов, выставив их «врагом номер 2» (первыми были чеченские повстанцы). Во главе ликвидации Гусинского стоял именно Волошин. Далее был выслан Березовский. Это еще укрепило общую систему, сделав режиссеров высшей и последней инстанцией российской политики.

Этот период можно назвать «администрациепрезидентократией». Страной, по сути, управляли Волошин с Сурковым. Именно они определяли баланс между «патриотизмом» и «либерализмом». Этот баланс, постоянно корректируемый, не менялся в одном: либерализм был целью, патриотизм — средством. Иными словами, национальные моменты разыгрываемой драмы должны были в своем существе подчиняться интересам атлантизма (во внешней политике) и либерализма (в экономике). Патриотическая риторика пьесы принималась с одним фундаментальным ограничительным условием — за риторикой и демагогией не должно стоять никаких фундаментальных и необратимых содержательных действий. Таким образом, эта формула основывалась на «вербальном патриотизме».

Вместе с тем после удаления «сценаристов» патриотический вербализм, который должен был оставаться бездейственным, стал получать первое смутное автономное наполнение. Этот фактор окрестили «питерскими». Не то чтобы это была сплоченная группа или идеологический модуль, но «слив» сценаристов освобождал определенное незанятое пространство, укрепляя позиции актеров, придавая им больше степеней свободы. Общий ход пьесы «Первый срок» контролировался режиссерами, но исчезновение сценаристов оставляло лакуны в сценарии, которые немедленно заполнялись «импровизаторами». Из классического оркестра со строго расписанными партитурами «питерские» пытались сделать «патриотический джаз». Главный герой на глазах становился кумиром. Советы режиссеров исполнялись, но люди вторых ролей — «смотри, какой ты популярный» — подбивали приму на бунт.

Так рождался каприз. Звезда стала корректировать происходящее. Режиссеры схватились за голову. Одним из последних предложений джазменов было зарезать меценатов и антрепренеров. В сущности, это было логично именно потому, что спектакль в целом полностью удался и царил аншлаг. На политическом уровне это означало, что «патриотизм» постепенно сравнялся с либерализмом, осознал себя на одном уровне. Актеры заявили, что они «сам себе режиссер». Началась эпоха хоум-мэйд-видео. Под конец заступившийся за антрепренеров и меценатов режиссер поплатился должностью. Отставка Волошина стала концом режиссуры.

Накануне чего мы тогда стояли? Отныне в политическую жизнь России ворвались новые факторы. По сути «новый застой» был закончен, и мы имели дело с наложением трех систем: остаточного сценария (влияние изначального плана — здесь «патриотизм» власти имел балаганный характер, недалеко от «жириновщины»); остаточной режиссуры (влияние олигархов, семьи, медиакратии, экспертного сообщества — здесь «патриотизм» реальный, но строго контролируемый); и импровизации (здесь патриотизм впервые имел шанс стать полноценным, как и шанс быть радикально проваленным).

Итак, актеры — не своей пьесы — взяли власть в театре. Что им предстояло? В этот момент возникла необходимость в новом сценарии и новой режиссуре. Появилась крайне опасная иллюзия, что если зарезать меценатов, отключить свет в партере и вытолкать пинками режиссера — то это и есть победа и триумф. Для президента, власти и общества. Но за удачей переворота стоят глубинные факторы психологии масс, — он обеспечен историей, геополитикой и коллективным бессознательным. Хорошо, что этот резонанс (задуманный сценаристами, весьма далекими от масс, но именно поэтому их отлично понимающими) сработал, но заслуги актеров в этом немного. Будем трезвыми — если бы «питерские» (как социально-психологический тип) замыслили нечто аналогичное самостоятельно, они оставались бы провинциальными правоохранительными маргиналами и доселе. Их вытолкнули на сцену, наспех приодев и напудрив. Другое дело, что сами сценаристы и режиссеры недооценили аншлаг постановки. Зрители стали крушить ряды с воплем «Бис! Браво! Мочи! Мочи! В сортире! Всех! Всех!». И актерам понравилось. Мочить — это здорово, но недостаточно. Работа по старому «березовскому» сценарию противоречива, хотя именно этот сценарий сделал данную ситуацию возможной.

Итак, нужен был новый сценарий, иначе расплата неминуема. Это не такая очевидная вещь, как может показаться. Патриотическая оппозиция за годы маргинализации и прессинга со стороны власти выдохлась, одурела или продалась, так что оттуда ждать было нечего. Сами же «питерские», к счастью, реалистично оценивали содержание своих чердаков. Но ладно бы это. Лозунг — «Взашей режиссера» — тоже оставляет лакуну. И какую! Тем более, теперь непонятно, что именно режиссировать. Первое, что придет в голову, — тягануть к себе помрежа и рабочих сцены — типа суфлеров, наивно полагая, что это они придумывают в своей будке слова. Здравая мысль, но нетрудно догадаться, кто будет им заказывать музыку на самом деле. Ведь все уволенные никуда не исчезли. Не будем забывать: театр давно уже принадлежит им. У восставших актеров есть только экстатическая толпа. Но ключи от буфета, гардероба и даже гримерки утащены.

Программка представления претерпела срочные экстренные изменения. Предстоящие годы ставили множество вопросов, был важен учет объективных факторов, ресурсы, возможности. Но воля и ум — гораздо важнее. К великому сожалению, это самый дефицитный ресурс. Так что дефолт патриотизма был весьма возможен. И на этот раз поражение могло стать фатальным. В суматохе могли повыдергивать кого попало — «ты теперь сценарист», а «ты будешь режиссером». Но, как часто случается, эти функции сунули самим актерам, и паче того — осветителям, рабочим рампы, а кое-что и билетерам. Взращивание элиты, причем с новой идеологией, дело непростое, небыстрое и трудоемкое. Первые восемь лет занимались чем угодно, только не этим. Сегодня события ставят вопрос о «сером патриотическом веществе» ребром. Но на сусеках слизь и мох… Сложно и интересно будет жить в России в ближайшие годы… Похоже, история у нас снова открыта. Снова надо будет прыгать через бездну.

Еще в самом начале своего первого срока Путин совершил подвиги, достойные Геракла. Очень конкретные подвиги.

Первый — предотвратил развал России на Кавказе, встал стеной на пути ваххабитского вторжения в Дагестан, вернул две трети Чечни, при этом треть на тот момент продолжала оставаться под контролем боевиков.

Второй — нанес удар по местничеству, порожденному прежним режимом. Одним жестом поставил на место Совет Федерации, который из фрондирующего органа превратился в послушную тихую организацию, «заушил» губернаторов, пугнул зарвавшихся национал-сепаратистов в Республиках.

Третий — ввел стратегические федеральные округа, привязав административно-пространственную структуру РФ к военной системе, передав огромные, пусть и номинальные, полномочия назначаемым из Центра, а не избранным людям, ответственным за национальную безопасность в первую очередь и напрямую завязанным на Федеральный центр. Это скрепы России.

Четвертый — «равноудалил» из страны двух самых одиозных олигархов, которые еще вчера безнаказанно вытворяли со страной, общественным мнением, правительством и президентом все, что хотели. Умерил пыл оставшихся.

Пятый — дал «зеленый свет» интеграционным процессам в СНГ. Провозгласил создание «Евро-Азиатского экономического содружества» (ЕврАзЭС). Поддержал в своем выступлении в Астане (университет им. Л. Гумилева) евразийскую идею. Провозгласил создание «Единого экономического пространства» (ЕЭП), включающего РФ, Беларусь, Украину, Казахстан.

Шестой — записал в концепцию Национальной безопасности РФ тезис о «многополярном мире», что означает на практике юридическое признание евразийства как основной международной стратегии России.

Ничего подобного не сделал Борис Ельцин, который, напротив, по всем шести пунктам выступал прямо противоположным образом: именно Ельцин породил те явления, ликвидацией которых занялся Путин.

Очевидно, что Путин сделал целый ряд очень серьезных вещей. Эта конкретика его деяний привела «Евразийское движение», которое я возглавляю, и меня лично к поддержке президента Путина, к позиции Радикального центра.

Можно перечислить также и то, чего еще не сделал Путин. Подвиги, которых он еще не совершил.

Первый — он не довел первые шесть пунктов до конца.

Второй — не определился в отношениях с США окончательно.

Третий — не осознал тупиковость радикал-либеральной парадигмы в экономике.

Четвертый — не произвел ротацию элит. Старый аппарат работает по модели предыдущего периода, и его относительная технологическая эффективность скрывает под собой фундаментальную неадекватность.

Пятый — не сформировал собственной эффективной команды, на которую он мог бы опереться при дальнейшем проведении реформ.

Шестой — не приступил всерьез к закреплению евразийской идеологии как мировоззренческой основы будущей России.

Совершение первых шести подвигов и несовершение вторых 6 подвигов характеризуют нынешнее положение Путина. Это статус-кво. Путин — как канатоходец на полпути над пропастью. Сейчас он отчаянно решает, в какую сторону ближе — к началу или к концу? Каким бы ни было его решение — риск огромен. Если продолжать следовать логике шести уже совершенных «подвигов», то надо делать остальные шесть. Это, безусловно, означает риск, так как противодействие со всех сторон, и в первую очередь — со стороны атлантизма будет только нарастать, а канат тонок, качается и внизу бездна. Если повернуть назад, риск неменьший. Тогда против него обратится вся мощь того, что он уже сделал. То есть в этом случае он пойдет против значительно окрепшего евразийства, которое — не догматически, но психологически и эмоционально — сегодня равно такому понятию, как «популизм» или «консенсус». В принципе, «путинское большинство», о котором не раз говорил Глеб Павловский, это и есть «евразийское большинство».

Мы аплодируем первым шести подвигам, сопереживаем сложнейшей исторической и политической ситуации, в которой находится Путин, полностью солидаризуемся с логикой сделанного, и искренне желаем, чтобы было осуществлено все остальное. Причем в этом осуществлении готовы участвовать на любой основе и в любом качестве. Мы хотим только одного, чтобы Путин довершил начатое, продолжил серию геркулесовых работ. Естественно, если Путин решит повернуть назад и отменит или сведет на «нет» шесть своих подвигов — отдаст Чечню ваххабитам, снова предложит взять суверенитет тем, кому его недостаточно, вернет в Россию и попросит прощения у олигархов, отпустит Ходорковского, отменит федеральные округа, покается перед НТВ, поправит концепцию Национальной безопасности в духе признания однополярного глобализма и приоритетов интересов США над национальными интересами России, распустит СНГ и ЕврАзЭС — тогда поддерживать его будет действительно непросто. Но это будет уже не Путин, не «человек над бездной», но некий его черный двойник. В истории бывало и такое: правителей похищали, душили, подменяли, превращали в зомби, убивали и воскрешали. Заведомо этого исключать нельзя, однако, оценивая пройденный этап, ясно осознаешь, что сегодня такой сценарий уже невероятен.

Стоит признать, что, несмотря на огромные патриотические завоевания, либеральная политика Путина в экономике действительно не слишком соответствует евразийской ортодоксии, которая, напротив, тяготеет к развитию социального сектора, к элементам планирования в стратегических областях и к постановке национальных интересов над чисто рыночной логикой. После 11 сентября 2001-го двусмысленным (если не сказать противоречивым) стал и вопрос российско-американских отношений — до такой степени, что невыдержанные, склонные к панике патриоты заговорили о том, что «Путин предал интересы Евразии». Я не спешил с окончательным диагнозом, но колебания канатоходца на полпути от двух краев бездны были налицо.

Кстати, «путинское большинство» после 11 сентября было объявлено политологом Глебом Павловским распущенным. Опору предлагалось делать на эфемерное «гражданское общество» — концепт, созданный противоречивой группой либерал-атлантистов, подкрашенных смутной и бледной квазипатриотической риторикой, представляющий чуждое для России явление, о реальной опасности которого речь пойдет чуть дальше. Это «гражданское общество» мало обнадеживает как в моральном, так и в электоральном смысле. Вместо народного Президента кое-какие силы пытались сделать из Путина искусственного и неорганичного «эрзац-президента».

Я же всегда предполагал, что баланс Путина будет находиться в рамках безусловного евразийства между двумя полюсами — евразийством левым (социалистическим) и евразийством правым (либеральным). Позже оказалось, увы, что атлантистские тенденции в руководстве страны все же изжиты не до конца… Однако нельзя сказать определенно и о том, что Путин решительно положил вернуться к ельцинизму — к тому, от чего начал свой сложный и опасный путь. Седьмой подвиг Геракла, состоящий в доведении до ума шести предыдущих, пока не осуществлен, это приходится признать. Из-за этого вся ситуация так и оставалась совершенно неустойчивой — шаги в сторону США были зыбки по той причине, что США, по определению, не имеют позитивного геополитического сценария для России. Хорошая Россия для США — это ослабленная, съежившаяся, чахлая, расчлененная Россия, фактически мертвая, по выражению Збигнева Бжезинского — «черная дыра». Поэтому атлантистский курс обязательно привел бы в тупик, а его губительность и непопулярность проступают и осознаются Путиным все отчетливее. А значит, неизбежным стало и обращение к евразийству. Я полагал, что это должно было бы произойти гораздо раньше — органично и последовательно, но история не знает сослагательного наклонения. Мы имеем то, что имеем. Реальность подправила наши прогнозы относительно подвигов. Уже сейчас ясно, что Путин не использовал отпущенное первым президентским циклом время для последовательного и однонаправленного проведения евразийских реформ — осуществления всех двенадцати подвигов. Подводя общий баланс деятельности Путина в этот период с евразийских позиций, приходится констатировать следующее: оперативно осуществив ряд решительных евразийских шагов, Путин столкнулся с отсутствием у евразийства достаточной консистенции — как в кадровом, так и в идейном, как в организационном, так и в презентационном смыслах, и под возросшим давлением атлантизма последовательно провести евразийскую линию не смог. Понятно, что, ясно осознавая вызов евразийства своей планетарной доминации, США не сидели сложа руки. Но Москва обязана была к этому подготовиться.

Констатируя все это, хочу заметить: евразийцы отнюдь не отказались от своих надежд на Владимира Путина, не оставили своей борьбы за него. Вместе с тем открылись новые горизонты для тяжелой и сложной работы. Канатоходческий этап оказался тупиковым. При отсутствии прочного и надежного фундамента — теоретического, политического, организационного, административного, экономического — евразийские реформы Путина не имеют шансов осуществиться. Значит, нам предстоит работать все это время, засучив рукава — работать на Путина, во имя Путина, чтобы он оставался подлинно народным и опирающимся на «евразийское большинство».

Основная направленность моей деятельности состоит в эксплорации онтологии — меня интересует область смыслов, узлов бытия, парадигм, которые проявляются повсюду и во всем. Можно сказать, что я философ-онтолог. Все остальное — социология, история религий, геополитика, политология, культурология, литературоведение и т. д. проистекает из онтологии.

Долгие годы усилий мои выстраданные, кровью давшиеся, отвоеванные огромной ценой идеи на каждом шагу разворовывались шайками интеллектуальных шакалов и мэйнстимных плагиаторов. Эти годы не принесли мне ничего, кроме потоков критики, замалчиваний, оскорблений и грязи. Я не добился ничего из того, чего добиваются обычно ценой несопоставимо меньших усилий вполне посредственные социальные середнячки.

В этом контексте власть я также понимаю по-византийски, как своего рода имманентный абсолют. Любая власть от Бога. Но не всегда это добрая весть от Бога. Иногда злая власть дается людям как проверка на истинную богобоязнь, как искушение. И тогда, следуя за святым Иосифом Волоцким и протопопом Аввакумом, надо сказать злой власти — «нет», — вплоть до цареубийства, если царь отрекается от Веры, от священного наследия «преподобных и богоносных отец наших». Но, будучи и злой, сатанинской, власть остается все равно священной, сакральной, только сакральной негативно. Именно исходя из этого я изначально оценивал появление Владимира Владимировича Путина. Все, что он говорил и делал, идеально соответствовало реалиям современной России, все представляло собой правильный курс для нашего спасения, для спасения Родины. Путин — идеальный правитель своего периода. Но он и трагическая фигура. Жуткое окружение, обессиленный народ, море подлых червей, запакостивших все пространства для движения… А он методично и упорно, шаг за шагом чистит все это тяжелое наследие. Он совершает алхимическое деяние по превращению черного в белое. И пусть пока все только посерело, это начальный этап. Так начинается заря. «Заря в сапогах»[1]. Я верю в Путина, целиком и полностью его поддерживаю. То, что Ельцина сменил именно он, это промысел. Лучшего нельзя было предположить. Хотя порой кажется, что та евразийская позиция, о которой мы говорим применительно к Путину, была бы воспринята любым или практически любым преемником Ельцина. И даже поздний Ельцин мало-помалу, загогулинами, зигзагами, эволюционировал в этом направлении.

Евразийство неизбежно. Рано или поздно это признают все. Но Путин говорит этой главной тенденции сердечное «да», не пытаясь вилять и приспосабливаться. С открытыми глазами, не мигая, прислушивается он к зову нашей истории, старательно силится уловить его. Даже если где-то его занесет не туда, это можно и нужно простить. Путин ищет путь из бездны, de profundis clamavit, «из глубины воззва»…. У него грустные глаза, как говорит Мамлеев[2]. Значит, он не потерял нить бытия, значит, он немножко онтолог… Любой бы был немного «путиным» на месте Путина. Но я рад, что Путин, наш Путин — настоящий. Похоже, он из потомственных старообрядцев. Известен мистический дневник староверки Анны Путиной, знаменитые древнерусские иероглифы, прикровенно повествующие о грядущей тайной судьбе России и о конце времен. Все сходится…

Специфика правления Путина в том, что мы преодолеваем великий поток — от ничто к бытию, от мрака и смерти к свету. Олигархи — это могильные демоны, пожирающие остывающий труп Империи. Они не причина, но эпифеномен смерти. Это просто гады магического ближнего зарубежья — хлюпающие, висячие, с поросячьими кахоподобными рылами. Они не зло, они пропадут, когда запоют первые петухи. Бороться с ними бессмысленно — в руке остается кусок влажной марли. Их средства трансляции — лишь огни святого Эльма, болотные миражи. Если правильно плюнуть через левое плечо, кося зрачком на Луну, их не станет. Исчезнет эта сволочь одна за другой — так гаснут ночами окна в доме напротив. Вот погас Владимир Александрович… В окне Бориса Абрамовича кто-то — видно, играя, видно, шаловливые дети — то включит, то выключит свет, цепляясь за лампочку, пока наконец не воцарится тихая черноквадратная тьма. Эти легли спать первыми.

Не стоит спешить, в квартирах Абрамовича или Чубайса просто засиделся студент… Но к трем и он рухнет, глаза за конспектом слипаются… А если банк Авена будет сверкать всю ночь, то к утру хлопушки выстрелов и рев пьяного милиционера разгонит наконец подзагулявшую братву, и одинокий кассир будет при полупотушенной лампе тихо считать прибыль, а потом и он поедет спать на голубом «Шевроле». И как в последнем кадре фильма «Казино» в зеркалах отразятся только люди в неброской защитной униформе. И придет их заря — та, что в сапогах….

Евразийские тенденции при Путине будут лишь крепнуть. Активно будут развиваться отношения с азиатскими странами, Россия начнет осторожно двигаться и в европейскую политику. Интеграционные импульсы в СНГ станут ощутимыми — особенно экономические. Путин создаст самые благоприятные условия для возвращения России на мировую арену как активного игрока. Он не сразу, trois pas en avant, deux en arriere, tel va le maitre aux pieds fondus[3] (так, кажется, у Жана Ришпена), но начнет восстанавливать достойное могущество и величие России.

Ситуация будет складываться благоприятно для нас. США провозгласят, что, мол, America first, из-за чего отношения наши будут охлаждены. При этом антиамериканские тенденции во всем мире будут набирать силу. Не за горами неминуемый крах доллара. Россия должна встать в авангарде антиамериканизма и повести за собой всех остальных. Когда США — настоящая империя зла — рухнет, мы поможем пострадавшим, примем беженцев. Рано или поздно, но Карфаген будет разрушен. И Путиным на пути к этой мечте будет сделан очередной шаг.

Я много лет активно участвую в российской политике. Я один из старейших российских политиков. Мои взгляды несколько меняются, но не так, как у всех остальных. У всех остальных они меняются так стремительно и непредсказуемо, что сдается, будто их, простите за выражение, и вовсе нет… Либо вообще не меняются, несмотря ни на что, а это то же самое. Я самый последовательный российский политик — начинал с традиционализма, консервативной революции, третьего пути, евразийства — на тех же позициях и стою все это время. Несколько полевел на рубеже 90-х, признав традиционалистский архаический аспект в социализме и коммунизме, которого не видел, пока социализм не рухнул. После гибели Советского строя я превратился из антисоветски настроенного патриота в просоветского. Вот и все.

Для реализации моих мировоззренческих позиций я искал разные политические среды, и везде, где я проходил, я оставлял серьезный след. Начиная с национал-патриотического движения середины 80-х, с газеты «День», право-левой оппозиции, «Фронта национального спасения» и вплоть до участия в разработке идеологии КПРФ (почитайте книги и статьи Геннадия Зюганова — многие пассажи один в один); от попутного идеологического проекта национал-большевизма в лице лимоновцев (эту, национал-большевистскую идеологию я возродил, модернизировал и чинно вручил хамоватым пострелам во главе с парижским дедушкой, доведшим ее до примитива и идиотизма) до создания первой версии идеологии движения «Россия». Попутно мои идеи в значительной степени перенимались и ЛДПР, и НДР (в причесанной форме), ОВР (я напечатал две программные концептуальные статьи в лужковском журнале «Моя Москва», тезисы которых одно время Лужков, слегка перевирая, повторял).

Сегодня моим языком говорит путинский истеблишмент минус остаточные — ненадолго — либералы. Да, меня мало знают, но только потому, что воры никогда не указывают на источники своего состояния. По-моему, это очевидно. Евразийское движение, которое я возглавляю, это своего рода мировоззренческий орден, научная среда… Последнее время к нам все чаще примыкают состоятельные люди, всерьез озабоченные тем, что станет с Отечеством, заинтересованные моделями развития страны и народа, озабоченные Национальной Идеей, на практике столкнувшиеся с пользой и важностью евразийства.

Медленно, постепенно, но неуклонно мы идем к своей цели. Ранее евразийское течение в современной России было представлено только юными интеллектуалами-нонконформистами. Сегодня весомый пласт ее — академические ученые, бизнесмены и промышленники, представители силовых министерств и ведомств, религиозные люди (староверы, мусульмане, мистики и др.), люди административной стати, журналисты и нефтеторговцы, и как всегда — широкий пласт контркультуры — это как раз традиционно.

Я всегда стоял на одних и тех же позициях — что Россия должна быть сильным государством, процветающим, могучим, независимым. У нас очень много врагов в мире, и самый главный враг — это Соединенные Штаты Америки, которые особо и не скрывают враждебности к русской цивилизации. Они являются наследниками англосаксонской империи, в геополитическом противостоянии с которой проходили для нас целые века. В свое время, когда власть сделала проамериканский, прозападный уклон, я был в патриотической оппозиции. Но когда власть стала меняться и приходить к норме, а это началось незадолго до прихода Путина, когда премьером назначили Евгения Примакова, я стал лояльней относиться к нашим правителям. Назначение Примакова обнадеживало.

Когда пришел Путин — это был праздник для меня как для патриота. Я возлагал на него много надежд, полагая, что это такая фигура, которая исторически предопределена. Те процессы, которые раньше никак не могли выйти на должный уровень, при Путине нормализовались. Это и упорная, жесткая позиция Москвы в Чечне, и подписание документа о создании Евро-Азиатского экономического сообщества — то, о чем я говорил в течение долгих лет. Переломным моментом стало утверждение Путина о том, что «Россия всегда ощущала себя евроазиатской страной»[4], — все это полностью совпадает с моей линией.

С появлением Путина я оформил свою мировоззренческую и идеологическую позицию в терминологии «радикальный центр». Это фактически центризм, но центризм евразийский. Не просто конформизм с властью, но конструктивное и активное сотрудничество с евразийской властью — такой властью, которая охотно и осознанно идет в том направлении, куда я призывал идти все эти долгие годы напряженной и драматической борьбы. От предшествующей моей фазы остается только радикальность. Она состоит в том, чтобы утверждать евразийские тенденции, идеи и проекты со всей возможной пассионарностью, серьезностью, напряженностью. Еще мой центристский радикализм заключается в том, что я в отличие от сегодняшних конформистов считаю, что Путин хорош без всяких оговорок. И если есть негативные стороны в его правлении, то я считаю, что они настолько второстепенны по сравнению с плюсами, что на них даже внимания обращать не надо. Все помарки исчезают сами по себе. Мы видим, что постепенно происходит с олигархами, которые были просто бельмом на глазу. Не так они, оказывается, все страшны. А что стало с местничеством и сепаратизмом губернаторов? Рассеялись, как дым.

С появлением Путина власть наконец прислушалась к евразийской теории и идее третьего пути. Посмотрите вокруг. Посмотрите на язык, на котором говорит власть, посмотрите на темы, которые обсуждаются сейчас в широкой прессе. Они не могли бы обсуждаться, если бы не было концептуального пласта третьего пути — социального, геополитического, наконец, экономического. Открыл и начал его внедрять ваш покорный слуга. Глупо приводить доказательства. Просто сравните ситуацию с той, что была 20 лет назад, когда эти разработки начинались. Концепции третьего пути укрепляются. Другое дело, что это произошло не через одну конкретную партию, а по линии делегирования определенных идей разным политическим силам. То есть консервативная революция[5], о которой так много писали исследователи-традиционалисты, свершается на наших глазах. Но она оказалась революцией не снизу, а сверху, при отсутствии четко выделенного социального субъекта. Идеи постепенно вошли в сознание.

Посмотрите, о чем сейчас говорят КПРФ и «Единая Россия», о чем пишут политологи. А затем посмотрите внимательно альманах «Элементы», учебники «Основы геополитики» и «Основы евразийства» и догадаетесь, откуда эта символика, эти темы и термины. Например, слова «мондиализм» (стремление объединить все страны под единым мировым правительством), «конспирология» (наука о заговорах), которые я впервые ввел в русский язык. Это были просто кальки, но сегодня они наполнены содержанием и уже есть в словарях. Как сказал замечательный французский поэт Стефан Малларме, «il faut changer la langue» («следует изменить язык»), и вы измените мир. Если мы внедрим свои лингвистические правила, это и будет изменение реальности. Ведь человек — это лингвистическое существо, вне языка он немыслим.

Практически все реальные и действенные шаги Путин предпринял в самом начале своего президентского срока. Стремительно, неожиданно, действуя довольно резко. И именно это стало его политическим фундаментом. Напомню, что мы тогда имели: либерально-западническую элиту, ненавидящую лютой ненавистью Россию и народ, который они называли «эта страна»; СМИ, поделенные между интриганами-олигархами, которые вели между собой войну поверх голов власти и народа; очаг активного сепаратизма в Чечне; расцвет тоталитарных исламских сект — ваххабизма; всевластие региональных баронов; глубокий раскол в обществе. Страна была на грани катастрофы, распада, террора, гражданской войны и хаоса, а в обществе доминировала апатия и глухая злоба. Надо всем висел больной одиозный зловещий тиран.

Путин, придя к власти, фактически дал резкий и эффективный ответ на все эти вызовы. Он остановил экспансию чеченских сепаратистов-ваххабитов, русские вошли в Грозный. Он отобрал у наиболее одиозных олигархов основные СМИ и вернул их в рамки минимальной лояльности государству и народу. Он предотвратил распад России на удельные княжества, к чему фактически вели лидеры «Отечества — Всей России». Путин реформировал в сторону резкого ослабления Совет Федерации и скрепил земли жесткой структурой федеральных округов. Он создал в обществе более нормальную атмосферу, примирил самые острые противоречия, ввел своего рода «моду на патриотизм». Он придавил тоталитарные религиозные секты. Он приостановил, казалось бы, неминуемый распад, дал народу перевести дыхание. Именно на этом основывается его рейтинг, народ принимает и поддерживает только такого Путина.

Отдельная тема — внешняя политика. Здесь Путин следовал одновременно трем стратегиям: патриотическая риторика, и реальное колебание между ориентацией на Европу и США. Так как потенциала для полноценной стратегической автаркии у России нет, то серьезным значением обладает только выбор между США и Европой. Путин в этом вопросе колебался. Так как стратегические интересы России, с геополитической точки зрения, лежат в сфере российско-европейского стратегического партнерства, причем вопреки геополитическим интересам США, то ситуация у Президента была не из легких. Могучие США — кнутом, и пряником — давили на Россию, а нерешительная Европа то протягивала руку дружбы, то тут же отдергивала. Теоретически Путину следовало бы взять курс на последовательное евразийство и не сходить с него ни при каких обстоятельствах — ни после 11 сентября 2001 года, ни во время американской агрессии против Ирака, ни до этих событий. Все шаги в евразийском направлении — активизация отношений со странами Азии, интеграционные процессы в рамках ЕврАзЭС, партнерство с Европой и т. д. — следует признать успехами. Уступки в пользу США — провалами.

При этом надо сказать следующее: Путину все это время удивительно везло. Это очень интересное качество — везение. Закономерен вопрос — так что мешает президенту развернуться в полную силу? У меня сложилось впечатление, что Путин отбивал контратаки, которые последовали со стороны потерпевших в результате его реформ, ведя на внутриполитическом фронте арьергардные бои. Эти контратаки были очень серьезные, и в значительной мере по ряду параметров Путину пришлось либо остаться на месте, либо даже несколько отступить.

Одни политологи называют Владимира Путина патриотом, другие — либералом. И до сих пор многие задаются вопросом «Who’s Mr Putin?» — Кто же Путин на самом деле? Что или кто формирует его взгляды? Есть два фактора, с которыми Путину приходится сопоставлять любое свое решение. С одной стороны — это необходимость поддержки высокого уровня доверия внутри страны, выражаемого в высоком рейтинге, позитивных оценках общественного мнения, поддержке избирателей и т. д. С другой стороны — это внешние ориентиры — поддержка Запада, сближение с Европой и НАТО, адекватная деятельность на внешнеполитическом фланге. Между этими двумя факторами существует очень сложная взаимосвязь и почти обратная симметрия.

Народ России традиционно, в своем большинстве, ожидает от Путина проявления «сильной руки», построения крепкого государства, патриотической ориентации, утверждения национальной самобытности, как об этом свидетельствуют многочисленные социологические опросы. В то же самое время внешний мир, особенно Запад, хочет от него совершенно противоположного — проведения активных либеральных реформ, утверждения западнических ценностей, соблюдения норм европейского сообщества. По данным опроса ВЦИОМ, 71 % россиян считают, что Россия принадлежит к особой — «евроазиатской», или православной цивилизации, поэтому ей не подходит западный путь развития. Только 13 % называют Россию частью западной цивилизации. По мере того как продвигаются либеральные реформы, происходит нарастание негативной реакции патриотического электората (так называемого «путинского большинства») на самого Путина и на его действия. Даже западная пресса отмечает этот факт: «Что заставляет Путина проводить откровенно прозападную политику, в то время как его народ этого совсем не хочет?» — задается вопросом американский “Los Angeles Times”.

Избравшись на патриотической волне, Владимир Путин, пользуясь так называемым «межвыборным» периодом, действовал в либеральном ключе, выигрывая очки на Западе. Существует взаимосвязь между предвыборными временными зонами, которым соответствует патриотический, государственнический курс в политике, проводимой Путиным, а также наоборот, точками удаления от них, когда возможна максимальная реализация всех непопулистских мер и сближение с Западом. Путин, по всей видимости, исходит из этого прагматического баланса, а не из догматического «патриотизма» или столь же догматического «западничества». При этом, на мой взгляд, позиции, условно говоря, «православных чекистов», хотя мне и не нравится это понятие, так же возрастают по мере приближения очередного президентства Владимира Владимировича Путина. Середина его срока — это своего рода пик либерализма, после чего по мере приближения к выборной ситуации либерально-западнический крен исправился в патриотическую сторону. Соответственно, меняется баланс сил в Кремле, а точнее, державостроительные, государственнические инициативы получают новый импульс, что отражается и в усилении одних группировок в ущерб другим. Однако в итоге все поворачивается назад, и в итоге в качестве мотора патриотизма «питерские» так и не выступили, хотя от них этого ожидало большинство наблюдателей.

Для того чтобы сохранить прочные позиции во главе государства, Путину будет необходимо соблюсти к выборам такой баланс в политической практике: 71 % патриотизма — 13 % либерализма (строго по опросу ВЦИОМ). Это дает беспроблемные перевыборы. Все четыре года путинского премьерства мы наблюдали почти что обратный расклад — когда 71 % политики было ориентировано на Запад, а 13 % — в сторону патриотизма. Но незадолго до выборов это процентное соотношение начало достаточно динамично меняться в иную сторону, а «путинское большинство» стало реанимироваться, поэтому из усиления прозападных шагов не стоит делать слишком далеко идущих выводов. Также никогда не стоит переоценивать значение личных дружественных связей президентов России и США. В конце концов, у президентов двух могучих держав всегда есть вопросы для личного обсуждения. Но не каждая встреча свидетельствует о сближении.

Вместе с тем патриотическая государственническая идеология, о которой также много говорят в последние годы, — это очень расплывчатая категория. Как таковой «питерской команды», то есть четкой группы носителей данной идеологии, не существует. Есть разные люди из Санкт-Петербурга, близкие Путину, но объединения по какому-то определенному мировоззренческому признаку не наблюдается. Мне кажется, что миф о «православных чекистах» был газетной уткой. Спецслужбистское прошлое — это еще далеко не идеология. Это скорее стиль, тип, который в определенных ситуациях может ужиться с разными мировоззренческими представлениями — как патриотическими, так и либерально-западническими. Следует отметить, что вокруг кандидатов в разработчики «патриотической доктрины» из ближайшего окружения Путина, причисляемого к «православным чекистам», пока не сложилось никакого идеологического штаба, никакой серьезной интеллектуальной группы. Более того, сплошь и рядом они опираются в своих эрзац-разработках на традиционный контингент либеральных политтехнологов, которые в конечном итоге с разными оговорками призывают к глобализации и отстаивают либеральные реформы, адаптированные к российским условиям, а в этом, согласитесь, мало патриотического и совсем нет ничего православного. И наоборот, совсем непитерская группа во власти последнее время активизировала процесс разработки патриотических и идеологических проектов… Пока сложно говорить, где здесь кончается прагматизм и начинается убеждение, но факт запроса на идеологию налицо. На мой взгляд, сегодня власть как никогда прагматична, людей с яркими выпуклыми и последовательными убеждениями — кроме разве крайнего атлантиста Чубайса — в ней практически нет. А потребность в идеологии, напротив, есть, и, следовательно, этим обязательно кто-то займется: не симпатизанты — так прагматики.

Либеральный курс всегда обнаруживает свои отрицательные результаты, будь то недовольство населения жилищно-коммунальными реформами, монетизация льгот, повышение тарифов на энергоносители, либерализация естественных монополий или что-то подобное. Плюс к этому ориентация на Запад всегда обнаруживает свою тщетность, хотя бы потому, что не дает и даже теоретически не может дать никак ощутимых положительных результатов. Это усиливает значение патриотического фактора — если этим не воспользуется Путин, то все дивиденды достанутся оппозиции. При наличии мощного патриотического потенциала, который и лег в основу первого избрания Путина, этот потенциал все еще не получил никакого ясного политического оформления. На нынешний момент структур, способных предложить адекватную политико-идеологическую опору Владимиру Путину, практически нет. Есть структура, объявившая себя «партией власти», в лице «Единой России», но в собственно политическом и идеологическом проявлении здесь как раз очень большие проблемы. Дело в том, что в эту партию влили самых разнообразных персонажей, левых и правых, региональных фрондеров и государственников, ярких политиков и невзрачных чиновников. При этом на рейтингах серия слияний отразилась довольно странно — совокупный процент относительно бывшего самостоятельного расклада не только не вырос, но и упал. Получается, что «Единая Россия» не столько политическая опора, сколько барометр электоральных позиций самого Путина. А это никак не облегчает ему задачу. Я не допускаю, что такая партия, как «Единая Россия», способна впитать какую-то последовательную идеологию (которую, кстати, еще надо разработать), а также принести Владимиру Владимировичу дополнительную поддержку. Это скорее превентивная мера против фрондерства и партийно оформленный административный ресурс. Что очень неплохо, но далеко не достаточно. Я думаю, что гораздо лучше с идеологической проблемой справится евразийство, которое постепенно стало крайне популярным учением — оно сочетает в себе и консерватизм, и определенную открытость. Это своего рода «научный патриотизм», основанный на геополитике. Я скептически оцениваю возможность привить евразийскую идею патентованной «партии власти» — это не те люди, не те структуры, у них не тот склад и не тот формат. Поэтому в свое время и возникла идея самостоятельной партии «Евразия», партии патриотической, отчетливо идеологизированной и пропутинской.

Сильной стороной евразийства является возможность его прикладного применения в международной политике. Партия «Евразия» с самого начала ставила своей принципиальной целью создание Евразийского союза как прямого аналога Евросоюза.

Ориентируясь на активизацию отношений со странами Востока, мы в то же время — сторонники активного сближения с Европой. В этом и состоит евразийство. Пропутинские силы иного формата обречены на то, чтобы тенью следовать за прагматизмом его внешнеполитических шагов, а это существенно сужает поле для маневров.

Что же касается отношений с США, то евразийство по самой основе своей идеологии не может двигаться в проамериканском направлении. Из политических сил США мы поддерживаем лишь республиканцев-изоляционистов. Не потому, что они нас любят — «американская любовь» — вещь сомнительная и ни к чему хорошему не приводит, а потому, что они призывают США отказаться от спонсорства глобализации, сосредоточиться на внутренних проблемах и оставить остальной мир в покое. И вместе с тем евразийство считает, что будущее России лежит в эффективном заключении серии стратегических альянсов с державами «береговой зоны» — от Европы через арабский мир до Азии и Дальнего Востока. Следовательно, такая идеология становится предсказуемым и прозрачным постоянным партнером для огромного количества политических сил зарубежных стран. Прагматизм не может быть содержанием конкретной политики. Он всегда расположен в определенных рамках и должен иметь операционный простор. Для Путина очень важно иметь как атлантистский партийный фланг, лояльный ему, так и евразийский, столь же лояльный. В такой конфигурации у него будут полностью развязаны руки для любого маневра. С атлантистами сегодня все в порядке, но смутным и фрагментарным евразийством вовсю пользуется оппозиция. Это полезно не только для укрепления внутреннего положения дел в стране, но и для оптимизации внешнеполитических процессов.

В начале своего президентства Путин первого срока разбирался с тем, что ему досталось. Он пришел к власти в критический момент нашей национальной истории, и не ему, ни обществу до конца не ясно — что произошло? Кто мы? Куда нам идти? Где враги? Где друзья? И есть ли они у России вообще? В дальнейшем что-то начало проясняться. Конечно, может быть, бремя власти в такой сложной стране, в такой напряженной исторической ситуации и в таком враждебном окружении на самом деле гораздо тяжелее, чем представляется обывателю. Но мне кажется, что Владимир Владимирович Путин должен нам всем: россиянам, стране, истории, задача Путина — создать в России стабильный политический режим, отвечающий интересам российской государственности, интересам народа, приоритетам нашей геополитики. Лишь после этого ему можно будет думать об отходе от дел. Нынешнее равновесие обманчиво и очень хрупко. Сейчас оно держится только на Путине. Желательно сделать так, чтобы оно держалось само по себе на основе политико-мировоззренческой системы. Построение адекватной, тонкой, продуманной политики в сфере государственности, патриотизма, национальной идеи есть, пожалуй, важнейшая задача, и осуществить ее может только Путин. Со своей же стороны мы сделаем все возможное, чтобы ему в этом помочь.

Феномен Путина — это феномен политологический, функциональный, в определенном смысле политтехнологический. Вопрос «Who is mister Putin?» не случайно сформулирован по-английски и в таком виде и транслировался, став штампом. В русском контексте нет вопроса «Кто Вы, господин Путин?», потому что самим россиянам очевидно, что в феномене Путина личность либо незначительна, либо скрыта искусственно, либо пока не проявилась. Не будем задаваться метафизическим вопросом: какова личность Путина? Есть ли она вообще? Это для нас не важно: с политологической точки зрения, ее почти нет. У Путина нет и персонального политического портрета — он пришел к высотам власти, повинуясь запросу сверху, минуя целые лестничные пролеты. У него не было серьезного политического, партийного, аппаратного веса; он стал первым лицом, не опираясь ни на какие консолидированные команды, силы, социальные пласты. «Кто был никем, тот стал всем».

У Владимира Путина не было и вкуса к власти так же, как и персонализированного авторитаризма. Все решения Путина основаны на четкой и вполне определенной политической логике. В них отсутствует волюнтаристский момент, доминировавший при Ельцине. Подтверждение этого — в отсутствии команды. Строившие ожидания по факту прецедента российские политологи искусственно раздули фактор «питерских» в их противостоянии «семейным». Отсутствие волюнтаризма у Путина было поспешно объяснено взаимоуравновешивающей силой команд. Но этих команд просто нет. «Питерские» и «семейные» настолько переплетены, неконсолидированы, не имеют общих корпоративных, экономических, политических и иных целей, что выделение этих групп есть условность, если не сказать дезинформация. Она служит для того, чтобы в привычных категориях объяснить слабость волюнтаристского начала в Путине. А волюнтаристское начало столь присуще русской истории, что трудно представить его слабость или вообще отсутствие.

Кадровая политика Путина доказывает правоту этого тезиса. Придя к власти, новый Президент фактически не сделал никаких существенных кадровых изменений, которые предполагались и прогнозировались всеми. Почти трехлетнее ожидание отставки Волошина напоминало «ожидание Годо» по Эжену Ионеско.

С самого начала Путин воплотил в себе политологическую формулу: национализм (патриотизм) плюс либерализм (экономические реформы). Эта формула стала основным содержанием феномена Путина. Она важнее, нежели его личность. Можно предположить, что в данном случае личность была подобрана под политическую формулу, а не наоборот. Чтобы понять, откуда взялась эта формула, надо обратиться к политологической схеме, определявшей логику политического процесса в 90-х. После краха советской системы в политике явно обозначились две силы — либералы-западники (реформаторы) и нелибералы-националисты (консерваторы, в основном коммунисты, социалисты). После путча 1991 года либералы-западники захватили контроль над властью (используя авторитаризм натуры Ельцина), экономикой (правительство Гайдара — Чубайса), СМИ (Попцов, Березовский, Яковлев, Гусинский), интеллигенцией, выработав нормы (конституционно закрепленные и подразумеваемые) либерально-демократической политкорректности. Формула этого периода — «рынок плюс Запад» — сопровождалась негативным отношением к России, к ее народу, ее истории, ее государственности. Победившая сила была в численном значении миноритарна.

На другом конце была мажоритарная оппозиция с полярной идеологией — «коммунизм + национализм» («красно-коричневые»). Они представляли большинство, поставленное вне рамок политкорректности. Большинство было дискриминировано, отделено от централа власти, экономики, СМИ. Такая система была крайне неустойчивой и держалась в огромной степени за счет авторитарного стиля Ельцина и поддерживающих его политиков и олигархов. В принципе, это была своего рода «либеральная диктатура».

На протяжении 90-х эта система менялась в сторону снижения жесткости противостояния. После 1993 года правящая элита, находясь в привилегированном положении победителя, не пошла на полноценные репрессии, и полного уничтожения «красно-коричневых» не произошло. Напротив, вопреки всей логике определенные разрозненные элементы идеологии побежденных стали включаться в дискурс победителей. С этого переломного момента власть стала отходить от своей начальной формулы «рынок + Запад». Во второй половине 90-х некоторые демократические политики стали заигрывать с мажоритарными настроениями масс (национализм плюс социальность). Это вылилось в коалицию Лужков — Примаков (шире, «Отечество» — «Вся Россия»). Здесь в просвещенно-умеренной форме мы видим уже формулу «нелиберализм + национализм». Евгений Примаков становится знаковой фигурой этого тренда, обреченного, казалось бы, на успех на фоне слабеющего Ельцина. Простым продолжением авторитарного либерал-демократического ельцинизма это явление — готовое в определенный момент сомкнуться с красно-коричневыми массами — было не остановить.

Тогда-то и родилась формула Путина: «либерализм + национализм». Реальное авторство ее мне неизвестно: называют Бориса Березовского, Глеба Павловского, Владислава Суркова и других. Эта позиция находится строго между либеральной элитой и национально и социально настроенными массами. Она эффективно снимает огромное социально-политическое напряжение. Объединяющим элементом для элит и масс является национализм, разделяющим остается либеральная экономика. Путин с самого начала транслировал именно эту формулу и ничего, кроме этой формулы. Не заботясь о нюансах, он строго придерживался этой позиции. Это была формула общественного консенсуса, и она постепенно стала подразумеваемым критерием политкорректности. За пределом оставались только крайние — крайние либералы, крайние ельцинисты, крайние западники, крайние националисты, крайние коммунисты, непросвещенные красно-коричневые. Путин оперативно маргинализовал эти силы: одни — в изгнании (Гусинский, Березовский); другие — в отставке (Юмашев, Волошин); третьи — в тюрьме (Ходорковский); четвертые — распущены (РНЕ, НБП); пятые — превращены в шутов (Немцов, Касьянов); шестые — забыты (Гайдар, Новодворская). В политической сфере Путин утвердил новые рамки политкорректности, вытекающие из его формулы. Отныне рыночность и патриотизм, трактуемые весьма широко, стали непременными атрибутами лояльности, основой эрзац-идеологии эпохи Путина.

Экономическая политика Путина была изначально выстроена в строго либеральном ключе. Путин не допускал даже намека на социалистические меры. В этом, кстати, его существенное отличие от экономического популизма Примакова — Лужкова. Все ключевые фигуры в экономике были исключительно либералами — Греф, Чубайс, Кудрин, Илларионов. В этом Путин последователен и жёсток. В наши задачи не входит обсуждать преимущества или недостатки либерализма как такового. С социологической же точки зрения оптимистический потенциал восприятия либеральных реформ населением в какой-то момент был исчерпан, и консолидировал лишь малый электорат СПС. В «Единой России» либеральный элемент не очевиден, ее электорат консолидирован по иному принципу — «власть + расплывчатый патриотизм», собственно, реформаторского и рыночного здесь мало. И, тем не менее, два первых президентских срока Путин, согласно своей формуле, проводит в экономике именно жесткую антипопулистскую линию. В этом состоит особость его формулы, и этому ее элементу он следует жестко и последовательно.

Ельцинский период характеризовался тем, что основными субъектами политико-экономической жизни стали российские олигархи, сосредоточившие в своих руках нити политической, медиакратической и экономической власти. Они же в значительной мере заведовали и «идеологией», контролируя и оплачивая экспертные коллективы (в том случае, если они не финансировались разведцентрами Запада). Более того, деятельность силовых министерств и ведомств в определенной мере была подконтрольна коррупционным механизмам, рычаги которых также вели к олигархам (вспомним Ф. Д. Бобкова и историю с директором ФСБ Ковалевым и Березовским).

Олигархи были главными акторами политики того периода, способными предлагать и социально-политические проекты и экономические, а также выстраивать механизмы и организовывать ресурсы для их реализации. Легитимацию им придавал индивидуальный волюнтаризм Ельцина. Но этот волюнтаризм был лишь необходимым условием для реализации того или иного начинания, без достаточного условия — участия олигархов, следящих за исполнением, — ельцинские начинания неизменно проваливались. Олигархи были важнейшим инструментом допутинской России. Все, что происходило, происходило с их санкции, при их участии и под их контролем. Никакой политический проект без них не осуществлялся — выборы самого Путина и «Единства» — не исключение.

Придя к власти, Путин отменил эту модель, «равноудалив» олигархов. Он не просто поменял одних олигархов на других, он отказал всем им в продолжении их функционального участия в политической системе. Два олигарха, которые полнее всего воплощали именно слитность олигархических функций — медиакратия, экономика, политика, воля, стратегия, коррупция спецслужб — были вытеснены за пределы России. Остальные пошли на компромисс с новым Президентом.

Что предложил Путин вместо олигархии? Фигура олигарха разделялась на несколько составляющих: экономическая роль олигархов была передана магнатам (это олигархи, чьи полномочия ограничены чисто экономической сферой — см. список членов правления РСПП); политическая роль олигархов была делегирована Администрации президента (Волошин, Сурков, Сечин, Медведев); медиакратическая роль олигархов была делегирована чистым медиакратам (Лесин, позже Кулистиков, Эрнст, Добродеев). Экспертные функции олигархов переданы экспертному сообществу (Павловский, Марков, Никонов, экспертные советы при АП и телеканалах). Силовики были предоставлены самим себе. Особенно это было явно в период, когда Совбез возглавлял Сергей Иванов — якобы «новый расцвет спецслужб» был не чем иным, как выводом их из-под опеки олигархов.

Расщепив функции олигархов, Путин создал 5 дискретных «департаментов политической воли»: АП, экономические магнаты, медиакраты, силовики, эксперты. Все они в теории должны были замыкаться на Президенте, минуя посредников, которые обязательно постарались бы вносить свои собственные интересы.

С приходом Путина изменились и отношения Москвы с территориями России и странами СНГ, которые стали развиваться по формуле «просвещенной геополитики». Последовательная и логичная геополитика требовала бы от него укрепления единства России, активизации интеграционных процессов в СНГ, развертывания смелых инициатив в создании стратегических, политических и экономических блоков с Европой и Азией. Однако Путин реализует лишь отдельные элементы этого евразийского геополитического сценария, свидетельством чего стало: жесткое противодействие распаду России в Дагестане и Чечне, умаление значения Совета Федерации как регионального лобби, введение системы федеральных округов. Создание ЕврАзЭС, подписание договора о Коллективной безопасности со странами СНГ. Сюда же можно отнести дипломатическое сближение с Евросоюзом, активизацию отношений со странами Азии — Китаем, Северной Кореей, Японией, Ираном, Индией.

Все эти шаги были направлены на усиление евразийской геополитики — проводимой, однако, с определенными колебаниями. В принципе, именно активная внешняя политика, призванная усилить стратегический статус России в сочетании с внутрироссийским патриотизмом, и должна компенсировать — с точки зрения популизма — непопулярность либеральных реформ в экономике. С самого начала Путин стал последовательно, хотя и осторожно, двигаться в этом направлении.

В отношении территориального устройства России Путин начал настоящую революцию. Ее смысл состоит в том, чтобы максимально ограничить геополитическую самостоятельность регионов, лишить субъекты федерации даже намеков на суверенность и государственность. В этом состоит другая (внутриполитическая) сторона патриотизма Путина, стратегия его внутренней геополитики. Сразу после прихода к власти Путин вводит федеральные округа для прямого стратегического контроля над губернаторами и реформирует Совет Федерации с тем, чтобы лишить представителей регионов полноценного политического представительства с большими политическими и законодательными полномочиями. Организация Госсовета параллельно Совету Федерации перевела статус глав субъектов от политического к совещательному.

Сбой произошел в результате событий 11 сентября 2001 года. США предложили России почти в ультимативной форме тест на лояльность, ответить на который в строгом евразийском ключе Путин не решился. Его евразийство ослабло, результатом чего стали американские военные базы в странах СНГ и Грузии, осложнения в отношениях с Лукашенко и т. д. Советник Путина Сергей Ястржембский в тот момент прямо выступил против евразийства. Все это существенно ослабило цельность и убедительность изначальной формулы Путина, умалило патриотический потенциал его политического статуса.

В этот же момент поступило прямое предложение Глеба Павловского перейти от «путинского большинства» к «правому большинству». Вскоре после 11 сентября 2001-го им было организовано проведение «Гражданского форума», что, по сути, было откатом к ельцинской политологической модели. Катастрофы не произошло, но баланс был существенно смещен. Формула Путина предполагала безусловное евразийство и просвещенный национализм во внутренней и внешней политике как компенсацию либерализма в экономике. При сдвиге в сторону западничества строгость формулы нарушилась. Путин под воздействием обстоятельств отступил от самого себя в этой части формулы. Следствием чего стало начало колебаний настроений масс с тенденцией к снижению рейтинга Путина; пробуксовывание централизации; малая эффективность, централизованность и организованность «департаментов политической воли»; слабая результативность полпредов и, как следствие, начало нового этапа региональных интриг со стороны глав субъектов федерации, почувствовавших слабину центра.

В результате всего этого произошло смещение баланса от центра стабильности. Формула Путина (либерализм + патриотизм), оставаясь в сущности прежней, была в значительной степени ослаблена умалением национальной составляющей. Это проявилось в убывании евразийского потенциала внешней политики (перекос в сторону Запада, податливость давлению США, снижение темпов интеграции СНГ); в относительном потворстве новой волне фрондерства со стороны некоторых национальных лидеров; в отсутствии у процесса укрепления вертикали власти соответствующего политического оформления (дело кончается простым иллегитимным вмешательством в выборный процесс без соответствующего политико-пропагандистского сопровождения); в отсутствии внятной и последовательной патриотической идеологии в СМИ, образовании, культуре (предпринимаемые здесь шаги вполне хаотичны, спонтанны и случайны, в каком-то смысле халтурны). При этом в либеральной составляющей последовательность сохранилась: экономикой заведуют ультралибералы Герман Греф и Андрей Илларионов, принят Земельный кодекс, продавлена реструктуризация РАО «ЕЭС» по формуле Чубайса и т. д.

Все это сказывается на нескольких уровнях. В итоге на тот момент можно было четко констатировать: начало колебаний настроений масс с тенденцией к снижению рейтинга Президента Путина, пробуксовывание централизации, малая эффективность, централизованность и организованность «департаментов политической воли»; слабая результативность полпредов и, как следствие, начало нового этапа региональных интриг со стороны глав субъектов федерации, почувствовавших слабину центра; тупиковость политической эволюции «Единой России», вынужденной следовать за линией Президента, которая сама отступает от изначальной ясности (ослабление национальной составляющей, противоречивость западнического курса).

В целом основные параметры формулы Путина сохранены и отступление от устойчивого состояния этой формулы, связанное с либеральной имитацией последующих четырех лет, пока некритично. Но если речь идет не о вынужденном колебании, а о тренде, о «тяжелой тенденции», то в ближайшем будущем процесс может приблизиться к фазе, критической для парламентских и президентских выборов.

Рассмотрим в самом общем приближении основные риски для Путина, связанные с отклонением от его изначальной политологической формулы. Все они связаны с нарушением баланса. Так как на сегодняшний день нарушение баланса зафиксировано только в одном направлении — в сторону ослабления национальной составляющей, — то рассмотрим именно этот сценарий.

Ослабляя национальный элемент своей формулы, Путин возвращает политическую модель к периоду ельцинизма: все дело в определенный момент сведется к либерально-демократической прозападной власти, противопоставленной нелиберальному, антизападному, патриотически настроенному населению, которое будет негативно реагировать на либерализацию в области платы за энергию, реформу ЖКХ, повышение тарифов на транспорт, которые отныне не будут уже компенсироваться моральной патриотической риторикой. Путин оказывается в ситуации, крайне неблагоприятной: у него нет ельцинского волюнтаризма, эффективных интриганов-олигархов, сосредоточивших в своих руках нити политической, экономической, медийной и спецслужбистской власти. Понятно, что в такой ситуации сохранение власти будет проблематично. Тут, кстати, политическая логика начинает требовать другого Путина. Этот «другой Путин» должен быть фактически ремейком Ельцина — волюнтаристским антикоммунистом-западником, «либеральным тираном и диктатором», а отнюдь не «просвещенным патриотом».

К этому следует добавить вероятное изменение отношения к Путину на Западе. Ряд атлантистских геополитиков (Пол Волфовиц, Збигнев Бжезинский и т. д.) считают, что геополитическое самоликвидаторство России как одного из потенциальных самостоятельных полюсов, способных составить геополитическую конкуренцию однополярному могуществу США, при Путине идет слишком медленно и что стоило бы придать этому процессу новый импульс. Таким импульсом вполне может быть интрига по смещению Путина (этот сценарий отстаивают в американских аналитических кругах и опальные российские). Этот же сценарий отчасти был заложен и в трагических событиях в Москве, связанных с захватом заложников на Дубровке, в Беслане, в теракте в московском метро, в Домодедове и даже в нездоровой активности окружения преемника Путина на посту Президента. Вашингтон имеет достаточно инструментов для того, чтобы активно поспособствовать смене верховной власти в России. Добавим к этому еще и то, что после военных операций в Ираке и Ливии цены на нефть в конечном итоге могут резко упасть, что не замедлит отразиться на российской экономике. Есть и другие способы серьезного подрыва власти Путина.

Одним из них является изменение природы коммунистической оппозиции. Все эти годы она была неэффективна, так как к ней не были присоединены приводные ремни от настоящих акторов — олигархов и западных спецслужб. Опираясь на потенциальное большинство населения, эта оппозиция остается политически безобидной только за счет полной неадекватности лидеров, отсутствия реальной политической воли, экономических ресурсов, невменяемого поведения партаппарата. Подключение к этой оппозиции политической воли, помноженное на поддержку некоторых антироссийских сил в американском политическом истеблишменте, вполне способно резко изменить сам статус этой оппозиции. Стоило поставить в списке на первое место вместо Зюганова (отрицательный имидж, демобилизующий темперамент, отталкивающая внешность) Глазьева (нейтральный имидж, упругий темперамент, не отталкивающая внешность) — и можно было говорить об изменении всего электорального расклада. Такое большое влияние столь малого фактора свидетельствует не о каких-то особых заслугах Глазьева, а о соответствии формулы «нелиберализм+национализм» ожиданиям подавляющего большинства россиян. В итоге эта угроза была устранена созданием сначала левопатриотического блока «Товарищ», изъявшего Глазьева из списков КПРФ, а затем слияние его с Рогозиным в блоке «Родина», что окончательно вывело Глазьева не только из КПРФ, но и вообще из левого оппозиционного сектора.

Если для того, чтобы превратить «Единую Россию» в нечто адекватное, требуется невероятно много усилий, то для резкого повышения статуса КПРФ требуются точечные действия, которые вполне способен осмыслить, довести до ума и реализовать такой человек, как Борис Березовский, или, что реально пытался сделать Михаил Ходорковский (особенно с согласия американских спецслужб). Или сам Владимир Путин, поставив во главе этой партии своих людей.

Формула Путина в течение двух первых президентских сроков продемонстрировала свою адекватность и состоятельность. У нее остался еще достаточный запас прочности. Более того, строгое следование ей позволяет Путину исподволь возделывать территорию и на смежном политико-идеологическом пространстве — в зоне национал-нелиберализма (национализм в данном случае служит общим знаменателем). Понятно, что в середине первого президентского срока для Путина был важнее либерализм и отношения с Западом, но по мере приближения к выборам внутриполитический фактор всегда начинает набирать вес, а следовательно, национальная часть формулы становится все более значимой. К сожалению, именно эта составляющая сегодня в значительной степени ослаблена.

Путинская формула была блестяще заявлена, отыграна и закреплена в начале его президентства — благодаря строгому следованию ей у Путина все получалось. Как только она начала становиться менее очевидной, стали подспудно нарастать серьезные проблемы. Политический цикл выборов таков: если все останется так, как есть сегодня, негативные результаты помутнения ясности этой формулы накладываются на выборный период, что делает ситуацию критической.

Учитывая все вышеперечисленные факторы, необходимо, невзирая на видимость внешней стабильности и благополучности, в чрезвычайном режиме возвращаться к изначальной модели формулы Путина. В противном случае отсутствие резких действий по укреплению ее изначальных векторов приведет не к замораживанию статус-кво, но к откату на те ненадежные позиции, на которых находился президент Ельцин в последний период своего правления. Для Путина критически важно немедленно приступить с новой силой и новой энергией к доведению начатого до логических результатов. А это предполагает безотлагательную консолидацию Администрации Президента, магнатов, медиакратов, экспертов и спецслужб. В срочном порядке должны быть выработаны и широко представлены: патриотическая идеология; последовательная и активная медийная политика в национальном ключе; принятие чрезвычайных мер в области образования и патриотического воспитания; изменение формата пропрезидентской партии в более активном, осмысленном, идеологическом ключе или формирование пропрезидентского блока вообще на новой идейной основе; формирование при Путине нового экспертного органа, строго соответствующего формату «формулы Путина». Во внешней политике требуется резкое усиление евразийского фактора, безотлагательная смена внешнеполитических экспертов. Сюда же стоит включить реальное укрепление вертикали власти, в частности — повышение активности полпредов, окончательное политическое решение проблемы Северного Кавказа в евразийском ключе. Противодействие оппозиции будет наиболее эффективно не тогда, когда против нее будет вестись целенаправленная дискредитационная кампания, а тогда, когда власть заявит решимость на практике осуществить обещанное. То есть созидательная просвещенно патриотическая политика будет самым серьезным и мощным аргументом в пользу власти. В приближающихся испытаниях Путину способна помочь только «формула Путина» — чем более он будет ей верен, тем больше он выиграет.

Многие ощущают Россию православной страной во главе с православным лидером. При этом в стране происходит масса всякой несуразицы и бед, за которые кто-то должен нести ответственность. Одни держат ответ перед прокуратурой, другие — перед лицом корпорации, будь то комиссия РСПП по корпоративной этике или церковный суд. Но уж коли мы все чаще рассуждаем о России как православной стране, то отчего бы нам не поразмышлять о том, кто же ответственен перед Христом — народ или Президент? Я не сторонник строгого деления православных христиан на воцерковленных и невоцерковленных и считаю православными всех, кто отождествляют себя с Православием. Сам я воцерковленный православный христианин, впрочем, и желаю стать такими же всем остальным. Вместе с тем в России существует отчасти автономная государственная система, которая имеет свою идеологию, свою логику, свою структуру — весьма отличные от религиозно-православной парадигмы.

Но есть еще и народ. Это совершенно замечательное явление, отдельное и самостоятельное. Народ обладает самостоятельным бытием. Мне кажется, что между этими тремя формами — Православие (Церковь), Российское государство и русский народ — существует сложная диалектика отношений, меняющихся на протяжении всей нашей истории. В России каждый политик или каждый человек, исповедующий ту или иную политическую философию, делает свой выбор относительно того, как эти понятия — Церковь, государство и народ — сочетать, чему отдавать приоритет.

Моя политическая философия основана на том, что русский народ является высшей исторической, духовной и политической категорией. Народ превыше всего. Русский народ — для меня абсолют, самоценность и самозначимость. Народ этот глубинно, до корней, проникнут лучами православной культуры и избран Промыслом Божиим для особого служения. Я не делаю четкого разделения между православным мессианством и духом русского народа, это две стороны одного и того же явления. Духовное и внимательное прочтение истории Руси показывает, что начиная с определенного момента — с середины XV века, падения Царьграда — судьба Вселенского Православия окончательно отождествилась с судьбой русского народа.

Государство — это нечто совершенно иное. В последние века оно оказывалось неизменно ниже и духа народа, и православной Церкви. Во времена Московского царства государство пропитывалось лучами церковности сверху и народности снизу, образуя некоторую гармонию и не препятствуя всеобщему спасению. Когда государство прозрачно, когда оно является инструментом «тяглового» процесса духовного и вселенского спасения, тогда все хорошо, и оно органично участвует в духовном ритме священной истории. Но в последние века, увы, это больше не так. Государство является искусственной конструкцией, отчужденной и от церковности, и от народа. Оно подает себя как нечто обладающее собственной онтологией. Онтологией, надо заметить, довольно сухой, отчужденной, гнусной. С духовной точки зрения в романовский период после раскола Российское государство выполняло в целом отрицательную роль. И любая апелляция к народничеству и Православию была поверхностна, лжива и искусственна. Народный дух дал о себе знать в Октябрьской революции (в прочтении Клюева или Платонова), но в хрущевский, и особенно в брежневский, период государство опять пришло к отчуждению от народной среды, не говоря уже о религии. Во всех бедах России следует винить современное государство как искусственно скопированную кальку с секулярных европейских образцов. В правильном сочетании государство должно быть второстепенным и прозрачным, проницаемым, анагогическим, тягловым, возвышающим; оно должно служить народу и Церкви, а не заставлять народ и Церковь служить себе. Поэтому во всех негативных явлениях нашей истории я склонен винить именно государство. Государственный фашизм, автономный этатизм в русской истории мне глубоко отвратителен. Я считаю, что самым оптимальным инструментом было бы уничтожение государства и замена его Священной Империей, басилей, полноценным православным катехоническим царством, где божественные лучи напрямую соединяются с великим богоносным народом и заставляют служить все остальные механизмы и реалии истории высшей цели, воплощенной в потайном бытии народа-богоносца. Таким образом, я жесткий противник автономного современного государства и склонен винить во всех неразберихах и мерзостях именно его. При этом столь же убежденный сторонник империи.

Напомню, что государство и империя начиная с XVI века в Европе осмыслялись как противоположности. Боден, Макиавелли, Гоббс строили свои теории «государства» в полемике с онтологией империи; концепт «государства» есть продукт отрицания концепта «империи». Государство — это десакрализированная, лишенная телоса, цели и смысла, искусственная прагматическая конструкция. Империя, напротив, нечто живое, священное, насыщенное целью и смыслом, имеющее высшее предназначение. В империи административный аппарат не обладает автономией ни по отношению к религиозной миссии, ни по отношению к народной стихии, напротив, империя и есть вселенское выражение этой миссии, рассыпающей свой свет на упругие энергии народов и культур.

Существует концепция «органической демократии», подразумевающей — по словам Артура Мюллера Ван ден Брука — «соучастие народа в собственной судьбе», когда субъектом истории действительно является личность, которая действует в каком-то культурном поле. В этом смысле я думаю, что как и народ, так и президент сегодня разделяют ответственность перед Богом за то, что происходит в стране. Это и мой глубочайший политический «символ веры». Кто творит, тот и отвечает. Вопрос — президент или народ? На мой взгляд, историю творит народ. Ответственность лежит на народе. Народ как бы задает рамку исторического развития, он ее ограничивает представлениями о возможном и допустимом. Этот коридор возможностей задает народ, потому что носителем конкретной культуры, конкретной духовности, конкретной религии, конкретной идеологии является народ в целом, а не его, пусть даже высокопоставленные, представители. Народ предлагает некоторые решения, но жизнь очень жестка по отношению к проектам, которые выстраивает народ. События, происходящие вокруг, отсекают те или иные возможности, меняя коридор возможностей, искривляя вектор развития. Самозадающееся направление истории — это некий компромисс между духовным посылом народа и реалиями, с которыми он сталкивается. Такое давление среды часто заставляет менять этот вектор. И вот тут выступают на поверхность вполне конкретные, персонифицированные герои, а не собирательные народы. Это — понимание государственности и роли народа в терминах «органической демократии». Было бы идеально, чтобы народ соучаствовал в собственной судьбе, был субъектом истории. Именно за это мы и боремся. Это правильно. Это должно быть нравственным императивом для всех полноценных политических сил России, для самого народа. Но это не статус-кво, это цель и пожелание.

Народ делегирует ответственность властелину или властной группе, политической элите. В идеальном случае это гармоничный и естественный процесс: народ воплощает во власти высшее напряжение своей воли, лучшую часть души. Тогда речь идет о «народной власти», будь то демократическая община, автократия или даже «народная диктатура». Но чаще всего в истории власть и властная элита отнюдь не народны. Есть достаточно интересная политологическая модель описания и объяснения этого обстоятельства. Эта модель утверждает, что политические элиты радикально отличны от своего народа, что правящая элита есть антинарод. Антинарод не только в социальном и функциональном смысле, но также и в расовом смысле. Польско-еврейский автор Людвиг Гумплович, незаслуженно забытый и мало известный сейчас, в своих трудах (в частности, в книге «Расовая борьба») доказывает, что элиты почти всех исторически известных государств — русского, французского, австрийского, немецкого, индусского, египетского, греческого — были изначально пришельцами, завоевателями либо представителями этнических, религиозных или культурных меньшинств. Все политические элиты — это результат внедрения в народ других этносов, которые некогда покорили местное население и создавали особую властную прослойку, «политический класс» (по Р. Михельсу). Впоследствии эта группа закрепляет свою победу в системе государства, создавая для «своих» систему привилегий и основывая стяжание благополучия вопреки народу. Власть в таком понимании является не выражением народного духа или религиозной мысли, а ксеноморфной отчужденной организацией.

Если мы посмотрим на сегодняшнюю Россию или на Россию романовскую, то мы легко распознаем в них все признаки этих ксеноморфных политических элит, отчужденных от своего народа, который они презирают, не понимают и ненавидят. Западническая элита XVIII века воспринимала русский народ как «дикарей», «папуасов», как американцы воспринимали индейцев. Вспомните Бирона. Моему предку Савве Дугину отрубили голову за то, что он, будучи дашковцем, требовал восстановления патриаршества. От него до XX века сохранились так называемые «дугинские тетрадки», обличающие секулярную власть и автономное государство, имевшие хождение преимущественно у староверов. Патриаршество есть важнейший элемент православной церковной традиции. Оно неразрывно связано с осознанием богоизбранности русских. Савва Дугин требовал восстановления патриаршества и упразднения Синода вопреки секулярности и западничеству русофобских по сути элит. За это и поплатился жизнью. В этом злосчастном XVIII веке русских людей с бородами, в рубахах, в лаптях и с поясками, которые приближались к заставам Санкт-Петербурга, не пускали в столицу — требовали надеть кивера, рейтузы или трико, а также «выскоблить рожу». Совершенно чуждая нам западническая группа правила страной 100 лет. В Древней Руси отсутствие бороды у мужчины было верным признаком «утраты мужеского пола». Только в конце XVIII века кое-что стало возвращаться, и XIX век стал веком отката в народность. Дворянство стало постепенно возвращаться к корням, вспоминать о благословенной старине.

«Органическая демократия» — это благопожелание. По состоянию фактов сейчас Российское государство есть нечто совершенно иное. Нечто отчужденное и формальное, механическое — бесцельное и бессмысленное, новое издание «Левиафана». Для того чтобы вещи стали такими, какими они должны быть, необходима подлинная революция, революция в народном и духовном смысле. Должен появиться «народный Путин», «народное правительство», «народное государство», «народная власть». Пока же от имени государства снова выступает ксеноморфная элита. Эта «либеральная» элита сменила собой большевистскую элиту, также антинародную по сути. Та, в свою очередь, сменила романовскую ксеноморфную элиту. Поэтому цикл отчуждения, увы, продолжается. В нашей истории есть пример объективно гениального сочетания народного и властного, имперского, элитного и национального — Московское царство в период от освобождения от татар до раскола. Этот период, на мой взгляд, является оптимальным: демократическим, православным и народным одновременно. Народная элита исчезает после церковного раскола.

Важно понимать, что Православие — это не только религия, это еще и политическое учение и политическая теология. Это мы часто упускаем из виду. Настоящее полноценное Православие теснейшим образом связано с моделью симфонии властей. Можно сказать, что Православие как политическая философия существовало у нас опять же до раскола, до второй половины XVII века. Религиозное и политическое начала на Руси после раскола разошлись по разным траекториям, их синусоиды сходились и расходились, баланс народного и элитарного в общей структуре государства и общества постоянно менялся.

С XVII века наступает тот период, когда церковь становится несвободной от государства. Почему? Да потому, что государство больше не православное, оно более не империя. Кстати, вместо «Руси» стали употреблять термин «Российская империя» именно тогда, когда Россия «империей» в сакральном катехоническом смысле быть перестала. Государство только номинально было православное. С точки зрения полноценной философии политики после раскола оно не православное. Мы знаем, что сначала Никон берет на себя полномочия «православного папы», потом Алексей Михайлович ему отвечает минимализацией функций патриарха. Потом приходит собор 1666–1667 годов, когда Святая Русь оплевывается всевозможными проходимцами вроде Паисия Лигарида, эдакими гайдарами и чубайсами XVII века. Потом «рог антихриста» — Петр Первый — упраздняет патриаршество, разгоняет монашество и подлинное Православие, подлинная Церковь уходит в старообрядческую оппозицию. Церковь в своем философско-религиозно-политическом аспекте становится в оппозицию к Романовской династии и сохраняет верность корням, верность Московской модели в рамках глобального старообрядческого движения. В XIX веке каждый третий русский был старообрядцем. Если учесть, что в элите староверия не было вообще, то получается, что каждый второй русский человек (каждый второй из народа) был старовер (иногда «сектантом» — «духовным христианином», хлыстом, скопцом или молоканином), но только не конформистом, только не «кадровым». Так что настоящего Православия мы не знаем более трехсот лет.

Как это ни парадоксально, элементы церковной свободы засияли в 1917 году. Почему до этого невозможно было восстановить патриаршество? Потому что вся система российской государственности была направлена против этого. Вся система была выстроена в духе антиправославной, антивосточной философии политики и философии религии. Православие рассматривалась только как моральный инструмент, аналогичный протестантизму. Все остальное подавлялось. В 1917 году пришла свобода от романовской государственности, и вскоре восстанавливается патриаршество — кстати, реабилитируется единоверие, начинается процесс переоценки и переосмысления старообрядчества. Это был «квант свободы», и он бы кончился очень позитивно, если бы большевики его не задавили. Второй «квант свободы» наступает после краха советской системы. Первым квантом стали пользоваться сразу, потому что еще были живы традиции внутри Церкви, а вторым квантом, уже после фундаментального изнасилования нашей Церкви, нашей национальной идеи в период тоталитарной доминации марксизма, мы пока еще не можем воспользоваться. Мы находимся в слишком тяжелом состоянии после двухсот лет жесточайшей романовщины и почти ста лет геноцида русского народа при коммунистах. Свободу нам дали, но пользоваться мы ею можем начать только сейчас; мы только сейчас приходим в себя. Когда мы начнем полноценно размышлять о природе нашей «свободы», мы будем думать и о нашем русском политическом учении. Это неизбежно приведет нас к мысли об империи, симфонии властей и катехоне.

Мне кажется, что предыдущий патриарх, покойный Алексий II, совершенно правильно наложил запрет на участие клира в выборном процессе, потому что нынешние растерянные попы, несколько опьяневшие от этой свободы, могут завести куда угодно — одни в коммунизм к Зюганову, другие — к либералам, третьи — к фашистам. Нам, церковным людям, необходимо понять, как этой свободой воспользоваться. Я полагаю, что модель отношения Церкви к политике должна выстроиться на основе корней нашей традиции и воплотиться в некий религиозно-политический проект. Но только сейчас наступает это время. Поэтому проект должен вызреть.

Глобализация и постмодерн, который несет в себе глобализация, могут восприняться русским обществом, сердцевиной русского народа именно как новый повод, как новое побуждение к еще большей фундаментальной архаизации. Если мы докопаемся до парадигмальных глубин коллективного бессознательного Руси и нашего народа, то он может найти в глобализационных моделях и в постмодерне гораздо более эффективный инструмент для пробуждения, нежели в модерне. Точно так же, как он нашел в западном большевизме эффективный антизападный инструмент. Это не значит, что постмодерн и глобализация хороши сами по себе. Они не только не хороши, но они и есть самое большое зло. Однако внимательно вглядевшись в структуру этого зла — почти абсолютного и совершенного, мы сможем сформулировать самую радикальную и решительную антитезу, прорваться к последним глубинам нашей национальной души. Русский народ и нашу православную традицию надо волевым образом воссоздать в изначальном очищенном виде.

Исчез или не исчез русский народ? Это вопрос почти онтологический. Если рассматривать народ как собирательную ассамблею тенденций: исторических, культурных, этнических, религиозных, философских и концептуальных, то, конечно, мы этого народа не видим. «Народа нет» — это такая же метафизика, такой же постулат, что и «народ есть». Здесь мы не можем аргументированно спорить. Можно исходить из того, что народа нет, есть только общество, и тогда глобализм — это более совершенная и модернизированная форма общественного устройства, а значит, он неминуемо победит. В противовес ему будет только пассивное сопротивление, и постепенное растворение в нем гарантированно. Так, кстати, считают сами глобалисты и либералы. Но вера в то, что народа нет (подчеркну — именно вера), это злая вера, она хочет, чтобы народа не было, убивает его самим фактом своего существования. Это wishfull thinking…

Есть и светлая вера — в то, что народ есть, и тогда мгновенно возникает новый исторический субъект — тот самый демос, которого, возможно, мы просто не видим. Народ — это «бесконечно большой атом», который мы не видим, но он есть, и он периодически дает о себе знать. Если исходить из гипотезы неизменного бытия этноса, из гипотезы перманентности русского народа со своей парадигмальной устойчивой системой, которая реагирует на все как цельное живое существо — отступает, нападает, затихает, кричит, — то мы можем очертить проект участия этого субъекта — вечного народа — в современной истории, а также в истории постмодернистической и глобалистской. В таком случае современность, которую русские, безусловно, в себя впитали, не обязательно будет препятствовать архаизации. Мы можем каким-то образом ассимилировать современность, глобализацию и постмодерн в своих национальных этнических целях и выстроить ту цивилизационную, государственную и религиозную систему, которая бы соответствовала нашим глубинным интересам, интересам нашего народа. Этот проект можно назвать Евразийской Империей, новым многополярным миром, качественной мутацией содержательной стороны постмодерна. В этом направлении следует думать, искать, пробовать…

То ксеноморфное образование, представители которого рассматривали глобализацию не только как объективное явление или вызов, но как некий этический позитив, которому они были готовы служить, подчиняться и под которое они собирались подстраивать страну, государственность, оказавшиеся в значительной степени в их ведении, сегодня проиграло. Они были не просто «реформаторами», но «реформаторами от глобализма», они подстраивали Россию под глобализм. Ходорковский об этом говорил прямо, Волошин это поддерживал, Павловский это многообразно декларировал в идеологическом смысле. Чубайс на этом настаивал в экономико-политическом аспекте. При этом у «прогрессистов» глобалистского толка существует фундаментальная база не только за океаном, что очевидно, но и в российском обществе. Эта база — отчужденная российская государственность, которая у старообрядцев называется «кадровая». Это совершенно русские, слегка поддающие, слегка с «антисемитским душком» чиновники, которые питают ксеноморфную элиту, принимающую решения, своей чиновничьей кровью. Базой выдвижения на передний план Ходорковского, Волошина, Чубайса или их последователей являются огромные теневые интересы «кадровых» русских чиновников государственного толка, которые на самом деле и породили систему олигархата, создали предпосылки для системы глобализма, для осуществления «глобальной» коррупции государственно-социальной организации. На самом деле, огромный государственный «кадровый» аппарат и является главным настоящим источником, творцом и заказчиком социально функционального бытия персонажей из либеральной олигархии, космополитической интеллигенции и «семейного» клана коррупционеров и лоббистов ельцинского розлива. Поэтому, когда мы говорим «ротация элит», нужно быть очень бдительным: в переднем ряду скачут лишь жертвы-клоуны. Дрессировщики, сценаристы и великаны распада и вырождения — в тени. Если на их место придут новые ставленники этой же бессмысленной, государственно-коррупционной машины, то мы получим ситуацию еще хуже прежней. Это будет не ротация, а ее имитация. Силы отчуждения и распада выведут на сцену новые лица, которых потом снова уберут и заменят на других.

У нас есть русский народ, нужно юридически и политически признать его высшей инстанцией и непреходящей ценностью, подтвердить его богоносный статус. Далее: нужно не только противопоставить его волю и его бытие уходящей, уже отчасти сидящей в застенках ксеноморфной элите, но также бросить вызов отчужденной бюрократической государственной машине, которая и сделала эту элиту возможной, которая ее породила и выдвинула, снабдила имуществом и средствами влияния. Проблема эта непростая. Здесь может сыграть свою положительную роль и сам ксеноморфный потенциал, и так же, как в случае с народниками, где за русское дело сплошь и рядом бились «малые народы». Не исключаю, что нам для действительной ротации элит потребуются психологические портреты не совсем русских или совсем нерусских людей. Русские живут национальным сновидением, и остается большая вероятность, что нас снова обманет и предаст промежуточная каста «кадровых» чиновников. И мы снова недоглядим… Я думаю, что мы должны рекрутировать на благо народа абсолютно новых людей. Пусть это будут армяне, евреи, грузины, чеченцы, но пусть это будут яркие личности, пассионарии. Пусть это будут творческие персонажи, плевать на их происхождение, лишь бы они присягнули этому огромному, великому, вечному, священному и вселенскому началу в лице русского народа. Они способны будут осуществить реальную ротацию элит, не только отломив верхушку властного айсберга, но и фундаментально перетряся старосоветские и новодемократические чиновничьи кадры. Эта ксеноморфная элита, новый ксеноморфный «малый народ» способен, на мой взгляд, быть эффективным, верно оценивать вызовы глобализации и воплотить в жизнь чаяния «великого народа».

Путин впервые за огромный исторический срок создал возможность и предпосылки для реального возрождения русских. Сейчас Владимир Путин одинок, он окружен тяжелым бюрократическим аппаратом, который, конечно, выдвинет новую псевдоэлиту, и это будет еще хуже. При правильной диспозиции проще перевербовать «ходорковских» и сделать из них настоящих народников, настоящих государственников, чем ждать толку от «новых хищных» и «новых жадных», даже если они этнические великороссы. Я вижу начало ротации элит только в этом направлении, в том, чтобы «малый народ» послужил делу великой Евразии. Нам не столько важны сейчас личности, сколько — идеологическая парадигма. Ходорковский не зря в свое время попросил себе в тюрьму книги по русской истории. Ему нужно было предложить системный план вхождения в евразийство. Его нельзя было дергать по мелочам и грозить — давай деньги, делись, а не то мы тебя… На это он отвечает по-мужски, «чисто конкретно»: не дам. Он ведь давно научился разговаривать и с силовиками, и с попрошайками, и с бандитами. А вот если ему предложить систему, логистику, модель, так он, возможно, был бы первым на стороне другого варианта глобализации — не американской и однополярной, а евразийской и многополярной. Ходорковский ошибался, но ошибался системно, а не случайно. Стоило у него в мозгу заменить плюс на минус, и цены бы ему и его ЮКОСу не было. А плюс на минус заменить у определенного типа людей гораздо проще, чем кажется. Я бы предложил «демократам» и «либералам», которых сегодня начали прессовать и — то ли еще будет! — не обижаться на то, что происходит, а стараться изучать историю русского народа, научиться понимать его логику.

Мюнхенская речь Владимира Путина стала своего рода «поворотной точкой» в истории новейшей России. Ошибочно полагать, что «холодная война» завершилась в 1991 году. Скорее следует говорить о том, что Советский Союз в одностороннем порядке вышел из нее. При этом, не обговорив условия и не подписав никаких документов. И этот выход из «холодной войны» был преподнесен советским людям как ее окончание. Представьте себе такую ситуацию: две державы сражаются между собой. И вдруг одна из них заявляет: «Я прекращаю войну», не уточняя при этом — считает она себя проигравшим или победителем. Возникает двусмысленная ситуация — один из участников конфликта выходит из него, подразумевая, что выйдет и другой. Но этого не происходит. Причем первый, который уже распустил свои армии (Варшавский договор), разрушил свои крепости (и в Восточной Европе и в СССР) и начал заниматься своими внутренними делами, фактически оказывается в положении проигравшего. И тогда «победитель» начинает третировать своего соперника как побежденного. Но политические элиты «побежденного» не говорят своему народу, что страна проиграла, а продолжают делать вид, что ничего не произошло. Дескать, «холодная война» закончилась и в ней «победила дружба».

Такое положение вещей существовало от Горбачева до мюнхенской речи Путина. Американцы же никогда не прекращали вести «холодную войну» и вообще не понимали, зачем это нужно делать, если их противник перестал сопротивляться. Вот почему они продолжают наступать, расширяя блок НАТО. И, одновременно, «прихватывать» все, что мы упускаем из-под нашего контроля. Вначале в Восточной Европе и Прибалтике, а затем уже «залезли» в СНГ. Иными словами, Америка вела, ведет и будет вести «холодную» войну против России. Поэтому Путин, по большому счету, ничего нового в своей мюнхенской речи не сказал. Другое дело, что российская власть (времен Горбачева и Ельцина), делая вид, что Америка не ведет «холодную войну» против нас, на самом деле выступала как «колониальная администрация», скрывая факт оккупации и не позволяя народу мобилизоваться на то, чтобы обрести свободу и суверенитет. Те лидеры, которые усыпляли бдительность своего народа, тем самым поражали саму волю к сопротивлению и волю к свободе. Во времена Ельцина выдвигалась прямо противоположная модель: Россия двигалась в фарватере натовской политики, предавая свою геополитическую сущность. Когда Путин пришел к власти, многие его действия и заявления давали основания предположить, что он симпатизирует, скорее, евразийской модели и многополярному миру, нежели ельцинскому политическому курсу.

В течение первого президентского цикла Владимир Путин под видом покорности к оккупационным силам проводил политику внутренней мобилизации. То есть он готовил восстание. И только ждал того момента, когда можно было бы открыто заявить миру и своему народу, что «холодная война» против России продолжается. И соответственно, что наша страна находится в состоянии войны. Вначале он заговорил о суверенной демократии, а уже в мюнхенской речи назвал все вещи своими именами. Таким образом, эта речь — поворотная точка в истории России. Теперь все вещи названы так, как есть: Америка ведет с нами «прохладную войну». Именно так говорят многие западные политологи. Дело в том, что «холодная война» возможна только в том случае, если существует полностью симметричная система вооружений. И тогда каждая из противоборствующих сторон контролирует равные сектора пространства. Сейчас же у России остались только асимметричные ответы. Но эта война в любой момент может стать «теплой» или даже «горячей». И готовящийся удар по Ирану вопреки стратегическим интересам России — это готовящаяся возможность перевода «прохладной войны» в «горячую» фазу.

Нападая на Сирию и Иран, Америка фактически угрожает нам. Все это Путин высказал в своем выступлении в Мюнхене. После этого Россия уже жила с иным самосознанием, нежели до этого события. Потому что до этого в течение долгих 15 лет мы пребывали в уверенности — «благодаря» прежнему продажному колониальному руководству, что такой войны нет. Дескать, однополярного мира нет — все строят многополярный мир. Иными словами, после периода некоего «интеллектуального безумия», в котором пребывала Россия после Горбачева и Ельцина, страна начинает приходить в себя. Впрочем, это еще не означает, что мы побеждаем. Просто начали называть вещи своими именами, а значит, становимся адекватными. «Смутное время» закончилось. Хотя само по себе это понимание текущей ситуации весьма печально. Потому что, если мы в свете мюнхенской речи Путина посмотрим на то, что делали последние два десятилетия, то нам должно стать страшно и стыдно. Потому что мы вверили свою судьбу оккупационной элите, состоящей из олигархов, западников и либералов, которые целенаправленно разрушали наши стратегические позиции и лишали нашу страну суверенитета. Сейчас Россия представляет собой воюющую нацию. Вот с чем связаны многие осуществленные Путиным кадровые перестановки в правительстве, в правящих элитах в целом. На мой взгляд, они стали прямым следствием мюнхенской речи Путина. Основная задача на сегодня — заняться в первую очередь безграничной коррупцией российского генералитета. Это нужно для наведения морального порядка в армии. Потому что разложившаяся армия не способна воевать. Это неизбежная мера для того, чтобы привести армию в полную боевую готовность.

Речь Путина в Мюнхене можно без преувеличения назвать исторической. Никогда еще за последние десятилетия лидер России не высказывал столь ясной и категоричной позиции относительно образа будущего в международной политике. Все высказывания на этот счет были очень двусмысленны. В Мюнхене Владимир Путин высказал не просто комментарий к текущим событиям или мнение России по какому-то конкретному вопросу, а принципиальную волю России как планетарной геополитической силы относительно будущего мироустройства. Тезисы, которые озвучил Путин, кратко, емко и абсолютно убедительно воспроизводят те выводы, о которых я писал еще в середине 90-х годов в книге «Основы геополитики». Там речь идет о фундаментальном противостоянии «цивилизации суши» и «цивилизации моря» и о недопустимости однополярного мира. Также речь шла о том, что Россия должна выступить в авангарде сил, которые будут противостоять однополярной глобализации и распространению атлантизма, воплощенного в Североатлантическом союзе — НАТО. В Мюнхене он облек эти разрозненные высказывания в прямые и ясные слова. По сути дела, Путин высказал волю к противостоянию американской международной политике. Америка — в 80-е годы, когда еще был Советский Союз, и в 90-е, когда Советского Союза не было, а фактически еще раньше — начиная с Вудро Вильсона и Теодора Рузвельта, двигалась в той или иной степени к установлению однополярного мира. Вопрос был только в том, делиться ли с другими западными странами этим глобальным суверенитетом или нет. Поэтому Путин бросил вызов современному положению дел, всему ходу международной политики. Одно дело, когда такого рода заявления делают Уго Чавес, Ким Чен Ир или Ахмадинежад (впрочем, Ахмадинежад — это уже серьезнее). Это еще можно списать на некую региональность, на расположение периферийных держав, не давая им места в международной политике.

Когда страна, обладающая вторым по величине запасом ядерного оружия, занимающая огромную территорию на планете, сосредоточившая в своих руках управление энергоресурсами, обладающая опытом исторической миссии и противостояния всем и вся — фактически страна-континент, страна-цивилизация — бросает вызов Соединенным Штатам, НАТО, Энергетической хартии и всему мироустройству — это означает, что все маски сброшены. В данном случае Путин сказал, что однополярный мир категорически неприемлем, сказал, что система ПРО, создаваемая американцами в Европе, не может быть направлена против Северной Кореи — только против нас. Россия с этим категорически не согласна — и не может этого не замечать; что НАТО — это не наш партнер, а враг, который дестабилизирует политическую обстановку на всей территории своего влияния; что Энергетическая хартия, которую нам навязывает Европа, предполагая обеспечить доступ к российским энергоресурсам без симметричного открытия для русского капитала энергосистем Европы, — это унизительная, оккупационная модель договора: «Вы нам — всё, мы вам — ничего». Так говорят только с побежденными, которым предлагается подчиниться чужой воле. Путин просто объявил о том, что отныне Россия бросает вызов мироустройству и вступает на путь геополитической революции — ни больше ни меньше. Сделав такое заявление, Путин сам поставил себя перед необходимостью либо реализовать все это на практике, что означает радикальное изменение мировой ситуации — то есть доделать все до конца, стремительно создав ситуацию, которая сделает реализацию этой программы необратимой. Иными словами, от Путина все еще требуется политически обосновать эту программу — иначе он будет выглядеть просто несерьезно.

От консервации пустоты Путину на душе грустно. Он редко смеется, улыбается только ртом, глаза остаются встревоженными и напряженными. Он явно что-то подозревает. Что-то движется против него, ползет, извивается, прячется… Все время ощущение какого-то тайного сырого неприятного присутствия. Но как только рука Путина пытается его схватить, зафиксировать, оно ускользает от него, и снова нападает чувство тревоги.

За первый восьмилетний президентский цикл Владимир Путин демонтировал ельцинскую политическую систему. До основания. Не трансформировал, не преобразил, а развинтил. Он делал это последовательно и тихо, со спокойно-тревожным блеском в грустных санкт-петербургских глазах, где плавают серые волны холодной Невы и там и здесь мелькают серые вспышки чаек над мелкой рябью. Накануне выборов Президента Путин смотрит на политическую карту России — плод своих усилий и что-то думает. Что? Никто не поймет до конца этого сдержанного человека, он умеет скрывать эмоции и мысли ото всех. Он смотрит вокруг себя — на партии, экономические кланы, конкурентов, сподвижников и не видит никого. Он сломил все формы фронды, распутал все интриги и узлы оппозиции, приморозил к полу то, что двигалось в подозрительном для него направлении. И везде он достиг успеха. Изгнаны и посажены бунтовщики-олигархи, высмеян, смят и расстроен национал-патриотический лагерь, с которым билась и забавлялась власть при Ельцине, по струнке движутся губернаторы и члены Совета Федерации, всесильный мастер политических сновидений Александр Волошин «исчез в неизвестном направлении», туда же отправился ельцинский переговорщик Касьянов — отставлен вместе с кабинетом…. А за ними и все остальные ельцинские кадры по списку. Почти все. Из думы же без вести пропали СПС и «Яблоко», удрученные победой патриоты из четырех смирных партий, слившихся в единый серый комок, тихо замерли на скамейках, злобно озираясь покорным взглядом в никуда. Ничего, совсем ничего.

Путин один на один с ничто. Нет соперников, конкурентов, врагов, оппонентов. Вокруг пустота. Она-то и есть главный враг, субъект диалога, соперник и оппонент. Путину предстоит сразиться с пустотой. Но эта серая, тягучая пустота живет, копит в своей вакуумной утробе злорадный смех, ядовитый укус. Она растворяет Путина, давит на уши, приходит в полночь, скребется изнутри. Победив всех, Путину осталось справиться только с ней, с ее величеством пустотой, и, даст Бог, мы — страна, народ, общество — тронемся с мертвой точки, из нулевого цикла, в который сбросила нас катастрофа перестройки и реформ.

То, что в российской политике накануне переизбрания Путина на второй срок все изменилось, легко и наглядно было показано в новогоднем эфире. Кроме переодетого матросом Жириновского, который старательно и аккуратно исполнил легкий рэп, на российских каналах полностью отсутствовали политики. Впервые за последние десятилетия, ведь раньше вместе с певцами, клоунами и юмористами, подвыпившими телеведущими и лучезарными спортсменками, всю новогоднюю ночь кувыркались в бенгальских огнях и искрах шампанского немцовы и хакамады, шандыбины и явлинские, кириенки и чубайсы. Политики были частью шоу-жизни нашего народа, они вплетались в медиапланы наступающего года и по объему их новогоднего мелькания политологи строили прогнозы: «акции Явлинского упали», а «Хакамаду с Надеждиным будут раскручивать», «Райкову ничего не светит», а вот «Жириновский снова в фаворе у власти». В ту новогоднюю ночь удивленные политологи впервые сухо пометили в блокнотах: ничего не было, одни юмористы и жалкий голосок девушек из «ВИА ГРЫ». Никакой политики теперь не будет. Вернее, будет, но в другом статусе. Путин спроецировал свой индивидуальный сценарий года на чутких составителей новогодних эфиров — во всех монтажках после обнародования результатов выборов 7 декабря 2003 года безжалостно затирали заранее заготовленных немцовых и хакамад с бубнами и маракасами… Их игривые песенки победы выглядели бы кощунством. А вместе с ними стерли и всех остальных. Это знак. Прощайте примелькавшиеся и такие знакомые россиянам рожицы… То, что вы хотели нам сказать, отныне будут сообщать Задорнов, Петросян и Киркоров. В лучшем случае «Ночные снайперы». Самый удачный теленовый год тогда, кажется, прошел на «Рен-ТВ». Самый путинский. Название говорило обо всем. Начинается исход голубых из телевидения. «Голубой» огонек — это не по-путински. Хотя выдержать чистоту «неголубизны» не удалось и на «Рен-ТВ», но все же пропорция мордатых полунонконформных гетеросексуалов и нормальных теток в прозрачных пеньюарах была внушительной. Шнур был хорош, он явно символизировал «питерских чекистов».

Мы, политологи, знаем имена тех, кто привел Путина к пустоте. Самая большая заслуга в этом принадлежит Владиславу Суркову, заместителю главы Администрации Президента. Его по праву можно назвать не только «человеком года», но и всей путинской первой восьмилетки. Сурков знал ельцинскую систему до мелочей, как самый высококлассный программист знает устройство операционной системы. Ему ничего не стоило запустить новую программу или вбросить смертоносный вирус в партию или иную политическую организацию. Как никто другой, Сурков, когда-то женатый на владелице салона кукол, осознавал инструментальный характер политического театра Ельцина. Сурков был активным игроком политических разводок еще тогда, когда могущественные олигархи устраивали между собой национальные войны, швыряя друг в друга телеканалы, политические партии, целые отрасли промышленности под носом у осоловелого, бессмысленно тиранического Ельцина. Владислав Юрьевич работал в ЮКОСе, в «Альфа-банке», в Думе, в области пиара и ТВ (с Гусинским и Эрнстом). Сурков, видимо, лучше всех остальных технологов того времени понял, как сопрягаются между собой олигархи, телеканалы, звучные лозунги, политические партии, думские фракции, областные интересы и т. д. Политическая Россия была для него как освоенный «кубик Рубика», он легко мог собрать его, и при необходимости тут же спутать разноцветные шашечки.

Сурков поднялся именно при Путине, как «спец», стремительно схвативший заказ нового начальства. Патронируемый Волошиным Сурков был наиболее действенным — главным — модулем в создании «управляемой демократии». Пришедшие вместе с Путиным «питерские патриоты» и «силовики» уступали Суркову в главном: в понимании основных приводных ремней российской политической операционной системы. Сурков понял (в общем-то, все это поняли), что Путин явно стремился с самого начала сократить количество центров власти в России, проредить игроков, и с энтузиазмом взялся за это. По сути Сурков принялся сдавать своих — олигархов, региональных баронов, телемагнатов и, наконец, демократические партии, то есть те структуры, которые доминировали в ельцинской системе и которые на разных этапах входили с Путиным в противоречие. Путин взял курс на борьбу с другими игроками, которых он переместил в лагерь «противников», но исполнил эту борьбу застенчивый и улыбчивый политтехнолог Владислав Сурков.

Суркову, в отличие от «питерских», у которых все постоянно падало из рук, на удивление удавалось все. Как в фильме «День сурка», Владислав Юрьевич по многу раз одним и тем же остроумным приемом обводил вокруг пальца партию за партией, олигарха за олигархом, губернатора за губернатором, политика за политиком, и всякий раз цикл начинался заново. Так мог действовать только тот, кто был абсолютно уверен в механистичности всей российской политической системы, в ее полной искусственности и неорганичности. По многу раз повторяя систему обещаний и невыполнений в отношении всех основных политических игроков, строго и эффективно исполняя при этом указания Путина, Сурков разогрел политический механизм до такой степени, что произошло короткое замыкание. Посадка главы ЮКОСа, непрохождение в думу либералов, смена незыблемых президентов Рахимова и Шаймиева и даже самого Лужкова — за всем этим напрямую стоял именно Сурков. На сегодня заказ выполнен, поле расчищено, игроков в российской политике больше нет. Грустный Путин с редкими чайками в глазах смотрит в окружающую его тьму. Прошлый год, как и позапрошлый, как и позапозапрошлый, был очередным годом Сурка.

Перед глазами до сих пор стоит картина: вчерашние игроки, павшие жертвой путинской стратегии, в декабре 2003 года судорожно пытающиеся предпринять хоть что-то перед президентскими выборами. Скорее всего, вдыхающий сырость Темзы опальный олигарх, как самый быстро соображающий, первым предложил: раз Путин низвел всех оппонентов до микроскопического размера и сопротивляться этому далее бессмысленно, давайте оставим его наедине с самим собой, предоставим его пустоте, а сами сосредоточим усилия на его «демонизации» в глазах Запада, Так Березовский (кто же еще) тогда решил использовать пустоту против Путина. А значит, прав был Президент, тревожно всматриваясь в нее. Пустота может кусаться. В результате в далеком декабре 2003 года в среде поверженных олигархов, либералов и других фрондеров родился план бойкота. Смысл состоял в следующем: «Яблоко», СПС и КПРФ не выдвигают своих кандидатов в президенты и тем самым Путин будет вынужден конкурировать с шутовской фигурой Жириновского и с еще более невразумительными маргиналами. Если нашему народу такой сценарий был бы безразличен — безальтернативность Путина понята и принята всеми как данность, то для Запада это был бы действительно серьезный аргумент, чтобы сдвинуть Путина в разряд «правителей оси зла» — таких как Ким Чен Ир, Лукашенко, Ахмадинежад и т. д. Этот проект мог стать началом довольно серьезной антироссийской кампании.

И снова на решение этой проблемы был брошен Владислав Юрьевич. Результаты его невидимой работы мгновенно дали о себе знать: пустота была экстренно задрапирована. Для начала Сурков обошел угрозу бойкота со стороны КПРФ угрозой выдвижения Глазьева и давлением через подчиненных Кремлю Семигина — Купцова. Компромиссный вариант выдвижения Харитонова устроил всех: Зюганов оправдался перед олигархическими спонсорами, а крупная оппозиционная партия согласилась на участие в президентских выборах — тем самым легитимизировав их. Дальше — больше: шутовской имидж Жириновского в сочетании с Путиным был бы довольно скандальным, особенно на фоне подскочившей популярности ЛДПР. И здесь проблема решается выдвижением от крупной парламентской партии невразумительного персонажа из охраны, который будет присутствовать и участвовать, но предельно дисциплинированно и безмолвно. И, наконец, последняя точка в легитимации выборов — вброс в них Хакамады. Этим была пробита брешь в позиции наиболее стойко придерживавшихся изначального сценария бойкота либералов.

В диске питерского композитора Алексея Вишни «Полит. техно», выпущенного под Новый год (говорят при продюсировании Суркова), в эффектной техно-композиции, сделанной в виде ремикса из слов Ирины Хакамады, детский мультипликационный голос произносит в качестве рефрена: «Все ясно, тетя — бяка». И далее голосом диктора Кириллова — «Наступает…», и снова — «бяка, бяка, бяка!» Явно это было зашифрованное послание о том, что планировал сделать с Хакамадой искусный оператор с пустотой. Год Сурка продолжился. Единственное, что несколько оживляло эту малопривлекательную механику вуалирования пустоты президентских выборов, это фактор Глазьева.

Глазьев и блок «Родина» — это, несомненно, политический артефакт. Хотя сам по себе Сергей Юрьевич представлял на тот момент фигуру «политического ботаника», ему все же был присущ дух карьеризма — классическое для лимитчика-студента умение выбрать правильный брак, чтобы остаться в Москве (Глазьев — зять академика Львова), живость попадания в перспективные политические инициативы — будь то правительство Гайдара, команда Строева, блок Лебедя или фракция КПРФ. Не имея ясных идей и организационных способностей, Глазьеву хорошо давалось искусство проехаться на каких-то структурах и без сожаления вовремя с них спрыгнуть. Так было с правительством Гайдара, с Демократической партией России, с Советом Федерации, с КПРФ, с КРО. Глазьев по жизни мигает, но всегда в свою пользу. В этом он не одинок. Переломным моментом его политического бытия были выборы губернатора Красноярского края в 2002 году, когда он с опорой на КПРФ получил третье место и общенациональную раскрутку.

Смысл Глазьева был в том, что огромные массы россиян симпатизируют патриотизму, помноженному на социализм, но при этом полностью разочарованы в бородавчатом Зюганове, который угрюмо обманывает ожидания этого сектора из года в год без всяких перспектив. Глазьев был воспринят этой огромной социал-националистической массой как надежда. Не потому, что Глазьев какой-то особенный, истинный или хороший, но потому, что Зюганов чересчур заурядный, фальшивый и никуда не годный. Так появился Глазьев. И Сурков тут же обратил на него внимание. Отличный кадр для новых разводок. Он продолжит нам «день Сурка» на многая лета. Так думал Сурков, задумчиво перебирая аккорды. Сурков слепил «блок Глазьева», который в девичестве назывался по-гельмановски «Товарищ» (Марат Гельман — в то время помощник Суркова по пиару на ТВ в общем, и на «Первом канале» в частности), но потом — с приходом Рогозина, которого Сурков делегировал для контроля над Глазьевым, — посуровел до «Родины». Это была отличная вещь: с помощью этого сурковского детища была фундаментально «опущена» КПРФ, изгнаны из парламента либералы. Таким образом, сенсационный успех «Родины» породил не просто тотально управляемый Кремлем парламент (то есть расширение пустоты), но и открыл новое пространство для грядущих манипуляций. Пролетевшие с бедной «Народной партией» и двухспикерским блоком[9] «питерские» плакали, утешаясь лишь тем, что Сурков подбросил им очередную дезу: что печалиться провалом ваших патриотических проектов? — Идеология «Родины» — ультранационалистический хард-кор, значит, вы добились своего. Теперь Глазьев должен был дать последний аккорд, выступить от пустоты. Да так, чтобы она оставалась пустотой, с одной стороны (на этот счет Глазьев дал Суркову подписку о невыдвижении самостоятельно на пост президента РФ), но в то же время выглядела как непустота.

Это и была интрига президентских выборов 2004-го: Глазьев. Он и был полупустота (потому, что не менее марионеточная и ползучая изнутри фигура, чем все остальные), но в то же время полунепустота (так как на нем мог сосредоточиться при определенных обстоятельствах тот сектор населения России, который является носителем довольно ясных и последовательных идей национального возрождения). Иными словами, Глазьев стал полуреальным-полуфиктивным конкурентом Путину. Наполовину он такая же кукла, как остальные, но наполовину — нет. Эта вторая некукольная половина могла стать реальной проблемой. Год Сурка перекинулся.

Возможность перевести формулу «Путин и пустота» в формулу «Путин и не совсем пустота» (то есть Путин и Глазьев) породила серьезные флуктуации в корпорации «день Сурка». Так родилась идея на всякий случай помножить полупустоту еще раз на пустоту, чтобы от пропорции один к одному перейти к пропорции три к одному. Так рождается затея выдвинуть от «глазьевского» (на самом деле, еще одного сурковского) блока банкира Геращенко. Наивные журналисты поспешили истолковать это как результат разногласия Рогозина с Глазьевым. Коллеги, вы внимательно рассмотрели лицо Дмитрия Олеговича? В каком именно фрагменте там запечатлены воля и ум? По крайней мере, в той концентрации, которая предполагает столь резкий и экстравагантный жест, как выдвижение от «глазьевского» блока другой кандидатуры, нацеленной на конкуренцию с Глазьевым? Нет, это Слава Сурков перебирает аккорды, мурлычет себе под нос, а бравый пожилой банкир тянется в избирком на блистательной черной машине. Прибыл новый кортеж пустоты.

Однако тогда Сурков все же выдал себя, и, скорее всего, на сегодня дни его сочтены. Все внимательные аналитики не смогли не обратить внимания на то, что протранслировала нам на том же Рен-ТВ сурковская рок-группа «Агата Кристи» (Слава поет в ней на досуге, сочиняет песни, по секрету дает послушать друзьям). Два лохматых нарколыги на «Неголубом огоньке» уныло дурными голосами ныли слова незамысловатой песенки «Маленькая страна». Увы, это был фатальный прокол непревзойденного Славы. Ведь это было воспринято не иначе, как его политическая программа. Дальнейшая реализация пустоты приведет к сокращению территорий России, прервет евразийскую интеграцию, пробудит новую волну сепаратизма. Это объясняло закулисную политику Суркова по лоббированию Илюмжинова, Шаймиева, его брутальное вмешательство в башкирские выборы и организация снятия альтернативы Рахимову, относящиеся к тому же 2003 году. Сурков — устами своих младенцев — хочет «маленькую страну». Наша страна для него слишком большая, она мучается под ярмом Славиной пустоты, в тисках вечно повторяющегося «дня Сурка» и рвется к Путину, силится сказать ему что-то важное и непустое через удушающий газ манипуляций, разводок и кукловодных игр. Это опасно, «большая страна» таит в себе угрозу таким, как укуренная «Агата Кристи», карманные корявые «серафимы» и их циничный патрон.

«Большая страна» — это и есть реальная альтернатива пустоты, но не против Путина, а за него, вместе с ним, как завет, как задание, как высшая цель. И вот уже отправлено в отставку ненавистное для населения правительство Касьянова, в результате чего в период предвыборной кампании президент, безусловно, имеет свободные руки для того, чтобы идти навстречу избирателям. Ведь он действительно зависит от народа, от россиян. И в этот момент президент обращается к стране. Страна ненавидит правительство, страна ненавидит чиновников, ненавидит людей, которые фактически покончили с политикой, которые превратили бюрократию в единственный действующий класс, уничтожили культуру, экономику, всю социальную сферу. Даже если бы президент, например, расстрелял правительство, народ все равно был бы доволен. Даже еще больше. Какая актуальная картина — возвращение Путина — 2011–2012 — страна ненавидит чиновников, ненавидит людей, которые фактически покончили с политикой, которые превратили бюрократию в единственный действующий класс, уничтожили культуру… Только сейчас Путин по-настоящему становится Путиным, демонстрируя в течение последнего года эту решимость становления очень яркими, внушительными, понятными народу и политическим элитам шагами — начиная с ареста Ходорковского, через отставку Волошина, недопущение в думу либеральных партий СПС и «Яблоко», отставка олицетворяющего либеральный блок правительства Кудрина… Остается поблагодарить за проделанную работу Владислава Суркова и Анатолия Чубайса, и Путин окажется в совершенно другой стране, вместе со своим народом — с путинским большинством, и с разрозненной, нечленораздельной, либерально-коммуно-фашистской оппозицией. За порогом этих самоочевидных выборов, с заранее предопределенным исходом, мы пытаемся рассмотреть иного Путина, героя, преодолевшего пустоту. Мы уже угадываем его черты, «его сурок не с ним». Путин также печален, тревожен и напряжен, но уже для новых свершений и новых осмысленных, содержательных, национальных деяний. Путин по ту сторону пустоты. Наш, евразийский Путин.

В канун выборов только ленивый не отметил, что президент Путин находится вне конкуренции. И уже всем очевидно, что нас ждут не столько выборы, сколько всенародное подтверждение мандата Путина в качестве национального лидера. У Путина нет реальных конкурентов, нет реальной оппозиции. Путин один. Ему противостоит ничто, пустота. Можно было бы только порадоваться, но эта пустота несет в себе скрытые риски, опасности, неуловимую и от этого еще более зловещую угрозу.

Путин пришел к такой безальтернативности не сразу. Первую волну популярности ему дала жесткая позиция по Чечне, его державный стиль, который так контрастировал с размазанным и вялым ельцинским периодом. Народ понял, что Путин намерен «подсобрать Россию»: на тех условиях, с его стороны, что он оставит как есть либеральную экономику, продолжит рыночные реформы и сохранит добрые отношения с Западом. На это пошли практически все игроки российской большой политики. Державность и жесткий стиль импонировали патриотам, и даже коммунистам, либерализм и умеренное западничество — либералам. Путин стал тогда фигурой консенсуса элит. На его фигуре сошлись все основные силы. Но тот Путин был другой, нежели сегодня, накануне второго президентского цикла. Он действовал далеко не в вакууме — ему приходилось считаться со многими силами, факторами, игроками, учитывать позиции многих влиятельных фигур и кланов. За эти годы Путин добился того, что к нынешним выборам этих сил, фигур и кланов практически не осталось. Не то, чтобы они исчезли вовсе, но их влияние, самостоятельность и свобода были снижены до критической черты.

Как шел Владимир Путин к этой предвыборной пустоте? Ведь в начале его президентства рядом с ним, почти вровень с ним, были: «семья» — группа влиятельнейших личностей, правивших ельцинской Россией; региональные фрондирующие бароны, структурно объединенные во влиятельный орган — Совет Федерации, и политически — в умеренно оппозиционную партию «Отечество — Вся Россия»; неуклонно повышающие степень независимости от центра национальные республики — Татарстан, Башкирия, Чувашия, Саха и т. д.; неугасимый (как казалось тогда) очаг сепаратизма и террора в Чечне; всемогущие собственники СМИ, медиамагнаты, способные легко превратить черное в белое; крупные олигархические кланы, опирающиеся на международные концерны и корпорации, и почти независимые от национальной администрации, действующие как нечто «транснациональное» и «экстерриториальное»; влиятельные оппозиционные политические партии, претендующие на равный диалог как «справа» (СПС, «Яблоко»), так и «слева» (КПРФ). Вся эта «непустота» постоянно предъявляла ультиматумы, боролась за влияние, ставила условия, плела интриги, враждовала между собой, устраивала шумные пиар-акции национального масштаба. За всем этим, собственно, народ, россияне, простые люди как-то терялись, размывались, превращались в смутное пятно «молчаливого большинства».

Целых два срока Владимир Путин расчищал эти завалы, методично и последовательно сокращая количество независимых игроков. Сегодня эта задача в основном успешно завершена. Вокруг Путина, рядом с Путиным практически никого нет: независимость от «семьи» достигнута (от семейных остался лишь Владислав Юрьевич Сурков); Совет Федерации реформирован и обескровлен; «Отечество — вся Россия» слилась в пропрезидентскую «Единую Россию», поставленную на беспрекословную службу Путину; национальные республики, шаг за шагом, сдают свои претензии на суверенитет, не отваживаясь более открыто конфликтовать с центром; Чечня отвоевана и в целом «замирена» и отремонтирована; самые буйные олигархи выдворены из страны или сидят; СПС не существует, «Яблоко» больше не парламентская партия, а КПРФ количественно, организационно и морально усмирена. Путин остался наедине с самим собой. Предстоящие выборы — это бой с тенью, танец в пустоте…

Сегодня остро стоит вопрос, но уже не английский — «Who is Mr. Putin?», а русский: «Что дальше, Владимир Владимирович?» Чтобы угадать, пусть приблизительно, ответ, давайте посмотрим, что объединяло все те силы, которые сегодня исчезли с авансцены российской политики, и отсутствие которых порождает эту новую угрозу — «угрозу пустоты». То, что выступало в первую восьмилетку правления Путина в качестве «самостоятельных игроков», число которых неумолимо сокращалось до нуля, в целом можно определить как «силы распада». Они возникли на обломках империи, способствовали ее исчезновению, эксплуатировали энергии распада (экономики, государства, культуры, общества, нации), планировали и в дальнейшем способствовать разрушительным процессам, видели себя «посторонними» в отношении России, «временщиками». И олигархи, и либералы, и сепаратисты, и демократы-западники, и медиамагнаты ставили на понижение котировок акций России как корпорации, сбывали их по демпинговым ценам, налаживали механизмы «тотальной ликвидации». Это были различные департаменты единой операции — операции Sale, «распродажа». Они и были влиятельными именно потому, что платежеспособные фигуры находились в это смутное время только за рубежом: оттуда и исходил многомерный заказ на «распродажу» Родины — в идеологическом, экономическом, культурном, территориальном выражении.

Не надо строить иллюзий: «на Путина» «продавцы России» согласились как на временный ход, считая, что реальный контроль за ситуацией останется у них в руках, и они — вместе с зарубежными заказчиками — смогут сохранить структуру управления за собой.

Но эти расчеты не оправдались. Путин начал методично и неторопливо выкорчевывать из российской политики основные полюса «внешнего управления», понижать влияние его проводников до критически низкой шкалы.

Следует признать, что Владимир Путин осуществил начальную часть программы. Первый президентский цикл, что сейчас уже не подлежит сомнению, был посвящен превращению российской политики в «чистый лист», стиранию доставшегося в наследство «грязного листа». С этим Путин справился, и сегодня — накануне выборов — он находится в любопытной ситуации: негативная программа «борьбы со злом» (в его наиболее ярких и агрессивных формах) выполнена, зато о будущем курсе можно только догадываться.

Итак, пустота, о которой идет речь, очень сложное явление. Во-первых, в ней могут гнездиться завязи «новых заговоров». Такое использование пустоты уже предложили опальные олигархи, пытавшиеся в 2004-м объявить «бойкот выборов». Мол, раз у Путина нет альтернативы, мы сделаем из него «диктатора», «демонизируем» его, превратим в глазах Запада в «персону нон грата». Другими словами, не имея шансов предложить позитивную альтернативу, весь спектр проигравших может сплотиться для того, чтобы организовать саботаж, ловко используя любые просчеты в президентской стратегии и тактике. Но сегодня у Путина нет альтернативы в гораздо большей степени, чем тогда.

Тогда с «бойкотом» выборов Путину удалось справиться: от основных политических сил были выдвинуты номинальные и неопасные фигуры, и правила фасадного плюрализма соблюдены. Но, зная, какие силы играют против России и ее возрождения, можно не сомневаться, что тактика «бойкота» — это была лишь проба пера. Раз не получилось, стратегия пустоты со стороны врагов Путина вновь даст о себе знать. Но теперь, возможно, в гораздо более жестких сценариях.

Во-вторых, пустота — это набросок новой содержательной программы Президента — нового Путина, Путина второго президентского цикла, Путина будущего. Если такая программа есть, то, действительно, ее следовало бы до определенного момента скрывать, делая вид, что ее нет, что это «пустое место». Сейчас в выборный период или сразу после него Путину предстоит изящным жестом иллюзиониста сдернуть черное покрывало, и мы — очарованно — увидим чудесный, переливающийся золотом и утренними лучами, искусный макет возрождения нашего Великого Отечества. Значит, эта вторая пустота, это просто секретный план, русский X-file рывка к национальному величию. Наверное, он есть, этот план, этот макет. Думаю, есть. Возможно, это проект Евразийской империи. Иначе зачем все вообще?

В-третьих, пустота может быть портьерой, за которой притаились «новые путинские». Не просто «питерские», они помогали расчищать президенту местность от завалов старого. «Новые путинские» — это гроздь тайной элиты нации, лабораторно взращенная вдали от баталий олигархов, политических шутов, циничных политтехнологов и продажных марионеток прежней ельцинской системы. «Новые путинские» — это будет (возможно) главный сюрприз пустоты. Я кое-что знаю о нем, но пока говорить поостерегусь.

Владимир Владимирович смотрит как персонаж Луи-Фердинанда Селина в окружающий мрак, он не будет «таращить глаза в этой ночи»[10]. Кажется, он одинок. Россия снова во мгле, но свет ее — это свет сердца мира, укрытого русским снегом, впечатанного в русский простор. В его тревожных глазах цвета Невы кричат чайки. Они хотят сообщить нам что-то чрезвычайно важное, но нам никак не удается схватить смысл их послания. Кажется, мы спим, кажется, по серым водам плывет маленький скромный катер — катер российского Президента. Столкнувшись с пустотой и прожив с ней некоторое время, Путин уже, что называется, «втянулся». И возможно, снова, перед своим триумфальным мартовским избранием, он преподнесет очередной сюрприз…

В 2004 году таким сюрпризом стала отправка правительства в отставку. Последний символ допутинского, по сути ельцинского, компромисса между Президентом и экономическими элитами был сокрушен. Страна замерла в оцепенении: вот-вот Путин выдвинет кандидатуру нового премьера, вот-вот мы узнаем имя его вероятного преемника в 2008 году. Но он снова оказался верен себе, наш Путин. Грустно улыбаясь, он прошел мимо ряда преданных ему людей, готовых к призыву. Молча покачал он головой. Подумал о чем-то своем и предложил… Михаила Фрадкова. Похожего по имени и отчеству, а также, по добродушному лысому лицу, на министра культуры Швыдкого. И снова, на одном дыхании, рывок пустоты… Нет, дал понять Путин, не спешите с преемником. Мое царство только входит в фокус. И в нем должны соблюдаться мои правила, мои предпочтения, мои глубинные симпатии, которые я черпаю из такого насыщенного, такого выразительного, такого гипнотического молчания великого русского народа. Фрадков как премьер означало, что у нас больше нет не только Совета Федерации и Государственной думы, нет партий и политики, нет конкурентов и претендентов, нет олигархов и интриганов, но к тому же нет и правительства. Нет и больше не будет (за исключением ситуации, в которой сам Путин его возглавит). Технический премьер, полусиловик-полунесиловик. Все правильно. Как и все остальное. Он, конечно, есть, но, по сути, его как бы и нет. И Администрация Президента без Волошина, и дума без партий, и Совет Федераций без фрондеров-губернаторов. Вот и правительство как бы без премьера, и таким оно и будет дальше. После выборов. Мы очарованы вашей пустотой, Владимир Владимирович Путин. Ваша пустота — наша пустота, наша общая русская пустота, роскошней и полней ее нет ничего. И от этой нежной мысли захватывает дух!

В настоящее время, как мы уже установили выше, в России политики нет. Но особенно ее нет в период зимних праздников и новогодних каникул. Не только потому, что в этот период правящий класс расслабляется, начиная с католического Рождества по старый Новый год, стремясь продлить праздник аж до нового года по восточному календарю, но и потому, что политики в России нет как таковой. Ее нет, потому что она никому не нужна. Она не нужна элите, так как политическая платформа неизбежно ограничивает поле возможностей власти, заставляя с собой считаться, всякий раз объясняя массам, как то или иное действие, тот или иной результат, та или иная декларация соотносятся с заявленными политическими целями, ориентирами, идеалами. Нет целей, ориентиров и идеалов, и объяснять нечего. Очень удобно. При отсутствии политики власть полностью свободна от какой бы то ни было ответственности. Пока ее терпят, она вольна действовать как угодно. Лжи в любом случае намного меньше. Но отсутствие политики не сильно заботит и массы. Тому есть несколько причин. Во-первых, людям очень надоели 90-е — вздорный пьяница и маразматик Ельцин; его дочка и «семья»; могучие интриганы-олигархи; хитроумно намекающие на что-то непонятные телекиллеры; служащие пехотой в медиавойне олигархов; вой политиков-популистов; митинги, направленные всегда «против» (против чего именно, народ в большинстве своем просто не понимал). Нет политики — нет невроза.

Во-вторых, народу понравилось жить при Путине. Есть и строгость, и терпимость. И накачанные мускулы, и либеральный Кудрин, хоть ныне и отставленный. И намек на сильную отеческую опеку, и успокоительный демократический дискурс. Каждый выбирает то, что ему нравится. Путинский дискурс как терапия — он обычно содержал в себе (как буддистский коан) несовместимые противоположности, избавляя слушающих от напряжения ума.

В-третьих, российские массы не понимают политику; они в ней запутались. Коммунизм как политическая модель рассыпался (в 1990 и 2000-е годы этот распад продолжался — не без участия предельно неадекватного зюгановского руководства КПРФ). Либерализм не прижился. Национализм отпугивает своей экзальтированной энергией. Чтобы в такой ситуации интересоваться политикой, необходимо предпринять усилие. Только этого еще массам не хватало: готовые политические рецептуры — и те постигаются с огромным трудом, а тут надо творчески мыслить в духе «четвертой политической теории» (по ту сторону либерализма, коммунизма и фашизма). Нет уж, увольте. В следующий раз.

Так сложился консенсус власти и народа в отношении того, чтобы «забыть о политике». Действительно, в жизни есть много чего еще интересного. Так сложилась структура современной аполитейи. Ее символом является правящая партия «беспартийного большинства», избегающая «политических дискуссий», и правильно делающая, между прочим. Это по-настоящему демократично — избавить большинство от политики, если большинство никакой политики не желает. Вопрос в том, как долго может продлиться такая сладкая жизнь? На какой срок политика даст возможность о себе забыть? Как долго еще смогут продолжаться политические каникулы?

Политика в России полностью закончилась не с приходом Путина. Путин начал борьбу против политики (такой, какой она была в 90-е годы), и в этой борьбе и состояла его собственная политика. Она была направлена не «за», а «против». В этом был ее позитивный и содержательный нерв. Люди довольно ясно представляли, что им надоело, чего они не хотят. И Путин на основе этой легитимации стал ликвидировать то, что раздражало массы. А массы раздражало все, что составляло политику 90-х: реформы, приватизация, либерализм, оголтелый фанатичный антикоммунизм и антисоветизм, западничество, олигархат и его бесноватые СМИ, ослабление государства, растущая угроза распада России. Путин уловил это и не возражал против того, чтобы этого не стало. Народ и Путин нашли друг друга — отсюда бешеный рейтинг, харизма и легитимность Путина. Но ни массы, ни Путин не имели никакой положительной программы. Она была и не нужна — ее с успехом заменяла отмена старой, разрушительной программы и низвержение ее носителей. Чистая диалектика: отрицание отрицания.

Результатом восьмилетней борьбы Путина с российской политикой стала его полная и окончательная победа над ней. Виктория была настолько тотальной, что в 2008 году он совершенно спокойно предложил своим преемником аккуратного, вежливого и малоизвестного молодого человека с хорошими манерами, давая понять — при нем все будет так же, как при мне. Народ полностью согласился, проголосовал — без каких-либо условий или политических программ. «Владимир Владимирович плохого не посоветует», — думал электорат. Что он понимал под «плохим»? Только одно — политику, а значит, он был уверен, что и при Медведеве политики снова не будет. Медведев был при власти четыре года. И что? Политики так и нет. «Значит, — неспешно сопоставляет факты электорат, — Путин все продумал, и все идет по плану».

Но удовольствоваться просто продолжением отсутствия политики было бы чересчур плоско — прикинули, видимо, кремлевские технологи и выдумали новую историю. Эта история состоит, видимо, в том, чтобы повторить столь удачно разыгранный сценарий еще раз. Коварный план (если мы правильно его разгадали) состоял в следующем: на первом этапе правления Медведева инсценируется возврат политики 90-х, но только не по-настоящему (это не нужно, опасно и бессмысленно), а понарошку. Появляются старые клоуны, переодетые в либералов-реформаторов нового поколения — Юргенс, Гонтмахер, Дискин, Белых и пр., и пытаются сделать вид, что политика возвращается. Медведев им подыгрывает, посещает редакцию «Новой газеты», слушает советы олигархов (Авена — Фридмана), нападает на путинские госмонополии. Для чего это нужно? Только для того, чтобы снова все вернуть назад на следующем витке. Для того чтобы народ продолжал оставаться в рамках диалектики отрицания отрицания и не задумывался об отсутствии позитивной программы для страны. Если же массы слишком разнежатся в отсутствие политики, осознают, что политика зла (либеральные реформы) полностью миновала, они могут начать задумываться: что же дальше? А вот это уже излишне, так как, по всей видимости, у власти нет никаких соображений на этот счет. И сама постановка вопроса о будущем — о стратегии, о курсе, о целях — будет явно неудобной. Власти самой понравилось отсутствие политики или, как вариант, приведение плохой политики к ее отсутствию. Это конкретное know-how политического менеджмента в современной России. И пока оно работает, от него никто и не подумает отказаться, все проходит именно в этой же парадигме: «плохая политика» против отсутствия политики (как эрзаца «хорошей политики»).

Таков инерциальный сценарий. Именно в его рамках развивалась индивидуальная судьба Медведева. Оставаясь в границах базовой парадигмы (без политики), он скромно уступает место возвращающемуся Путину и получает за это самое важное: сохранение места в кадровом резерве, «номер 1» в путинской тысяче. В конце концов, он еще очень молодой человек, и 2024 год — не фатальная для него дата, если, конечно, он все 12 лет будет столь же бравым и обаятельным, как сегодня. Однако Медведев может перенервничать, его может попутать бес или он забудется, в какой-то момент приняв игру за реальность. Такое, увы, тоже бывает. Этого будет достаточно для того, чтобы снова запустить в России политику. Давайте рассмотрим гипотетически и этот вариант — «возвращения политики», учитывая, что, скорее всего, этого не произойдет и все рассосется само собой.

Путин, передавая власть Медведеву, а тот, извлекая из пыльных сундуков либеральных марионеток, запустили игру — показали представление. Вот над ширмой возникают картонные Гонтмахер с Дискиным, выкрикивают что-то нечленораздельно-агрессивное про «модернизацию» и «демократизацию», но тут из-за ширмы появляется настоящий Герой (Герой-1) и вместе с Героем-2 режет ножницами плоские фигурки, выбрасывая их в оранжевую урну к Хакамаде, Касьянову и Немцову. Аплодисменты.

И вот здесь что-то может пойти не так. Представим себе, что Герой-2 переходит на сторону бумажных человечков. Миф о близнецах, где часто участвуют брат бессмертный и брат смертный (понятно, кто есть кто в нашей ситуации), распадается, комедия перерастает в трагедию. Бумажные человечки, к которым присоединяются новые бумажные человечки — пожилой Павловский, скабрезный Пионтковский и вся редакция «Эха Москвы» в полном составе, — превращаются в новую голосистую армию, вышедшую из-под контроля владельца цирка. Ожившие куклы под руководством бравого Буратино. Вот это уже будет политика. Снова повторюсь: это маловероятно. Но давайте просто пофантазируем, дадим волю политическому воображению.

Итак, эта весна — последний срок для Медведева, если он хочет вернуть политику в Россию. Этот возврат может состоять только в одном: в демонтаже путинского могущества и соответственно в разрушении того консенсуса между Путиным и народом, в основе которого лежит согласие об «отсутствии политики». В электоральном смысле опорной базы у Медведева нет, так как в любом случае это подавляющее меньшинство — те, кто голосует за «Правое дело» и «Яблоко», а также персонально старая правозащитница Людмила Алексеева. Поэтому речь не идет о выборах. Но нельзя сбрасывать со счетов следующие факторы: активность либералов в СМИ, их влияние в крупном бизнесе (олигархат), экспертное сообщество (в подавляющем большинстве представленное носителями либерального мировоззрения) и поддержку большинства международного сообщества (в первую очередь США), которое с удовольствием видело бы Россию вновь погруженной во внутренние дрязги, как в 90-е. Добавив сюда волю самого Медведева (если она есть), и мы получаем весьма серьезный силовой потенциал, асимметричный в отношении Путина, но имеющий свои собственные козыри. Реальной целью могут стать следующие парламентские и президентские выборы. В конце концов, если все пойдет по такому сценарию, то где гарантия, что 12 лет президентства Путину достанутся по умолчанию?

Если допустить, что так все и будет развиваться, то должна начаться вторая волна политизации. Смыслом этой политизации может стать только разделение общества по формуле: Медведев или Путин; Медведев vs Путин. Только это может вернуть политику в Россию. Все остальное — правые или левые, центристы или радикалы, либералы или социал-демократы — это никому сегодня непонятно, неинтересно и неактуально.

Если политика вернется, то уже после нынешнего выборного цикла начнется формирование двух партий: партии Медведева и партии Путина. Можно предположить, что у Путина, главы «Единой России», своя партия уже есть. Но это совсем не так. «Единая Россия» не принадлежит никому, даже самой себе. Она есть, пока политики нет. Она и есть политико-партийный инструмент деполитизации политической жизни. Для участия в реальной политике ЕР не приспособлена и не предназначена. Поэтому, можно сказать, что у Путина нет партии. У Путина есть власть, харизма, влияние на силовиков и чиновничество и легитимация народа. Беспартийная власть и беспартийный народ. Это, конечно, очень много. Много, но не все. Путин не любит ничего декларировать, он любит делать все по факту. Поэтому лобовая политическая борьба не его стихия. Политизировать свой гигантский потенциал будет для него психологически чрезвычайно сложно, а возвращение политики потребовало бы от него именно этого. Потом делать вид — это одно, четко обозначать цели — совсем другое. Путин всегда, при любой возможности уходил от политической ясности, не имея к ней, по всей видимости, ни малейшей склонности. Это может стать его слабым местом.

У Медведева до какого-то момента были проблемы с партией. Ее как готового политического института просто не было. Но она могла появиться, если в бы в дело включились мастера политических интриг 90-х. У тех есть огромный опыт в создании пузырей на пустом месте. Используя живость ума гонтмахеров и «Эха Москвы», задействовав средства олигархов, и так психологически тяготеющих к Медведеву, опираясь на некоторые СМИ и поработав «чисто конкретно» с депутатами в Госдуме (из любых партий — они ничем друг от друга не отличаются: все по сути беспартийные), Медведев имел все шансы быстро сверстать некоторое подобие новой политической структуры. Конечно, идеологически это должна была быть либеральная партия. Однако в электоральной перспективе даже фанатикам ясно, что с откровенно либеральной программой Путина им в 2018 году не одолеть. Поэтому либерализм должен оставаться «тайным учением» медведевского ядра. Для масс надо будет выдвинуть что-то совершенно иное. Подошла бы как социальная (левая) демагогия, так и национализм. Что и попытался реализовать олигарх Михаил Прохоров с «Правым делом». Не понятно, что с ним произошло на самом деле — то ли этот замысел был разоблачен и устранен на корню, то ли неумолимая сила энтропии сыграла на руку Путину, но только, как нам всем известно, этому проекту не суждено было реализоваться. Так бы Медведев и остался без партии, если бы… Если бы Путин не отдал ему «Единую Россию». Которая, в свою очередь, вольно или невольно, но наделила Медведева еще и перспективой премьерства. А вот это уже серьезно. Бросить вызов Путину с позиции премьера будет гораздо продуктивнее, нежели, допустим, с позиции главы иннограда «Сколково».

Разве это возможно, спросят многие. Настолько имидж президента-юриста не вяжется с представлением о грубом прагматизме. Верно, не вяжется. Его имидж не монтируется с политикой вообще, так как он фигура неполитическая и никогда таковой не был. И если все будет развиваться по инерции, то никогда ею и не станет. Однако в случае необратимого вовлечения Медведева в политику, ему придется осваивать те стратегии и формы поведения, те дискурсы, к которым он, по всей видимости, не имеет ни малейшей предрасположенности (точно так же, как и Путин). Медведев — фигура деполитизированная, поэтому для вхождения в реальную политику ему придется сделать над собой усилие не меньшее, чем Путину. В любом случае, если партия Медведева задумает идти в наступление на массы, она должна стать лево-националистической партией или чем-то в этом роде. Для «Единой России», в секунду, прямо на съезде, отказавшейся от консерватизма и принявшей модернизацию в качестве идеологии (едва заслышав, что ее отдают Медведеву), — изменение позиции — это вообще не вопрос. В конце концов, стоит просто несколько раз сказать про величие русского народа, сложить гимн Империи и пообещать социальную справедливость всем здесь и сейчас — и полдела сделано. К этому можно показательно посадить одного олигарха и пару полицейских чинов. Можно прокатиться на самолете и на лошадях, накачать пресс и надеть военную форму (адвокатскую, например) или просто что-то в стиле парамилитэр. Все это вполне доступно премьеру.

Вполне можно определить сроки последнего шанса начать политику в преддверии 2018-го. Этот момент — весна 2012 года. Позже уже не успеть. Как опознать, принято ли решение Медведевым о возврате политики или нет? Очень просто: весной, возможно, еще до президентских выборов, еще в статусе Президента он должен будет запустить популистскую программу, включить социальный (что ему проще) и националистический (что ему противно) дискурс. Либерализм надо будет перевести на уровень «подразумевания», и так все либералы при начале его противостояния с Путиным автоматически перейдут на его сторону (для этого никаких сигналов подавать не надо: имидж Медведева — сам по себе знак).

Каков возможный сценарий возврата политики? Здесь все непредсказуемо. У Путина несравнимо больше шансов на победу в 2018-м, но она далеко не гарантирована. Если Медведев будет действовать с умом, у него тоже есть шанс. Интеллектуальное превосходство (либеральные пиарщики и политтехнологи) и международная поддержка (а значит, и американские пиарщики и политтехнологи) будут на его стороне. В ответ на это Путину также придется придавать себе и своей «партии» (которую надо прежде создать, возможно, на основе ОНФ[11]) политическое содержание. И тут вопрос: сообразит ли он, на кого в такой ситуации опереться и есть ли у него такая опора (интеллектуалов он особенно никогда не жаловал)? Не пойдет ли он путем наименьшего сопротивления, перекупая сотрудников штаба конкурента, действуя силовыми и подковерными методами? Не начнет ли он гасить политику, вместо того чтобы противопоставить Медведеву свою политику (что потребует политического оформления того консенсуса, который и так существует между Путиным и народом, но пока по факту, а не на идейной основе)? Этот вопрос пока открыт.

Теперь несколько слов о международном контексте. Можно себе представить, с каким нетерпением Запад (и в первую очередь США) ждет момента начала «политики» в России. Это для Вашингтона шанс. И американцы непременно приведут в действие всю свою агентуру влияния в России, чтобы создать благоприятные условия для радикализации ситуации. 2018 год — это срок проведения отложенной (по причине назначения преемником Медведева) оранжевой революции 2008-го. Это наиболее благоприятный для Запада исторический момент для прерывания наметившегося процесса возврата России как суверенной державы в мировую политику. И в такой ситуации, надо полагать, будут задействованы все силы.

В первую очередь активизируется либеральная прослойка в самой России, многочисленные НПО, фонды и радикальная оппозиция. Перед ними встанет задача создать социальную атмосферу — в СМИ, в экспертном сообществе, в молодежных средах, благоприятствующую Медведеву и наносящую урон позициям Путина. Будет запущена медведевская сеть — не тот формальный пул среднероссийского чиновничества (президентская тысяча), но реальная сеть, скрытая от глаз и действующая по планам, разрабатываемым за пределами России. В 90-е такие сети действовали чрезвычайно эффективно для поддержки Ельцина и младореформаторов. Далее начнется новая волна дестабилизации на Северном Кавказе. То, что там происходит сейчас, — цветочки. Ингушетия, Дагестан, Кабардино-Балкария, в какой-то момент и сама Чечня станут настоящим театром боевых действий. И здесь сети, управляемые извне России, будут аккуратно ситуативно подыгрывать Медведеву. Наконец, на дипломатическом уровне Запад серьезно поддержит Медведева-премьера, однозначно встанет за него горой, сделав ряд шагов, чтобы показать успешность и результативность его политики (якобы в противовес Путину).

Какую же оптимальную стратегию следовало бы в такой ситуации принять Путину? Политизация подтолкнет его к тому, что он всегда ранее откладывал на потом и чего хотел бы избежать в дальнейшем — к выработке ясной стратегии развития России, к созданию своей собственной политической программы. Пожелания со стороны истории и масс к контенту этой стратегии в целом очевидны. Народ ждет от Путина укрепления порядка и централизации, сильной отеческой (патерналистской) власти, восстановления в полной мере международных позиций России, защиты суверенитета, возврата на имперские патриотические позиции. Это все было и так, но своими именами не называлось и в последовательную законченную программу не воплощалось. Теперь придется это сделать.

Но вот чего от Путина все давно ждали, так это полноценной охоты на олигархов. Изгнание Гусинского, Березовского, Невзлина и иже с ними было для народа бесценным подарком. Еще большим подарком была посадка Ходорковского и Лебедева. Но это отдельные шаги, народу же нужна программа по искоренению олигархии как политического и экономического явления. Декларированная и показательная, системная. Пока все знаковые фигуры от Абрамовича до Дерипаски не сядут или не убегут, радость народная будет омрачена сомнением. Более того, важна не сама посадка, а проникновенные слова Путина, осуждающие олигархию, простые и внятные человеческие слова. Это будет значить больше, чем посадка. Русские некровожадны — мы просто очень любим правильную, нравственно здоровую речь.

И, наконец, Путину придется обрисовать внятно горизонты будущего для России. Пересказать с комментариями свою мюнхенскую речь; растолковать, что такое многополярный мир и почему он необходим России; объяснить губительность либерального «конца истории»; очертить перспективы возрождения российской промышленности и экономики в целом. Набросать идеальные границы нашего влияния в мире. Утвердить традиционные для русских и автохтонных народов России консервативные, укорененные в глубине народной жизни ценности (семья, нравственность, общинность, жертвенность, чувство вселенской миссии). Он должен будет описать образ будущего, близкий лично ему, Путину.

Сохраняющееся влияние Путина на чиновничество, на силовиков, на тех, кто приехал с ним из Питера, — это очень важные факторы. Но они не смогут быть конвертированы в политику напрямую. Чиновники и силовики деполитизированы еще в большей степени, чем народ. Им есть что терять, и поэтому, если схватка начнется серьезная, большинство из них будет готово в любой момент перебежать к тем, на чьей стороне будет перевес. В человеческом смысле это чаще всего мусор, на который надежды возлагать опасно. Прежде чем на них можно будет рассчитывать, их необходимо политизировать. И все по кругу: чтобы политизировать сторонников, надо иметь политику.

Одним словом, чтобы выиграть в возможном противостоянии приз 2018 года, Путину придется — явно вопреки его воле и отчасти вопреки состоянию масс — вступить в политику и закончить с деполитизацией (либо отложить ее на время), со столь удобной для него и столь приятной для народа аполитейей. Если под воздействием обстоятельств Путин пойдет на это, то, кроме всего прочего, будет вынужден решить ту задачу, которую он в инерциальном состоянии «политических» процессов решать явно не собирается: задачу разработки содержательного политического и идеологического проекта, обращенного к будущему. Этому можно было бы только порадоваться, не будь слишком велика опасность: если политика вернется в Россию, она возвратит вместе с собой все заложенные в ней риски. И тут может сказаться в самом негативном ключе незавершенность всех предшествующих путинских реформ: непременно даст о себе знать и сепаратизм, и недоистребленная пятая колонна (проводник внешнего управления), и цинизм олигархии, и разрушенная промышленность и наука, и нерешенность социальных проблем, и запущенность, нравственного воспитания молодого поколения. Одним словом, мы на самом деле можем скатиться в 90-е.

Описав такой катастрофический сценарий возвращения политики, надо снова вернуться к началу — к той беззаботной и спокойной жизни без политики, которой мы сможем наслаждаться в том случае, если Медведев последует по благому пути имитации политики и не станет жертвой того гипноза, в который он сам и погружает своих пациентов (массы). В любом случае отсутствие политики лучше, чем ее присутствие. Этого хочет народ, это устраивает власть. Поэтому, если этой весной мы не заметим серьезных изменений в поведении Медведева, можно будет к лету вздохнуть с облегчением. Фу, пронесло. «Тандем крепок как никогда», а позже Медведев уже просто не успеет ничего принципиально изменить. И тогда, как бы ни старались деструктивные силы, американские сети и подрывные элементы, два российских соправителя в едином порыве справятся со всеми кознями, которые готовятся недоброжелателями на 2018-й, и каждый получит искреннюю поддержку и одобрение народа, а пятая колонна либо присмиреет, либо упакует чемоданы и с вещами отправится на выход. А если все участники примут свои роли именно как роли, то и чемоданов паковать не придется. Даже «Эхо Москвы» будет вещать, как прежде. Никому они, по сути, не мешают, даже наоборот — поддерживают в патриотах боевой дух (надо же кого-то ненавидеть).

Без политики, конечно, скучно. Но если политика в реальности, а не в грезах, означает обязательно плохую политику (как было в 90-е и как может, не дай бог, случиться снова), то лучше ничего, чем такая политика. Конечно, было бы замечательно, чтобы была хорошая и содержательная, внятная и конструктивная политика у России на будущее и чтобы ее разработал и олицетворял Путин, чтобы помогал ему в этом юный Медведев, и чтобы она еще больше сплотила народ и власть. Но лучшее — враг хорошего. Пока это утопия, никто не делает ни единого жеста в этом направлении, а то, что делается, смешно и лучше бы вообще не делалось. А вот «плохая политика» — либеральное реформаторство, модернизация как тотальная приватизация, игра с суверенитетом, угроза раскола и распада страны — вот это, напротив, вполне реально, но очень этого не хотелось бы. В любом случае наш анализ показывает, что все сейчас зависит от Медведева. На него массивно оказывается дурное влияние. Для хорошего влияния пространства и ситуаций практически нет. Может быть, так и задумывалось, кто знает. Но нельзя недооценивать и Путина, и сам медведевский здравый смысл. Если ситуация будет оставаться неизменной до следующей осени, то все дурновлияющие принесут вред только самим себе (мы их записываем пофамильно — всех тех, кто подбивает Медведева восстать на Путина), поезд уйдет, и политики на 12 лет не будет. Если только не война, но и в этом случае она будет навязана России извне.

Возврат политики в Россию несет с собой все заложенные в ней риски, а вернуться она может только при разделении общества по формуле Медведев vs Путин. Нам же остается наблюдать, как будет развертываться ситуация в решающем 2012 году. Правда, есть и иной выход: в отсутствие политики можно сосредоточиться на чем-то ином — кому на бизнесе, кому на духовной жизни, кому на науке и образовании, кому на спасении души, кому на ремесле, кому на изучении истории или природы, кому на любви, кому на путешествиях. Жизнь богата всем, и если политика закончилась, можно найти себе иное занятие. Жила бы страна родная. Так что черт с ней, с политикой! Она и есть главный вызов Путину.

США планомерно движется к закреплению мирового господства. Это официальный проект их внешней политики, вне зависимости от того, кто у власти: неоконсерваторы или демократы. Стратегически контроль над миром в их геополитике осуществляется через контроль над береговой зоной Евроазиатского континента, которая должна постоянно расширяться вглубь. Для России и постсоветского пространства эти «Большие шахматы» означают только одно: однополярный мир с доминацией США будет создаваться за наш счет. Причем делается это чужими руками. Сценарий на всем постсоветском пространстве один и тот же: проамериканские силы с опорой на местный национализм свергают колеблющиеся режимы, тяготеющие к Москве, и инициируют циклы нестабильности по периферии России — особенно там, где этноконфессиональная ситуация благоприятствует конфликту. Окончательный вывод стран СНГ из-под влияния Москвы и начало дезинтеграции самой РФ — это стратегический план США на ближайшее десятилетие.

В частности, ситуация на Кавказе является прямым следствием планов по укреплению американской гегемонии. Этот план открыт и носит название «Project for New American Century». «Революция роз» в Тбилиси — важная часть плана. Колеблющийся между Вашингтоном и Москвой Шеварднадзе смещается, к власти приводится проамериканский молодой националист Саакашвили. И план по дестабилизации болевой точки всей евразийской геополитической конструкции запущен в действие. Дальше следует вероломное вторжение в Южную Осетию, которое привело реализацию плана в состояние сбоя, но не отменило его: США продолжают перевооружать Грузию, выдержав небольшую паузу. Однако на сей раз это отмечают и в Москве. В своем недавнем интервью Владимир Путин недвусмысленно определил свое отношение к готовящемуся новому витку эскалации на Кавказе: «Я вижу, намерения сегодняшней администрации США улучшить отношения с Россией совершенно четко прослеживаются. Но есть и другое. Например, происходит дальнейшее перевооружение Грузии. Зачем? Ну, это же реально. Мы же видим. Если бы не было перевооружения два года назад, не было бы и агрессии, и крови, которая там пролилась. А ведь, между прочим, нашим партнерам об этом говорили, в том числе и наши европейские друзья. И все отмалчивались. И чем закончилось? Довели до войны. Сейчас продолжают перевооружение»[12].

При Горбачеве и Ельцине Москва откровенно подыгрывала Вашингтону, ликвидируя в одностороннем порядке все преграды для единоличной американской доминации в мире — Варшавский договор и СССР. Москва играла на стороне США, а значит, против себя самой. Как называется такой поведение, не стоит напоминать. Владимир Путин пришел к власти на волне отторжения Россией прежней самоликвидаторской стратегии. Путина выбрали за мускулы, за решимость покончить со сдачей русских интересов во внутренней и внешней политике. На вторжение Шамиля Басаева в Дагестан Путин ответил адекватно и получил геополитическую легитимацию и поддержку населения. Но геополитического перелома в первый срок правления Путин достичь не смог. Атлантистские прозападные экспертные кадры, унаследованные от эпохи Ельцина, в критические моменты склоняли Путина в сторону атлантистского выбора. А ведь любой компромисс с атлантизмом для Москвы был равнозначен отказу от собственных стратегических интересов. Солидарность Москвы с Вашингтоном в вопросе так называемого «международного терроризма» ничего конкретного ей не дала и дать не могла: Запад по-прежнему давит на Кремль в отношении Северного Кавказа, а американские военные базы в Центральной Азии никак не укрепляют национальную безопасность России.

Усилиями атлантистской группировки в окружении президента в течение всего первого срока патриотическая стратегия не могла достичь той черты, за которой она стала бы необратимой, и Россия окончательно утвердилась бы на пути геополитического возрождения.

Все противоречие геополитической линии Путина проявилось в ситуации с Саакашвили, который был приведен к власти именно для того, чтобы интенсифицировать конфликт с Россией, окончательно вывести Грузию из-под российского влияния, втянуть ее в конфликт, создать предпосылки для размещения американских сил на Кавказе. Этот план был связан с проектом Буша «Greater Middle East» и предполагал новую волну дестабилизации ситуации на Северном Кавказе — чему примеры убийство Ахмата Кадырова, мятеж в Ингушетии с последующей ее перманентной дестабилизацией, и инсургенция боевиков в Кизляре. На повестке дня беспорядки в Кабарде и новый цикл напряженности в Карачаево-Черкесии. Атлантистские советники и прямое давление Вашингтона убедили президента, что Саакашвили удовлетворится Аджарией, и острота проблемы будет снята. Это был серьезный стратегический просчет. Саакашвили действует по строго определенной националистической повестке дня, сформулированной в Вашингтоне: чем больше Москва пойдет на поводу у Тбилиси — тем лучше. Но для США Россия — не равный партнер, с ней не договариваются, ее принуждают. Принудив вывезти Абашидзе, Саакашвили начал настаивать на «вывозе Кокойты», Багапша. Когда Москва заупрямилась, Вашингтон пошел, как и всегда, на жесткое обострение ситуации.

Трагедия августа 2008-го в Южной Осетии стала своего рода тестом для Владимира Путина — действительно ли он отошел от власти, передав реальные рычаги более либеральному и прозападному Дмитрию Медведеву, или же оставил за собой контроль над основными стратегическими вопросами, касающимися настаивания на сохранении реального суверенитета России.

В августе 2008-го Владимир Путин оказался в точке фундаментальной бифуркации: его геополитическая легитимация (патриотизм и евразийство) обязывали его активно поддержать Южную Осетию. Ситуация тогда стала особенно критической оттого, что в Южной Осетии Саакашвили столкнулся не с фрондирующим кланом, а с воинственным древним осетинским этносом, некогда вошедшим в Россию добровольно и исторически выполнявшим функцию российского форпоста на Кавказе. Северная Осетия также никогда не согласится с радикальным отделением южноосетинских земель от России. Поступив с Южной Осетией так же, как с Аджарией, Путин навсегда утратил бы свою легитимность в патриотически настроенном сегменте российского общества, являющемся основой его политической поддержки. И он это прекрасно понимал. Сдача Южной Осетии означала бы для Путина личную катастрофу, политическую делигитимацию и денонсацию своей миссии возрождения государственности. Но нелегко было сделать и резкий шаг в сторону Цхинвала: это означало бы резкое ухудшение отношений с Вашингтоном, возможный прямой саботаж со стороны проамериканской агентуры влияния, контролирующей многие стратегические точки страны в экономике, экспертном сообществе и СМИ.

С каждым новым шагом США по направлению к России компромисс между патриотизмом и западничеством, который составлял основу геополитической формулы Путина первых восьми лет, был все менее возможен. Можно себе представить, сколь сложным является выбор Путина: быть на стороне страны и народа, ибо это означает бросить вызов заокеанскому гиганту; поддаться давлению атлантистского колосса означает предательство всей России, всей национальной истории.

Сегодня Путин вновь стоит перед выбором: ослабить хватку, пустив ситуацию на самотек, к чему его склоняет вновь поднявшее голову либерально-атлантистское лобби, переместившееся в окружение Медведева, либо вновь принять на себя ответственность за судьбу России и русского народа, открыв новый цикл патриотической истории, возвращения России статуса великой мировой державы. Мюнхенская речь Путина, всполошившая тогда западное сообщество, сегодня становится его реальной политической платформой, что он открыто декларирует: та самая знаменитая речь, произнесенная в Мюнхене, стала особенно актуальна именно сейчас. «По сути, я же говорил правду. Я же правду сказал!» — заявляет Путин, несмотря на то что с момента мюнхенской речи прошел не один год. «Я просто не мог осознать ее глубины. А не потому, что я не решался сказать. Или считал несвоевременным. А на самом деле все очень просто: как в быту. Нам сказали одно, а сделали совершенно другое. Причем в полном смысле этого слова надули! В ходе вывода войск из Восточной Европы генсек НАТО сказал нам, что СССР, во всяком случае, должен быть уверен в том, что НАТО не будет расширяться дальше существующих его границ. Ну и где же это все? Я так и спросил их. Им ответить-то нечего. Обманули самым примитивным образом. И, кстати говоря, к сожалению, я должен это констатировать, и я без стеснения произнесу то, что сейчас скажу вам вслух: вот в такой большой политике такие элементы, как минимум элементы надувательства, встречаются нередко, и мы вынуждены это учитывать»[13].

Мюнхенская речь Владимира Путина стала программой его возвращения как исторической фигуры, окончательно принявшей путь возрождения России. И в этой связи 2012 год — это не просто дата. Владимир Путин может вернуться только как историческая фигура, окончательно принявшая путь возрождения России как великой державы. Иначе все предыдущее — сделанное, сказанное — станет напрасным. Россия ждет лидера, который вернет ей былое величие. И другого нашему народу не надо.

По сути, к революционным изменениям во внутриполитическом устройстве привела Федеральная реформа Владимира Путина, в результате которой Россия пережила серьезные геополитические трансформации. Однако на тот момент еще далеко не все представляли, что такое геополитика. Это мировоззрение власти, наука о власти, наука для власти долгое время находились под прямым запретом коммунистической идеологии. Действительная же актуальность геополитики для России открылась лишь именно с приходом Владимира Путина. Во-первых, геополитика — это дисциплина содержательная. Когда мы говорим, что она для власти, мы подразумеваем, что люди, находящиеся у власти, могут проверить на практике то, что им очень полезно знать законы геополитики. В то время как обычный человек эту дисциплину может испытать лишь пассивно, например, для того, чтобы понять содержательную сторону новостей или событий, происходящих в мире. В любом случае, это содержательное понятие геополитики предполагает рассмотрение мира и мировых процессов, привязанных к географическим реальностям. Например, когда мы говорим о демократии, о национализме, о либерализме, о монархии; когда мы рассуждаем просто — в политологических терминах, — мы говорим об этих понятиях, не привязывая их к месту. Когда мы начинаем говорить геополитически о тех же самых реальностях, мы говорим — российская демократия, евразийская демократия, западная демократия, о том, как демократия применяется к Востоку.

То же самое и относительно экономических моделей. Необходимо не просто рассуждать, что лучше, «план» или «рынок», но помещать и «план» и «рынок» в конкретные географические, историко-географические контексты. Но самое простое выражение геополитики сводится к следующему: между современной евразийской моделью множества цивилизаций и современной атлантистской, западной цивилизацией существует неснимаемое историческое, цивилизационное противоречие. Не сводящееся только к проблемам идеологии. Это доказывает тот факт, что когда Россия была империей и Британская империя была монархией, между нами существовали фундаментальные геополитические противоречия. Несмотря на сходную форму правления, у нас были совершенно разные цивилизационные интересы. Когда Запад стал демократическим, а Россия — большевистской, то под другой идеологической моделью все равно продолжали существовать те же самые геополитические противоречия. Когда Россия стала демократической, эти противоречия с демократическим же Западом никуда не исчезли. НАТО продолжила расширяться на Восток, бомбить наших геополитических союзников сербов, тем самым лишь подтверждая базовые законы геополитики, гласящие о том, что цивилизационное пространство, культурная география предопределяют исторические отношения между крупными геополитическими блоками, крупными народами и державами.

Не отрицая либерализм в абсолютном смысле, следует тем не менее отрицать тот рецепт либерализма западного типа, который нам навязывается атлантистскими геополитическими силами. Понятно, что какие-то элементы либерализма в экономике надо адаптировать в нашей специфике евразийской реальности. Что же касается советско-царистского проекта: эти исторические формы существования нашего общего евразийского пути в истории России себя изжили, они исчерпаны. Не стоит ратовать за их полное отрицание или опровержение никоим образом, но при этом надо понимать, что они исчерпаны исторически. На данном этапе мы должны выработать новый, третий путь, третью модель нашего государственного мировоззрения, государственной и культурно-общенародной идеологии, которая будет продолжать и развивать общую миссию нашей исторической судьбы на новом этапе.

Евразийская модель — начало рассмотрения нашей нынешней ситуации исходя из качественного цивилизационного пространства. Это является самым важным и перспективным путем развития нашего общества, поскольку позволит, сохранив основной импульс (географический, исторический, — которые лежали на предшествующих этапах развития нашего государства), тем не менее отыскать и разработать совершенно новое и уникальное мировоззрение для России в XXI веке, базируясь на исторических этапах. Мы должны идти дальше, не просто возвращаться к старому, а создавать новый синтез. С этих позиций и стоит оценивать Федеральную реформу Путина.

Еще с момента назначения Владимира Путина исполняющим обязанности премьера начинался иной этап в истории Российского государства. Давайте посмотрим на содержательную сторону тех событий, тех перемен, которые произошли за несколько лет до появления Путина. Мы перешли от коммунистической модели к демократической. Под этим знаком бурно развивались события с конца 80-х годов до конца 90-х годов. Но уже к середине правления Ельцина стало ясно, что прямое внедрение западных либеральных ценностей в России невозможно, оно наталкивается на глубинное сопротивление не просто какой-то оппозиции, а на базовые архетипы нашего национального уклада. Это стало понимать ельцинское окружение. Я тогда думал над тем, сам ли Борис Николаевич эволюционирует в этом ключе под воздействием объективных фактов, либо ему на смену придет тот человек, который не будет запятнан либеральными ошибками и реализует уже новый курс.

Новый курс назревал еще при Ельцине, началось привнесение в идеологию патриотически-державных ценностей. Однако при Ельцине полноценно сделать это не удалось. Но его преемник — Владимир Владимирович Путин воплотил в себе именно этот курс — на новое государственное строительство, на новое утверждение державной линии, на консолидацию всего российского общества в этом сложном историческом периоде, когда наши основные государственные ценности стояли под ударом. И по внутренним причинам, поскольку российское общество было расколото благодаря национальным конфликтам, сепаратизму, социальным кризисам, и под внешним давлением нашего геополитического соперника, воплощенного в Западе. Таким образом, путинский курс, его жесткая реакция на наглое выступление ваххабитов в Дагестане, захват чеченскими ваххабитами дагестанских территорий и, собственно говоря, Вторая чеченская кампания, плюс его федеральные реформы и вся его деятельность были направлены на усиление российской государственности. Это он декларировал, он это делал, и этот курс объективно соответствовал запросам того момента.

По большому счету это стало революцией сверху, которую мы пережили. Мы перешли от коммунизма к демократии, а затем, с приходом Путина, от западной, экстремистской, либерал-демократической, атлантистской модели к некоему патриотическому, евразийскому курсу. Это очень серьезный процесс, который затронул абсолютно всех. Речь идет о переделе мировоззрения, а это гораздо больше, чем передел собственности или властных полномочий. Речь идет о том, что мы меняем вехи. Это очень серьезный момент. Путин это декларировал, и Путин начал это осуществлять.

Началом федеральной реформы, не эпизодом, а именно началом некоей стратегии можно считать политику Путина по отношению к Чечне. Во-первых, необходимо было подавить очаги сепаратизма в Российской Федерации. И они были связаны не только с Чечней и Дагестаном. В тот момент существовала колоссальная угроза для территориальной целостности нашего государства в связи с произволом местнических губернаторских систем. Сами губернаторы в значительной степени превратились в мелких царьков, установивших полукриминальные режимы, очень слабо связанные не только с законностью, но и с единством центра.

Во время ельцинского периода сложилась абсолютно отрицательная и негативная практика политической торговли регионов с центром: центр давит, ставит свои условия, губернаторы и регионы с ним торгуются. Плюс огромное количество лобби и влияний, Борису Николаевичу нашептывали представители тех или иных губернаторских групп — один день на одно ухо, другой день на другое. Поэтому никакой последовательной политики центра и регионов при Ельцине не было. Более того, усугублялись возможности государственного сепаратизма, нарушалось единое правовое административное управление Россией. И, по большому счету не только угроза национального сепаратизма была очень актуальна, но нарастала угроза просто распада страны. Если мы учтем геополитический фактор того, что Збигнев Бжезинский — крупнейший американский геополитик, и предполагал — распад России, соответственно, можно увидеть за этим действиями, за этим сценарием некое западное влияние. Я много работаю с материалами различных западных проектов, служб — закрытых и полузакрытых и могу с полной ответственностью сказать, что за произволом губернаторов в ельцинский период почти постоянно и повсеместно стоят определенные стратегии нашего геополитического противника. В той или иной степени, прямо или косвенно, через экономические, политические и другие структурные, промышленные и дипломатические рычаги. Чечня — это был пик того, как западные спецслужбы через Турцию, Саудовскую Аравию отрабатывали возможность распада России в наиболее экстремальной форме путем натравливания еретической псевдоисламской секты ваххабитов на русских. Этот вариант — один из вариантов распада. Продумывались и создавались структурные базы и для других моделей, в том числе по чисто региональному признаку. Путин бросил вызов всему этому процессу развала России, продолжив его своей федеральной реформой. Тут, мне кажется, совершенно однозначна ориентация, абсолютно ясная направленность всех его действий. Кстати, обратим внимание на его поддержку в создании союзного российско-белорусского государства, интеграцию в рамках СНГ стран таможенного союза.

Путин проводит последовательную политику собирания русских земель. Это — отнюдь не импровизации, это последовательный путь, продуманная, последовательная политика. Более того, я даже думаю, что здесь существует некоторый парадокс. Путин пошел гораздо дальше в деле державостроительства, чем та патриотическая оппозиция, которая критиковала его предшественника Ельцина. И здесь возникает интересный момент. Патриотическая оппозиция оказалась не способна встроиться в поддержку Президента, стать его опорой, и это противоречит их же собственным лозунгам. Так как никакой патриотический кандидат, на мой взгляд, не мог бы вести столь последовательную, радикально жесткую, и с другой стороны, очень грамотную политику по восстановлению государственности, чем Владимир Владимирович Путин. И это, безусловно, продукт последовательной, разумной, размеренной и, на мой взгляд, крайне верной линии продуманной стратегии. Федеральная реформа Путина — это реформа государственническая, державостроительная. Я eе поддерживаю на все сто процентов.

Безусловно, Путин был вынужден предпринять чрезвычайные меры. Он гасил пожар. Если в момент погашения пожара пожарные наступят в доме на хрустальный сервиз — ничего страшного, так как спасаются жизни людей, спасаются здания. Но в дальнейшем, хочу подчеркнуть, регионы должны получить определенную компенсацию за лишение их некоторых суверенных полномочий, якобы автономий и суверенностей, которые они смогли приобрести за время бесхозного управления государством эпохи Ельцина. И здесь вопрос не в том, что это репарации или выплаты, речь идет о том, что необходимо по-новому объяснить регионам, русскому народу, который живет в большинстве этих регионов, и одновременно другим российским этносам, почему, собственно говоря, они должны быть в составе единого государства.

Здесь нам приходит на помощь евразийская идея, которая отрицает предшествующие формы мобилизации России в единое государство. При царе, вспомним, как объяснялось: существует монархия, существует православие, существует народность, и вот эти три термина уваровской формулы[15] объясняли единство государства, единства народа и были высшим критерием. В советский период была идея об интернациональной дружбе народов, советское государство, социализм, и это было мотивацией сохранения народа в едином государстве. Сегодня оба эти принципа недейственны. Говорить о том, что мы должны находиться в едином государстве ради демократии — абсурдно, потому что наша демократия — очень неопределенная вещь, она еще до конца не сложилась. И уж практически никого из здравомыслящих людей этот термин не может мобилизовать на сознательное и волевое сохранение единства государства. Таким образом, мы должны продумать новую систему мотивации.

Евразийская идеология, которую мы разрабатываем, это еще не законченный комплекс идей, это идея в движении. Это становящееся мировоззрение предполагает такую модель, которую кратко можно выразить как «концепция общеевразийской судьбы». Дело в том, что народы, которые живут на территории России, шире — на территории Евразии, — объединены неким очень трудно уловимым, но на самом деле общим цивилизационным настроем. Он особенно ярок, когда наши люди, граждане России, попадают на Запад. Я беседовал в Москве с очень крупным бизнесменом чеченского происхождения. И он мне рассказывал, что, попадая на Запад, даже в Турцию, которая должна быть близка чеченцам по целому ряду исторических причин, он чувствует себя русским, говорит на русском языке, осознает себя, азербайджанца, армянина, этнического славянина как своих братьев перед лицом иной цивилизации. Это принцип общего знаменателя перед лицом той цивилизации — западной, атлантистской, которая основана на совершенно иных принципах. Запад основан на принципе индивидуализма — это то, что объединяет все народы и все государства под знаком атлантизма, под знаком современного Запада. Евразийские общности, евразийские народы привыкли к той или иной форме общинности и коллективизма. Община у русских, община у мусульман — в любых формах речь идет о коллективном, открытом миру, природе и людям мировосприятии, независимо от того, исповедуют ли эти люди православие, ислам, буддизм или какие-то другие формы религии. И эти элементы традиционного общества, общинной психологи, единства географической цивилизационной судьбы при внимательном исследовании могут стать очень серьезной базой для новой государственной солидарности. Я подчеркиваю, что забывать об этом, особенно на следующем этапе, просто невозможно, поскольку никакой силой различные народы, даже различные регионы не удержать. Это не вопрос силы. И в этом отношении мы уже сейчас в федеральные, централизаторские, интеграционные реформы Владимира Путина должны стараться заложить эту мировоззренческую основу для того, чтобы люди осознали свое место в государстве как результат исторического выбора не только их самих, но и их предков. Мы должны углубиться в историю, разобраться и вычленить этот общий знаменатель. Евразийская модель, разработанная еще предшественниками-основателями евразийства в двадцатые годы — князем Трубецким, Савицким, Алексеевым, — дает для этого прекрасное основание.

Надо отчетливо понимать, что евразийство — это не продукт индивидуального творчества — например, моего. Это некая объективная тенденция. Понимает ли руководство страны или не понимает, мыслит ли оно в терминах евразийства и геополитики или не мыслит, тем не менее действия, направленные на укрепление нашей державности, прямо или косвенно, сознательно или бессознательно приведут наше руководство к евразийской геополитике. Я хочу подчеркнуть следующий момент. Владимир Владимирович Путин постоянно в своей речи использует аддиктив, прилагательное «геополитический», «геополитика», «геополитическое положение России». И если мы заглянем в учебник по геополитике, который я написал и который принят в большинстве вузов, в нем четко дается определение, что такое геополитика[16]. Путин произносит слово «геополитический», и следует его понимать так, как дает его интерпретацию мой учебник. Что он может еще иметь в виду, кроме этого — непонятно, поскольку я излагаю не свои взгляды, а моменты формирования дисциплины, то, каков ее понятийный арсенал и что значит термин «геополитический» объективно, когда он используется в политологической и профессиональной речи. В учебнике я даю ретроспективу этого.

Сейчас в высшем военном руководстве стало модой защищаться и писать книги по геополитике. Мы видели, как Путин присутствовал на защите диссертации у адмирала, который говорил об океанических геополитических пространствах России. Если президент окружен высшими военными чинами, которые просто валом защищают диссертации по геополитике, если он постоянно использует термин «геополитика», если он проводит объективные реформы в геополитическом, евразийском ключе, говорит об этом, делает, и вокруг все об этом говорят и делают, ну как же можно сказать, что все это получается случайно? На самом деле совершенно не случайно. Моя книга по геополитике продается в Администрации Президента много лет, по-моему, все уже ее прочли. Это вовсе не значит, что согласились, но, по крайней мере, учли эту евразийскую геополитическую позицию. И если мы видим, что наконец-то так оно все и происходит, вполне логично предположить, что совпадение это не совсем случайное.

Стремительно уходит в небытие вся ельцинская политическая парадигма — и властная, и оппозиционная, и из политики, и из СМИ. Все силы, действовавшие вчера, в ближайшее время будут рассеяны, так как сама их конфигурация настроена на иную модель функционирования, более не действующую. В своих политологических оценках я обычно исхожу из того, что политика есть продолжение духа. Если дух грязен, то и политика грязна, если дух чист, то и политика чиста. У нас ложный образ политика как шоумена, болтуна или чиновника. Политика в России оторвана от идей, наши политики меняют идеологии как костюмы. Это исторически понятно, но такой подход обречен. Нам нужна политика идей и соответствующие политики. Я убежден, что в политику должны приходить люди нового типа. Это не просто, и есть огромная инерция сопротивления. Есть также и технологии. Я преподавал курс «Философии политики»[17], знаком с технологиями этого процесса. Строго говоря, я занимаюсь политикой в той или иной форме с начала 80-х, то есть я один из старейших российских политиков. Однако лишь сегодня я дозрел до того, чтобы взять на себя ответственность персонально. Ранее я полагал, что моя роль ограничивается генерированием политических идей. Но как оказалось, уже через шаг они извращаются до неузнаваемости. Опыт почти 30 лет в российской политике заставил меня наконец выступить в роли лидера с опорой на большое количество убежденных соратников и последователей, которые делегировали мне свое доверие.

Следующим президентом России я вижу Владимира Владимировича Путина, человека судьбы. Не знаю, что придет на смену стремительно ветшающей политической модели, но что-то прийти должно. Я думаю, что мы недооцениваем революционного потенциала Владимира Владимировича. Не как личности, но как исторической фигуры, предопределенной местом и временем. Он был назначен исполняющим обязанности Президента России в день, указанный Нострадамусом как момент прихода «великого короля Ужаса». Путин — это знак. Причем извлечение этого знака из его политико-психологической конкретики — дело тончайшей теургической операции. К ней — к такой операции — не готовы и не способны ни его оппоненты, ни его союзники, ни его сторонники. Я думаю, что Путин носит в душе нечто очень серьезное и очень странное.

Мой покойный друг, великий французский писатель Жан Парвулеско, написал визионерскую книгу «Путин и евразийская империя»[18], в которой прямым текстом пишет о том, что «Владимир Путин — это человек судьбы». В последней части есть его интервью со мной, где я сформулировал проблему так: «Политическая битва за Путина есть битва за смысл истории» — «La lutte politique pour Vladimire Poutine c'est la lutte pour le sens de l'histoire». Но все это — по ту сторону ельцинизма, по ту сторону… Перешагнуть смогут не все. И время потребует новых людей, новых политических органов и новых изданий.

В какой-то момент у части населения России начало складываться впечатление, что мы движемся в сторону «либеральной диктатуры», когда сталинскими методами будут внедряться грефовские реформы. Все либеральное плохо. Диктатура — тоже. Сталинские методы требуют соответствующей мобилизационной идеологии. В случае либерализма этого не достичь. Опасения напрасны. Я думаю, что это временное явление, и весь либеральный курс будет постепенно свернут. Не стоит паниковать раньше времени. Лучше усиливать и делать необратимой державную линию российского руководства. Вместе с тем пока геополитика в России — это дозревающий плод. То, что на поверхности, за редким исключением, больше напоминает плачевные результаты аборта. В думе прежних созывов действовал перманентный балаган в виде комитета по геополитике, где над дискредитацией этой дисциплины трудились одичалые ЛДПРовские кадры. Именно какие-то депутатские отбросы, которым не нашлось места в серьезных комитетах, сбились в свое время в думскую комиссию по геополитике. Состояние геополитики неудовлетворительно, так как вместо серьезной научной работы, исследования первоисточников, переводов и т. д. все предпочитают грубо списывать из моих учебников и статей огромные куски, чаще всего без ссылок, и разбавлять их собственным «оригинальным» бредом. Наибольшее количество базовых текстов перевели и опубликовали мы в хрестоматийном разделе моего же учебника «Основы геополитики». Я надеюсь, что этот вал думских и недумских плагиаторов пройдет и в нашей стране сложится нормальная полноценная квалифицированная школа, фундамент которой я заложил. Но для этого должно пройти время.

Я остаюсь сторонником Путина, хотя и считаю, что внешняя политика после 11 сентября 2001 года могла быть более адекватной. Нет никаких сомнений в том, что прозападные настроения в нашем обществе и в политической элите на тот момент все еще были сильны. Это не могло радовать, однако даже тогда тактические ходы Кремля нельзя было рассматривать как отказ от евразийской геополитики как таковой. Это была в большей степени пиаровская агония тех политических сил, которым в новой евразийской России не найдется места.

Надо отметить и еще один важнейший момент. Между проамериканским и проевропейским курсом имеется существенная разница. Проевропейский курс — часть евразийской геополитической стратегии. Евросоюз имеет с США общую культуру, но разные интересы. С Россией Европа имеет разную культуру — подчас антагонистическую, но сходные интересы, особенно — в энергетическом секторе. Стратегический союз России с Европой важен для Европы и для России, но неприемлем для США. Эта сложная картина определяет frame геополитической стратегии Москвы.

В области спецслужб евразийский курс Путина подразумевает следующую диалектику. Максимально евразийской спецслужбой по определению является ГРУ, военная разведка. Так как интересы державы в чистом виде — вне зависимости от специфики политического режима — в любом государстве вверено защищать, в первую очередь, армии, то ГРУ традиционно выполняло функции именно стратегического планирования. КГБ СССР, как и нынешняя ФСБ, приоритетно занимались политическими вопросами, вторичными в отношении геополитики. При Горбачеве КГБ сыграл на первых порах отрицательную роль, упустив из виду стратегические интересы страны и всего Восточного блока, допустив распад Союза и всей системы. Это сопровождалось оттеснением ГРУ и маргинализацией Вооруженных сил. На следующем этапе реформ сам КГБ стал жертвой антиевразийской инерции, и на первый план выдвинулась структура МВД, занятая преимущественно уголовной стороной реальности, не озабоченная ни политикой, ни тем более геополитикой. Усиление МВД приходится на середину 90-х годов, когда атмосфера в российской политике и в обществе в целом была максимально далека от евразийства. Тогда доминировали, напротив, установки на атлантизм, оппортунизм, олигархия, неумеренная коррупция, откровенная брезгливость к собственной стране, ее истории, ее народу, ненависть к государству и т. д.

Но по мере ужесточения внешнеполитической ситуации для России необходимость геополитики стала все более осознаваться ее истеблишментом. Приход бывшего офицера КГБ Владимира Путина — это важный симптом. Ситуация со спецслужбами стала разворачиваться в обратном направлении. Усиление КГБ в какой-то момент стало важным евразийским элементом. Оно подготовляет постепенный переход к полноценному стратегическому сознанию и доминации державных интересов надо всем остальным». Естественно, после 11 сентября 2001 года все эти соображения несколько оттенились политической конкретикой. И здесь можно сделать самые зловещие предположения, весьма созвучные моей книге «Конспирология»[19], хотя я постепенно пересмотрел некоторые положения, высказанные в этой работе, и развил эту тему более фундаментально в моих более метафизических и аргументированных работах.

Хотелось бы затронуть еще одно решение Владимира Путина. В свое время он одобрил проведение мероприятий по поэтапному переходу к комплектованию части Вооруженных сил РФ на контрактной основе вместо призывной. Я имею к этой проблеме некоторое отношение, так как разрабатывал геополитические модели реформирования Вооруженных сил, в частности раздел, связанный со стратегическими перспективами. И могу дать единственно верный ответ, почему военная реформа, в том числе и переход на контрактную основу, тормозится. Дело в том, что военная реформа как практика должна быть реализацией положений военной доктрины как теории. Такие вещи между собой теснейшим образом взаимосвязаны и не могут существовать отдельно друг от друга. Ныне существующая военная доктрина является двусмысленной, поскольку не отвечает на самый главный вопрос: «Кто является нашим потенциальным противником». А ответ на этот вопрос и определяет весь строй военной доктрины и, соответственно, ход военной реформы, где перевод армии на контрактную основу — лишь один из элементов. Именно относительно этого главного, причинного пункта о потенциальном противнике и ведется все эти годы невидимая, но очень активная и жесткая борьба между силовыми министерствами и ведомствами и политическим руководством страны.

Военные настаивают на том, что раз американцы в качестве одного из своих самых вероятных потенциальных противников рассматривают Россию или так называемый евразийский блок, то и мы должны считать США своим основным противником. Что логично. Этому противодействует Кремль. Соответственно, реформирования армии не происходит, а все связанные с этим вопросы, в том числе и о контрактной основе, носят неконкретный и отвлеченный характер. При Путине, казалось, был достигнут консенсус — принята концепция национальной безопасности, ориентированной на многополярный мир, что делает США как строителя однополярного мира нашим главным потенциальным противником. Но события 11 сентября 2001 года спутали все карты — после них стало опять не понятно, является ли для нас Америка противником или нет? Если нет, то России надо делать армию, где стратегический сектор будет минимизирован, а максимум внимания будет отдано созданию профессиональных компактных Вооруженных сил, способных эффективно вести боевые действия на границах РФ. В этом случае армия становится продолжением полиции или, скажем, пограничных войск. Но на деле это жестко противоречит самой геополитической логике.

Мы убедились на множестве примеров, что американцы готовы улыбаться, говорить о некоторых уступках, но в стратегической сфере они своих позиций не меняют. В итоге заново обостряются противоречия — не между сторонниками профессиональной армии и ее противниками, а между двумя основными определениями геополитической функции России. Думаю, и сам Путин однозначного решения по этому вопросу еще не принял, хотя позиция становится все более обозначенной.

То же самое касается и отношений с НАТО, о членстве в которой время от времени заходит разговор. В случае вступления в эту организацию, что, впрочем, маловероятно, Россия разрушит эту организацию: наше членство в Североатлантическом альянсе радикально изменит его структуру и геополитическую направленность. Ведь вступление в этот блок мощной евразийской ядерной державы со своими совершенно определенными континентальными интересами сводит на нет само понятие «атлантизма», превращает Североатлантический альянс в нечто совсем иное. В этом случае НАТО, по определению, не сможет выполнять те функции, ради которых она, собственно, и создавалась. Это будет совершенно новый стратегический союз. При этом стратегический и военный вес России будет настолько высок, что организация уже не сможет проводить единую цивилизационную и геостратегическую линию, которой ныне придерживается НАТО. Владимир Путин с самого начала постоянно делает в этом направлении определенные и очень настойчивые шаги, например, предлагая создать общеевропейскую систему противоракетной обороны. Насколько мне известно, такое изменение нынешней модели геостратегических взаимоотношений с Западом является для Путина одной из приоритетных задач и лежит в русле всей проводимой им внешней политики. Однако в НАТО тоже прекрасно понимают, о чем идет речь. На мой взгляд, США сейчас совершенно не готовы к подобным преобразованиям альянса и пойдут на это, только если почувствуют свою фундаментальную уязвимость. Поэтому нам надо стремиться в НАТО, но не удивляться, если нас туда никогда не примут: мы ведь имеем дело не с идиотами. Другой вопрос, что в нынешней ситуации Россия пытается показать Европе и США свою геополитическую субъектность. Это абсолютно правильно, и любое наше возможное участие в антитеррористической деятельности международного сообщества должно обставляться рядом стратегических условий со стороны России. Вообще, наша прямая вовлеченность в американскую антитеррористическую акцию крайне нежелательна, а то и губительна. Но даже другие, более гибкие, формы участия России в противостоянии международному терроризму, безусловно, должны сопровождаться рядом требований. В частности, требованием прекратить расширение НАТО.

Евразийская мысль — будущее России. По опросам ВЦИОМ, которые я часто цитирую, 71 % россиян считают Россию самостоятельной евразийско-православной цивилизацией. Путин — лидер народный. Он не может не учитывать такой выбор россиян. Ему досталось тяжелое наследство, малоадекватные для исполнения возложенной на него исторической миссии кадры. Но все это преодолимо. Лидер России — Евразии не может не быть евразийцем. Это геополитическая аксиома.

В течение всего своего первого правления Президент Путин отчаянно и настойчиво намекал на ту повестку дня, которую он собирается предложить нации. Многим хотелось бы, чтобы он выражался яснее, отчетливей, конкретнее. Но мало ли кому чего хочется. Стиль Путина таков, каков он есть: он «дает понять» и оставляет обширное поле для интерпретации. Но постепенно, кажется, все встало на свои места. Загадочный Путин молчаливо и скорее нахмуренным и веселым одновременно видом, нежели человеческими словами, дал нам наконец-то понять: его программа правления обозначается одним простым словом — «консерватизм».

Все облегченно вздохнули: наконец-то наступила ясность, Президент расшифровал свой план. Любопытно, что и на сей раз Путин остался верен себе: сам он слова «консерватизм» не произносил. Оно постепенно считалось само собой: как с помощью сурдопереводов во время терактов на Дубровке умельцы считывали реплики премьера Касьянова, боявшегося штурма, так политтехнологи и специалисты по контент-анализу расшифровали невидимое шевеление насмешливо-корректных губ Президента. Но всем как-то сразу стало понятно и дорого это слово — «консерватизм».

Итак, Путин правил все эти годы в духе «консервативной программы» и явно намеревается продолжать так и на следующем президентском цикле. Скорее всего в русле консерватизма будет решаться и тема дальнейших политических реформ.

Определенности стало больше, но Путин изменил бы себе, если бы раскрыл карты до конца. Теперь полем загадки стало само понятие «консерватизм». Что, собственно, под этим следует понимать? Ответ на вопрос «кто он, мистер Путин?» мы получили — «Мистер Путин — консерватор». Но теперь насущным становится другой вопрос: «What does «conservatism» mean in modern Russia?»[20] Этот вопрос политики, политологи и следящее за развитием бытия избранное население будут решать как в предвыборный период, так и после него.

Путину же будут доставлять сущее удовольствие инициативы по трактовке этого понятия. Чем более запутанными и невнятными они окажутся, чем больше наплывов и контрадикций случится в смысловых полях, чем больше идиотских полемик и самоуверенных маразматических заявлений теледикторов и аналитиков он услышит на тему «консерватизма», тем больше он будет потирать руки. Кажется, Путин входит во вкус. Мы же попробуем очертить те очевидные истины относительно консерватизма, которые будут подвергаться насилию или тщательно маскироваться в грядущей полемике. As usual.

Консерватизм в самом общем смысле означает положительную оценку исторической традиции, рассмотрение политико-социальной истории государства и нации как образца для подражания, стремление сохранить преемственность национально-культурным корням народа. Прошлое во всех разновидностях консерватизма рассматривается со знаком плюс. Не все в прошлом может быть оценено равнозначно, но никакой последовательный консерватор не станет однозначно очернять ни один из периодов в истории собственного народа и государства. Более того, консерватизм исходит из обязательной предпосылки о наличии у народа и государства определенной исторической миссии — которая может варьироваться от универсального религиозного мессианства до скромной уверенности в ценности национальной самобытности. Настоящее, прошлое и будущее связываются в глазах консерватора в единый целостный проект, обращенный к ясной национальной цели. Консерватор, принимая любое политическое или экономическое решение, всегда обращается к прошлому и задумывается о будущем. Консерватор мыслит вехами, эпохами, а не сиюминутными выгодами. Его горизонт — и временной, и географический, и ценностный — всегда обширен.

Консерватор является носителем национальной культуры, предан ей, силится соответствовать ее нормативам. Консерватор всегда делает над собой усилие: от обязательной молитвы до умывания холодной водой по утрам. Консерватор неизменно ставит долг, честь, общественное благо, верность традициям, доброе имя выше комфорта, выгоды, прибыли, популярности. Консерватор одевается в стиле BCBG («bon chic bon genre»)[21].

Консерватор сдержан и предпочитает выражаться взвешенно и продуманно. Консерватор корректен, у него есть очки про запас, даже если у него стопроцентное зрение.

Консерватор смущен бытием и тщательно выбирает книги для чтения. Консерватор никогда не считает себя консерватором.

Консерватор улыбается уголками губ и никогда не размахивает руками.

Всякий, кто не соответствует этим параметрам, никакой не консерватор, а так…

Российский консерватизм на нынешнем этапе также имеет свой фундаментал. Выявить его несколько сложнее, но возможно.

Современный российский консерватизм не может быть строго коммунистическим. Это течение следует назвать либо «реваншизмом», либо «реставрацией». Коммунистическая догматика всегда отрицала преемственность советского строя царизму и осмысляла в исключительно черных красках период новейших демократических реформ. Следовательно, ортодоксальный коммунизм не является полноценным консерватизмом.

Современный российский консерватизм не может быть либерал-демократическим. Несмотря на то что именно либерал-демократическая модель в экономике и политике была идейной платформой победивших реформаторов в ельцинский период, она является революционной и настаивает на радикальном разрыве — как с советским прошлым, так и с наследием царизма. Не случайно советский и досоветский периоды истории запрессовались младореформаторами в один уничижительный термин — «красно-коричневые».

Современный российский консерватизм не может быть и чисто монархическим, так как тогда следовало бы вычеркнуть из национальной истории и советский, и новейший либерал-демократический периоды.

Особенность российской политической жизни в ХХ веке такова, что основные ее этапы находились друг с другом в прямом и жестком концептуальном противоречии, сменяли друг друга не по линии преемственности, но через революции и радикальные разрывы. Это ставит перед формулой современного российского консерватизма серьезные проблемы: преемственность и идентичность России и русского народа не лежат на поверхности; для выхода на последовательно консервативные позиции необходимо предпринять усилия, возвышающие нас до уровня нового исторического, политического, цивилизационного и национального обобщения. Современный российский консерватизм не данность, а задание. Возможно, поэтому Путин и улыбается.

Последовательный российский консерватизм должен связывать воедино исторический и географический пласты национального бытия. Оптимальной формулой такого консерватизма является веер евразийских обобщений и интуиций. Напомню, что евразийцы уже в первые годы советской власти настаивали на цивилизационной преемственности СССР в отношении Российской империи.

На самом деле размышление о современном российском консерватизме, по сути, и есть размышление о евразийстве, синтезирующем русскую политическую историю на основании уникальной геополитической и цивилизационной методологии. Россия, понятая как Евразия, обнаруживает свою неизменную и постоянную суть, свою идентичность в истории — от мозаики славянских, тюркских и угорских племен, через Киевскую и Московскую Русь, к Великой континентальной империи, вначале — «белой», потом — «красной», вплоть до сегодняшней, несколько растерянной, но внутренне собирающейся для нового исторического рывка демократической России.

Некоторая неготовность сделать евразийство официальной идеологией современной России оставляет свободное пространство для разнообразных демагогических демаршей вокруг толкования консерватизма. Так вчерашние либерал-демократы, привыкшие к интеллектуальным pret-a-porter из-за океана, явно намереваются предложить нам под видом консерватизма прямолинейный ремейк с англосаксонского (точнее, американского) оригинала.

В США есть собственная традиция консерватизма, которая, как и положено, исходит из приоритета национальных интересов США, наделена серьезным мессианством — «американская цивилизация как пик человеческой истории», чтит прошлое и стремится сохранить и упрочить позиции своей великой державы в будущем; исповедует верность патриотическим ценностям, религиозным, политическим, социальным и культурным нормативам, выработанным в ходе исторического развития. Это естественно, и сегодня американский консерватизм закономерно процветает — США достигли небывалой мировой мощи, что внушает ее гражданам вполне обоснованное чувство гордости и уверенность в своей правоте.

Но прямой перенос «республиканского» американского консерватизма на российскую почву дает абсурдный эффект: получается, что «сохранению» («консервации») подлежат те ценности, которые не только не являются традиционными для русской истории, но которые практически отсутствуют и в современном российском обществе, всячески противящемся их внедрению.

Россия — древняя сухопутная империя с сильным коллективистским духом, с традиционно жестким административным управлением и специфическим мессианизмом. США — относительно новое морское образование, заведомо верставшееся как лабораторный вариант внедрения в жизнь прогрессистских буржуазно-демократических принципов, вызревших в среде крайних протестантских сект. То, что для американской цивилизации — ценность, для русских — грех и безобразие. То, что они уважают, нам противно. И наоборот.

Русь двигалась на Восток. США — на Запад. Да, мы проиграли, а они выиграли. Они оказались сильнее. Но по нашей логике не в силе Бог, а — в правде. И правда — в нашей русской цивилизации. Так говорит полноценный и последовательный российский консерватизм. Очевидно, что американский консерватизм говорит нечто прямо противоположное.

Глобализм может признаваться, а может подвергаться критике в самих США (это их проект мирового господства, и с ним часть американского общества согласна, а часть — нет). Нам же он навязан извне. Мы можем смириться и признать поражение, встав на сторону американской системы ценностей. Такая позиция возможна, как возможен коллаборационизм. Но это — нечто противоположное консерватизму.

Каждый народ имеет свой собственный консерватизм, так как каждый народ вырабатывает свою систему ценностей, это и есть его национальная самобытность. Культурный результат американской истории не имеет ничего общего с культурным результатом русской истории. Консерватор же остается верным своей традиции, своему народу, своему идеалу не только тогда, когда все это находится в зените славы, но и когда это попираемо и презираемо всеми. Российский консерватор старается говорить со сторонниками глобализации через шелковый носовой платок. Либеральный консерватизм возможен и реален, но только не в России.

Если либеральный консерватизм есть бессмыслица и очередное «прибежище негодяев», то правый консерватизм, напротив, вполне приемлем и естествен. Правым консерватором в современной России является тот, кто, стремясь к возрождению имперского мирового величия Отечества, к хозяйственному процветанию нации, подъему нравственности и духовности народа, считает, что к этой цели нас приведут умелое использование рыночных механизмов и система ценностей религиозно-монархического, централистского толка.

Такой правый консерватизм теоретически может акцентировать либо культурно-политический (усиление позиции традиционных конфессий, возрождение национальных обычаев, восстановление некоторых социальных, общественных и политических институтов), либо экономический аспекты. В экономике правоконсервативный проект логически должен развиваться в русле теории «национальной экономики», обобщенной немецким экономистом Фридрихом Листом и примененной в свое время в России графом Сергеем Витте. Можно назвать этот проект «экономическим национализмом». Его экстремальная формула звучит приблизительно так: полностью свободный внутренний рынок с жесточайшей системой таможенного контроля и скрупулезной регламентацией внешнеэкономической деятельности, с учетом интересов отечественных предпринимателей.

Национальная экономика не предполагает национализации крупных монополий, но настаивает на консолидации крупного бизнеса вокруг политической власти с прозрачной и внятной для всех целью совместного решения общенациональных задач, укрепления державы и процветания всего народа. Это может решаться с помощью определенного «патриотического кодекса», предполагающего моральную ответственность национальных предпринимателей перед страной, народом и обществом. Эта модель в сегодняшнем политическом спектре приблизительно соответствует тому, что принято называть «правым центром». Похоже, что самому Путину более всего импонирует именно такой подход.

Обычно понятие «левый» не ассоциируется с консерватизмом. «Левые» хотят изменений, «правые» — сохранения того, что есть. Однако в политической истории России социальный общественный сектор, относящийся к системе «левых» ценностей, всегда был чрезвычайно значимым и развитым, и общинный фактор, как в форме церковной соборности, так и в виде советского коллективизма, давно и прочно стал устойчивой политической и хозяйственной традицией. Мы встречаем осмысленное сочетание социализма и консерватизма уже у русских народников, которые были преданы национальным моментам и стремились к справедливому распределению материальных благ. Левый консерватизм существовал и в других странах — социал-католицизм во Франции и Латинской Америке, германский национал-большевизм Никиша, Вольфхайма и Лауффенберга и т. д.

В современной российской политике социальный консерватизм также имеет полное право на существование. Не ставя под сомнение цивилизационных ценностей России, стремясь к укреплению ее геополитической мощи и национальному возрождению, левый консерватизм считает приоритетным путем реализации этой задачи национализацию недр, крупных частных компаний, занятых экспортом природных ресурсов, а также увеличение государственного контроля в области энергетики, транспорта, коммуникаций и т. д. Такой социал-консерватизм может настаивать на своеобразном прочтении российской политической истории, отстаивая закономерность и естественность советского периода, вписывая его в общую национальную диалектику.

Но и левый, и правый консерватизм по определению должны совпадать в своей конечной цели — возрождения государственности, сохранения национальной самобытности, всемирного возвышения России, верности истокам, но пути к этому в обоих случаях видятся по-разному.

Консерватизм при Путине зреет. Он еще зелен и неустойчив, его заносит в крайности, уныло, но громко квакают и доморощенные республиканцы, и правые глобалисты. Но нечто неотвратимо приближается. Так возвращается командор или тень отца Гамлета. Чем больше русские сталкиваются с нерусскими, тем стремительнее они ищут точку опоры в самих себе. Запрос на консерватизм неуклонно и неумолимо растет. Путин благосклонно улыбается. Он инстинктивно знает, откуда что дует. И не ошибается в этом.

На каком-то этапе политическая история попросит нас уточнить позиции и дать более точные формулировки. В какой-то момент — я убежден, что на нашем веку, — решительный час наступит. Понятно, что никто в покое нас не оставит и что нам придется отвечать что-то всему миру: и богатому северу, и бедному югу. Придется изъясняться внятно и со своим народом. Ничего экстравагантного, что опять захватило бы и раскололо общество, очевидно, уже придумать не удастся. Мы обречены на консерватизм, нас подтолкнут к нему извне и изнутри. Но куда девать дух революции, воли, раскаленное пламя восстания, которое тайным зноем копится в русском сердце, тревожит сны, зовет в абсолютные дали? Я думаю, что мы должны вложить нашу континентальную силу в новый консервативный проект. И пусть именно он станет новым изданием нашей Революции, Консервативной Революции, Национальной Революции.

Мы начнем ее со всеобщей политической амнистии: все свободны от бремени недоразумений ХХ века, и особенно последних лет; все ошибались, все хотели как лучше, все мы — русские люди, и нам вверен нерв исторического бытия. Плечом к плечу в новый век во имя великой мечты…

«Руководство России, и в частности премьер-министр Владимир Путин, хочет возродить российскую империю». Об этом заявил не кто-нибудь, а прежний глава Пентагона Роберт Гейтс. По мнению Гейтса, именно «империалистические намерения создают препятствия в американо-российских отношениях». При этом экс-министр обороны уверен, что ««имперские замашки» присущи, скорее, Путину, нежели Медведеву. Именно российский премьер-министр всячески старается сделать Россию главным игроком на международной арене», и это очень тревожит американцев. «Обречены ли русские на новую попытку имперского строительства?» — задается вопросом профессор Лондонского университета Джеффри Хоскинг в своей книге «Народ-правитель и народ-жертва: русские в СССР», вышедшей не так давно. Ибо это беспокоит и англичан — «что именно выберут россияне, — нынешнее государство, утратившее часть территорий, или новую империю?» — вопрошает Хоскинг.

Вопрос «Who is mister Putin?», заданный в начале карьеры Путина, был сформулирован на переходе состояния политической лингвистики в современной России от модерна к постмодерну. Путин как человек в классической лингвистике является сущностью, реальностью, личностью — в первую очередь, и уж потом его осмысляют в политологическом контексте, в его политических действиях. Это подход эпохи просвещения — есть Владимир Путин, политический деятель, конкретный человек, с конкретными особенностями, с конкретным происхождением, и есть система его оценок и осмыслений. Но так было, пока не началась эпоха постмодерна…

В постмодерне личность — это пустое место, поскольку все, с чем человек имеет дело, есть интерпретация его сознания. Соответственно, представление о Владимире Путине рождается не из знания о Владимире Путине, не из анализа его действий, а из языкового контекста, в котором он находится. Поэтому вопрос «Кто вы, мистер Путин?» не имеет в системе постмодерна вообще никакого ответа. Это вопрос, который остается всегда открытым.

Когда люди, которые хорошо знают Владимира Путина, слышат то, что думают о Путине на Западе, они просто падают со стульев, потому что до этого им казалось, что они знают Путина, так как общаются с ним постоянно. Происходит это из-за того, что они не осуществляют необходимого для современного интеллектуала фундаментального перехода от эпохи высокого модерна и просвещения к постмодерну, иначе бы они поняли, что никакого Путина, которого они себе представляют, просто не существует. Существуют текстовые игры относительно Путина — в российском контексте, есть в европейском — и та безобразная карикатура, с которой имеет дело, например, западное общество, вообще не имеет к нашему президенту никакого отношения. Путин в глазах западного человека — это «политический карлик», существо без всякого мировоззрения, ставленник самых реакционных кругов, самых страшных спецслужб, лицо без всякого политического будущего и без всякого уважения к демократии. Вот с таким Путиным оперирует западная пресса. Мы же имеем дело с другим Путиным. Он — продукт нашего торжественного, в основном официозного стиля.

Новая, возрождаемая на евразийском пространстве большая Россия — это идея новой суверенной возрожденной Империи, уже не советской, потому что эта идеология отмерла, но и не российской, потому что у нас нет единого религиозного вектора. На новом этапе евразийство предлагает на месте бывшей Российской империи и Советского Союза восстановить большое пространство. Этот проект жестко противостоит российским западникам и атлантистам. Путин пришел из атлантистского режима Ельцина, но за какие-то шесть лет изменил ельцинский курс на 180 градусов: когда он начинал, общим направлением было встраивание России в западный мир — чтобы стать нормальной страной, как все говорили. Сегодня нормой для нашего политического истеблишмента, за исключением совсем уж маргинального отребья, стала идея: Россия — это великая страна. А не «нормальная». Страна, которая восстанавливает свое планетарное значение, то есть ведет самостоятельную политику, свободную от давления глобализма и однополярного мира. Это именно то, что сейчас реализуют Путин и Медведев, и это и есть геополитическая программа имперостроительства.

Евразийство, так же как и тандем Медведева — Путина, сегодня противостоит двум вещам: оно жестко противоположно либерально-демократическому западничеству, но в не меньшей степени оно противоположно узкому национализму, представлению России как мононационального государства. Вся политика Путина-президента объяснялась этим евразийским кодом. Действительно, подчас казалось, что Путин отходит от этого направления, но всякий раз на более длительном промежутке времени эти тенденции, эти патерны совпадали.

Многие люди много чего придумывают, говорят всякие экстравагантности и несуразицы, но они не имеют практически ничего общего с реальностью. Французский писатель и визионер Жан Парвулеско, который тоже вроде бы говорит экстравагантные несуразицы, поражает тем, что все, о чем он пишет, через какое-то время становится явью. Я читал его статьи 1976–1979 годов в итальянском журнале «Orion», в которых была описана ситуация, ставшая в России явью в 1991–1993 годах. Там было написано о «красно-коричневых», об объединении коммунистов и националистов, о том, что в СССР заведутся либеральные структуры, которые пойдут на союз с Западом и развалят великий Советский Союз. Тогда, читая его работы, многие крутили пальцем у виска. На дворе стоял беспробудный «брежневизм», а «брахман» советского блока казался вечным. Подчас даже мы, его друзья, говорили: «Этого просто не может быть, Жан!», «Это какая-то чепуха!». А он отвечал: «Подождите, Александр…».

В своей книге «Путин и евразийская империя», изданной в России, уже в первых главах, написанных еще в конце 70-х годов, Парвулеско утверждает, что в советских Вооруженных силах и спецслужбах существуют люди, которые вынашивают идею воссоздания Империи континентального масштаба, которые строят свою деятельность не на идеологических, а на геополитических основаниях. Он говорит, что рано или поздно из кругов российских спецслужб, где эти тенденции тайным образом культивировались в 60-е годы, появится человек, который воплотит в себе идею реставрации имперского геополитического потенциала России по ту сторону коммунистической идеологии, опираясь на ценности, которые являются для российской истории базовыми. Он возродит православие, воссоздаст национальное самосознание и возвратит Россию к докоммунистческим временам. Парвулеско пишет это в 70-х годах, когда никто об этом даже помыслить не мог. Проходит 20 лет, и вот появляется Путин. Парвулеско сразу же указывает на него — вот это человек судьбы, я о нем всегда писал, я писал о нем до того, как узнал его фамилию. Путина как просто человека нет. Есть Евразийская Империя и есть то, что Парвулеско называет догматическим кодом вещей, когда Евразийская Империя строится, и Путин является инструментом ее строительства и созидания.

То, что Путин получил на этот имперостроительный подвиг инициацию в тайных аспектах российских спецслужб, — абсолютно загадочная вещь. Это нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить. Проект «Владимир Путин и Евразийская Империя» — это не будущее, не настоящее и не прошлое. Визионер действует в пространстве, где прошлое соседствует с будущим. Многие библейские пророки описывают устройство реальности, как она есть, в догматическом аспекте. И неовизионер, неопророк Парвулеско действует точно так же. Мессиански ориентированные элиты США начали о чем-то догадываться…

Парвулеско дает совершенно другой контекст, отличный и от официоза, и от западного представления о Путине. Он вписывает Владимира Путина в ход глобальной мировой истории. Рядом с ним находится Александр Македонский, Наполеон, де Голль, Сталин, Гитлер, Ленин, тайные спецслужбы и великие завоевания. Парвулеско рассматривает Путина в совершенно другой текстуре. То, что ускользает от людей, работающих на западный заказ, либо с постсоветским официозом, Парвулеско замечает. Одна оговорка Путина, одно замечание, какой-то жест, который он делает во время зарубежной поездки, достаточен для того, чтобы осуществить этот постмодернистский инсайд в имперской системе координат.

Важно не столько, что думает сам Путин об этом складывающемся образе деятеля — удивительного и притягательного, не то, что думает его окружение, важно то, насколько мы понимаем тот контекст и текстуру имперского проекта, в котором такие трансформации возможны. Как в свое время доказал немецкий писатель Новалис, мы больше узнаем о быте древних времен из совершенно фантастических сказок, чем из точного досконального описания ситуации хронистами, поскольку хронисты описывают не что иное, как скучность и серость своего парадигмального образования, в то время как поэты, описывая фантастический мир, попадают в точку. Только абсолютно устаревшие, неадекватные и умственно неполноценные люди, такие как ранний Людвиг Витгенштейн или поздние позитивисты, могут говорить о том, что для исследования необходим атомарный факт. Таких фактов нет — искали и более серьезные люди, нежели современные российские обыватели, искали очень пронзительные и острые умы. Путина, как сущности, реальности, личности — не существует, а версия, которая предлагается Жаном Парвулеско, заслуживает самого серьезного рассмотрения, поскольку она метафизически, интеллектуально, стилистически и визионерски обоснована самой метафизикой нашего большого пространства и нашего великого народа. Именно поэтому Путин — строитель великой Евразийской Империи — это самое, что ни на есть, реалистичное, самое верное и самое правильное понимание его миссии, в то время, как весь тот мусор, который пишут и в его поддержку, и против него, сгниет раньше, чем Путин перестанет быть премьером. Но Путин-имперостроитель останется надолго, даже если он сам будет многократно отвергать этот образ, все равно именно он и будет составлять портрет нашей эпохи — не только самого Путина, но и России. Евразийская Империя неизбежно вписана в догматический ход вещей. Это понимают Роберт Гейтс, Джеффри Хоскинг, а также вся западная элита, управляющая сегодняшним миром. Евразийская Империя была, есть и будет. И Путин с ней совершенно очевидным образом связан.

Интеграционные процессы на территории бывшего Советского Союза всегда являлись головной болью для российских политиков. После создания взамен благополучно ушедшего в небытие СССР аморфной группировки с непонятными функциями и столь же невразумительным названием: Содружество независимых государств, сколь-нибудь серьезных подвижек в деле полномасштабной интеграции на постсоветском пространстве замечено не было. И дело вовсе не в нежелании руководства самих вновь образовавшихся государств, некоторые из них, например, Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев активно разрабатывали проекты экономической и политической интеграции стран СНГ. В 90-е годы значительную тягу к интеграции выказывало белорусское руководство. Причину пробуксовки проектов интеграции на постсоветском пространстве следует искать в нежелании самого российского руководства заниматься этой проблемой.

Все 90-е руководство России в те редкие моменты, когда оно было способно к мыслительной деятельности, думало, что «заграница нам поможет», Россия вольется в семью развитых демократических наций Запада и счастливо заживет средней буржуазной паршивости жизнью. Отрезвление наступило ближе к концу 90-х, когда после бомбардировок Югославии и начала Второй чеченской кампании стала ясна удивительная для тогдашней элиты вещь: Запад если и переварит Россию, то только по кускам. Угроза собственной дезинтеграции не только заставила укрепить «вертикаль власти», но и более серьезно заняться внешней политикой, прежде всего СНГ. Выяснилось, что в то время как Россия занималась в СНГ разве что проведением двухсторонних переговоров с Белоруссией о более близких отношениях, вопросами многосторонней интеграции в СНГ занялись в Вашингтоне, изрядно позаботившись о создании в 1997 году такой организации, как ГУАМ.

Владимир Путин первым осознал губительность прежнего курса, проводимого в СНГ. Именно президентство Путина стало тем периодом, когда Россия взяла курс на интеграцию как экономическую, так и военно-политическую в СНГ, начиная от создания ЕврАзЭС и заканчивая переговорами о создании совместного с Белоруссией государства. Сейчас трудно представить себе внешнюю политику России и международные отношения в мире в целом без таких организаций, как Организация договора о коллективной безопасности (ОДКБ), Евразийское экономическое сообщество (ЕврАзЭС), Шанхайская организация сотрудничества (ШОС), Единое экономическое пространство (ЕЭП), однако все они были созданы во время нахождения у власти Путина. Более того, роль России, Казахстана и Белоруссии как трех локомотивов евразийской интеграции на территории СНГ не в последнюю очередь объясняется личными доверительными отношениями, сложившимися между Владимиром Путиным, Нурсултаном Назарбаевым и Александром Лукашенко. Последствием данных доверительных отношений стало то, что уровень интеграционного взаимодействия между тремя странами довольно велик, результатом стало принятое в 2006 году решение о создании Таможенного союза, включающего все три страны, в рамках ЕврАзЭС.

Скажем прямо: без участия Путина дальнейшая интеграция была бы проблематична. А это делает проблематичными и перспективы экономического роста во всех трех странах, невозможного как минимум без восстановления прежних хозяйственных связей. Во главе интеграционных процессов должен стоять человек, не ангажированный в сотрудничество с крупными транснациональными корпорациями, интересы которых зачастую расходятся с интересами государства. Ударом по интеграции стали, в этом контексте, действия «Газпрома» в отношении Белоруссии, связанные со стремлением поднять для союзной с Россией страны цены на газ, точно так же, как и для враждебно настроенной на тот момент «оранжевой» Украины, что никак не назовешь шагами, направленными на стимулирование интеграционных процессов. Не хотел бы столкнуться с подобными выпадами и Казахстан: после подписания договора о строительстве Прикаспийского газопровода Казахстан будет направлять свой газ в Европу по трубопроводной системе «Газпрома» и, таким образом, будет зависеть от закупочных цен на газ, устанавливаемых этой компанией. Назарбаев предпочел бы иметь дело с человеком, который мог бы в случае чего приструнить газовый гигант, исходя из интересов России и общих интересов Таможенного союза и ЕврАзЭС. Только доверив дело интеграции такому человеку, как Путин, можно будет добиться взаимопонимания в этом вопросе от большинства стран СНГ, прежде всего Белоруссии и Казахстана.

С этой точки зрения, становится понятным, почему, например, Казахстан пошел на подписание Договора о строительстве Прикаспийского газопровода, ставящего его в зависимость от закупочных цен «Газпрома». Причиной могла быть лишь уверенность в том, что руководство объединительными процессами на постсоветском пространстве, которые включают в себя в том числе и проблему транспортировки энергоносителей, будет осуществлять Путин. Действия самого Путина и российского руководства в целом, в частности МИД РФ, в последнее время также подтверждают, что Владимир Владимирович будет играть серьезную роль в деле значительно интенсифицировавшейся евразийской интеграции. Более активное участие Путина в данном процессе объясняется в том числе, и стремлением решить и внутренние проблемы. Усиление интеграции неизбежно приведет к возникновению наднациональных органов власти. Центр власти сместится тогда именно в эти наднациональные органы, что и позволит Путину, находясь в их составе и даже возглавляя их, продолжить воплощение «Плана Путина» в жизнь без накладок и сбоев.

Те шаги, которые Владимир Путин предпринял после публикации своей программной статьи о Евразийском союзе в «Известиях»[22], показывают, что это не просто отдельное заявление. Ведь об интеграции постсоветского пространства говорилось много, и о том, что отношения со странами СНГ являются приоритетными, писалось очень много тем же Путиным и другими политическими деятелями. Но тот факт, что он не просто в очередной раз обозначил эту тему, а начал последовательные шаги по реализации проектов таможенного союза, создания в СНГ свободной экономической зоны, другие действия, которые он предпринял, — все это показывает, что это серьезно, что мы имеем дело со стратегией, мы имеем дело с программой.

Евразийский союз — это не только экономическая инициатива, хотя Путин настаивает на экономике. Но тогда, если речь изначально бы шла только об экономике, почему бы ему не ограничиться форматом ЕврАзЭС, форматом ЕЭП, либо таможенным союзом. Нет, Путин говорит о Евразийском союзе, а это нечто другое. Поскольку президент Казахстана Назарбаев, который разработал эту модель и наше Евразийское движение, много-много лет занимается проблематикой евразийской интеграции и созданием Евразийского союза, я могу сказать со всей ответственностью, что это больше, чем экономический проект: это настоящая политическая стратегия. И мы видим, что Путин принялся ее осуществлять. Если Медведев начал свое президентство с проекта модернизации, то Путин начинает свое возвращение в президентское кресло с евразийского проекта, с создания Евразийского союза.

Что такое Евразийский союз? Это по сути дела политическая философия, которая имеет три главных принципа, три главных ядра. Первое ядро — это необходимость строительства многополярного мира вопреки однополярному миру, построенному на американской гегемонии. Путин критиковал ее в мюнхенской речи. Но это и не строительство некоего глобального бесполярного мира, с несуществующим центром, который на самом деле прикрывает доминацию транснациональных корпораций и власть мировых элит. Ни бесполярный, ни однополярный мир для Путина не приемлемы. Он говорит о многополярном мире, где существует несколько конкретных региональных полюсов влияния. Из их баланса складывается справедливая система распределения сил и зон влияния. Только многополярный мир.

Из этого многополярного мира вытекает второе ядро евразийской политической философии — это интеграция постсоветского пространства. Это, собственно, Путин сейчас больше всего и подчеркивает. Потому что Россия в одиночку не может быть самостоятельным и законченным полюсом многополярного мира. Для того чтобы выстроить этот полюс, России нужны союзники, нужны интеграционные процессы на постсоветском пространстве, нужны Казахстан, Беларусь, Украина, Молдова, нужны Армения, желательно Азербайджан, нужны и выходы в глубину Центральной Азии в лице Киргизии, Таджикистана, желательно в перспективе Узбекистана и даже Туркмении. Это все очень далекая перспектива, но работать в этом направлении надо, потому что надо создавать полюс многополярного мира. Объединив наши энергетические, экономические, военно-стратегические потенциалы, пространственные зоны извлечения природных ископаемых, их маршрутов по доставке, мы превращаемся в настоящую мировую силу, в настоящего глобального игрока, возвращаемся на историческую арену. Это вытекает напрямую из идеи необходимости построения многополярного мира.

И третье ядро евразийской политической философии — это переустройство России с той либерально-демократической модели, которая в 90-е годы была скопирована с Запада, в совершенно особый русский путь развития. Специфика нашего общества состоит в том, что у нас нет полноценной буржуазной нации, нет единого гражданского общества, основанного на принципах индивидуализма, либерализма, как, например, общество американское или европейское. Система ценностей России радикально иная. И эта система имеет как одно стратегическое единство вокруг ядра русских, так и полифонию этносов, не наций, а именно этносов, которые живут на территории России, на территории постсоветского пространства, образуя цивилизационное единство. Вот это называется евразийством во внутренней политике — единое стратегическое управление, единое государство и множество этнических групп, каждая из которых не представляет собой национального образования или какого-то политического образования, но представляет собой части духовного сокровища нашего общего государства. Летом 2011 года Путин говорил, не знаю, многие ли заметили, о необходимости проведения различия между нацией и этносом. Нация — одна, как единое государство, а этносы различны. И здесь очень важно не допускать ни сепаратистский национализм (малый национализм), ни национализм большого народа. Эти националистические модели не совместимы с евразийской природой нашего общества. Если мы хотим сохранить, укрепить и расширить зону нашего влияния, мы должны быть евразийцами и основывать нашу политику на этой евразийской политической философии. Вот это все и объявил Путин, начав воплощать в жизнь евразийский проект.

Я думаю, что через какое-то время, может быть, не сейчас, через несколько лет, это потребует серьезной переделки нашей политической системы, изменения определенного баланса сил между центром и регионами, причем в две стороны. С одной стороны, я думаю, речь пойдет о ликвидации таких понятий, как национальная республика внутри России. Но одновременно с этим начнется расширение полномочий этносов, проведение сознательной политики на укрепление и культурное возрождение языковых, религиозных, культурных общностей территорий России. То есть должен быть соблюден двоякий баланс — не только в одну сторону, в сторону централизации, но еще и в сторону децентрализации, только по другому, евразийскому сценарию, нежели идея создания единого индивидуалистического гражданского общества. Вот эта евразийская политическая философия — это Путин после марта 2012 года, и это очень серьезно. Мне ли как евразийцу не знать, какое следующее, а потом и последующее действие, какой следующий шаг будет сделан после такого рода серьезных стратегических заключений.

Мы входим в эпоху совершенно новой политической реальности, это не либеральная модернизация, это строительство евразийской мировой державы — интегральной, мощной, с социальными особенностями, со специфическими принципами и ценностями, которые составляют особенность всей нашей евразийской общности.

Как я уже упоминал выше, программная статья Владимира Путина о создании Евразийского союза была опубликована 3 октября 2011 года в газете «Известия». Из предложенных Путиным тезисов следует, что Евразийский союз по аналогии с Евросоюзом будет единым экономическим пространством, в котором миграционные и пограничные барьеры будут сняты. Возвращение Путина в президенты на следующие 12 лет не может проходить по той же самой модели, по которой оно осуществлялось в первые два срока, просто потому, что запас легитимности, полученный за период проведения второй чеченской кампании, укрепления территориальной целостности России — на чем держался рейтинг, харизма и политический авторитет Путина, исчерпан. Сейчас можно сказать, что он почти обнулился, и его хватит только на то, чтобы прийти к власти, и больше ни на что.

Поскольку в дальнейшем Россия неизбежно столкнется с очень серьезными, стратегическими вызовами, то политтехнологиями в духе Владислава Юрьевича Суркова на следующем этапе правления больше ничего совершить невозможно. Эпоха технологий вместо идеологий, пиар-кампаний вместо стратегий, шлягеров и хохм вместо национальной идеи завершилась. Это совершенно очевидно. Если Путин попытается продолжить инерционный сценарий во внутренней и внешней политике, то крах будет очень быстрым, поскольку серьезность вызовов на новом этапе несравнимо превосходит те, с которым он столкнулся раньше и с которыми он справился. Это новый цикл, и для того, чтобы утвердиться в нем, получить легитимность, Путину нужна новая стратегия.

Единственной стратегией, которая соответствует историческому моменту, новому раскладу силу и в целом общей ориентации масс, является евразийство. Именно евразийство может быть полноценной, настоящей идеей для России, а также и стратегией, которой следует придерживаться. Такой национальной идеи в России не было — в основном были метания между либерализмом, доминирующим в прозападных коррупционных элитах, и отдельными, непоследовательными и противоречивыми элементами национализма, которые по своей сути предполагали распад России. Поэтому я абсолютно убежден, что Путин должен опереться на евразийскую идею.

Долгое время ему препятствовали это сделать. Все попытки донести до него евразийские идеи блокировались либо пиарщиками, которые из всего делали компот или нарезку в духе клипа наркотического сознания, либо просто идеологическими врагами — либералами, западниками, которые в эпоху Медведева едва не подняли бунт и не совершили госпереворот, чуть ли не демонтировав самого Путина и путинскую систему. Если Путин хочет быть легитимным после марта 2012 года, то ему необходимо опереться на евразийство, поскольку оно соответствует и поликонфессиональному, полиэтническому характеру России, является базой для интеграции постсоветского пространства и, в рамках международной политики, обосновывает необходимость многополярного мира и создания полицентричной модели. О полицентризме все чаще говорит и Лавров, в ООН он недавно упоминал о Евразийском союзе.

Это — новая тема, и раньше такой союз лидерами нашей страны не упоминался. Это — идея Назарбаева и наша, Евразийского движения. Евразийский союз — это уже политический проект интеграции, и ему вообще никогда не уделялось никакого места, он просто не упоминался в официальных речах. Теперь это происходит. Эта тема отвергалась окружением Путина на предыдущих этапах, которое не давало ему даже об этом упоминать. Это вычеркивалось из любых документов, этому придавался идиотский характер, это осмеивалось и так далее. Дело в том, что только один человек в администрации президента правит идеологией в стране, начиная с ельцинского периода, а не формальные президент и премьер-министр. Вот тот тандем, который надо обсуждать. Путин и человек, который руководит в стране внутренней политикой и идеологией. И от того, как Путин решит этот тандем, зависит многое. Но то, что Путин упомянул Евразийский союз, говорит об очень многом.

Безусловно, упоминания мало для реализации политического проекта. Озвученная концепция автоматически не даст решения всех проблем, это лишь стратегия и ориентир, поэтому многое будет зависеть от того, как она будет расписана и продумана на теоретическом уровне, и от того, как она будет воплощаться в жизнь на уровне практическом, потому что любое прекрасное начинание легко погубить негодными кадровыми ходами, чиновниками и болтунами. Для этого нужны компетентные люди, определенная решимость, в том числе, политическая воля, а с этим есть проблемы. Путина могут разубедить, и это может остаться пустым заявлением… Та команда, которая ответственна за идеологические, политические вопросы в окружении Путина, имеет очень большой опыт по сведению к нулю или симуляции любых идеологических начинаний — из идеи устроят хэппенинг, пиар, и потом прикасаться к ней будет противно, мы знаем, кто этим занимается, насколько эффективно он способен превращать в балаган различные идеи.

Даже если допустить, что Путин всерьез считает так, как пишет, и стратегия будет должным образом оформлена, начнутся изменения курса, это не гарантирует, что все пойдет гладко. Противодействие евразийской интеграции будет оказываться колоссальное. Страны Запада будут максимально этому препятствовать, ведь это альтернативный проект мироустройства. Не исключено, что Путина заставят отказаться от этого силовым образом — слишком многое поставлено на карту. За проект придется биться. По моему мнению, заявить такие вещи можно было еще в 2001 году, но можно считать, что у него были связаны руки.

Если Владимир Владимирович будет продолжать ту политику, которую вел накануне 2008 года, то я думаю, это долго не продлится. Этот курс хорош на предыдущем этапе, но он сейчас нереалистичен. Путин, действующий по инерционному сценарию с опорой на полутоталитарных-полупостмодернистских технологов, никому не будет нужен. Он будет объявлен врагом Запада, и одновременно, с таким сопровождением, он стремительно будет утрачивать доверие патриотических кругов. Путина точно снесет с двух сторон — по нему будут бить либералы и его не будут поддерживать патриоты. У него есть один-единственный шанс — евразийство. Я считаю, что, если Путин на следующем этапе не будет евразийцем, то его вообще не будет. Он правильно говорит, что Россия либо будет великой, либо никакой не будет. Так же можно сказать о евразийстве Путина.

Развязались ли у него руки сейчас, сбросил ли он какие-то обязательства, сказать пока на самом деле сложно. Хочется верить, что это настоящее возрождение России, но за 15 лет накопился очень большой скепсис. Оформить все это в стратегию, мировоззрение — очень трудно, и, боюсь, на этом пути нас ждут огромные разочарования. Ничего из сказанного в программе «Россия, вперед!» не было за четыре года реализовано и больше не будет. Это была идея, которая осталась на бумаге, именно потому, что плохо была отстроена идеология — создавать демократию и проводить модернизацию одновременно в России невозможно. Связав одно и другое, власти обрекли себя на то, что ни одного пункта не будет реализовано.

Сегодня тоже можно сказать — либо управление внутренней политики, либо евразийство. Если управление внутренней политики, то Путин ни одного шага не сделает в том направлении, которое заявляет, потому что будет полная блокада. Если евразийство — то должны быть очень серьезные изменения. Если будет попытка и оставить управление внутренней политики неприкосновенным, и развивать евразийство, то из этого ничего не получится. При этом евразийство, конечно, не обеспечит легкую жизнь. Легкую жизнь уже ничто не обеспечит после 2012 года. Большой радости его возвращение ни у кого не вызывает — ни у Запада, ни здесь. Ни у либералов, ни у патриотов… Но, если Путин хочет стать легитимным, ему придется опереться на евразийство.

ЕврАзЭС и Таможенный союз можно рассматривать как экономическую основу Евразийского союза. Состав стран, входящих в эти интеграционные структуры, и является ядром Евразийского союза. Но сам проект Евразийского союза есть проект именно политической интеграции. Чем он мог бы стать? Это открытый вопрос. Нурсултан Назарбаев предлагает повторить модель Европейского союза, он даже написал Конституцию Евразийского союза, полностью копирующую европейскую. Поэтому ваш вопрос ставит другой вопрос: чем является Евросоюз, берущийся за основу, — конфедерацией, национальным государством или какой-то новой формой организации политического пространства — например, «государством постмодерна», как предложил Роберт Купер.

Я полагаю, что для Евразийского союза нужна особая политическая теория — Теория Многополярного Мира. В ней субъектами, акторами должны выступать не традиционные государства модерна (в духе Вестфальской системы), но цивилизации. Цивилизация как союз. Для этого необходимо пересмотреть всю существующую международную систему. То есть Евразийский союз должен стать новым политическим типом, имеющим определенные черты конфедеративного государства, основанного на субсидиарности и широкой автономии регионов, но вместе с тем и определенные черты стратегического централизма, свойственного империям классического толка.

Идея Евразийского союза есть идея альтернативного постмодерна, отличного и от государствоцентричного модерна, и от премодернистских империй. Главное отличие от премодернистских империй состоит в том, что принцип политической организации международной системы по цивилизационному признаку становится рациональным конструктом, рефлектируется и описывается в технических терминах. Есть цивилизация как инерция, а есть как проект. Евразийство предлагает именно проект. То есть это волевая сконструированная цель.

Сейчас Путин говорит о Евразийском союзе как о посредническом проекте — между Европой и странами АТР. Посреднический элемент — это правильно, потому что с чего-то надо начинать. Европа тоже не сразу строилась, и то, что она упустила политический момент в своей интеграции, сегодня дает свои результаты. На одной экономике ничего надежного не построишь. Экономика — вещь очень ненадежная и принципиально не определяющая для истории ничего. Строить надо на основании проекта, идеи, общности исторической судьбы, на основании общей цивилизации и системы ценностей. Это серьезно, и дальше это способно выдержать любые испытания, в том числе экономическими кризисами. Можно предполагать, что на этом могла бы сформироваться специфическая идентичность самой России.

В таком случае Путину надо начать проявлять качества, которые он проявлял лишь в самом начале своего первого президентского срока, когда он выиграл войну, трудную, тяжелую, не только с чеченским сепаратизмом, но и с внутренней олигархией, с либералами, с агентами влияния Запада. Эту войну он выиграл, предотвратив распад страны. Тогда он действовал решительно и последовательно, но после этого он замер и до сих пор пребывал в каком-то анабиозе, перепоручив все основные вопросы очень сомнительному окружению. Если сейчас он хочет оставить свой след в истории, то ему придется действовать решительно. Он показал, что он может так действовать — в начале президентского срока, и, как ни странно, что он не любит этого делать — во всем остальном периоде. Сейчас наступает критический момент, когда хочет не хочет, а придется.

Конечно, Евразийский союз — это не вариант возрождения СССР, потому что СССР создавался по другой идеологической модели. Но, с геополитической точки зрения, это вариант возрождения СССР. Точно так же, СССР — это продолжение царской империи, хотя любой коммунист скажет, что это нечто радикально иное. Есть разный уровень. На идеологическом уровне это не тождественные вещи, и Путин совершенно правильно и искренне говорит об этом, а с геополитической точки зрения это близкие вещи. Вопрос лишь в том, с какой стороны на это взглянуть.

Для реализации идеи Евразийского союза необходимо пересмотреть всю существующую международную систему, потому что Союз возможен только в рамках Теории Многополярного Мира, и начинать надо с нее, а не с технических шагов экономической интеграции. На примере кризиса Евросоюза мы видим, что экономики для прочной интеграции недостаточно. Если нет общего политического проекта, нет внятной геополитики, ничего надежного создать невозможно. И при строительстве Евразийского союза это надо учитывать.

Само по себе создание зоны свободной торговли — это очень важный ход на пути создания Таможенного союза на уровне СНГ. Хотя это и разные вещи, но само по себе заключение такого договора — очень существенный шаг в сторону интеграции постсоветского пространства. Я думаю, что стремительность, с которой подписан этот документ, свидетельствует о том, что данной теме на сегодняшний момент уделяется существенное внимание со стороны российской власти.

Евразийство — это политическая философия, которая не может быть однозначно квалифицирована ни как правая, православно-монархическая, ни как левая, коммунистическая, социалистическая, ни тем более как либеральная. Это нечто оригинальное, выстроенное и выстраданное в течение всего ХХ века. За плечами евразийства — столетие. Тем самым у этой политической философии есть историческое прошлое, есть компендиум текстов, что очень важно для любой доктрины, и есть евразийский анализ разных исторических этапов. Начиная с Первой мировой войны — работы Савицкого, Трубецкого и вплоть до 60-х — 70-х — работы Гумилева. В 80-е подключаемся мы, продолжаем эту линию. И анализируем с позиции евразийства события, которые разворачиваются последние 25 лет. Евразийство — столетняя, устоявшаяся политическая философия. Она не просто была сформирована и брошена, а именно жила. Соответственно, именно в таком качестве она и существует в современной России — это компендиум политической философии, которая базируется на трех принципиальных аспектах.

Первое. Если говорить о внешней политике, то здесь решающую роль должен играть тезис о многополярном мире. Я сейчас преподаю социологию международных отношений на социологическом факультете МГУ и обнаружил, к своему удивлению, что теории многополярности просто не существует, несмотря на то, что ее разработало и развило евразийство. Когда я студентам задаю что-то сказать о теории многополярности, то обращаюсь к двум пассажам из статей Лаврова, к мюнхенской речи Путина и к материалам по евразийству. Три предложения у Лаврова, два абзаца у Путина, и три тома евразийских текстов. И все! А когда мы обращаемся к иностранным источникам, есть только критика этого либо неверное толкование многополярности — Вестфальская система международных отношений, основанная на приоритете государств-наций и ничего общего с современными условиями не имеющая. Так вот, евразийство — это теория многополярного мира, а не просто пожелание многополярности.

Второе. Вытекающий из этой многополярности императив интеграции постсоветского пространства. Можно сказать, исторически — это восстановление Российской империи и СССР на принципиально новых основаниях. Как Российская империя была отлична от СССР, точно так же Евразийский союз отличен и от СССР, и от Российской империи. Другая идейная база, другие механизмы, другие акторы, другие модели интеграции. В одном случае колонизация, в другом — социалистическая революция, в нашем случае добровольная специфическая модель интеграции по типу Евросоюза. По той модели, что обозначил Нурсултан Назарбаев еще в 1994 году. Но эта теория интеграции постсоветского пространства существует. И это второй аспект евразийской политической философии.

И третий аспект — социально-политическое устройство России. Евразийство предлагает совершенно однозначный ответ. Он заключается в том, что для нас не приемлемо создание государства-нации, то есть нивелировка всех этнических культур, которые существуют на территории России. Не приемлема модель гражданского общества, основанного на принципе индивидуальной идентичности, на котором основан Евросоюз. И не приемлема модель этнического сепаратизма, когда этносы претендуют на политическую независимость. Из этого складывается политический евразийский проект для самой Российской Федерации. Единое стратегическое управление и полифония этнических культур. И отказ внутри РФ от каких бы то ни было атрибутов политической независимости — суверенитета и даже статуса национальных республик. Рамзан Кадыров абсолютно правильно отказался от политической должности президента, назвав свой пост «глава Чеченской Республики». Это должно стать повсеместным явлением.

И следующий необходимый шаг — упразднение статуса национальных республик. При этом евразийство абсолютно не хочет умалить в правах: этнических, религиозных, культурных ни одну из общностей, живущих на территории РФ. За это нас упрекают и националисты, и либералы. Но мы — сторонники того, чтобы была «цветущая сложность» Константина Леонтьева.

Конституция Российской Федерации была скопирована с европейских аналогов и не адаптирована к нашим условиям. В ней содержится множество взаимоисключающих тезисов. Там, например, говорится, что субъектами Федерации являются независимые государства. И тут же, что единственным суверенитетом обладает Российская Федерация. Эта Конституция может толковаться как угодно: в евразийском ключе, в националистическом, в либерально-сепаратистском. На этой Конституции были построены в значительной степени конфликты 90-х годов, кровавые войны. И сама по себе эта Конституция требует не переписывания, но толкования. Чем успешно занимается Путин. Он перешел от государственности субъектов Федерации через назначение глав субъектов Федерации к очевидному сокращению этой самой государственности.

Таким образом, мы создадим возможность и для сохранения территориальной целостности, и для возможной интеграции постсоветского пространства, одновременно не ущемим в правах коренные народы. У русских при этом вообще нет своего субъекта Федерации, и не надо. Мы являемся государствообразующим ядром. Русские могут говорить на своем языке где хотят, и все остальные наши граждане, русские и нерусские, должны знать русский язык.

Что касается защиты прав коренных народов — это пункт Конституции. Специально оговаривать еще каким-то элементом ни к чему, надо только эти права реализовывать. Что подчас является проблематичным. Они и сами их с трудом представляют, а властям не до этого, не до коренных народов. Я бы поддержал сторонников правового подхода. Подчас права, записанные в Конституции, требуют только одного — соблюдения и выполнения. Защита прав коренных народов прописана в Конституции. И специально оговаривать их состав не стоит — мы всегда кого-то забудем. Этнические процессы очень сложные. Как специалист по этносоциологии могу сказать, что не может существовать окончательной номенклатуры этносов. Этносы, увы, исчезают, этносы появляются, этносы раскалываются. Определенные этнические группы осознают себя чем-то отдельным — например, мишари, кряшены. По религиозному и иному признаку могут выделиться в отдельные этнические группы, осознать себя отдельным культурным и даже этнокультурным явлением.

Этому нельзя ни в коем случае присваивать юридический характер. И тем не менее власть должна, на основе Конституции, соблюдать права всех этносов, всех народов, которые существуют на территории Российской Федерации.

Евразийство содержит в себе ответы на все вопросы — от реформы ЖКХ до здравоохранения. Что касается социальной политики — евразийство тяготеет к левой социалистической позиции. Можно подметить близость евразийства к социализму, но не доктринальному, не марксистскому, не атеистическому, а, скорее, православному. Или исламскому, если говорить об исламских формах общежития.

Но это не догматический элемент. В этом отношении у всех евразийцев была определенная степень непредрешенности. Главное, что экономика должна быть органичной, справедливой, холистской, то есть основанной на принципе целостности. Мне персонально симпатичен социализм, но я считаю, что этот вопрос открыт, здесь существует поле для дискуссий. Хотя, с другой стороны, исходя из принципа многополярности, мы полностью поддерживаем назарбаевскую идею о многополярных валютах, о том, что каждый регион мира должен иметь свою собственную валюту. Мы — противники долларового империализма.

При этом нельзя ни в коем случае зарекаться «от сумы и от тюрьмы» — и от войн, и от катастроф. Самые приличные элиты появляются в экстремальных ситуациях. Когда все хорошо, правит тот, кто подловат, трусоват. Когда надо платить жизнью, то поднимаются настоящие люди. Конечно, оптимальные формы создания элит — революции и войны. Тогда приходят к власти сильнейшие, аристократы. В мирное время, как правило, торжествуют либо середняки, либо субпассионарии. По Гумилеву, на одного пассионария приходится сто субпассионариев, то есть таких недострастных людей. Они отличаются от общей массы тем, что что-то хотят. Хотят, но не могут. И из них получается недоэлита.

Есть такое понятие, как евразийский отбор. Это была модель, разработанная еще первыми евразийцами относительно того, какого типа люди должны возглавлять государство. Они в значительной степени обращались к опыту Чингисхана, степных империй, которые делали акцент на воинских доблестях: верность, честь, длинная воля. На неких этических признаках, которые должны в государстве быть взяты за основу того евразийского отбора, о котором идет речь. Если применить этот критерий к тем, кто правит Россией сегодня, то почти никто в его рамки не попадает. Соответственно, евразийство как политическая философия предполагает либо приведение во власть подобного рода пассионарных людей, «людей длинной воли», путем постепенного вхождения, либо, если крепость элиты будет закрыта наглухо, то взятие штурмом.

Евразийским является лозунг — «карьера или революция». Если есть возможность, то карьера, если нет возможности, то революция. Единственное, чего точно не будет, — не будет покорности. Человек элиты, человек правящего типа не готов терпеть власть худшего, чем он. И не будет терпеть. Либо он будет интегрирован в эту власть и будет делать ее лучше, либо он ее сметет. Здесь можно оплакивать революцию, говорить, что лимит на революции исчерпан, или спорить с этим. Это абсолютно не принципиально — без элиты не существует ни одно общество. Не будет своей элиты — придет чужая. Не можем править сами — найдется кто-то со стороны, кто будет нами править. Евразийцы считают, что своей страной должны править лучшие представители общества. В основе евразийского отбора лежат представления об аристократах, о пассионариях.

Реалистично это сегодня или нет? На мой взгляд, при нынешнем строении власти нереалистично. Ну что ж, либо должны смениться и прийти путем карьерного роста люди другого типа, либо, если ворота Кремля будут оставаться закрытыми, а через лазейку туда будет проникать всякая сволочь, холопы, шуты гороховые, то придется брать эти стены штурмом. Если не моему поколению, то следующему точно. Это закон Парето, а не пожелание революции и хаоса. Может быть, это приведет к чему-то дурному. Но тот, кто не соблюдает исторические законы и правила политической философии, за это жестоко расплачивается. Я бы хотел, чтобы расплачивались наши враги, а не мы. Поэтому, думаю, нашей власти надо пересмотреть отношение к элите и принять евразийский отбор, не доводя дело до греха. Если все будет продолжаться, как сейчас, ни к чему хорошему это не приведет.

От политических движений зависит многое. Наша задача выстроить непротиворечивую последовательную стратегию в условиях постмодерна. Эта вещь, не сама собой разумеющаяся, не имеющая отношения ни к прямому, такому кондовому, консерватизму, ни, понятное дело, к прогрессизму. Не просто, но возможно. На предыдущих этапах, пусть не окончательно, но удавалось. И удавалось в условиях, когда, казалось бы, это невозможно. В том же либеральном, прогрессистском ХХ веке мы знали ряд явлений, которые с успехом смогли навязать своим обществам иную повестку дня — в том или ином ключе, консервативно-революционную.

Отношение США к Евразийскому союзу при любой администрации будет радикально и открыто враждебным. Создание Евразийского союза напрямую противоречит принятой стратегии национальной безопасности США, направленной на противоположную цель — на недопущение возникновения на территории Евразии политического, экономического и военно-стратегического образования, способного ограничить контроль над этой зоной со стороны США. Это записано в «Руководстве по планированию обороны» Пола Волфовитца (1992 год). И потом в точности повторено в основных документах США по стратегическим перспективам.

Создание Евразийского союза означает демонтаж американской гегемонии и переход к строительству многополярного мира. В этом многополярном мире США могут остаться великой державой, но только не мирового, а регионального масштаба. К этому в Вашингтоне никто, кажется, не готов. Значит, будет самая настоящая борьба атлантизма против евразийства (которая ни на миг и так не прекращается). Великая война континентов.

Евразийский союз — ключевой полюс в многополярном мире. Как в стратегическом и политическом, так и в экономическом смысле. Очевидно, что сегодня самой сильной стороной Евразии являются энергетика, природные ресурсы. Огромное значение имеют ядерное оружие и гигантские территории. Все это создает внушительный геоэкономический потенциал. Но в то же время Евразийскому союзу не хватает доступа к высоким технологиям, промышленного потенциала, динамики технического развития, достаточного масштаба потребительского рынка. Это делает его зависимым от Европы и Азии. Но не от США.

Поэтому для успеха создания Евразийского союза необходимо евразийско-европейское и евразийско-китайское партнерство. «Великая Европа от Лиссабона до Владивостока» (как писал Владимир Путин) и ось Москва — Пекин. Кроме того, для Евразийского союза огромное значение имеет партнерство с исламским миром, Латинской Америкой, странами Тихоокеанского региона и Африки. Все это потенциальные полюса многополярного мира.

У каждого есть плюсы и минусы, дефицит того или иного ресурса. Вместе на основе диалога цивилизаций мы способны выстроить сбалансированный и справедливый миропорядок. Будут ли в нем исключены конфликты? Нет. Они возможны всегда. И тем не менее, всегда есть способы их избежать, вместо войны и столкновения цивилизаций перейти к их мирному диалогу. В столкновении цивилизаций нет никакой фатальности.

Глобализация и Pax Americana показывают нам пример кровавых преступлений, интервенций, массовых убийств — Сербия, Ирак, Афганистан, Ливия. Выбор не стоит так: война или мир? А так: какая война и какой мир? Война и мир между кем и кем, во имя чего и на каких условиях? А также как сделать мир справедливым (многополярным) и устойчивым, а от войны перейти к диалогу? Не на основании полного тождества и насильственного насаждения демократии — как считают либералы в международных отношениях, а на основании признания прав другого (другой цивилизации) быть другим, отличным, не похожим, но не заслуживающим за это «наказания» и «уничтожения».

Создание зоны свободной торговли на пространстве СНГ — это очень решительный шаг, и, конечно, роль России в экономическом смысле значительно возрастет, равно как возрастут экономические и бизнес-перспективы и у других участников проекта. Однако, конечно, для некоторых стран это будет означать необходимость большей открытости экономик. И, видимо, не все к этому готовы.

Надо научиться строить интернациональную систему на основах широкой и продуманной социальной и культурной антропологии, а не базе западного американо-европейского культурного расизма, колониал-либерализма и тоталитарного универсализма чисто западных (индивидуалистических, рыночных, капиталистических) ценностей. А для этого Путину понадобится совершенно новая элита — идейно мотивированная, жесткая и высоконравственная.

Время от времени следует подводить итоги. И, думается, сейчас — самое время для осмысления того, чтобы оценить, насколько оправданной была поддержка Путину, которую оказывали ему консервативные национал-патриотические силы и, в первую очередь, наше «Евразийское движение». Оправданна ли была наша поддержка Путина? Сейчас наша оценка ни на что серьезно повлиять не может, так как в течение всего политический цикла, с момента прихода Владимира Путина к власти, мы строго соблюдали нормы лояльности, основанной на нашем анализе и прогнозах, сделанных в самом начале его правления.

Итак, вне политической полемики и ангажированных прений, спрашиваем отстраненно: что удалось, а что не удалось Путину? Что он, собственно, хотел, чтобы ему удалось? Оправдались ли наши надежды на него? И что вообще это было?

С самого начала путинского правления я опубликовал статью «О двенадцати подвигах Геракла», имея в виду под Гераклом Владимира Путина. Придя к верховной власти, почти сразу, по моему мнению, Путин совершил шесть фундаментальных подвигов. Первый — остановил распад России, подавив чеченский (шире, северокавказский) этно-исламский сепаратизм. Второй — укрепил властную вертикаль и территориальную целостность России, введя федеральные округа, усмирив губернаторов, а потом и вовсе отменив их выборы. Третий — перестал слепо идти на поводу у США (Запада), стал отстаивать национальные интересы России во внешней политике вплоть до обострения отношений с Вашингтоном. Четвертый — сбил волну либерально-западнической русофобии (прекратил атаку на советское прошлое, пробудил интерес к царистскому прошлому), маргинализовал ультралиберальную журналистику, загнав ее на узкую периферийную площадку «Эха Москвы» и в интернетовские блоги. Пятый — изгнал олигархов-фрондеров, которые претендовали на контроль за политическими процессами (не говоря уже о российской экономике), равноудалил тех, кто принял новые правила игры, национализировал по факту основные ресурсные монополии. И, наконец, шестой — занялся укреплением позиций России на постсоветском пространстве, дав зеленый свет интеграционным структурам ЕврАзЭС, ОДКБ и т. д.

Эти подвиги резко контрастировали с программой Ельцина и его окружения и представляли собой прямую противоположность политике 90-х, где все было строго наоборот. Путин совершил эти принципиальные шаги почти в самом начале своего правления и продолжал их в течение восьми лет, развивая и углубляя. Дело ЮКОСа, подавление «Другой России», отставка Волошина и Касьянова, противодействие оранжевой революции на Украине и мюнхенская речь полностью вписываются в эту изначальную линию, не добавляя к ней ничего принципиально и концептуально нового. Вот эти шесть «подвигов Геракла», к которым я отношусь без тени и иронии и которыми сознательно и ответственно восхищаюсь, обеспечили Путину безоговорочную поддержку большинства народа и консервативно-патриотических кругов, которые отождествляют свои политические интересы с волей русского народа и логикой русской истории.

Отошел ли Путин от этих шагов до такой степени, что можно было бы в какой-то момент сожалеть о его поддержке? Критическим моментом было 11 сентября 2001 года, когда, казалось, Путин изменил императиву евразийской геополитики, поддержал Вашингтон после терактов и дал добро на вторжение в Афганистан, предоставив американцам возможность разместить свои базы в Центральной Азии. Другим неприятным жестом был отказ от наших военных баз в Камране и на Кубе. И хотя это было явно ошибочными и неверными решениями, далеко идущих последствий они не имели, и довольно быстро Путин принимался за исправление содеянного. Уже сейчас речь идет о новом военном проекте на Кубе, с которой после продолжительного перерыва Россия возобновляет сотрудничество в области поставок вооружений. Дела с Вашингтоном не пошли, да и не могли пойти, и все вернулось на круги своя. А размещение объектов ПРО в Польше и Чехии и последовательность американцев в расширении НАТО на Восток сделали дальнейший проамериканизм просто невозможным.

Если внимательно оценить значение шести подвигов Путина и тот факт, что восемь лет он продолжал действовать в целом в их русле, то можно признать поддержку Путина оправданной. Это становится особенно наглядным, если учесть, что Путин делал все это по собственному произволу — у него не было ни политических, ни идеологических, ни каких-то еще обязательств ни перед какими патриотическими или общественными силами. Он стал преемником по сговору ельцинских элит и благодаря эффективной информационной кампании. Теоретически он мог править, проводя совсем иную линию — никто не мог бы его одернуть за рукав в силу авторитарного характера российской политики. Его предшественники Горбачев и Ельцин спокойно разрушали Россию кирпич за кирпичом, и им все сошло с рук. Один спокойно умер в своей постели, другой до сих пор рекламирует пиццу и Vuitton.

Путин нам вначале был навязан, но стал по-настоящему популярным и народным, так как принялся делать то, что должен был делать болеющий за свой народ и свою страну совестливый и волевой русский человек. Итак, исходя из логики шести подвигов, Путин правил правильно, и мы его за дело поддерживали.

На этом кончается идиллия, и начинается вторая графа баланса. Убытки и недостатки.

В той же статье про двенадцать подвигов я описал остальные шесть подвигов, которые предстояло сделать Путину. Самым главным, впрочем, был седьмой подвиг. Он заключался в том, чтобы довести первые шесть подвигов до логического конца. Это значит: накрепко геополитически и идеологически привязать Кавказ к России; создать имперскую систему сочетания стратегического централизма с демократическим самоуправлением на низовом уровне; проводить во внешней политики независимый и результативный курс; разработать национальную идеологию; завершить чистку олигархата и остановить коррупцию; приступить к созданию сверхнациональных политических образований на пространстве СНГ (союзное Российско-Белорусское государство, Таможенный союз, «Евразийский союз» и т. д.).

На этом седьмом подвиге Путин споткнулся, хотя за ним следовали еще непочатые пять, о которых без совершения седьмого и говорить бессмысленно. Довести шесть первых шагов до логического конца, до точки необратимости Путин не смог, не сумел или… не захотел?

Здесь самое важное необратимость: Путин ушел со своего поста, передав все преемнику, но не совершив, может, главного — все, что он сделал, теоретически в любой момент могло быть отменено и обращено вспять. Поэтому преемник и представлял для нас некую угрозу. Не доведя начатое до конца в ходе своего правления, Путин поставил под вопрос значение того, что он сделал. Обладая колоссальным кредитом доверия и огромными возможностями, помноженными на благоприятную в целом международную конъюнктуру и сказочные экономически условия, Путин сдал президентские дела в подвешенном состоянии страны. Мы оказались предоставлены на милость преемника, и снова у нас не оказалось никаких инструментов, чтобы призвать его к ответственности. «План Путина», курс Путина, и в еще большей степени «суверенная демократия», вещи настолько запутанные, противоречивые и невнятные, что под ними любой может понимать все что угодно. Они сводятся к набору банальных клише — «все будет хорошо», don't worry, be happy. Политическая история России показывает, что в рамках одной и той же династии, одной и той же идеологии разные политические деятели — будь то цари, генеральные секретари или президенты — проводили совершенно разный курс, а столь общие вещи, как трюизмы «плана Путина» и нечленораздельное бульканье «Единой России», можно интерпретировать вообще как угодно. Следовательно, настоящее испытание Путина и момент истины для него только наступают. И именно сейчас логично поставить вопрос о его дальнейшей поддержке, выработке ответственного и продуманного отношения к нему, наброске плана на будущее.

Первая путинская восьмилетка завершилась тем, что взаимные обязательства всеми сторонами были выполнены. Какую страну оставил Путин преемнику, сдавая вахту? При Ельцине Россия стремительно катилась в бездну. Одни ее туда толкали, другие упивались скольжением, третьи в ужасе и отчаянии вещали о конце света и оплакивали прошлое. Путин ценой колоссальных усилий задержал падение. Россия остановилась в самый последний момент. И… застыла на краю. На этом краю Путин и оставил ее. Она уже не скользила, но еще и не встала на реальный путь возрождения. Время застыло. Путин, видимо, думал, что эта остановка времени («стабильность») будет длиться вечно, но так не бывает, это просто пауза. И то, в каком направлении Россия сделает следующий шаг — к пропасти или от нее, — не предопределено… Вопрос до сих пор открыт. Теоретически мы все еще так близко к бездне, что можем скатиться туда по чистой случайности — просто сделав одно неуклюжее движение. В чем выражается хрупкость ситуации? Перечислим по пунктам.

Российская власть остается неконсолидированной, не имеет никакой общей национальной стратегии (кроме пустых заклинаний), не объединена никакой государственной или национальной идеей (все попытки выработать идеологию при Путине обернулись либо фиаско, либо блефом). Стратегии нет, потому что нет идеологии и общей политической философии. Политическая элита живет одним днем и клановыми интересами. Более того, при Путине власть так и не осознала необходимости стимуляции полноценного развития национального исторически ответственного мышления. Философские поиски и разработки заменили случайными симулякрами и политтехнологическими анекдотами. Власть считает, видимо, систематическое и упорядоченное мышление то ли «блажью» и «вздором», то ли «непозволительной роскошью», «на которую нет времени». Но это отговорка всех ограниченных и непорядочных (даже в отношении самих себя людей) — «у меня нет времени мыслить». «Нет времени мыслить»? — Значит, вы — животное, извините, конечно… Те тоже все время чем-то заняты, то виляют хвостом, то рыщут в поисках пропитания, то куда-то летят, сами не зная куда…

На фоне отсутствия внятной политической философии коррупция приобретает значение неформального норматива. Теперь уже не торгуют государственными интересами с внешними силами (это Путин перекрыл), государство делят внутри, «по-патриотически», «патриот» с «патриотом». Вакантное место национальной идеи заняла конкретная практика коррупции. В конце концов национальной идеей стала воровская идея.

При этом в России до сих пор нет экономики. Экономический рост есть, а экономики нет. Путин, по сути, национализировал монопольные инструменты продажи природных ресурсов, которые были в руках олигархов. Это плюс. Но полученные средства не были вложены по-настоящему в создание модернизированной конкурентоспособной экономики. Промышленность как была разрушена в 90-е, так и не поднялась. Чуть лучше обстоит дело в Оборонно-промышленном комплексе, но и здесь сплошь и рядом патриотический пиар прикрывает собой хроническое недофинансирование разработок в прорывных технологиях. Вообще говоря, не может существовать экономического развития только в одной отдельно взятой отрасли — оборонной, без развития высоких технологий в общей структуре промышленности, реальных успехов только в военной сфере достичь невозможно.

Путин много раз говорил о необходимости наукоградов и центров развития новых технологий, но ничего конкретного, кроме пошива Юдашкиным гламурной военной формы на основе наночастиц, в которой солдаты заболевают пневмонией целыми частями, сделано не было. Даже «Сколково», с которым четыре года носился Медведев, так толком и не начали строить, с опережением, однако, освоив бюджеты.

С патриотической точки зрения, приверженность Путина либеральной экономической теории всегда была его существенным минусом. Все восемь лет экономический блок правительства возглавляли ультралибералы Греф, Кудрин, сейчас Набиуллина. Либерализм есть антитеза социальной ориентации, и поэтому для удовлетворения социальных ожиданий были придуманы «национальные проекты», задуманные как пиар-сопровождение преемника. «Национальные проекты» полезны, результаты их реализации весьма спорны, но никакой внятной социальной стратегии — кроме популистских лозунгов и отдельных полезных, но несистематических шагов — нет. Взять хотя бы монетизацию льгот или Зурабова, который после отставки, о которой восемь лет слезно молила вся страна, был все же назначен «советником президента» и послан на Украину.

Отсутствие национальной идеологии и расцвет коррупции автоматически порождают раскол элит на враждующие кланы. Эти кланы — в отличие от ельцинского периода — ведут между собой олигархические войны за те или иные лакомые куски собственности — без использования политических и медийных ресурсов (парламент и СМИ жестко контролирует Кремль), но в остальном эти противоречия ничуть не сгладились. Несколько сменился состав игроков — кто-то был вытеснен, кто-то устранен. Появились новые силовые «патриотические» полуолигархи, но многие остались и с ельцинских времен. И они по-прежнему бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть за шкурные интересы.

Авторитет Путина они признавали по факту, но что будет с этим авторитетом дальше, сказать сложно — олигархи (и старые и новые) слишком жесткие и алчные люди, чтобы действовать на основании моральных принципов. Стоит только Путину ослабеть, и пересдача карт и перераспределение зон влияний начнется немедленно.

Трезвый анализ действий Путина в международной сфере показывает, что при всей силовой риторике Путину не удалось решить в пользу России ни одного реально значимого геополитического вопроса (кроме Сочинской олимпиады, и чемпионата по футболу, но это чистый пиар). На постсоветском пространстве Россия, несмотря на все усилия, провалила все, что могла. Антироссийский проамериканский режим в Грузии только укрепился. «Оранжевая революция» на Украине победила и подмяла под себя «партию Востока» (которая в свою очередь неоднократно предавала поддерживающую ее Москву) настолько, что ее теперь несильно отличишь от самих «оранжевых». Союзное государство с Белоруссией так и осталось бы на бумаге, если бы не новая инициатива по созданию Евразийского союза, которая пока является только декларацией.

Несмотря на протесты Москвы и альтернативные предложения, американские объекты, включая элементы ПРО, размещены в Польше, Чехии, Болгарии и Румынии. В Европе победили атлантисты (Саркози и Меркель). Независимость Косова американцы и европейцы признали, а наши протесты в ООН проигнорировали. Ливию разбомбили. Одним словом, никакого результативного сопротивления конкретным шагам по установлению однополярного мира Россия оказать не смогла. Энергетический потенциал России, которым Москва в последнее время так кичится, это, конечно, реальность, но в современной мировой экономике финансовые и технологические области значат гораздо больше, нежели природные ресурсы, поставляемые, как правило, странами «третьего мира». Да и в этой области начались проблемы — обыски в европейских филиалах «Газпрома» явно нельзя назвать дружественным жестом со стороны «благодарных потребителей» голубого топлива.

Картина роста российского влияния рождается из внутренней пропаганды, идущей навстречу психологическим потребностям россиян и из завышенной (столь же пропагандистской) оценки «русской угрозы» со стороны военных кругов США, оправдывающих таким образом повышение отчислений в военный бюджет. ООН все яснее доказывает свою бесполезность, и все усилия России призвать страны мира считаться с моралью в международных вопросах, оказываются пустым звуком. Большая политика делается с опорой на главный инструмент — силу и волю, а вот этих свойств России даже при Путине патологически не хватало, не говоря о последних четырех годах. В реальности в международных делах Россия, увы, мало на что влияет.

Перечисленные выше пункты отражают критические замечания со стороны патриота-консерватора. Совершенно очевидно, что либералы-западники выдвинут совершенно иные — прямо противоположные сплошь и рядом — упреки, хотя кое в чем оценки могут и совпадать — отсутствие экономики и рост коррупции критикуют и они. Наличие «авторитарных тенденций», «симуляцию демократических процедур», «ограничение свободы слова», «избирательные репрессии против некоторых представителей крупного частного бизнеса» и «бюрократическое рейдерство», «таинственная смерть Литвиненко» (и других фигурантов) и «испорченные отношения с Западом» — одним словом, классический набор либеральной критики, мы напротив, считаем (без всякой иронии) достоинствами и достижениями путинского правления и позитивными результатами искоренения «проклятых 90-х». Но и без либеральных аргументов непредвзятый обзор того состояния, в котором Путин возвращается на свой пост, дает довольно мрачную картину. Эта картина не затмевает шесть подвигов и остановку падения Россию в бездну. Она не перечеркивает Путина и не ведет автоматически к его осуждению. Но она выносит радикальный приговор тем силам, которые всерьез считают, что в стране «все в порядке» и «сохранение статус-кво» является единственной и главной задачей.

Если вспомнить, откуда мы пришли к такому «статус-кво», его в целом можно оценить позитивно. Понятно, почему все так плохо, поскольку было еще хуже, а могло быть гораздо хуже — могло бы вообще ничего не быть (Ельцин с командой чуть было не похоронил Россию). Но в то же время рассматривать данное положение дел как «решительный успех» не просто самонадеянно — это преступно, и биться за «статус-кво» значит сознательно защищать уродство, болезнь и неумолимое приближение скорого конца.

Теперь о Медведеве. Скажем честно, когда он был обозначен Путиным в качестве преемника, никто не знал, кто это такой. Возможно, на тот момент он сам еще с этим не определился. Внешне он был похож на либерала-западника, питерский «юрист». У некоторых возникало подозрение, что у него есть жесткая властная жилка, которая еще даст о себе знать. Как бы то ни было, это был самый настоящий «кот в мешке». Его выбрали потому, что так повелел Путин. А Путин мог повелеть все, что угодно. Тот, кто совершил шесть подвигов и остановил страну над бездной, мог повелеть многое. Он повелел Медведева. Народ внял.

Но Путин передал Медведеву не роскошный отлаженный беспроблемный механизм, а адскую и не работающую как следует машину, о предназначении и даже названии некоторых узлов и механизмов которой можно было только догадываться. Медведеву была вручена страна над бездной. Пока тот работал «под сенью Путина в цвету», ему могло казаться, что проблемы, конечно, есть, но «все идет по плану». Но очень быстро ему пришлось столкнуться с жесткой реальностью — американцы называют это reality check. Медведев выглядел как сторонник «статус-кво». Не исключаю, что именно поэтому на нем и остановился выбор. Но и сам Путин попал на высоты власти почти случайно, а оказался именно тем, что надо было России на данном этапе. Редко когда везет дважды. Но иногда везет.

Ничто в Медведеве не предвещало нам хорошего. Тем более что сразу же возникло впечатление, что он совершенно недооценивает серьезности ситуации, в которой находится Россия. На нас наступают, а мы по-прежнему слабы и растеряны. Нам необходима мобилизация. Нам необходимы воля, ум, решительность и жесткость верховной власти. Понимал ли это «юрист»? Готов ли он был к этому? Август 2008-го показал, что вроде готов. Но теперь самый главный вопрос: а сам-то Путин, выбравший столь сложный и запутанный сценарий продолжения своего курса, понимает остроту ситуации и серьезность назревшего в стране кризиса? Кто же он все-таки на самом деле, этот мистер Путин? И здесь неопределенность… Почти как и все восемь лет его первого цикла. Истинный разведчик не должен быть расшифрован никогда.

Такая неопределенность заставила консервативно-патриотический лагерь, существующий сегодня не столько в форме структурированных политических образований, сколько в качестве неформальной общности людей, сердечно солидарных с русским народом и ходом русской истории, переосмыслить и, возможно, перестроить свои позиции. Того Путина, который на своем месте проводил в жизнь шесть подвигов, больше нет. Когда власть раздвоилась, даже минимальная ясность пропала. Все перекрестные обязательства друг перед другом обнулены, все начинается заново. Руководство России может свободно действовать как во благо, так и во зло русским интересам. Но и народ свободен от обязательств перед Путиным. Проголосовав за «старые заслуги», за Путина (в лице преемника), он сделал это в последний раз. Лимит на позитивное сравнение путинского настоящего с ельцинским прошлым исчерпан. Проклятые 90-е скрылись за горизонтом. И очевидно, что вот-вот в глаза начнут бросаться только сегодняшние недостатки. Отдуваться за которые пришлось Медведеву (а путинской индульгенции за шесть подвигов у него не было). В чем-то ему не позавидуешь…

Кроме того, от определенных обязательств перед Путиным свободны и консерваторы-патриоты. Наш альянс был бы продлен автоматически и без всяких условий в случае третьего срока или даже назначения пожилого рыболова Зубкова или бодрого вояки Сергея Иванова. В случае кандидатуры Якунина мы бы уже въехали в Крым или Тбилиси на танке. Медведевым Путин решил испытать нас на прочность. Но поставил на кон самого себя (не говоря уже о Медведеве). Очень рискованная ставка, Владимир Владимирович. Ведь теперь поддержку патриотических и социально ориентированных масс, и нас, выразителей чаяний большого народа, придется завоевывать заново. В очень непростых условиях.

Народу остается только ждать. А поскольку для активного народного меньшинства это невыносимо, то мы должны всерьез заняться разработкой самостоятельного плана — как реализовать остальные шесть «подвигов Геракла», но уже без Путина, помимо Путина, и не исключено, что вопреки Путину (раз он фатально споткнулся на седьмом). Медведев же сам пусть определяется с политической философией, в зависимости от его личного выбора, мы с ним и будем поступать.

Понятно, что начинать надо почти с нуля, но политические циклы в России так часто начинались с нуля, а реальной преемственности мы почти никогда не видели, так что этого бояться не стоит. Нет ничего более эфемерного, чем «стабильность» и «устойчивость», особенно в нашем случае, тем более — с такой элитой, которую мы имеем на сегодняшний день. Так что не стоит заведомо исключать никакого сценария. Если этого потребует Россия, народ и наша священная история, мы должны быть готовы и к революции. К Консервативной Революции, само собой разумеется.

Неадекватность правящей элиты, отсутствие направляющей идеологии, неопределенность и противоречивость стратегии — все это лишает российскую власть и ее персональных представителей легитимности и в очередной раз подводит Россию к самой последней черте. Основная проблема современной России заключается в растущем несоответствии между реальным состоянием общества и представлением о нем политических элит. В народе царит неуверенность, элиты излучают «стабильность». Народ возмущен тотальной коррупцией, элиты от этой коррупции только жиреют, увеличивая и без того огромный экономический разрыв между бедными и богатыми. Революционная ситуация в чистом виде…

Межэтнические противоречия и неконтролируемая миграция достигли критической точки, а власть продолжает уповать на гражданское общество, толерантность и мультикультурализм (уже отвергаемый Европой). Народ боготворит Сталина, грезит о великой России и социальной справедливости, власть запускает процесс «десталинизации», исповедует либерализм и принцип «каждый за себя», ставя себе в заслугу сближение с США и странами НАТО. Элита сетует на то, что ей «не повезло с народом», что «нынешний человеческий материал очень плох»[23]. Народ отвечает элите взаимностью. Отчуждение нарастает.

Государство для россиян традиционно является высшей ценностью, и без его укрепления никакие права и свободы отдельных граждан не будут иметь политического и социального смысла. На этом постулате основывались понятия «управляемой», «суверенной» демократии, которые предполагали, что западные демократические стандарты подчинены укреплению суверенитета. Компенсацией за «отложенную демократию» (suspended democracy) должны быть конкретные и зримые успехи в державостроительстве. Но укрепление государства, под эгидой которого проходили политические реформы начала 2000-х годов, было свернуто. Сегодня «откладывание демократии» не обосновано ничем вообще. И это порождает разочарование в существующем политическом курсе не только у радикальных либералов-западников (которым всегда мало демократии), но и у патриотов-государственников.

Мы переживаем сегодня кризис легитимности политической власти. Напомню: легитимность — это неформальное одобрение большинством народа того курса, которого придерживается власть. Легитимность выражает общее состояние общества и суммарное мнение большинства. Легальность есть соответствие политического режима установленным правовым нормам. В поздний период политический режим в СССР был вполне легальным, но все менее легитимным. Режим Ельцина, которому для укрепления своих позиций пришлось расстрелять парламент, не стал по-настоящему легитимным. Страной правили олигархи, межэтнические и межрелигиозные противоречия раздирали Кавказ, мы почти потеряли Чечню. Владимир Путин спас Россию как государство, укрепил ее суверенитет. Именно это делает оба срока его президентства и легальными, и легитимными. В 2008 году Путин вложил капитал своей легитимности в выборы Дмитрия Медведева. С этого момента ситуация с легитимностью российской политической власти начинает постепенно меняться.

В августе 2008 года Президент Медведев в критической ситуации нападения Саакашвили на Цхинвал поступил решительно и мужественно, предотвратив геноцид осетин, отстояв и интересы России, несмотря на давление Запада и внутренней сети агентов его влияния. Тем самым новый президент укрепил патриотическую легитимность путинского курса. Но это событие, к сожалению, оказалось лишь эпизодом. В остальных вопросах Медведев придерживался либерального направления. Он окружил себя советниками и экспертами западнической ориентации, непопулярными олигархами, стал сближаться с США и Обамой, донельзя обострил отношения с Белоруссией. Провозглашенная им модернизация предполагала слом российской идентичности и копирование западных социальных стандартов. Национальные проекты, которыми он занимался до своего президентства, постепенно сошли на «нет». Совершенно неуместным оказался и курс «десталинизации», тогда как воспоминания о советском периоде, о социальной защищенности, промышленном рывке и международных успехах СССР в широких массах, напротив, приобрели статус ностальгического идеала (в сравнении с несправедливостью, имущественным расслоением и культурным измельчанием постсоветской эпохи). Крайние либералы, однако, не признали в Медведеве «своего», считая его слишком зависимой от Путина фигурой. Так, начиная с 2008 года начал расширяться зазор между элитой и массами, между властью и народом.

Конечно, предпосылки для этого были созданы еще в период президентства Путина, который не завершил чистку олигархов, не придал своему патриотическому курсу стройного идеологического оформления, не привел соответствующих масштабу исторических задач людей во власть. Медведев стал в определенной мере заложником этих незаконченных процессов. Но вместо того чтобы доделать за предшественника то, что было бы действительно легитимным и востребованным, он взял совершенно иной курс. Открытие гигантского монумента Ельцину в Екатеринбурге и более скромного памятника Егору Гайдару в Москве снова символически возвращают нас в атмосферу 90-х, в период, который был полностью нелегитимен. Любое напоминание о 90-х, да еще и попытка их реабилитации напрямую затрагивают патогенное ядро широких масс.

Модернизация — конек Президента Медведева. Если принять за аксиому, что Россия должна двигаться по пути Запада (хотя это в высшей степени спорный тезис), то мы исторически стоим сегодня перед необходимостью создания буржуазной нации. Нации в Европе возникли в Новое время вместе с буржуазными реформами и приходом к власти третьего сословия. Нация неразрывно связана с капитализмом, индустриализацией и отказом от коллективистского традиционного самосознания. Нация основана на принципе индивидуального гражданства. При этом, как показывают такие авторы, как Эрнест Геллнер и Бенедикт Андерсон, нации создаются искусственно, и национализм служит для этого основным инструментом.

Россия же все еще в значительной степени представляет собой именно традиционное общество с архаическим и коллективистским самосознанием, несмотря на формальные признаки общества индустриального. Если двигаться в том же направлении, в каком развивались западноевропейские страны, то самое время строить в России буржуазную нацию со всеми ее атрибутами — гражданской индивидуальной идентичностью, формированием ответственного и эгоистического «человека экономического» (homo economicus), а также с необходимым искоренением и нивелировкой самобытных этнических культур. Такая буржуазная нация могла бы называться российской нацией, а инструментом ее создания должен выступать российский национализм. А поскольку европейские нации просуществовали несколько веков, прежде чем европейцы стали переходить к модели гражданского общества, то следует предположить, что и у российской нации впереди длительный (как минимум столетний) период аналогичного становления. При этом — по аналогии с европейскими нациями — именно национализм должен был бы стать основной направляющей идеологией. Поэтому модернизация в наших исторических условиях может означать только одно: строительство буржуазной российской нации с опорой на российский национализм.

Но здесь мы сталкиваемся с противоречием. Западные страны стараются преодолеть свои национальные границы и создать гражданское общество. Именно поэтому национализм в самых разных формах сегодня подлежит искоренению и демонтажу, он свое отслужил. Получается, что у нас совершенно разные исторические фазы: мы стоим у истоков строительства буржуазной нации, а Запад переходит к следующей социальной модели — к гражданскому обществу. Здесь возникает «большевистский» соблазн форсировать исторический процесс и перепрыгнуть через логически необходимую ступень развития общества. Именно в этот соблазн и впал Дмитрий Медведев со своей версией модернизации: он пытается сразу перейти к гражданскому обществу, минуя стадию нации. В результате — гарантированный провал модернизации, кризис репрезентации (элиты мыслят общество не таким, каким оно является в реальности) и, соответственно, делегитимация политического курса власти и его персональных представителей.

Конечно, модернизация и создание буржуазной нации — не единственный путь развития; теоретически можно было бы остановиться и на традиционном обществе, то есть на чисто консервативном проекте. Но коль скоро взят курс на модернизацию, то национализм неизбежен. Но именно национализм вызывает наибольшее отторжение у Медведева и его окружения, равно как и фигура Сталина, который осуществил решающий (хотя и насильственный) шаг в индустриализации России. И, наконец, любая модернизация в России всегда проходила сверху и принудительно, ломая сопротивление масс. Национализм, сталинизм и авторитаризм — три ориентира российской модернизации на данном историческом этапе. И все три оказались категорически неприемлемы для Медведева. В такой ситуации модернизация останется пустым звуком.

Вопрос о том, кто станет следующим Президентом России в 2012 году, с технической точки зрения решается довольно просто: президентом станет тот, кого выдвинет тандем Медведев — Путин. Но если проследить динамику утраты легитимности в период правления Медведева, не доведенные до конца державостроительные реформы Путина, а также концептуальные тупики российской модернизации, то получался удручающий прогноз: при любом выборном раскладе легитимность будущего президента России окажется под вопросом.

Общий тренд эволюции политической системы современной России сопряжен с формулой Путина, которую можно обозначить как «патриотизм + либерализм». Патриотизм — для масс, либерализм — для элит, строгое поддержание баланса между ними. При этом именно массы являются носителем легитимности, так как они, а не элиты являются электоратом и создают общественный фон и доминирующий социальный контекст. Путин, видимо, интуитивно учитывал это обстоятельство и в ключевые моменты своего президентства обращался к массам, подтверждая через них свою легитимность. В рамках своей формулы он поддерживал имидж «патриота», а поэтому воспринимался как «народный» президент.

Медведев же, оставаясь в рамках той же формулы, явно тяготеет к либеральному полюсу. И именно это обстоятельство существенно снижает уровень его легитимности. Но в рамках тандема делегитимация политической власти существенно затронула и самого Путина. Ведь все острые и неприятные вопросы, которые могут возникнуть у масс к Медведеву, адресуются не к нему лично, а через его голову к Путину. Выборы Президента в 2012 году при таких обстоятельствах представляют собой существенную проблему — не технологическую, а содержательную. Если Путин возвратится, то, несмотря на вероятное чувство облегчения у значительной части населения, всеобщим праздником это не станет. Путин несет полную ответственность за происходящее в стране сегодня, и все вопросы, претензии, фрустрации и обманутые ожидания, накопленные за этот период, будут обращены к нему. Это потребует с его стороны радикальных мер, резких решений, отчетливой стратегии и внятной идеологии. А этого-то как раз по каким-то причинам Путин всячески старался последнее время избегать. Попытка же продолжить на следующем этапе президентства модернизацию в западнически-либеральном ключе, игнорируя и русскую самобытность, и историческую логику последовательности модернизационных фаз, может действительно привести к катастрофе в духе ельцинско-горбачевского сценария. При этом весь накопленный негатив, который почти равномерно распределялся между фигурами тандема, обрушится на голову Путина. По легитимности, накопленной Путиным и уже существенно подрастраченной на сегодняшний момент, это нанесет еще один, возможно, непоправимый удар.

Складывается впечатление, что Россия сбилась с курса, что она идет куда-то совершенно не туда или вообще стоит на месте. И дело не в личности будущего президента. Кризис репрезентации, блокировка обратной связи элиты и общества, путаница в определении момента исторического развития, неадекватность правящей элиты, отсутствие направляющей идеологии, неопределенность и противоречивость стратегии. Это не просто техническая ошибка или серия неудач. Дело куда серьезнее. В очередной раз мы приближаемся к решающей черте. Впереди нас ждут испытания, и к ним надо быть готовым.

Российская политика на пороге системного сбоя — страну в очередной раз ждут серьезные испытания, но далеко не все к ним готовы. Мы стоим на пороге нового исторического цикла. Необходима альтернатива существующему положению вещей. Это значит, что нам нужна внятная идеология, другая элита, четкий стратегический курс, корректная репрезентация общества. Нам нужна по-настоящему легитимная власть. Может быть, странно слышать это из уст убежденного консерватора, но я все больше прихожу к выводу, что сегодня нам необходима демократия не «отложенная» и не «подвешенная», а самая настоящая, та демократия, которая определяется как «соучастие народа в своей собственной судьбе».

Создается впечатление, что вместе с 2011 годом заканчивается определенный цикл в российской политике. Это ощущают и осознают очень и очень многие. Причем цикл не второстепенный и локальный, а очень долгий. Хотя власть делает вид, что все по-прежнему, как ни в чем не бывало, это уже никого не убеждает, ни на кого не производит впечатления, не действует, одним словом. Все четыре года медведевского президентства мы к этому шли, свою долю в это ощущение конца цикла внесли и невиданные летние пожары, и отставка Лужкова, и скандал с Лукашенко, и СНВ-3, и теракты в метро, события на Манежной площади, взрыв в «Домодедово». Но ничто из этих событий по отдельности не было решающим. Все это — лишь симптомы качественных изменений в политической системе, которые невозможно далее не замечать. Попробуем окинуть взглядом, в чем эти перемены состоят.

Начать придется издалека, с появления Путина у власти. Власть Ельцина в 90-е годы была политически нелегитимной. Он и его окружение делали то, что не поддерживалось большинством населения (либеральные реформы, шоковая терапия и т. д.). Это было диктатурой либеральной прозападной элиты, олигархов, «семьи», очень узкой правительственной верхушки. Народ это в целом не одобрял, но на бунт был не способен. Страна, тем не менее, стояла на грани распада. Путин, которого вначале продавили в президентство пиар-средствами с использованием мощного административного ресурса, оказался, вопреки всему, именно тем, кого все ждали. По сравнению с Ельциным это был настоящий подарок. Путин сделал ряд важнейших шагов навстречу народу — предотвратил распад России, провел победоносную вторую чеченскую кампанию, укрепил вертикаль власти, изгнал или посадил самых одиозных олигархов, стал говорить с Западом в более резких тонах, вернул гимн, вышвырнул из политики ультралибералов, ввел федеральные округа, дал зеленый свет интеграции постсоветского пространства, отнял у олигархов оппозиционные каналы, настоял на изъятии понятия «суверенитет» в республиканских законодательствах субъектов РФ, укрепил позиции силовиков во власти, добился назначения губернаторов. Все это, и особенно сравнение с Ельциным, сделало Путина в начале 2000-х годов легитимным. Он нашел пропорцию между тем, чтобы частично соответствовать и прозападным олигархическим элитам 90-х (в их умеренном секторе), и частично народным массам, чающим великой державы, сильной руки и порядка. Движение в сторону народа было очевидным: после чисто антинародного и компрадорского ельцинского курса это воспринималось очень живо. Так сложился феномен рейтинга Путина. Путин удовлетворял большинство. Это был, конечно, компромисс, но компромисс, соответствующий требованиям политического момента.

Против Путина на первом этапе оказались лишь представители крайне либеральных и прозападных сил («несогласные»), финансируемые США и беглыми олигархами. Это задало политическую парадигму нулевых годов. В сравнении с ельцинским курсом Путин сделал вираж на 90 градусов. Не на 180, а именно на 90. Он не повернул в другом направлении, он остановил процесс, заморозил его.

Данная парадигма действовала в течение 10 лет. Сегодня именно она ставится под вопрос. Есть большая вероятность, что она либо вот-вот развалится, либо на ее место придет нечто иное, либо продлится еще какое-то время, но в уже ослабленном и неэффективном виде.

10 лет путинской модели были не равнозначны. В них можно выделить все признаки политического цикла: подъем, стабилизация и распад. Первые два года Путин закладывал основы своего курса, демонтируя ельцинскую систему: укрепляя государство, борясь с олигархатом, устанавливая политический контроль над крупным частным бизнесом, СМИ, партиями и т. д. Он менял принципы действия политической системы, усиливая авторитарную составляющую (и без того достаточно сильную уже при Ельцине) и сосредотачивая в своих руках все больше рычагов политической и экономической власти.

Это вызывало недовольство в политической элите, но в целом благожелательно поддерживалось массами (в том числе и потому, что не затрагивало их интересов напрямую). Пик этой фазы приходится на осень-2003, ознаменованную посадкой Михаила Ходорковского и началом дела ЮКОСа. Олигархи, загнанные на площадку РСПП, вздрогнули, гадая, кто следующий. Это был момент исторического решения: Путин мог как продолжить данный курс в том же направлении, так и остановить его, удовлетворившись достигнутым. Теперь мы знаем, что он принял решение удовлетвориться тем, что было. Следовательно, можно считать данную точку, 2003–2004 годы, апогеем путинского курса, который пришелся строго на половину его двухтактного президентства.

Далее началась путинская стагнация. Политический курс полностью подстроился под сохранение статус-кво, перешел в чисто «консервативную» фазу. Путин не возвращался к ельцинскому периоду, но и не продолжал идти в намеченном вначале им же самим направлении. Все процессы затормозились. Путинское окружение попыталось зафиксировать статус-кво в политических программах — «суверенная демократия», «стратегия 2020», «путинский курс» и т. д. Все эти «названия» имели один только смысл: «остановись, мгновенье» («ты терпимо» — не «прекрасно», а именно «терпимо» и «могло бы быть намного хуже»). На самом деле, как сейчас видно, это было началом заката Путина.

Последним аккордом стали выборы 2008 года. Путин еще мог бы взять разбег для взлета, для возврата к своему раннему курсу и укрепить свою легитимность в массах (ослабив ее параллельно в элитах и на Западе), если бы остался на третий срок. Он стал бы «российским Лукашенко», которого любили бы массы, боялись элиты и ненавидел Запад. Или как минимум назначил бы преемником кого-то, в целом похожего на себя и продолжающего его курс. Но он предпочел поступить иначе и делегировал в преемники Дмитрия Медведева. Это означало конец.

Медведев своим политическим имиджем был задуман как шаг в сторону либерализма, Запада, олигархии. Чтобы яснее это акцентировать, он еще до президентства спешно становится главой попечительского совета ИНСОРа, созданного на базе «профсоюза олигархов», РСПП и возглавляемого «спикером олигархата» ультралибералом и западником Игорем Юргенсом. Совершенно очевидно, что Путин решил разыграть четыре года — 2008–2012 — как этап «сближения с Западом» (реального или мнимого) и как «возврат в 90-е» (частичный или полный). В целом это означало добровольную ликвидацию путинского курса (с подачи его же самого). От сохранения «статус-кво» и «суверенной демократии» перешли к «модернизации» и «демократизации».

Почти три года, с 2008-го по конец 2010 года, ушло на разминку и решение технических вопросов, а к концу 2010 стало понятно: путинский цикл завершен. До какого-то момента шаги Медведева в сторону Запада были еще обратимыми, их можно было принять за «имитацию», «для отвода глаз»; тем более, что в самом начале его президентства, в 2008 году, Россия решительно вступила в Грузию и показала свои геополитические амбиции вполне в «путинском» ключе. Но отказ от поставок С-300 Ирану (важнейшему стратегическому партнеру России), поддержка санкций против него, и особенно подписание договора СНВ-3 (наносящего необратимый ущерб системе российской обороны) — показали, что дело приобретает серьезный оборот, и горбачевско-ельцинская линия в отношениях с США повторяется.

С этим мы и приходим в 2011 год. Путинский цикл завершается, на наших глазах вырисовывается новая политическая модель. Что это за новая модель? И снова для ее понимания необходимо сделать небольшой политологический экскурс. В современной России есть три политологические зоны, которые можно условно назвать — «Россия-1», «Россия-2» и «Россия-3». «Россия-1» представляет собой модель сохранения путинского компромисса, продолжение балансирования между элитами и массами, между Западом и национальными интересами, между консерватизмом и модернизацией. «Россия-1» — это широко понятый «путинизм», центрированный строго между двумя другими стратегическими проектами. Можно символически назвать это серым полюсом.

«Россия-2» — это чистое западничество, либерализм, реформатство в ельцинском духе. К этому полюсу склоняют политические ставленники США в России, беглые олигархи и «непримиримая оппозиция» («несогласные»). Здесь акцент падает на модернизацию, демократизацию, сближение с Западом, глобализацию и демонтаж путинской вертикали. Большинство российской экономической и политической элиты, сформировавшейся в ельцинский период, сочувствует такому подходу или даже активно его поддерживает. В кристально ясной форме «Россия-2» представлена потоком вещания радиостанции «Эхо Москвы». Это — оранжевый полюс.

«Россия-3» — гораздо менее оформленная идеологически и организационно позиция народных масс России, тяготеющих к порядку, сильной державе, социальной защите (социализму), национализму и патриотизму, болезненно воспринимающих вестернизацию российского общества. Здесь огромная социальная база, но практически нет политического представительства. Эта позиция дает о себе знать в партии «Родина», «Русских маршах», газете «Завтра» или в собрании футбольных фанатов на Манежной площади. Это — черный полюс.

При Путине в политической системе доминировала «Россия-1», равноудаленная как от оранжевого, так и от черного полюсов, расположенная строго между ними. Партия «Единая Россия», прокремлевские молодежные движения, модерирование информационной сферы, экспертный pool, то есть вся область внутренней политики России, курируемой Кремлем, относилась к зоне «России-1». Появление тандема в 2008 году привело к расслоению серого полюса. Медведев явно занял позицию между серым и оранжевым, хотя до сих пор он явно не пересекал черты в этом направлении — не освободил Ходорковского, не санкционировал создания новой либеральной партии, не открыл свободный доступ к федеральным СМИ «несогласным». Однако постепенное усиление Медведева однозначно вело именно к этому. Его путь — от серого к оранжевому, и остается только гадать, до какой точки он дойдет на этом пути. Горизонт этого курса легко предвидеть: территориальный распад России, обострение гражданского конфликта, либеральный реванш, резкое падение значения России в международной сфере, то есть настоящий возврат в 90-е.

А что же Путин? Путин выдерживает паузу. Было бы логично, если бы он сдвинулся в сторону черного полюса, куда его «заталкивают» как американские политологи, так и последние сохранившие ему лояльность патриоты. От Путина все ожидают, что, симметрично Медведеву, он обозначит свой курс в зоне «России-3». Но как раз этого-то и не происходит. Путин не двигается в этом направлении, а занимает именно то место, которое он занимал и ранее — в середине серой зоны. Так получается перекос даже по отношению к компромиссной модели первого путинского президентского цикла.

Самое важное заключается в том, что по состоянию дел на начало 2012 года у Путина больше не будет времени и политического пространства, чтобы успеть сделать новый патриотический жест, который он откладывает все последние годы. Не оппонируя Медведеву, он сам демонтирует свою харизму и свою легитимность. Вот это непоправимо. Система смещается в сторону оранжевой зоны. И даже несмотря на то, что Путин стал единственным кандидатом от власти в 2012 году, многие моменты уже безвозвратно упущены. Путин придет именно как носитель серой зоны, а это на новом этапе уже никого не будет удовлетворять — ни «оранжевых» (само собой), ни «черных». А это значит, что, попытавшись повторить второй раз то, что ему удалось в нулевые, Путин столкнется с серьезной проблемой — контекст изменился, а формы его политического мышления остались прежними. То есть у него ничего не получится. Именно поэтому путинский цикл завершается сегодня, независимо от того, вступит ли Путин в игру с «оранжевеющим» Медведевым или не вступит. Путин упустил время.

На наших глазах в 2011 году начался процесс дезагрегации существующей политической системы России: зона серого полюса стала неуклонного сужаться, а «оранжевые» и «черные» («Россия-2» и «Россия-3») — набирали силу. «Россия-2» всерьез начала подыгрывать Медведеву, связывая с ним свой собственный автономный политический курс. По мере приближения к 2012-му возрастала поддержка этого сегмента и со стороны Запада. Все шло к созданию единого модерирующего центра, который будет синхронизировать деятельность радикальной оппозиции («несогласных») и либеральных кругов в российской власти. Такие фигуры, как Юргенс, Волошин, Павловский, Гонтмахер, Чубайс, Будберг и т. д., вполне подходят для этого.

«России-3» некому подыгрывать — «серые» продолжают ее давить, раскалывать, пытаться приручить и ослабить. Власть насоздавала многочисленные симулякры, управляемые из Кремля. Но значение «России-3» (как источника политической легитимации) лишь неуклонно нарастает. Пока трудно сказать, в какие организационные формы это выльется. Существующие политические партии, которые могли бы претендовать на эту область — КПРФ и ЛДПР, парализованы изнутри и большой роли в этом процессе играть не будут (их руководство интегрировано в серую зону и зависит от нее напрямую). Создания новых действенных патриотических движений власть не допустит. На сегодняшний день организационного потенциала и внятных лидеров в этой области нет.

Черный полюс растерян, рассеян и далек от какой бы то ни было консолидации. Лучше всего ему пока удаются не спланированные инициативы, а спонтанные акции протеста (наподобие выступления на Манежной площади), флэшмобы, систематический саботаж властного дискурса не только через прямое сопротивление, но и через безразличие, пассивность, подчеркнутое отсутствие энтузиазма в отношении чего бы то ни было. Как только дело доходит до полноценной политики, представители этого сектора проигрывают технологиям «серых» (использующих наряду с прямой силой подкуп, обман, медийные кампании, широкий ассортимент психологических методов воздействия, замалчивание, очернение и т. д.). Кроме того, здесь нет и внешней поддержки. Лишь для раскачки ситуации (и то весьма ограниченно) отдельные секторы черной зоны могут быть включены в общую структуру «несогласных», но только под кураторством «оранжевых» и под их строгим надзором (эту функцию для некоторых националистов выполняет политолог Станислав Белковский). И, тем не менее, удельный вес этих настроений в обществе будет неуклонно возрастать, что станет в определенный момент важнейшим, а может быть, и решающим фактором. Колоссальный электоральный успех партии «Родина» в 2003 году — это яркий пример.

Сегодня мы должны трезво взглянуть на вещи. Теперь уже даже раскол тандема не может стать по-настоящему политическим событием и оживить политические процессы. Если Путин вернется в 2012-м, и даже если это произойдет на оппозиции с медведевской либерализацией и «новой горбачевщиной», это не будет решением. Ситуацию, с которой мы имеем дело сегодня, создал сам Путин своими собственными руками. Даже если это всего лишь «бой с тенью», и это не делает ему чести. А если же он пошел на то, чтобы на самом деле свернуть курс своих ранних начинаний и вернуться к политике 90-х (через своего преемника), то тем более. У этого уже вообще приличных наименований не остается. Поэтому сама логика событий заставляет оторвать завороженный взгляд от тандема и обслуживающей его конъюнктурной шушеры и посмотреть в другую сторону: на народ, на историю, на общество, на логику основных тенденций в мировых процессах, в геополитике, этносоциологии, трансформациях идентичности, на постмодерн и глобальный масштаб всечеловеческого кризиса (не только экономического, но ценностного, культурного, антропологического).

Россия — часть мира, и с этим миром все очень неладно. Неудивительно, что неладно и в нашем Отечестве. Это скорее естественно. Надо расширить масштаб мышления. У некоторых проблем не бывает простых решений, потому что сами эти проблемы сложны по своей природе. Технический сбой можно исправить техническими же средствами. Исторические проблемы так не решаются. Это не означает ухода от политики. От политики вообще нельзя уйти: если мы принимаем решение «не заниматься политикой», значит, мы добровольно передаем себя в рабство (отказываясь от политического бытия, мы передаем власть над собой первому встречному, тому, кто в отличие от нас не отказывается от политики). Но политику следует искать сейчас в других областях.

Доминация серой зоны исчерпала свой ресурс. Надо смотреть за ее пределы. Серая зона трещит по швам. Это необратимо. Россия переживает конец путинского цикла: даже возвращение Путина теперь автоматически ничего не решит — это будет уже не ответ, а новый вопрос. Надо напрягать историческое воображение. Старая сказка больше не вдохновляет.

Теперь подробнее о той трехчастной модели расклада политико-идеологических сил в России, которую мы затронули выше. Ее можно представить в виде следующей схемы: с одной стороны, перед нами «Россия-1», Россия Путина, «вертикали власти», специфической помеси «семейных» с «питерскими», «русского патриотизма» с «гайдаровской экономикой», православных банкиров с неправославными олигархами. Она вмещает в себя как мюнхенскую речь, так и Медведева с его ИНСОРом, соучастии в убийстве Каддафи и картавыми уродцами из Сколкова. Путин или кремлевский дуэт (называемый противниками «кремлевскими гномами»), если считать совсем уже нелепого Дмитрия Анатольевича, ее символ. Практикой «России-1», ее конкретным воплощением в жизнь заведует серый кардинал Кремля Владислав Сурков. Он чисто конкретный архитектор ее политико-идеологический структуры, ответственный за выхолащивание смысла как у либералов, так и у патриотов, постмодернист византийского розлива.

«России-1» номинально противостоит «Россия-2», «Россия оранжевая», со смутным профилем Березовского и яркими повязками НБП, со свитером Ходорковского и «Микки Маусом и Колхозницей» из галереи Гельмана. Это Навальный и «несогласные», замешкавшаяся на пути к кладбищу Галина Алексеева и на пути в психиатрическую клинику Валерия Новодворская. Это «белая ленточка» и призыв к пересмотру выборов, электорат «Яблока» и «Правого дела». Слушатели «Эха Москвы» и читатели New Times.

«Оранжевая Россия», «Россия-2», конечно же, не противоположный полюс путинской России. Ее завязь появилась не в боях и не в идеологических центрах, с ясной волей и четкой ориентацией. Она стала давать о себе знать по мере того, как размывался образ «России-1», преобладающей, официальной. Ее породили и вырастили вечные колебания Кремля, неуверенность в своей правоте, облаченная в форму упрямства, и отсутствие ясной идеи, едва-едва закамуфлированное под «политику прагматизма».

«Россия-2» пока так же неопределенна и так же эфемерна, как «Россия-1», между ними нет оформленных противоречий, по всей линии конфликта они перетекают одна в другую — идет обмен кадрами, тезисами, стратегиями, лозунгами. В «России-1» есть ясно различимый либеральный сегмент, восходящий к Медведеву, Волошину, Чубайсу, вождям масс-медиа, экспертам. Он незаметно для глаз (градиентно) переходит в «оранжизм». Андрей Илларионов, например, побыв советником Путина, оказывается рядом с Каспаровым и Касьяновым (который и сам был путинским премьером). Это общее поле, объединенное сходством взглядов на судьбу России. Те либералы, которые остаются в окружении Путина, могут быть обозначены как «шпионы за Путина», работая на Запад, они предпочитают делать это изнутри системы власти, а не из оппозиции. Но периодически изгоняемые из «России-1», они легко оказываются в «России-2».

С другой стороны, симметричная картина и в патриотическом сегменте. Часть патриотов, прикормленных властью (например, Никита Михалков), сотрудничают с «Россией-1», но другая часть (уличные националисты всех мастей) все яснее смыкаются с «оранжевыми» (Поткин, Демушкин и т. д.). Поэтому и здесь есть непрерывная связь, столь же незаметно переводящая курируемых силовиками национал-провокаторов в опекаемых политтехнологами-диспетчерами беглых олигархов и ЦРУ национал-демократов и расистов (важную функцию здесь играет менеджер Станислав Белковский).

«Россия-1» и «Россия-2» тесно переплетены друг с другом. Накануне 2008 года казалось, что они могут в этот момент столкнуться друг с другом. Но выдвижение прозападного либерала (по имиджу) Медведева отложило конфликт на 4 года. Сегодня же, после позорного провала выборов «Единой Россией», налицо все признаки того, что дело идет именно к нему.

Любопытно было наблюдать эти две России еще 5 лет назад, накануне 2008 года — в их смутной оппозиции, в их неясном противостоянии, в первой волне нервного напряжения, отрывистых жестов и предварительных истерик, обнаруживающих начало нового процесса, которому, скорее всего, суждено стать содержанием ближайшей политической истории России. Сегодня же они проделали большой путь по уже тогда прочерченным траекториям. Давайте внимательнее приглядимся к «России-1» и «России-2».

«Россия-1» — это личная путинская формула. Она была найдена в тот момент, когда предшествующая ей ельцинская Россия подошла вплотную к политическому и личностному кризису верховной власти. Ельцин не мог править психологически, олигархи не могли более продолжать свои усобные войны с использованием всех доступных политических и медийных средств. Одичание в обществе, насильно затягиваемом в западнический либерализм, достигло угрожающего состояния. Путин своим появлением снял основные проблемы. Именно снял, а не решил, переведя все процессы в иную плоскость. Корень этих проблем предпутинского периода заключался в полной противоположности интересов и ментальности нуворишеских компрадорских элит и патриотично настроенных и социально (патерналистски) ориентированных народных масс.

Путин был приведен к власти консенсусом ельцинской элиты — либерал-демократами, олигархами, медиамагнатами, одним словом, «семьей». Но вместе с тем, политическое оформление его прихода было шагом в сторону широких масс, ответом на их запрос. В Путине интуицией какого-то политтехнологического гения была распознана точка тотального компромисса ельцинского общества — точка, где элиты и массы полностью уравновешивали друг друга, место гробового штиля в центре тайфуна. Путин удовлетворял элиты (либерализм, демократия) и массы (патриотизм, сильная рука) одновременно. И это одновременное удовлетворение — «когда лев возлег рядом с агнцем» — породило «Россию-1». Все 4 года первого срока общество — кроме крайних маргинальных элементов — наслаждалось эффектом «замирения». Это наслаждение воплотилось в рейтинг. Общество показывало тем самым: «мы предпочитаем, чтобы кнопка паузы оставалась в таком же нажатом положении, противоречия ельцинского периода мы выносить более не в состоянии». С содержательной точки зрения, «Россия-1» — это стоп-кадр, заморозка всех ритмов и энергий, которые бушевали в 90-е, расшатывая страну, терзая людей, сотрясая души. Строго выдерживая правила, сам Путин выступал как осторожный садовник, тщательно перемешивая лабораторный виртуальный патриотизм со стыдливо прикрытым и несколько непоследовательным либеральным реформаторством. В этом стиле правления было что-то скромно-региональное, далеко не имперское, аккуратистское, пунктуальное, интуитивно стремящееся уйти от всего масштабного, радикального, буйного и безумного, от всего собственно российского, русского — «от края до края».

Самое важное: компромисс не был синтезом (вряд ли такой синтез вообще возможен), он ускользал от острых формулировок, затушевывал все, что выделялось энергией, идеей или настырной волей. Элиты продолжали делать свое черное дело — «пилили», «разводили», «откатывали». Массы же спокойно деградировали, под «Петросяна», поллитру и уютные патриотические трюизмы. Все, что провозглашалось, не выполнялось. А все, что не выполнялось, не замечалось.

Первые проблемы с «Россией-1» начались в 2004-м, ровно посредине 8-летнего цикла первого путинского президентства. Этому было множество причин — внутренних и внешних. Со стороны кажется, что Путину просто перестало везти. Наверное, это так, но почему ровно посредине срока? Если нечто происходит по вполне определенному логичному расписанию, значит, в этом есть какая-то закономерность. С нашей точки зрения, ответ один — отдохнули. Отдохнули достаточно для того, чтобы посмотреть вперед и понять, что второй срок уже не может быть подаренными каникулами с отложенными делами. Впереди и вокруг замаячили какие-то тревожащие тени, темные знаки — теракты, катастрофы, монетизация, лицо Ющенко. И вся эта череда совпала по времени с усилением давления на Россию внешнего (американского) фактора, что уж точно является системным, а не случайным — американцы строят мировую империю и делают это за наш счет, ни на мгновение не отступая от графика, что бы мы ни творили. Эпоха стоп-кадра завершилась в момент инаугурации Путина на второй срок и ознаменовалась взрывом Ахмада Кадырова.

Дальше все пошло кувырком. «Россия-1» должна была превращаться во что-то иное, отпуск завершился. Именно в этом 2004 году требовались первые реальные шаги Путина, он должен был предложить обществу образ будущего и сделать это с умом и волей. Он должен был определиться, и тем самым — демиургическим жестом — структурировать «Россию-1» через предлагаемый проект. Кого-то он оттолкнул бы, кого-то привлек. Но повестка дня на 2004–2008 годы — а то и дальше — была бы сформирована.

Эта повестка могла бы быть теоретически различной: Путин свободен был выбирать разные приоритеты и даже разные сочетания этих приоритетов, но в любом случае это требовало серьезной работы ума и напряжения суверенной воли. Но этого в 2004 году не последовало. Все осталось, как было. Ситуация же изменилась настолько глубоко и качественно, что сдвиг произошел сам собой. Его смысл в том, что отпуск незаметно стал перерастать в хронические прогулы, а заслуженный и необходимый отдых — во вредный саботаж. Перемены в Администрации и Правительстве в 2004-м не затронули сути ситуации, оказались косметикой. А должны были — обязаны были — затронуть. Так и появилась уже нынешняя «Россия-1», сквозь которую — пятно за пятном — стала проступать «Россия-2».

Весь второй срок Путин решал проблему 2008-го. Задача заключалась в том, чтобы сохранить власть и контроль над страной, но не войти в прямую конфронтацию с Западом. Рассматривались разные сценарии. Выбор пал на один из самых провальных. Путин решил поставить вместо себя лояльного ему невыразительного и слабовольного исполнителя, обладавшего «либеральным» имиджем. Отсутствие лидерских качеств и либерализм гарантировали непопулярность у патриотических масс. Либерализм был призван смягчить Запад и затормозить радикализацию «России-2». Чтобы спасти себя и «Россию-1» Путин решил разыграть ситуацию, что «Россия-1» сама по себе, без дополнительного давления извне и изнутри вот-вот превратится в «Россию-2». Медведев останется на второй срок и завершит развал России, пойдя на уступки Западу во всем. Либералы почувствовали возможность реванша. Все поддались, и все обманулись. После объявления осенью 2011 года, что Путин возвращается, маски были сброшены.

Технологически трюк вполне удался. Но время для качественных и содержательных преобразований было упущено окончательно. Разочарование и элит и масс достигло критической точки. 4 года псевдолиберального медведевского морока вывели из себя всех политически активных людей. На этом фоне возвращение Путина никакой радости не вызвало даже у его сторонников. «Россия-1» качественно утратила легитимность. Предпосылки для столкновения с «Россией-2» созрели. В марте 2012-го Путин приходит на 12 лет — строго таким же невнятным и ускользающим, каким он пришел. Ни вашим, ни нашим. И, похоже, это уже никого не вдохновляет. Стратегия «Россия-1» исторически оказалась провалом. Она еще существует и доминирует, но дни ее сочтены.

Теперь о «России-2». «Оранжевая Россия» в зачатке оформилась в период украинских событий 2004 года. Они стали переломными. Путин в этой ситуации пошел в сторону патриотизма и державной геополитики, причем в нескольких вопросах переступив определенную черту. Это, видимо, была слабая и неуверенная попытка предложить — уже всерьез — патриотическую повестку дня. «Все для России! Все во имя России!» Это почти все бы приняли и по-своему поняли. Это было бы то, что надо… Но вопиюще неадекватный выбор методов, неквалифицированный кадровый корпус, брошенный в Киев, полная политическая беспомощность сразу же показали, что содержательной базы за этим курсом нет и в помине.

В первые 4 года путинского правления, как выяснилось, никто ничего в смысле реальной геополитики постсоветского пространства не готовил, и сложнейшая битва за Украину была доверена первой попавшейся под руку околокремлевской команде циничных «технологов», заведомо способной только к «распилам», «разводкам» и «прокрутке кино». Показательно, что важную роль в этом играли Марат Гельман и Глеб Павловский, явно тяготевшие к либерализму. Конечно, и на сей раз могло пронести, но не пронесло. Это было «чисто конкретное» поражение, наступившее вслед за «чисто конкретным» действием, которое уже нельзя было толковать двойственно. «Чисто конкретное» действие обнаружило содержательную беспомощность «России-1». А «чисто конкретное» поражение создало первую политически ощутимую территорию для формирования альтернативной повестки дня. Есть тезис, есть и антитезис.

Так, в палатках Майдана Незалэжности появилась впервые «Россия-2», окрашенная в оранжевые цвета. Процесс пошел и нацелился на 2008 год. Если удалось в Киеве, то в следующий раз удастся в Москве. Так решили в Вашингтоне, в Лэнгли и (соответственно) в самой российской либеральной оппозиции.

Что такое «Россия-2»? Ничего особенно нового: просто отлежавшаяся на бермудских пляжах и накатавшаяся на лыжне Куршевеля известная нам по 90-м ельцинская Россия. Не стоит забывать, в отличие от Украины в России уже была одна «оранжевая революция» — в 1991 году, и ельцинское правление было выкрашено именно в этот цвет. Даже физиогномические дефекты у Ельцина и Ющенко неуловимо похожи — лица каменные, самодовольные, злые и без эмоций. «Оранжевая Россия» — это те же олигархи, изгнанные, посаженные, равноудаленные, припугнутые, но в целом сохранившие резистентность и бодрость духа; это городская космополитическая интеллигенция, которая полностью лишена ответственности и способна только разрушать и осмеивать; это журналисты, с вечно раздвоенным сознанием внешнего наблюдателя истории без возможности в ней реально участвовать; это правозащитники, либерал-реформаторы, но также и конформистские зубатые чиновники, исполняющие любую волю любого верха, одним словом, это примороженная и оттаивающая все та же разнузданная компрадорская элита и обслуживающая ее пишущая братия — эксперты, пиарщики, технологи.

Элиты начали уходить к «оранжевым», в «Россию-2» от «России-1» строго по графику — пересидев под крылом Путина узкий момент политической истории и утихомирив массы, они ясно осознают, что можно все начинать сначала — силы восстановились и аппетиты подросли. Массы же, напротив, стали отворачиваться от «России-1» по другой логике: их не удовлетворяли более фантомность «России-1», призрачность государства, игровой, несерьезный характер «вертикали». Массам совершенно чужды «оранжевые» по их идеологии, но постепенно энергия доверия стала отводиться и от «России-1».

Прошло еще 4 года бессмыслицы, и настал 2008-й. Уже к этому моменту «Россия-2» была готова для жесткого сценария. Так как всей операцией руководит Вашингтон, то план включал бы синхронную активизацию терроризма на Кавказе, напряженность в ближнем зарубежье и социальные волнения в самой России. Только подними Путин голос о «третьем сроке», и «Россия-2» была бы приведена в боевую готовность и начала бы полноценную сетевую войну.

Путин сделал вид, что открыл ворота Кремля, «России-2» добровольно, в лице Медведева, Дворковича, Юргенса и Гонтмахера. Кстати пришедшийся негр-реформатор Обама провозгласил перезагрузку. В Медведева поверил даже матерый геополитик Бжезинский, поддержавший «модернизацию» (при Медведеве Россию можно было бы не раскалывать, как планировал Бжезинский, она распалась бы сама собой — какая экономия усилий).

Россия-2 в своем радикальном издании несколько притихла, ожидая второго медведевского срока. Кое-кто продолжал бушевать, но больше для острастки.

Осенью 2011-го позиционные маневры прекратились. Все встало на свои места. У «России-2» не осталось никаких других вариантов, кроме как начало войны с «Россией-1». Безобразно организованные властью выборы в Госдуму с огромным количеством нарушений и безудержным вбросом, полный провал бессмысленного правления Дмитрия Медведева, но самое главное, растрата потенциала доверия к Путину со стороны широких масс (а он начал заниматься этим еще в 2004 году, не сделав того, что должен был сделать) создали предпосылки для начала прямых столкновений.

Чего хотят строители «России-2»? Конкретного плана, судя по всему, у них нет. В отличие от Украины, где задача была поставить прозападного политика вместо пророссийского, в самой России эта альтернатива не проходит. Россия — страна, населенная патриотическими массами. Поэтому прозападная элита — которая и так правит — не может открыто заявлять о своих приоритетах, ее массы опрокинут. Этого не могут не понимать заокеанские заказчики всего процесса. Запас доверия к либерализму и демократии массы также исчерпали, и за этими лозунгами их не поведешь. Следовательно, «оранжевые» преследуют отрицательную цель — разрушая «Россию-1», они идут к чистому разрушению. Кто-то из них при этом надеется покинуть эту территорию, кто-то — просто отомстить, кто-то — напоследок нажиться на цикле распада, кто-то — не очень ясно понимает ситуацию и влеком психологическим настроем больше, нежели расчетом, кто-то — действительно и по убеждению ненавидит «эту» страну. «Россия-2» тщится рассеять призрачную «Россию-1», исходя из чисто отрицательных побуждений. Позитивной программы нет и не может быть, ведь никто всерьез не может верить в «демократию» и «либерализм» в их классическом выражении применительно к сегодняшней России, и все прекрасно понимают, что за 90-е годы и за первое десятилетие 2000-х их притягательность никак не возросла.

Задача прозрачна: угробить «Россию-1», чтобы угробить просто Россию как таковую. Как ни странно, это может в определенном ракурсе даже вдохновить массы: на определенных поворотах своей истории русские вполне способны увлекаться нигилистическими культами, танатофилией и энергиями коллективного суицида. В оранжевом цвете и белых ленточках есть веселое притяжение смерти. И кто знает, не сделают ли раздраженные массы выбор в пользу откровенной и резкой самоаннигиляции вместо постепенной и завуалированной энтропии?

Здесь можно было бы поставить точку, так как, откровенно говоря, «Россия-1» и «Россия-2» исчерпывают то, что мы имеем на сегодняшний день. Бледный призрак против веселой смерти. Но голос русского духа противится такому жестокому реализму. Каждый народ в любой момент своей национальной истории имеет право на духовное восстание, на пробуждение, на вертикальное, упорное, несгибаемое стояние. Иногда это становится последним жестом, но лучше умереть реальным существом, чем жить полуреальным призраком. Восстание всегда дело рискованное. Но оно всегда возможно, пока человек есть. И восстание русских против силы рока может произойти, пока есть русские.

Есть — не может не быть — проект «России-3». Это Россия ума и воли, содержания и мощи, энергии и созидания. В этой России элита повенчана с массами под знаком общего предназначения, единой исторической миссии, грандиозной судьбы. Эта Россия — Империя, великий порядок, соответствующий широте наших — пока еще не отнятых и не проданных — земель, высоте наших гор, глубине наших рек. Каждый русский человек чувствует ее в своем сердце, вопреки тому, что мы обыдиотились, «опетросянились», опустились ниже последней черты.

Это Вечная Родина, Абсолютная Родина, святая святых. Эта истинная Россия завещана нам испокон веков, скрыта от глаз, но открыта духу. Мы слышим ее вой, чувствуем ее дым, видим с закрытыми глазами ее лучи.

Кто мог бы делать, защищать, любить, строить, творить эту Третью Россию, «третью имперскую фигуру»? Честно сказать, не знаю… Ума не приложу… Я не вижу во внешнем мире подтверждений ее существования, не различаю ее завязей, не замечаю русских лиц, осененных ее светом… Я вижу лишь ошарашенные автоматы, будто чья-то темная воля наложила на всех нас проклятие. Что бы ни делали сегодня наши люди, они будто брыкаются во сне, бредят, раскидывают руки, комкают простыни… Обрывки фраз, куски слов, мы перестали понимать, о чем говорим, то, что звучит вокруг, похоже, скорее, на лай, шипение, лязг… Но я ни на мгновение не сомневаюсь, что все будет хорошо, и в миг самого черного события нашей истории великий огонь придет нам на помощь. Жар «России-3», ее благословенные крылья, ее железная поступь, ее гулкий зов, ее бесконечные воды…

Пусть это ничейная пока земля, — «Россия-3» — но она есть, и она вне бледной немочи «России-1» или оранжевой мерзости «России-2». «Россия-3» — баррикады острых лучей, армия невылупившихся волшебных зародышей, безумное напряжение пробивающейся из последних бездн бесконечной энергии, момент настоящей вертикальной любви, океан власти… Последнее прикосновение к стремительно остывающему миру трансцендентного перста. Мы ставим знамя всеобщего сбора. Подаем прощальный сигнал. Мы вскроем ваше чрево, и оно рассядется с иудиным позором, и ваша пустота вывалится наружу, и нас никто более не обманет. Вы, коллеги, еще не видели этого. Вот это праздник, скажу я вам! Идти в «Россию-3», когда — по-мармеладовски — «идти больше некуда».

Фактом является то, что за все время, прошедшее с 2004 года, «Россия-3» так и осталась проектом, мечтой, горизонтом. И что мы видим сегодня: «Россия-1», «Единая Россия» во главе с предавшим Ливию Медведевым, а значит, Юргенсом и Гонтмахером, с подлыми выборами, с приглашением радоваться тому позору, который представляет собой растерянная и потерявшая цель существования страна; без надежды и стратегии, без Идеи и цели, зато с развлечениями и технологиями, с Путиным, который, можно сказать, предал тех, кто в него верил. И «Россия-2», возглавляемая радикальными проамериканскими провокаторами, русофобами, олигархи, отстраненные от кормушки и жаждущие мщения, бесноватые либералы, для которых даже этакая беспомощная и невнятная путинская Россия — это «тюрьма народов» и «жестокая диктатура». Защищать «Россию-1» не просто омерзительно, невозможно. Тем более что, глядя на улыбающийся дуэт, складывается впечатление, что ему этого совершенно не нужно и что у него и так все хорошо. Но не идти же к «России-2» с белой похоронной ленточкой или к ультра-националистам-провокаторам, уже потирающим руки от предвкушения очередного витка распада России и от того, как на этом можно будет поживиться.

Мы подошли к той черте, когда без создания «России-3», третьей силы, третьей политико-идеологической платформы, просто дальше невозможно жить. Мы провозгласили в 2005 году «Россию-3». Мы бились за нее все это время. Но в тот период эта необходимость не была достаточно осознанна никем. Все полагали, что найдут свое место в одной из двух Россий — «России-1» или «России-2». Сегодня последний призыв. Либо мы делаем что-то свое, последовательное, независимое, основанное на русской державной Идее и на социальной справедливости, либо нам просто конец. Не с одной стороны, так с другой.

При нынешнем политическом руководстве, при интеллектуальном уровне наших лидеров любая кампания по консолидации, как правило, заканчивается пустыми словами. Потому что совершенно очевидны те границы, которые ни Медведев, ни Путин не смогут преодолеть в силу структуры, организации их сознания и подсознания. Все-таки в нашей истории очень много зависит от роли лидера. Путин выработал, на мой взгляд, весь свой положительный потенциал полностью. То есть он спас страну от разрушения, это его огромная-огромная заслуга, которая останется в истории. Но дальше он идти не может, он не способен, он достиг своих внутренних переделов. И там, где требуется создание нового уровня социальной системы, нового уровня исторического сознания, консолидации общества, обобщающих стратегий — Путин, оказывается, некомпетентен вообще. А его окружение — тем более. Он делает ставку на людей, которые способны справиться исключительно с тактическими задачами, с созданием инструментов.

Когда пришел Владимир Путин, на какое-то время показалось, что 90-е закончились и что наконец-то мы вступаем в новую эпоху. Что отпуск завершен, и начнется работа по возвращению России в историю. Путин и вправду скорректировал многие моменты репрезентации, учел общественное мнение, подретушировал систему, ввел вожделенные массами символы империи, воздал дань прошлому. Тут-то все и должно было начаться. Стартом исторического отрезвления должно было бы стать внятное и честное осуждение России 90-х годов, последовательная и аргументированная критика основ современной российской государственности, как катастрофического явления, нуждающегося в радикальной трансформации, в наделении новым и внятным историческим, социальным, политическим и геополитическим смыслом. Вину надо было назвать виной. Катастрофу — катастрофой. Подонков, которые воспользовались этим, подталкивали это и радовались этому, — подонками. Западную агрессию против России, в частности, расширение НАТО на Восток, — агрессией. И мы слышали от Путина и про величие СССР, и про геополитическую катастрофу, и про десуверинизацию, чуть было не совершившуюся в 90-е, и про недопустимость американской гегемонии (мюнхенская речь). И многие поверили Путину. И подумали, что мы становимся на путь корректировки репрезентации. Что мы вот-вот обратимся к реальной проблематике, к выбору реальных путей дальнейшего развития, вернемся к себе.

Прошло восемь лет, а потом и еще четыре года. И что? Как назвать состояние современной России? Каковы ее элиты? Какова интеллектуальная атмосфера? Какие проблемы мы обсуждаем? Как видим прошлое? А будущее? А настоящее? Корректных слов не находится. Конечно, по сравнению собственно с 90-ми стало несколько свежее. Но по сравнению с тем, что должно было бы быть и с тем, что общество ожидало от Путина, — это, увы, провал. Не новый, не какой-то особенный провал, а просто продолжение старого. Все, что было сделано хорошего, все не доведено до конца, брошено на полпути, превращено в симуляцию, в фарс. Никакой стратегии, никакого курса, никакой внятной постановки вопроса. Элиты 2000-х ничем не лучше элит 90-х, более того — это строго те же самые люди, корнями уходящие в позднесоветское разложение. Тот же ультралиберализм в экономике. То же угнетенное состояние духа в обществе. Та же ориентация на Запад.

Надежды на Путина обмануты. Особенно обмануты они периодом Медведева. Медведев не плох сам по себе, он вообще никакой. Плохо, что Путин позволяет себе играть в политику за счет интересов страны и общества — как Ельцин играл с Горбачевым. И результатом этой игры стало рождение того уродства, которое мы называем сегодня «Россией», и разрушение настоящей Большой России, СССР/Российской империи. Когда в угоду личным интересам и политическим рокировкам, техническим двух— или трехходовкам все общество обрекают на то, чтобы снова слушать на протяжении 4 лет от лица Президента страны и его одиозного окружения из ИНСОРа дикий постыдный либеральный бред, это плевок всем нам в лицо. И автором этого плевка, увы, являются не поднявшие головы либералы, а… (сами догадайтесь кто).

При Путине и его команде, отвечающей за идеолого-стратегический и политический аспекты, любое начинание по консолидации российского общества, транслированию патриотической идеи окончится просто этаким бессмысленным хлопком. Это люди краткосрочные, циничные. Прагматически они могут провести какую-то кампанию, но все ее идеи повисают в воздухе, поскольку вынашивают их люди просто-напросто несерьезные. Они эффективные, оперативные, способные чрезвычайно быстро реагировать, но при этом абсолютно неглубоки, некомпетентны, в целом невежественны. Соответственно, никаких долгих стратегических проектов (как, например, повышение уровня патриотического самосознания или создание какой-то национальной стратегии) предложить не могут. Просто они к этому биологически не приспособлены. Вертлявы и юрки, готовы очень оперативно на все откликнуться, но совершенно поверхностны, пусты. И то, что Путин опирается на такие кадры, говорит о том, что он сам плохо понимает серьезность этих задач, не осознает их, не рефлексирует исторически, абсолютно не принимает во внимание метафизические аспекты русской государственности. Мыслит себя менеджером, техником, а технику-менеджеру с идеологией консолидации общества просто не справиться.

Путин эффективен. Те, на кого он делает ставку, тоже на практике достаточно эффективны, но только в течение кратких циклов. Поэтому его возвращение в 2012 году будет, по сути, совершенно не тем, чего ждут от него широкие слои населения. Он, конечно, вернется, но надежд, связанных с его философской, исторической, культурной эволюцией, лучше не питать вовсе. Иначе мы все будем разочарованы. Лучше смотреть правде в глаза: да, был у нас прекрасный лидер, спасший страну в критический период, предотвративший ее распад. Можно даже сказать: да, он великий, с точки зрения отечественной истории, человек. Однако достиг своего тупика и дальше не пойдет. Ни у него самого нет широкого исторического горизонта, ни, тем более, у его окружения — мелких, в сущности, технологов. Никакого стратегического проекта Путин реализовать не способен. Это очень печально, но факт.

В таких условиях, когда Путин не способен преодолеть определенный исторический рубеж, ни о какой патриотической идее говорить, на мой взгляд, не стоит. Общество сейчас глобализируется, становится все более и более сетевым. Происходит атомизация самосознания — в духе как раз модернизации-вестернизации. Соответственно, традиционные ценности рушатся, ценности государства в таких условиях чрезвычайно трудно отстоять, поскольку это идет вопреки глобальным тенденциям, наращиванию степени космополитизма, стремительной генерации «открытых обществ». Для того, чтобы пойти против этих тенденций и создать особую коллективную, национальную, патриотическую идентичность, Путину явно не хватит ни воли, ни ума.

Не решится из страха оказаться в положении Лукашенко, Ахмадинежада или Чавеса. Ему явно не импонирует роль такого, как они, лидера. И он станет балансировать между требованиями западных стандартов в отношении общества и стремлением слегка «заморозить» Россию, предотвратить или отложить ее распад, стремительное расчленение общества. Вот они — путинские границы. С одной стороны, не приемлет положения, ведущего к концу России. С другой — совершенно точно не обладает теми чертами, свойствами — волевыми, интеллектуальными, историческими, философскими, может быть, даже религиозными, — которые являются необходимыми для того, чтобы по-настоящему предложить серьезный и обоснованный национальный, метафизический проект патриотизма. Поэтому мы, похоже, обречены иметь в ближайшие годы дело с симулякрами, псевдопроектами, краткосрочными и противоречивыми по своей сути пиар-кампаниями. Но всякий раз, когда дело будет доходить до угрозы окончательного распада страны, Путин станет предпринимать оправданные и конкретные политические шаги по спасению суверенитета.

Каков ресурс такого баланса вызовов и ответов, сколько это еще продлится? Думаю, что какой-то исторический запас у нас еще есть. Пока наше технологическое военное отставание не станет настолько необратимым и фатальным, что Америка в разговоре с нами перейдет к новой модели отношений. Когда она выстроит свою систему полной безопасности на случай возможного ответного удара, когда система ПРО, четко направленная на предотвращение угрозы с нашей стороны, будет организована в Европе и на Ближнем Востоке, мы, полагаю, станем свидетелями резкого изменения тона в отношении Путина. Ему будут представлены ультиматумы этакого боливийского или афганско-иракского толка. Остается надеяться, что Америка рухнет первой.

Чтобы бросить прямой вызов, чтобы создать по-настоящему непротиворечивую национальную модель, запустить проект консолидации российского общества (под эгидой сохранения собственной цивилизационной идентичности), необходимо нарушить ряд табу, которые для Путина священны, перейти ту грань, которую он перейти не способен.

Нам остаются годы, в течение которых наше стратегическое технологическое отставание еще будет позволять нам хоть как-то сводить концы с концами, не делая решительного выбора ни в сторону окончательного распада, ни в сторону выдвижения альтернативной модели. Вот эти десять лет, может, чуть меньше — это то, что нам осталось от потенциала еще советского этапа, последние годы советского наследства. Путин в общем-то на эти десять лет и нацелен — чуть меньше, чем два президентских срока. К концу этого периода мы придем к закономерному краху российской истории, российской идеи. Это неизбежно, если нынешние тенденции будут продолжены.

Россия в очередной раз стоит на грани гибели. Мы неоднократно оказывались на краю бездны в нашей истории, а иногда и падали в эту бездну. Об этом надо говорить прямо и открыто. В этом нет ничего излишне алармистского. Просто это надо признать как данность. Вот и сегодня мы в очередной раз стоим на краю пропасти. Мы уже скользим туда. А кое-кто нас удачно подталкивает.

В этой ситуации ясно одно — тренд на Запад должен быть отменен. Отменен радикальным образом. Но для этого должна быть воля, решительность, уверенность. Для этого должна быть, если угодно, философская, почти религиозная решимость изменить ход вещей, по крайней мере — для России, а может быть, во всем мире. Но есть ли такая решимость, такое сознание, такая философия, такой вот некий религиозный импульс у Путина, который вскоре может вернуться и занять высший пост в государстве?

Конечно, он не имеет права не приходить. Но он вернется. Потому что если он не вернется, то это будет означать скорую катастрофу. Мы впадем в хаос немедленно. Но об этом как о самом страшном сценарии даже не хочется думать. Ведь когда вы выходите на улицу, вы же не думаете, что вам на голову упадет кирпич, хотя такой вариант вполне возможен. Даже балконы срываются, но мы все же выходим из дома в расчете на то, что балкон не упадет. То есть если Путин не выдвинется в президенты, это будет означать для России катастрофу. В этом случае балкон обрушится нам на голову. Но тогда все. Тогда конец. А потому мы этот вариант даже не рассматриваем. Мы исходим из того, что Путин будет баллотироваться в президенты. Но вопрос в другом. Вот возвращается Путин — и что? Он возвращается в лучшую ситуацию, чем та, которая была, когда он оставил пост президента? Нет, конечно, он возвращается в ситуацию гораздо худшую. И произошло это благодаря либеральному тренду, длившемуся четыре года благодаря ориентации на Запад.

То есть Владимир Владимирович возвращается в ситуацию более запущенную, чем она была в тот момент, когда он уходил. Мы не знаем ничего, что он собирается делать после своего возвращения. Он не дает нам никаких знаков. Он, наверное, как разведчик, что-то скрывает, что-то у него есть в запасе, какие-то планы, намеки. Однако на уровне руководства такой великой страны, как Россия, не иметь стратегический, философский, метафизический, исторический план недопустимо.

Любой здравомыслящий человек понимает, что Путин должен возвращаться, что без него уж никак. Все его ждут. Но как политолог, как человек, который на протяжении вот уже 10 лет активно его поддерживал и продолжает поддерживать, я считаю, что без философского плана в окружении политтехнологов Путину будет сложно справиться с задачами и вызовами, стоящими перед страной.

Так называемый «тандем» в российской власти, о котором последние несколько лет столько говорилось и писалось, видоизменился — это стало ответом на вызовы данного периода. По крайней мере, накануне возвращения Путина проявились те, кто входит во второй, непубличный, тандем.

Вместе с тем звучат голоса и о «триумвирате» — Путин, Медведев, «Единая Россия». На мой взгляд, ЕР не представляет собой самостоятельной силы. Я бы сказал, что есть дуумвират — Путин и Сурков. А Медведев — их коллега, друг и единомышленник.

Посвященным людям это было понятно давно, а всем стало понятно после разгрома демократического выбора (изгнание Прохорова из «Правого дела», отставка Кудрина) и сенсационного заявления Дмитрия Анатольевича Медведева о том, что он не будет баллотироваться на второй президентский срок. Ключевыми политтехнологическими процессами в стране ведает Сурков, Путин является главной политической фигурой, а Дмитрий Анатольевич Медведев является их единомышленником, другом и союзником. ЕР не является самостоятельным игроком. На последнем съезде было видно, что делегаты не знали, кого они будут поддерживать, что они будут делать. ЕР — технологический инструмент, которым руководит Владислав Юрьевич Сурков, он и является настоящим лидером этой партии. Он очень грамотно ведет партию от победы к победе. В этом смысле дела обстоят очень хорошо. Если либералы в ближайшее время не поднимут бунт и революцию, если признаются в том, что их проект не прошел, то все будет нормально.

Мы боялись, что Медведев принесет стране вред, если будет слушать Гонтмахера и Юргенса, но они, оказывается, пошли в особом направлении. Медведев поступает по-своему, значит, во всех серьезных вопросах он руководствуется интересами державы. В таком случае противоречий между ним, Путиным и Сурковым нет. Если он возглавит правительство, то будет работать в парадигме патриотизма, укрепления державы, модернизации. Понятно, что либералы пролетают в очередной раз. Им давно пора понять, что «чемодан — вокзал — Лондон» или любая другая страна, которая их примет… Но в России они не нужны. Они здесь лишние, и их взгляды не разделяются населением. А нам предстоят сложные времена, поскольку надо будет решать идеологические вопросы и надо будет реструктурировать эту модель, но только в рамках патриотизма и державности.

Что же касается отставки Алексея Кудрина, которую многие расценили как «удар по Путину», мне кажется, что Кудрин был омерзительным либеральным политиком чубайсовской школы. Если бы не несколько довольно неприятных вещей вроде санкций по Ливии, отсутствия ветирования санкций по Сирии, отказ от поставок С-300 в Иран, то основные модели правления Медведева вполне можно было бы назвать патриотическими. Давайте не забывать, что он выиграл войну, сейчас он поддержал путинский курс и выгнал одиозного, либерального Кудрина. Путин терпел этих людей. Сейчас мы их сдаем в утиль одного за другим. Юргенса, Гонтмахера с Павловским — с одной стороны, Кудрина — с другой. Прекрасно. Идет рокировка, но летят фигуры либералов. До этого из политики был устранен Прохоров. Чем больше либералов выгонят отовсюду, тем лучше.

Всем становится понятно, что либеральный курс ведет страну в тупик. В последние четыре года начали заигрывать с либералами — будто давали им последний шанс. Если Сванидзе говорил, что в обществе стало чуть легче дышать после попытки имитации либерального реванша, значит, вонь достигла немыслимых размеров. Если таким людям, как Сванидзе, легко дышать, значит, все остальные задыхаются от вони. Это некая обратная пропорция. Из правительства можно выгнать много людей, и это не будет ослаблением Путина, поскольку он продолжает модель чистки либералов одного за другим. Раз в два-три года он выгоняет Касьянова, Волошина, других. Медленно делает, а куда ему спешить — впереди 12 лет. Многие сейчас гадают — каким будет правительство Медведева и не будет ли оно либеральным. Напомню, что у Путина оно состояло из либералов, и у Медведева будет так же, но уже не будет Кудрина, а будет какой-нибудь другой.

Вместе с тем появились предположения, что в таком случае полевеет Госдума — для баланса. Но кто ж ей даст? Думой заведует Владислав Юрьевич Сурков, а что ему в голову придет, то и будет в думе. Я не думаю, что ему интересно леветь и что он испытывает энтузиазм, глядя на Геннадия Андреевича Зюганова. Думаю, что никто не испытывает — даже его сторонники. Он не вызывает никаких сильных чувств, кроме зевоты, поэтому «полевение» думы я не прогнозирую.

Владимир Путин — самый реальный кандидат на пост Президента России. Единственный потенциальный оппонент в лице Дмитрия Медведева по факту отказался от борьбы за высший пост в стране. Это — повод для взвешенного оптимизма, а вообще-то рокировка Медведев — Путин — это колоссальная победа. Все либеральные прозападные силы, которые жаждут реванша, которым очень уютно в России, когда у власти режим вроде горбачевско-ельцинского, делали ставку на второй срок Медведева. Они сгруппировались вокруг Медведева, хотели оказывать на него влияние.

После Ельцина ультралибералы жаждали реванша. Медведев, огласив свое решение не баллотироваться, продемонстрировал свою независимость от либеральных кругов и свою готовность поддержать стратегию Путина. Либералы сегодня буквально воют от горя, как будто им оторвали самую свободолюбивую часть тела. А вот лично для меня после такого поступка Медведев стал гораздо симпатичнее, хотя, впрочем, тут дело не в каких-то персональных антипатиях — дело в его окружении — это сильно смущало. Согласитесь, если у тебя в советниках Юргенс и Гонтмахер, это вызывает некоторый скепсис. Однако два примера из новейшей русской истории — август 2008-го, война с Грузией и вот эта речь на съезде «Единой России» — продемонстрировали, что Медведев способен на решительные поступки. Сегодня лично у меня к Дмитрию Медведеву претензий нет, а то, что произошло, — это победа.

Вместе с тем, несмотря на то что я чрезвычайно рад происходящему, элемент осторожности все же исключать нельзя. Что меня немного смущает — первое: для чего Путину была нужна эта пауза в четыре года? Это явная потеря драгоценного для страны времени. Возможно, правда, таким маневром он ввел в заблуждение и Запад, и доморощенных либералов. Второе: можно было, уйдя с поста президента, продолжать выбранный стратегический курс — рычаги влияния для этого у Путина были. Нужно было не только отрабатывать политтехнологические перспективы своего возвращения, но и стратегию не менять. Для политтехнологий у Путина есть, конечно, Сурков, но Сурков всего лишь блестящий менеджер — философия, глобальная стратегия — не его дело.

Есть еще момент, омрачающий эйфорию от путинского возвращения, — управлять страной ему предстоит в условиях сильно изменившейся геополитической конъюнктуры. Вторая волна финансового кризиса будет, западные либералы, скорее всего, ополчатся не на шутку. Ведь возвращение Путина — это фактически их поражение, желание отыграться у них будет очень сильным. Значит, возрастают риски, например, вспышек сепаратизма на Северном Кавказе, да и мало ли где, амбиции региональных баронов можно подогреть где угодно.

Так что вряд ли предстоящие двенадцать путинских лет будут благостными и безоблачными. Вот поэтому и возникает вопрос: а способен ли Путин задействовать весь потенциал нации, привлечь тех, для кого Россия — это все? Ограничиться политтехнологическими трюками, как это было до сих пор, уже не удастся. Путин уже исчерпал свой инерциальный запас, от него ждут совершенно новых идей. Ему необходимо искать новые источники легитимации, новых людей. Те люди, которые сегодня окружают Путина, обрыдли всему обществу. Парадокс: свита Путина подорвала надежды либералов, но сумела надоесть и патриотам. Они долгое время питались харизмой своего лидера, но сегодня уже понятно, кто есть кто.

Что же касается Медведева, то его президентство было успешным, потому что продолжалось всего четыре года. Вот второй срок был бы политическим фиаско и для него, и для страны. Окружение Дмитрия Медведева превратило бы второй срок в еще одну либеральную революцию в России. Вовремя уйти — это большое искусство. Второй медведевский срок мог обернуться большим злом и распадом России. Можно сколько угодно иронизировать на предмет инертности россиян, но я не исключаю, что кое-кто мог бы взяться и за оружие, объяви Медведев, что намерен баллотироваться на второй срок.

Политическую стратегию можно строить на внятной национальной идее. При этом из четырех президентов России никто так и не удосужился ее сформулировать. По сути, страна, начиная с Горбачева, живет в идеологическом вакууме. Отсутствие национальной идеи в России — это печальный факт, но это факт. Парадоксально, но национальная идея в нашей стране лежит на поверхности. Основой для российской идеологии может быть, к примеру, преобладание целостности над атомарностью, особый исторический путь страны, уникальная, присущая только нам система этических ценностей. Мораль, воплощенная в лозунге, — это и есть национальная идея.

Вот только у нас такая тонкая вещь, как идеология, передана в руки технологов. Я просто вынужден вернуться к Суркову — это идеальный технолог, потрясающий кукловод, Макиавелли своего времени. Но он технолог! А вот идеологию творят люди другого типа… Сурков, с одной стороны — являясь гарантом технологической эффективности Владимира Путина, с другой стороны — является препятствием для создания национальной идеологии. Именно Сурков! Вместо идеологического концепта он всегда предлагает технологический проект, ну просто не может он по-другому. Я с уважением отношусь к Суркову, но поручать ему идеологические проекты — это как каменщика заставить гранить алмазы — он должен отличные казармы строить, а не с бриллиантами возиться.

Это происходит от того, что Владимир Путин недооценивает значение идеи. Он гениальный прагматик, идеи для него не имеют значения, в отличие, скажем, от американских неоконсерваторов, те-то понимают, какой силой обладают идеи… И это проблема реального тандема, не мифического Путин — Медведев, а реального Путин — Сурков!

В этом тандеме идеология родиться не способна. И мне кажется, что если Владимир Путин будет недооценивать значение идей, то рискует на своем третьем сроке столкнуться с такой идеей, которая окажется непреодолима политическими технологиями. И это будет наш общий проигрыш.