Жара стояла невыносимая, и Цацики страшно хотелось купаться, но он чувствовал, что для купания сейчас не самое подходящее время, ведь дома при смерти лежал дедушка Димитрис. Цацики сидел в лодке Яниса и ловил рыбу. Так хоть ноги можно было свесить в воду.

— Цацики! Цацики! — на всю деревню прогремел голос бабушки Марии.

Какая-то собака навострила уши и залаяла в ответ, заорал петух, нарушив послеобеденный отдых жителей деревеньки, семейка туристов остановилась прямо посреди улицы, недоуменно озираясь по сторонам.

Цацики вздохнул и смотал леску. Ему не хотелось идти домой. Ему вообще не хотелось быть здесь, в Агиос Аммосе, потому что это лето оказалось совсем не таким, как он ожидал.

Папа Янис строил гостиницу. За рабочими нужен был глаз да глаз, и он целыми днями пропадал на стройке, а остальное время сидел у постели дедушки Димитриса и держал его за руку. Строительство отеля оказалось дорогим предприятием, поэтому Янису пришлось продать свой дом в Навозном переулке немецкой семье. Теперь они с Цацики жили в комнате над таверной дедушки.

Даже ослицы Мадам, и той уже не было. Ловец Каракатиц променял ее на ржавый автомобиль.

— А как же твои картины? Ты что, больше не будешь рисовать? — спросил Цацики.

— Только ради собственного удовольствия, — ответил Янис. — Теперь, Цацики, твой папаша разбогатеет.

Цацики было плевать на богатство. Ему хотелось, чтобы его папа просто ловил каракатиц, как прежде.

— А как же каракатицы? Кто будет ловить каракатиц для бабушки? Ты об этом подумал?

— В деревне полно рыбаков, — отвечал Янис.

— И мы никогда больше не поедем на рыбалку? — грустно спросил Цацики, чувствуя, как в животе что-то сжимается.

— Ну почему, иногда можем и порыбачить.

Иногда — точнее не скажешь. Цацики приехал в Грецию три недели назад, но за это время они выходили в море всего один раз. После того как дедушку привезли из больницы домой, началось долгое, мучительное ожидание. Цацики же ненавидел ждать. Ему уже казалось, что дедушка мог бы и немного поторопиться.

В Греции каждый человек имел право умереть дома, в семье. Здесь смерть и умирающие люди, похоже, никого не пугали. Для Цацики же смерть была ужасным и невероятно горестным событием. А теперь его еще мучила совесть. Он не мог находиться в комнате дедушки.

Лицо Димитриса посерело, щеки впали. Он тяжело дышал и жутко кашлял. Чтобы облегчить его страдания, ему всё время делали уколы, от которых он становился сам не свой.

Цацики сбегал при первой возможности. Элена тоже — и от Цацики, и от дедушки. Она хотела быть с Георгиосом.

Георгиос жил здесь же, в деревне, и ему было шестнадцать лет. Он курил и умел красиво прыгать с высоких скал, а еще ездил на скутере. Он часто подвозил Элену, но для Цацики места никогда не находилось.

Элена, сумасшедшая канадская кузина Цацики, очень выросла. Она стала намного взрослее Цацики. Это его огорчало. Она даже не захотела откопать клад, который они спрятали прошлым летом. Цацики пришлось сделать это самому. Нож и трезубец совсем заржавели. Но это уже было неважно. Все равно Цацики не собирался ловить каракатиц один.

Вечером он иногда ходил с Эленой и Георгиосом нырять со скалы. Деревенские мальчишки вытворяли настоящие чудеса: ныряли вниз головой, прыгали бомбочкой и крутили сальто на лету. Элена прыгала лучше всех. Когда она входила в воду, не было ни брызг, ни шума, раздавалось только тихое «плоп».

Цацики тоже начал нырять: он не хотел, чтобы его считали размазней. Элена научила его лебединому нырку, когда прыгаешь, разведя руки в стороны. С каждым разом у него получалось всё лучше и лучше, но веселее ему от этого не становилось — он чувствовал себя так же одиноко. Сейчас он очень нуждался в друге, но Пер Хаммар так и не смог приехать этим летом, хотя его мама и обещала. Их папа остался без работы, а у безработных нет денег на путешествия. «Глупость какая, — думал Цацики, — в кои-то веки человек свободен и может заниматься приятными вещами, а денег нет».

Да, невесело было этим летом в Агиос Аммосе…

Когда Цацики дошел до таверны, священник уже выходил на улицу. Он был в черной рясе и головном уборе. У бабушки Марии в глазах стояли слезы. Цацики знал, что священник исповедал и причастил дедушку. Во время этого обряда человеку дают хлеб и вино, и он может рассказать о своих грехах, чтобы попасть на небеса. Цацики очень хотелось узнать тайны Димитриса.

Если бы с последним причастием пришли к Цацики, он бы, пожалуй, рассказал, что однажды украл у бабушки монетку в десять крон. Деньги лежали на полу в ванной, и вместо того чтобы вернуть их бабушке, он засунул монету себе в карман и купил конфет. Наверное, это было грехом.

Еще бы он признался, что отнял тот самый зонтик у тетеньки на мосту Санкт-Эриксбрун.

Правда, об этом он давно рассказал полицейским, и если Бог хоть как-то сотрудничает с полицией, то это, скорее всего, ему уже простили.

Элена могла бы признаться, что тайком курила и целовалась с Георгиосом. Она говорила, что папа убьет ее, если узнает. Цацики тоже так думал.

Когда Цацики вошел в дом, Элена была вся зареванная.

— Ему за весь день не сделали ни одного укола, потому что он хочет быть в здравом уме, когда будет говорить с нами. Ну почему люди умирают?! Ненавижу смерть!

Как Цацики ее понимал!

Дедушка Димитрис сидел в постели, под спину ему положили подушки. Когда дети вошли, Эленина мама и Янис покинули комнату. Цацики охватил ужас. А вдруг дедушка умрет, пока они будут с ним одни! Окно было открыто, в полутьме грустно жужжал вентилятор. Несмотря на это, было жарко, в комнате стоял удушающий затхлый запах.

Так пахнет смерть, решил Цацики.

Он вспотел, майка прилипла к спине, дыханье перехватило. Сейчас он понял, как ему не хватает Мамаши. Это выше его сил. Почему она отправила его сюда одного? Почему он должен видеть смерть? Ведь даже в кино Мамаша велела ему зажмуриваться, если показывали что-то страшное. Как бы ему хотелось, чтобы она и сейчас велела ему зажмуриться.

Дедушка жестом подозвал их к себе. Элена взяла Цацики за руку и крепко сжала. Видно, в Канаде со смертью тоже не все просто, решил Цацики и сжал ее руку в ответ.

Дрожащими пальцами дедушка поднес к сигарете спичку. Если сигарету прикурить не с того конца — там, где фильтр, то запах будет жуткий. Именно это дедушка и сделал. Он смутился и страшно закашлялся, испачкав подушку противной мокротой.

Элена поспешила потушить сигарету. Потом прикурила новую и подала ему уже правильным концом.

— Эфхаристо[2]! — сказал дедушка и втянул дым в свои больные легкие. — Эфхаристо!

Хорошо иметь кузину, которая знает, как зажечь сигарету. Но Цацики будет умолять ее бросить курить. Это же опасно для жизни! Он не хочет, чтобы она тоже заболела раком и умерла.

Дедушка курил медленно, но все равно ужасно кашлял. К счастью, сделав всего несколько затяжек, он потушил сигарету. И заговорил. Было видно, что ему больно, и после каждой фразы он заходился кашлем. Элена легко успевала переводить Цацики его слова.

Дедушка хотел, чтобы Цацики и Элена унаследовали его оливковую рощу, шесть поколений принадлежавшую их семье. Но только при условии, что они поклянутся никогда не продавать ее.

— Почему? — спросил Цацики.

— Потому что оливковые деревья будут всегда стоять, где стоят, и напоминать вам, кто вы и откуда, — ответил дедушка Димитрис. — В жизни так легко сбиться с пути, особенно вам, рожденным далеко от Агиос Аммоса.

Элена и Цацики торжественно пожали дедушке руку и поклялись, что после их смерти оливковые деревья унаследуют их внуки.

— Спасибо, — сказал дедушка. — Тогда я могу спокойно умереть.

— Тебе не страшно умирать? — не удержался Цацики.

— Нет, Цацики, не страшно, но расставаться всегда горько, — ответил Димитрис и сжал его руку. — А теперь впустите Марию и остальных.

Цацики с Эленой вышли и сели на лестнице у входа в таверну. Сегодня она была закрыта.

— Хочешь колы? — спросила Элена.

— Да, спасибо, — сказал Цацики.

Здорово иметь бабушку, которая содержит таверну. Всегда найдется, чем утолить жажду.

— Надо же, — сказал Цацики. — Ни с того ни с сего у меня появилась целая оливковая роща.

— Пол рощи, — поправила его Элена.

— Мы что, теперь богачи?

— Наверное.

— Хотя я не люблю оливки.

— Значит, будешь делать из своих оливковое масло, — сказала Элена. — Пошли, попросим Георгиоса свозить нас туда.

— А разве нам можно туда одним? — усомнился Цацики.

— Конечно. К тому же они ничего не заметят. Они же всё время у Димитриса. А я не могу — мне слишком тяжело там находиться.

— Мне тоже, — ответил Цацики. — Я там задыхаюсь.

Странно, что греков так много, размышлял Цацики. Дома, в Швеции, надо надевать шлем, когда катаешься на велосипеде, ремень безопасности — когда едешь в автомобиле, и спасательный жилет — когда сидишь в лодке. Иначе можно умереть, ну или почти умереть.

В Греции жизнь, похоже, не была такой опасной. В машинах здесь никто не пристегивался. Шлем не надевали, даже мчась по извилистым горным дорожкам на скутере. Волосы развевались на ветру. Это было прекрасно. В нос бил сладкий запах лета, тимьяна и цветов миндального дерева. Ветер свободы.

Если бы Мамаша увидела сейчас Цацики, ее бы, наверное, хватил удар. А что, иногда совсем неплохо оказаться в сотнях миль от своей мамы. Цацики не выдержал и издал вопль счастья. Костас, друг Георгиоса, который вез Цацики, вздрогнул, скутер вильнул в сторону и чуть не съехал с дороги.

— Crazy boy[3]! — заорал он.

— Yes! I’m crazy! — радостно вопил Цацики. — Crazy! Crazy[4]!

Да, он шведский крейзи-бой, владеющий половиной оливковой рощи. Они попробовали сосчитать деревья. Цацики дошел до девяноста семи, Элена — до ста восьми. Только она, скорее всего, сбилась, потому что Георгиос все время ее целовал.

Вокруг каждого ствола была обвязана черная сетка. Ее расстилали на земле во время сбора оливок, как рассказал им Костас. Он, похоже, всё знал про оливки. Теперь Цацики придется многому научиться.

Элена ничему учиться не собиралась. Она считала, что они просто будут получать деньги, и всё.

Цацики задумался. Ведь дедушка не то имел в виду, к тому же Цацики бы с удовольствием поучаствовал в сборе урожая. Надо спросить Мамашу, нельзя ли на время отпроситься из школы и приехать сюда собирать оливки.

Когда они вернулись в деревню, Костас и Георгиос остановились, не доезжая до таверны. Элена не хотела, чтобы ее родители видели, что она была с ними.

— Спасибо, — сказала она Георгиосу и улыбнулась.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но делать это в деревне, где их могли увидеть, было нельзя.

— Спасибо, — поблагодарил Цацики Костаса. — Мне очень понравилось.

— Ясас, — крикнули на прощание парни и укатили, подняв за собой клубы пыли.

Подойдя к дому, Элена схватила Цацики за локоть.

— Он умер, — проговорила она.

— Откуда ты знаешь?

— Ты что, не видишь крышку гроба?

— Вижу, — ответил Цацики, уставившись на коричневую крышку, прислоненную к двери.

— Не знаю, как у вас в Швеции, но здесь, когда кто-нибудь умирает, у дверей ставят крышку гроба.

— Ага, — сказал Цацики и вдруг почувствовал, что, несмотря на жару, его знобит. Волоски на руках встали дыбом. Там, внутри, лежал его дедушка — мертвый, хотя только что он был жив. Как такое поймешь?

Подошли какие-то женщины, одетые в черное. Они покачали головами и, прежде чем войти в дом, перекрестились. Элена пошла за ними. Но Цацики остался стоять, не в силах пошевелиться.

У него не хватало смелости войти. Он не хотел верить, что дедушка умер, но ведь мог и не верить, раз не видел это собственными глазами.

— Да, он умер, — сказала Элена, вернувшись к нему. — По-моему, так лучше. Лучше уж умереть, чем так мучиться… Все плачут, больше всех мама и бабушка, тетушки сейчас будут его одевать. Думаешь, со мной что-то не так, раз я не плачу?

Элена озабоченно посмотрела на Цацики.

Наверное, с Цацики тоже что-то было не так, потому что плакать он тоже не мог. Внутри у него было совершенно пусто. Он ничего не чувствовал.

Старый ржавый автомобиль Яниса затормозил у таверны. Из него выскочил Янис, подбежал к Цацики и обнял его. Цацики увидел, что он плачет.

— Он больше не будет страдать, — сказал Янис. — Но Иисус-Мария, как же мне будет его не хватать!

— Мне тоже, — прошептал Цацики. — Мне тоже.

Остаток этого грустного дня прошел быстро. В Греции родные не успевают поместить в газете анонс о смерти близкого, потому что покойных принято хоронить в течение двадцати четырех часов, так что Цацики, Элена и Янис расклеили на фонарных столбах и досках объявлений листочки. На них были крест и фотография Димитриса и еще сообщалось, когда состоятся похороны.

До наступления вечера все жители деревни побывали у них и попрощались с дедушкой. Не попрощался только Цацики — он наотрез отказался входить к нему в комнату. Он сидел у себя и рисовал. В конце концов за ним пришел Янис.

— Пойдем, — сказал он. — В этом нет ничего страшного. Правда!

Цацики вцепился в руку Яниса. В доме всюду стояли цветы, все стулья в гостиной были заняты членами семьи и друзьями Димитриса. Сам он лежал в гробу посреди комнаты, на большом столе.

Видно было только его лицо, тело укрыли красивой белой простыней. Янис оказался прав. Ничего страшного в этом зрелище не было. Казалось, будто дедушка спит, и никакого запаха Цацики больше не чувствовал.

Цацики поднял руку и прикоснулся к его щеке, очень холодной и бледной. Он опустил руку Димитрису на грудь и слегка потряс его.

— Проснись, — попросил он. — Дедушка, прошу тебя! Пожалуйста, проснись!

Цацики снова потряс дедушку.

— Проснись же! — закричал он и затряс его так, что голова Димитриса отрицательно закачалась в ответ.

— Осторожнее, не то нижняя челюсть отвалится, — сказал Янис и взял Цацики на руки.

В объятьях Яниса Цацики понял разницу между сном и смертью. Когда человек умирает, его уже ничто не может разбудить.

И тут у Цацики из глаз полились слезы. Всё его тело сотрясалось от рыданий. Но ему не нужно было стыдиться своих слез, все остальные тоже плакали.

Бабушка Мария обняла Цацики и прижала к себе. Ничего, что от нее пахло потом и что ее усики щекотно прикасались к его щекам. Пусть щекочет и щиплет его за щеки сколько угодно, хоть до синяков. Только бы она никогда не умирала!

Цацики почувствовал, что ему просто необходимо позвонить домой. Мамаша, наверное, уже вернулась из Японии. Он хотел удостовериться, что она жива, и рассказать, что умер дедушка.

Когда он услышал Мамашин голос, тоска по дому захлестнула его, как бешеное цунами.

— Ура, ты наконец дома! — закричал он.

— Да, — ответила Мамаша, — я приехала…

— Дедушка умер, — перебил ее Цацики.

— Да что ты?! Цацики, милый…

— Ты скоро приедешь? — заплакал Цацики.

— Не знаю, — ответила Мамаша. — Сейчас я лежу на диване, доктор не разрешил мне вставать. Что-то там пошло не так.

— Что случилось? Ребенка не будет?

— Будет, если слушаться доктора.

— Ну так слушайся.

— Я больше не могу, мне надоело, — пожаловалась Мамаша. — И я страшно соскучилась по тебе, мне кажется, я с ума сойду…

— Я тоже, — ревел Цацики в трубку. — Я тоже.

Прошло много времени, а Цацики всё стоял у телефона и рыдал. Мамаша тоже плакала, он слышал, хотя она старалась это скрыть. В конце концов трубку взял Йоран и сказал, что если Цацики хочет, он прилетит к нему завтра на первом же самолете.

— Нет, я справлюсь, — ответил Цацики. — Мне кажется, что справлюсь.

Цацики не мог уснуть. Тело ломило от усталости, но голова была совершенно ясная.

Стоило ему закрыть глаза, и он видел перед собой белое лицо дедушки. И он снова открывал глаза.

Больше всего ему хотелось спуститься к взрослым, которые собирались сидеть у гроба всю ночь, но у него не было сил. К счастью, тут пришла Элена с подушкой под мышкой.

— Можно, я посплю с тобой? — спросила она. — Там внизу я не могу уснуть, этот гроб за стенкой не дает мне покоя.

— Конечно, — согласился Цацики и подвинулся.

Элена заползла под простыню и устроилась рядышком.

— Правда же лучше горевать вдвоем? — сказала она и потушила свет.

Цацики был полностью с ней согласен, к тому же так было легче уснуть.

— Как я рада, что ты у меня есть, — прошептала Элена и поцеловала Цацики в лоб. — Мой маленький чокнутый кузен.

— Кто бы говорил, — сквозь сон пробормотал Цацики. — Кто бы говорил…

Цацики привез с собой две сумки. Одну он ни разу не раскрыл. Там лежали теплые вещи: брюки, свитера и носки, которые Мамаша на всякий случай дала ему с собой.

Это было совершенно лишнее, потому что в Агиос Аммосе он носил только шорты, плавки и футболки, и бабушка стирала их сразу, как только они пачкались.

Теперь Цацики открыл, наконец, эту сумку. В ней лежал фрак, который он наденет на похороны.

Фрак был шерстяной и нещадно колючий — особенно по такой жаре. Еще жарче стало, когда Цацики натянул длинные черные брюки. Но похороны есть похороны. Ради дедушки Цацики хотел выглядеть красиво.

Увидев Цацики, Янис замер в дверях. А потом расхохотался. Он хохотал так, что начал икать. Слезы градом катились по его щетине.

— Господи, Цацики, что это на тебе?

— Фрак, — оскорбленно буркнул Цацики.

— Да уж вижу, — смеялся Янис. — Но зачем? Мы же не на маскарад идем, а на похороны.

— Но, но… это мой самый нарядный…

Цацики чувствовал, как дрожит нижняя губа.

Янис шагнул к сыну и обнял его.

— Прости, — сказал он. — Ты очень красиво оделся. В Швеции всегда надевают фрак на похороны?

— Да, всегда, — решительно ответил Цацики. — У нас так в законе написано.

— Вот как? — удивился Янис. — А у нас всё наоборот. Здесь неважно, во что ты одет. Если человек нашел время и силы нарядиться, люди могут решить, что его скорбь неискренна.

— Вот и отлично! — обрадовался Цацики. — Тогда я вместо этих колючих штанов надену шорты.

Шорты не очень сочетались с фраком, и Цацики заметил, что некоторые показывали на него пальцем, но ему было все равно. Он смотрел вниз, стараясь сдержать слезы. Это было трудно, потому что плакали все. Сильнее всех плакала мама Элены. Цацики никогда еще не видел, чтобы кто-то так сильно горевал.

Священник и два мальчика из хора шли впереди. Певчие несли в руках красивые венки. Один был от бабушки, Яниса и Цацики. Другой — от семьи Элены. Следом несколько мужчин несли гроб с телом дедушки. В последний раз он мог взглянуть на небо.

Казалось, вся деревня, от мала до велика, идет за дедушкой в церковь, которая находилась высоко на горе.

Войдя внутрь, все, кроме Цацики, перекрестились. Цацики просто зажег свечку, потому что он не верил в Отца, Сына и Святого Духа. Зато он плакал.

Он плакал так, что едва мог дышать. Ему никогда не было так плохо.

И неважно, что он не понимал ни слов священника, ни песен, которые пели остальные. Всё было так невыносимо грустно. Зачем жить, если все равно умрешь? Все, кого он знал, однажды тоже вот так умрут: Мамаша, Янис, Йоран, его шведские бабушка и дедушка.

Цацики не мог вынести этой мысли.

Янис притянул его к себе, с другой стороны стояла Элена. Она наклонилась к нему.

— Скоро уже конец, — прошептала она. — И мы пойдем купаться.

— Только ты и я? — всхлипнул Цацики.

Элена кивнула и протянула ему носовой платок, чтобы он высморкался. Цацики стало немного легче, но он подумал, что хорошо ему уже не будет никогда.

Вдруг мама Элены бросилась к гробу и завыла как волк. Слов священника было почти не разобрать. Цацики перестал плакать, такое это было удивительное зрелище. Когда священник договорил, Янису и папе Элены пришлось отрывать ее от гроба.

Теперь и Элена плакала. Слезы тихо катились по ее щекам. Цацики взял ее за руку.

— Прощай, дедушка, — прошептала она, когда Димитриса выносили из церкви.

Распорядитель похорон закрыл крышку гроба. Цацики никогда больше не увидит своего дедушку, разве что на фотографиях.

Вот что такое смерть.

Никогда, никогда больше.

Прошло две недели с дедушкиных похорон. Цацики было совестно, что он грустит уже не так сильно, как поначалу. Более того, он неплохо проводил время: Элена была необычайно добра к нему и почти всюду брала его с собой.

Взрослые очень много спали, но постепенно жизнь вошла в свое русло. Янис вернулся на свою стройку, таверна снова открылась для посетителей.

Цацики видел, что бабушка Мария все еще скорбит. Каждый день она ходила на могилу и говорила с дедушкой Димитрисом. Цацики сомневался, что дедушка ее слышит, но всякий раз просил бабушку передать ему привет. Главным образом для того, чтобы ее порадовать.

Часто, стоя у плиты, бабушка вытирала глаза уголком фартука. Дел у нее было полно, потому что в деревню начали съезжаться туристы.

В основном немцы, но встречались также шведы и норвежцы. Во время наплывов посетителей в таверне Цацики с Эленой помогали мыть посуду, принимать и разносить заказы.

Это было здорово. Больше всего Цацики нравилось, когда приходили шведы с детьми. Он сразу чувствовал себя взрослым и очень важным человеком. Он был единственным греком в деревне, который владел шведским, а это, конечно, ценилось выше, чем знание греческого. По-гречески здесь говорил каждый.

Сегодня они с Эленой пообещали бабушке перевести меню на шведский и английский, но Элена вдруг пропала. К счастью, ее папа уже уехал в Канаду, зато мама бегала по всей деревне и искала ее. Она страшно сердилась.

Цацики знал, где Элена, но он поклялся никому не говорить. Иногда Цацики жалел, что Элена так много ему рассказывает и вынуждает его врать. Врать Цацики не любил. Чаще всего он делал вид, что не понимает, о чем его спрашивают бабушка и мама Элены.

На этот раз Элена отправилась в город с Георгиосом. Он пригласил ее в кафе на пристани, и Элена, конечно, была на седьмом небе от счастья. Но с ее стороны было нечестно так долго не возвращаться. Сейчас Цацики очень ее не хватало, потому что он не умел читать по-гречески.

Всё, что ему самому удалось перевести, это:

«Цацики» можно было не переводить.

Бабушка ободряюще ущипнула его за щеку и поставила перед ним блюдо с арбузом. Как и раньше, она все время пыталась его накормить. Бабушка, видно, обожала упитанных детей. Таких, как младший брат Элены — Никос. Вот уж кому приходилось без конца сносить ее щипки и колючие поцелуи.

Цацики услышал, как где-то вдалеке остановился скутер Георгиоса, скоро в таверну вошла Элена и уселась напротив него. Вид у нее был злющий.

— Что, плохо съездили? — спросил Цацики.

— Плохо. Он — каракатица.

— Ты же любишь каракатиц, — напомнил ей Цацики.

— Я люблю их есть, — ответила Элена. — Но мне не нравится, когда каракатица хочет съесть меня!

В таком настроении расспрашивать Элену не имело смысла. Но Цацики стало страшно любопытно. В каком смысле — каракатица? Что такого Георгиос натворил?

Элена слопала остатки арбуза, потом перевела несколько пунктов меню и, улыбнувшись, посмотрела на Цацики.

— Теперь мы снова будем вдвоем — только ты и я, — сказала она. — O boy[5]! у меня такие планы!

Было не позднее половины шестого, когда Элена растрясла спящего Цацики. Они тихонько спустились по лестнице.

— Мы едем ловить каракатиц? — с надеждой спросил Цацики.

— Нет, мы идем мстить Георгиосу.

— Мне-то он ничего не сделал, — запротестовал Цацики.

— Может, ты мне больше не двоюродный брат?

— Ну почему, — смутился Цацики.

— Тогда нечего ворчать!

В руке она держала нож, и у Цацики сердце ушло в пятки. Его кузина спятила. К счастью, выяснилось, что она не собирается нападать на Георгиоса, как сначала подумал Цацики. Она хотела просто порезать шины на его скутере. Наверняка это было незаконно. Еще более незаконно, предположил Цацики, чем воровать арбузы, как они делали прошлым летом.

Георгиос гордился своим скутером. Если он на нем не ездил, то обязательно либо мыл, либо чинил его. Заметь он Элену с Цацики, он наверняка мог убить их обоих. Цацики все же очень надеялся, что его кузине хватит ума вовремя остановиться.

— И все-таки что он сделал? — спросил Цацики.

— Распустил руки, — коротко ответила Элена.

Цацики слышал о том, что мальчишки иногда распускают руки, и что это вроде как пошло. Но вряд ли из-за этого надо резать шины. Он бы с удовольствием расспросил Элену поподробнее, но говорить с чулком на голове было непросто.

Он сам не понимал, как это случилось — как он натянул чулок себе на голову, хотя раньше не мог и прикоснуться к ним без содрогания. Даже сейчас это была настоящая пытка. Отвращение не проходило и, вероятно, не пройдет уже никогда.

Цацики чувствовал, как волосы у него на голове поднимаются дыбом и вылезают сквозь крошечные дырочки в эластичной ткани.

Он пробовал протестовать, но Элена даже слушать его не хотела — она утверждала, что они обязаны скрыть лица, чтобы их никто не узнал. Точь-в-точь как воры-домушники.

— Но мы же не воры, к тому же в Швеции чулки надевают, только когда грабят банк, — попытался возразить Цацики. Но Элена была непреклонна.

Они стащили старые бабушкины чулки из корзины с грязным бельем. Чулки ужасно пахли. Цацики попробовал дышать ртом, но так было только хуже: казалось, будто ты ешь этот запах. Цацики чуть не стошнило. Он попытался не дышать вовсе, но тут увидел жуткое лицо Элены, расплющенное под чулком, и затрясся в припадке нервного смеха.

— Заткнись, — прошипела Элена и открыла голубую калитку, которая вела во двор, где жил Георгиос.

Петли пронзительно заскрипели, мимо скользнула серая кошка, до смерти напугав Цацики.

Во дворе на каждом шагу стояли цветы в глиняных горшках и старых голубых канистрах. Над головой буйно цвела розовая бугенвиллея. Такая росла у бабушки на подоконнике в Швеции.

Элена даже не взглянула на цветы — она сразу прокралась к скутеру и вонзила нож в колесо. Ей пришлось воткнуть лезвие довольно глубоко, прежде чем шина полностью сдулась.

Потом Элена приступила к следующей. Она так увлеклась своей работой, что не услышала, как в доме зашумела вода в уборной.

— Элена! — прошептал Цацики. — Давай скорей!

Но Элена продолжала отчаянно орудовать ножом, как шинный маньяк-потрошитель. Цацики даже испугался за нее. Зато теперь он знал, как опасно распускать руки — он на это в жизни не пойдет.

— Бежим! — нервно шипел он, отступая назад, к выходу.

— Подожди, еще не всё, — прошептала Элена.

Она вытащила из кармана банку кока-колы и открутила крышку топливного бака.

Когда она открыла банку, звук был такой, словно кто-то тихим ранним утром выстрелил из пистолета.

И тут на крыльцо вышла мама Георгиоса.

Увидев во дворе двух воров-домушников, она закричала.

Да так, как могут кричать только женщины в Греции.

Элена выронила банку, и та с грохотом покатилась по двору.

— Беги! — велела она Цацики и вылетела через калитку на улицу. — Беги!

Но Цацики стоял как вкопанный.

Он попробовал бежать, но у него не вышло. Он даже уже не чувствовал вони. Сквозь тонкий чулок он видел, как во двор выходит папа Георгиоса в нижней майке в сеточку. На вид он был силен и яростен.

— Ты что, спятил? Бежим скорей!

Элена вернулась и дернула Цацики за руку. Ровно в ту секунду, когда папа Георгиоса шагнул в его сторону, наваждение рассеялось, и Цацики со всех ног кинулся вслед за Эленой.

Автобус с грохотом полз по шоссе. Иногда он сворачивал в сторону и подбирал людей из поселков. Цацики и Элена ехали в город. Один приятель Яниса работал в «Гранд-отеле», и он договорился, что Цацики с Эленой разрешат купаться в бассейне при гостинице. Хотя вообще-то в бассейн пускали только постояльцев отеля.

Цацики очень ждал этого дня, потому что последнее время Элена отказывалась ходить на скалу для ныряния. Туда мог прийти Георгиос, а видеть его она не хотела. Она все еще злилась на него. Он починил свой скутер, и всякий раз, когда он проезжал мимо, Элена плевала ему вслед.

Георгиос не наябедничал на них, но его отца Цацики старался обходить стороной. Он до сих пор боялся, что его узнают. Элена считала, что он может не беспокоиться, ведь с того дня прошла целая неделя.

Цацики поежился. Ему хотелось забыть это происшествие. Забыть вонючий чулок, кричащую маму Георгиоса и сильного папу, который чуть его не схватил. В дальнейшем он будет вести тихую законопослушную жизнь.

Какая-то тетенька угостила его печеньем. Греческие автобусы совсем не похожи на шведские — здесь люди разговаривали друг с другом и угощали печеньем. Цацики это очень нравилось.

— Эфхаристо, — поблагодарил он тетеньку.

— А теперь ты должен разучиться говорить, совсем, — сказала Элена, стащив у него одно печенье.

— Почему? — спросил Цацики.

— Потому что грек должен говорить по-гречески.

— Я — швед, — возразил Цацики.

— Да, но ты же понимаешь, что этого они знать не должны. Шведы не бедные.

— При чем тут бедные они или нет? — Цацики ничего не понимал.

— Мы будем зарабатывать деньги на постояльцах отеля, — объяснила Элена. — Я всё продумала. Мы скажем, что наш папа умер, а мама болеет, и что мы собираем деньги тебе на обучение в школе для глухонемых в Афинах.

— Ты с ума сошла! — воскликнул Цацики.

— Молчи, — одернула его Элена. — Ты глухонемой.

Чтобы походить на бедняков, Элена измазала себя и Цацики в дорожной пыли и, не спрашивая разрешения, порвала Цацики майку. Это была его любимая майка. Цацики обозлился. Ему казалось, что на них все смотрят.

Ему не нравилось быть бедным. К тому же он проголодался.

— Жди здесь, — велела ему Элена, когда они проходили мимо небольшой таверны, где какой-то дяденька стелил на столах клеенки.

Элена что-то сказала дяденьке и указала на брата.

Дяденька погладил ее по голове, и Элена жестом подозвала Цацики.

— Ни слова, — напомнила она ему шепотом, когда дяденька повел их в ресторан.

Он посадил детей за столик в глубине зала. Вскоре он вернулся и принес каждому по полной тарелке спагетти. А еще дал кетчупа и воды. Как вкусно, подумал Цацики. Жаль только, что он не мог сказать это вслух. Поэтому он довольно похлопал себя по животу и как можно вежливее раскланялся.

Элена долго говорила с хозяином таверны. Вид у нее был очень довольный.

— Мы можем приходить сюда, когда захотим. Он знает, что такое голод, — сам когда-то был бедняком.

— Но мы вроде не бедняки, — неуверенно заметил Цацики. Ему не нравилось вот так вот обманывать людей. Особенно таких добрых, как этот дяденька.

— Пойми, мы для него же стараемся, — сказала Элена. — Теперь он весь день будет радоваться, что сделал доброе дело, и чувствовать, что он хороший человек.

На это Цацики не нашелся, что ответить. С Эленой всегда было так.

Всю неделю Элена и Цацики каждый день садились на ранний автобус, ехали в город и там развлекали туристов в «Гранд-отеле». Они заработали кучу денег.

«Одежда бедняков» лежала в пакетике, и, перед тем как отправиться в гостиницу, они переодевались на пляже. Их костюмы совсем испачкались и потрепались, так что теперь они выглядели, как настоящие бедняки. Эленина мама сошла бы с ума, если бы увидела их, а узнай бабушка, что они каждый день бесплатно обедают в таверне у доброго дяденьки, у нее бы случился сердечный приступ.

Парень, который чистил бассейн, тоже думал, что они бедные. Приятель Яниса сказал: пусть выступают со своими прыжками, сколько хотят, лишь бы не мешали гостям. Казалось, богатые дяденьки и тетеньки только и ждут, что они появятся и начнут их развлекать.

Цацики думал, что постояльцы в основном скучают. Они почти всё время загорали, а когда залезали в бассейн, то осторожно плавали взад-вперед вдоль бортика, стараясь не замочить свои прически.

Если взрослая и богатая жизнь такая скучная, то Цацики не хотел становиться ни взрослым, ни богатым. Во всяком случае, веселиться он никогда не разлюбит. Прыгать в воду и нырять он собирается до ста лет, не меньше.

Туристы благодарно аплодировали с шезлонгов, когда Цацики демонстрировал им свои прекрасные лебединые прыжки, а Элена вставала на руки на краю вышки и, изогнувшись, прыгала вниз. Вчера какой-то обгоревший на солнце немец обещал Цацики две тысячи драхм, если тот сделает сальто.

— Не делай, — прошипела Элена. — Не всё можно купить за деньги.

Цацики очень хотел заработать, и, когда немец помахал в воздухе двухтысячной купюрой, он разбежался, прыгнул и сделал кувырок в воздухе.

Цацики шлепнулся на спину и здорово ударился. Немец хохотал от души. А потом переоделся в свои крохотные плавки и забрался на мостик, чтобы показать Цацики, как надо делать сальто.

Словно огромный кит, немец плашмя упал в бассейн, с ног до головы обрызгав какую-то дамочку. Дамочка не на шутку рассердилась, а немец, стыдливо понурив голову, прошел к своему шезлонгу и лег. Цацики пришлось несколько раз указать на его кошелек, прежде чем тот отдал ему обещанные деньги.

Какой наглец, хотел обмануть бедного глухонемого мальчика!

Элена, которой не надо было изображать из себя глухонемую, говорила по-английски со странным акцентом. Она рассказывала всем, что Цацики зовут Ставросом, поскольку в Греции, разумеется, ни одного мальчика не зовут Цацики, и постояльцы хвалили Элену за ее английский и называли ангелом, потому что она так заботливо присматривает за своим несчастным братиком.

И надо же, какими щедрыми могут быть люди! Элена и Цацики накопили почти по триста крон. Цацики собирался купить подарки домой. Перу Хаммару, который теперь был по-настоящему бедным, он привезет классную рогатку, каких в Швеции нет. Одну такую он уже купил себе.

Они будут вместе стрелять из них в деревне у дедушки. Цацики так этого ждал!

Мамаше он тоже что-нибудь привезет — может, скатерть. Ей, видимо, было очень скучно валяться дома на диване, потому что она звонила чуть ли не каждый день и намекала, что Цацики пора бы уже возвращаться домой. Но Цацики не хотел. Пока еще не хотел. Ему наконец-то было весело.

— Неужели ты не соскучился? — каждый раз спрашивала Мамаша.

— Соскучился, — отвечал Цацики.

Но это была неправда. Он просто не успевал скучать по дому. К тому же Агиос Аммос тоже ведь был его домом.

Элена и Цацики завтракали у бабушки в таверне. Сегодня Цацики не собирался в город. Он хотел поехать с бабушкой на кладбище и вообще немного отдохнуть.

У Элены была назначена тайная встреча с мальчиком по имени Марк. Ему было пятнадцать, и он жил в «Гранд-отеле» с мамой и папой.

Цацики был совсем сонный, хотя встал позже, чем обычно. Каждый вечер они с Эленой помогали в таверне, и никто никогда не говорил ему, что пора идти спать.

Здорово было иметь папу, который никогда раньше не имел детей. Ведь Янис не знал, что папы обычно говорят своим детям: «Пора спать!», и Цацики ложился, когда хотел.

Цацики зевнул и добавил еще немного меда в йогурт. Йогурт с медом — самый лучший завтрак в мире, хотя Цацики уже немного соскучился по хлопьям с молоком.

— Черт, — сказала Элена, увидев свою маму с Никосом на руках.

У мамы был мрачный вид, и Цацики съежился. Он никак не мог привыкнут к тому, что Элену вечно ругают. Неважно, провинилась она или нет.

Когда они приходили вечером домой, Эленина мама всегда была в ярости. Хорошо, что Янис был не такой. По сравнению с Мамашей он задавал гораздо меньше вопросов. Он не возражал, что Цацики с утра до вечера занят своими делами. Сам он был увлечен постройкой гостиницы и Дианой.

Цацики Диану недолюбливал. Особенно с тех пор, как Элена сказала, что она новая девушка Яниса. Цацики с трудом в это верилось, ведь Диана была ни капли не похожа на Мамашу.

Когда Цацики в одном телефонном разговоре пожаловался Мамаше на Яниса, она сказала:

— Наоборот, хорошо, что Янис кого-то нашел — теперь он не будет одинок.

— Но ведь у него есть я, — возмутился Цацики.

— Да, но тебя он видит не так часто, — возразила Мамаша. И озабоченно добавила: — Ты же не думаешь к нему переехать?

— Да нет, — успокоил ее Цацики. — Я скоро приеду домой.

Мама Элены повязала Никосу слюнявчик и накормила завтраком.

— Сегодня вам придется взять Никоса с собой в «Гранд-отель», потому что я встречаюсь с подругой, — сообщила она.

— Только не сегодня, — сказала Элена.

— Смотри у меня, вот расскажу папе, как ты себя ведешь! Ты вообще мне не помогаешь!

Это была неправда, Элена и Цацики очень часто сидели с Никосом.

— Бе-бе-бе, — скорчив рожу, пробормотала Элена.

Этого делать не следовало. Мама схватила ее за волосы. Видно было, что Элене больно.

— Сегодня Никос остается с тобой, — приказала она, злобно дернув ее за волосы. — Ясно тебе?!

Когда она отпустила Элену, у нее в ладони остался клок ее волос. Цацики захотелось вот так же взять и выдернуть ей прядь, чтобы она поняла, как это больно. Мамаша бы так никогда не поступила!

Элена мрачно взглянула на мать. Потом вытерла Никосу лицо, посадила его на бедро и вошла в дом.

Цацики побежал за ней.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — в отчаянии кричала Элена.

Она уткнулась лицом в толстый животик Никоса.

— Хочешь, я поеду с тобой и присмотрю за ним? — предложил Цацики. — Если ты не очень задержишься.

Элена перестала плакать, и ее глаза снова засверкали.

— Ты можешь? Правда?! Какой же ты милый! Спасибо, спасибо!

Цацики был не против. Ему нравился Никос, к тому же на нем он тренировался быть старшим братом. Таскал его, читал сказки и играл в детские игры. В малышах ему больше всего нравилось то, что с ними можно было дурачиться сколько влезет, и никто не видел в этом ничего зазорного.

Скоро он сможет дурачиться в свое удовольствие — дома, в своей комнате, со своими игрушками и со своей собственной сестрой. Хотя лучше бы, конечно, Рецина родилась мальчиком — так бы ей достались все его старые игрушки.

И тут Цацики понял, что соскучился. Ему ужасно захотелось посмотреть на Мамашу, на ее живот. Наверное, он стал совсем большой. Может, пора уже возвращаться домой?

Парень из бассейна очень удивился, когда Цацики пришел с Никосом вместо Элены. Увидев огромный, манящий бассейн, Никос пришел в безудержный восторг.

Элена предупредила Цацики, что Никос, хоть и не умеет плавать, всегда сразу очертя голову бросается в воду. Поэтому Цацики крепко зажал извивающегося кузена под мышкой.

Не так-то легко глухонемому присматривать за трехлетним малышом. Цацики пришлось одновременно держать Никоса и надувать ему круг. Цацики очень хотелось прикрикнуть на Никоса, чтобы тот успокоился, но вот круг наконец был надут, а Никос переодет в ярко-зеленые плавки. Видно, Цацики заразился от бабушки, потому что, увидев милые пухленькие ножки Никоса, он не удержался и ущипнул его.

Никосу это не понравилось — он заорал как резаный. Цацики натянул на него круг и усадил на край бассейна.

Тут наконец одна тетенька не выдержала и пришла Цацики на помощь. Цацики одарил ее благодарным взглядом. Это была его любимая тетенька. Она всегда угощала их мороженым и вообще была очень добра.

Цацики уже привык, что женщины в бассейне не надевали бюстгальтер, а ходили просто в плавках, но Никос, похоже, был к этому не готов. Он восхищенно уставился на пышную грудь тетеньки, а когда она присела рядом с ним на корточки, потянулся и укусил ее за сосок.

Тетенька вскрикнула и выпустила Никоса, который тут же бросился к воде. Весело хохоча, он плюхнулся в воду в глубоком конце бассейна. Тетенька явно обиделась, но Никос светился от счастья. Его ничуть не смущало, что он не умеет плавать.

Хорошо хоть, благодаря своей упитанности он не выскочил из круга и вертелся на месте, как непотопляемая пробка. Цацики послал укушенной тетеньке один из своих самых виноватых взглядов и нырнул вслед за Никосом.

Потом они играли в пароход. Цацики возил Никоса по бассейну, а Никос гудел, как пароход в тумане. Они плавали взад и вперед, вперед и назад, а Элена всё не приходила. Сколько, интересно, может продолжаться тайное любовное свидание?

Цацики замерз, у него устали ноги. Он проплыл, должно быть, не одну тысячу метров, но всякий раз, когда ему удавалось заманить Никоса на бортик, тот снова прыгал в воду, и если Цацики не катал его, он брызгал всех, кто плавал в бассейне, или же набирал в рот воды и поливал окружающих.

Парень на бортике начал терять терпение. Цацики чувствовал: еще немного, и он вышвырнет их. Что ему тогда делать? Не ходить же по городу с этим неугомонным ребенком.

— Хочешь мороженого? — прошептал Цацики Никосу на ухо.

Гудки сразу стихли, и Никос наметил курс к трапу.

Наконец-то Цацики мог расслабиться. Никос спокойненько сидел и лизал свое мороженое, глядя на мальчишек — ровесников Цацики, прыгавших с трамплина.

Прыгали они так себе, Цацики нырял гораздо лучше. Ему ужасно захотелось продемонстрировать им свои умения. Показать, что он — профессиональный ныряльщик, который может даже зарабатывать своим искусством.

Он взглянул на Никоса. Тот был еще вовсю занят своим мороженым, и Цацики решил, что вполне успеет разок прыгнуть.

С видом, выражающим полное безразличие, он подошел к краю доски и, убедившись, что мальчики смотрят на него, исполнил изящный лебединый прыжок. Мальчишки одобрительно заулыбались, потом была их очередь прыгать, а потом — снова очередь Цацики.

Он так увлекся, что на минуту забыл, что пришел с Никосом, и опомнился, только услышав его крик.

— Всё! — ни капельки не стесняясь, кричал Никос на весь бассейн. — Я всё!

Никос уже давно доел мороженое. Он стоял со спущенными плавками и довольно рассматривал свою кучку на сверкающем бортике бассейна.

Цацики думал было сбежать, но понял, что оставлять Никоса одного нельзя. Ведь тот может прыгнуть в воду и утонуть, его могут украсть или отправить в детский дом для бедных сирот.

На негнущихся ногах Цацики подошел к нему, судорожно думая, что делать дальше. Что вообще можно сделать с вонючей детской кучкой?

С другой стороны к ним шел работник бассейна. Казалось, что сейчас он прибьет их обоих.

Цацики прибавил шагу, но парень подоспел первым. Он схватил Никоса и шлепнул его. На голой попке осталось красное пятно.

Никос заверещал как поросенок. И тут Цацики не на шутку разозлился. Как же ему надоели эти взрослые, которые считают, что могут поднимать руку на маленьких! Совершенно забыв о своей немоте, он закричал:

— Don't touch him!{Не трогайте его! (англ.)}

Парень выпустил Никоса и уставился на ругающегося Цацики. Наконец-то ему пригодились все английские и греческие слова, которым его научила Элена.

У парня челюсть отвисла от удивления.

— Ставрос, да ты говоришь! — придя в себя, вымолвил он. — Ты можешь говорить!

Цацики замолк.

— О, я говорю! — воскликнул он, пытаясь изобразить такое же изумление. — Свершилось чудо! Я говорю! Я говорю! И даже по-английски!

Цацики затанцевал на бортике с Никосом в руках. Он постепенно утанцовывал от работника бассейна и маленькой вонючей кучки, над которой уже вились мухи.

— Я говорю! Я говорю!

Туристы смеялись, а какая-то американка встала и прокричала:

— Аллилуйя! Аллилуйя!

Кто-то захлопал.

Сам Цацики готов был разрыдаться. Он не представлял, как ему выпутаться из этого положения. Понятия не имел. Никос был тяжелый, но Цацики боялся выпустить его. Всё, что он мог, — это продолжать танцевать.

Уголком глаза он заметил, что работник бассейна приближается к нему.

— Свершилось чудо! — в тысячный раз провозгласил Цацики и споткнулся о шезлонг.

Его поймал мужчина в соломенной шляпе и черных очках.

— Цацики! Что с тобой? Что ты вытворяешь?

Мужчина приподнял очки и смерил его строгим взглядом.

— Господин директор! — промолвил Цацики и кинулся в его объятья. — Спасите меня!

В школе в ведении директора было пятьсот детей, и чувствовалось, что он привык, чтобы его слушались. Быстро разобравшись, что к чему, он велел работнику бассейна помочь Цацики убрать кучку. Сам он взял Никоса и, когда Цацики закончил с уборкой, пригласил его в бар выпить лимонаду с тостом.

Это было божественно вкусно. Когда работаешь няней, страшно хочется есть.

Слушая рассказ Цацики о том, как они с Эленой изображали из себя бедняков, директор смеялся так, что его живот подпрыгивал.

— Какая изобретательная девочка! — хохотал директор. — Хотел бы я с ней познакомиться.

— Скоро познакомитесь, — сказал Цацики. — Только она много ругается, — предупредил он.

Дело в том, что в школе запрещалось сквернословить. Так решил директор с учителями.

Элена, мягко говоря, удивилась, обнаружив Цацики и своего младшего брата в баре с незнакомым туристом.

— Это Элена, а это директор моей школы, — познакомил их Цацики.

— Рад знакомству, — сказал директор. — Очень рад.

Целую неделю директор разъезжал по острову, осматривая старые руины. Он обожал руины больше всего на свете, кроме, разве что, школьной еды — директор говорил, что ничего вкуснее не знает. Никто в школьной столовой не брал себе такие большие порции, как он.

Чтобы успеть осмотреть как можно больше руин, директор взял напрокат небольшой автомобиль, на котором он подвез Цацики, Элену и Никоса до дома.

К счастью, директор пообещал ничего не рассказывать об их проделках Янису и маме Элены. Хотя Цацики всё убрал за Никосом, вернуться в «Гранд-отель» они уже не смогут. Парень из бассейна никогда не простит Элене и Цацики, что они так провели его.

Для бабушки и Яниса было большой честью, что директор приехал к ним в гости и ради этого проделал такой путь. Бабушка накормила его обедом, а Янис показал свою гостиницу. Они не отпускали директора, пока тот не пообещал, что приедет завтра, чтобы выйти на их лодке в море. Элену тоже отпустили с ними.

— Вот это я понимаю — настоящие каникулы, — держась за румпель, довольно вздохнул Цацики. Они выходили в море вот уже второй день подряд.

На горизонте виднелась Турция, вода отливала бирюзой — турецким камнем, как ее еще называли. Через неделю директор уедет. Цацики решил, что полетит с ним. Янис проверил, есть ли билеты на тот же рейс. Места были — к большой радости Цацики, который не любил летать один.

— У тебя ведь есть Диана, — сказал Цацики, заметив, как погрустнели глаза Яниса. — И гостиница…

— Да, — согласился Янис. — А что ты думаешь про Диану?

— Она хорошая, — сказал Цацики.

— Мы, может быть, поженимся и заведем детей. Благодаря тебе мне захотелось, чтобы у меня еще были дети.

— Здорово, давайте, — ответил Цацики. — Ты отличный папа!

Мамаша была права. Хорошо, что Янис теперь не одинок. Иначе как бы Цацики оставил его? Ну почему Греция находится не в Швеции, чтобы они могли чаще видеться!

Как бы то ни было, сейчас они проведут целую неделю вместе. Он и папа, Ловец Каракатиц.

Элена, если хотела, могла к ним присоединиться. Но все решения на этой неделе принимал Цацики. Они будут ловить каракатиц и высматривать дельфинов, а как-нибудь ночью отправятся в горы срывать с неба звезды. В этот поход они Элену не возьмут. Иногда не стоит ни с кем делить своего папу.

— Мой сын, — сказал Янис и потрепал Цацики по голове. — Иисус-Мария, как же я тебя люблю!

— Я знаю, — сказал Цацики. — Я знаю!

К тому времени, как Цацики вернулся из Греции, Пер Хаммар стал настоящим скейтером. Они с Виктором и Хесусом всё лето провели на рампе в парке «Ролис».

— Самый большой скейтпарк в Северной Европе, — гордо заявил Пер Хаммар. Словно видел свою личную заслугу в том, что рампу построили именно на Кунгсхольмене.

Цацики стало завидно. Пер Хаммар научился кататься на скейтборде без него. К тому же они отлично провели время с Виктором и Хесусом. А вдруг они стали теперь лучшими друзьями?

Однако тут он ошибался. Пер Хаммар по-прежнему считал Цацики своим лучшим другом. Более того, они стали кровными братьями. Кровный брат — это куда круче, чем просто друг, и даже круче, чем просто брат. Кровные братья никогда не расстаются, даже если очень сильно поссорятся.

Идея стать кровными братьями принадлежала Перу Хаммару. Он стащил у своего папы бритву. Она была довольно древняя, такие уже не рекламировали по телевидению, зато до сих пор использовали в работе художники.

— Папе она больше не понадобится, он же безработный, — сказал Пер Хаммар и показал Цацики бритву.

На лезвии было немного засохшей краски, и Цацики совершенно не хотелось резать такой бритвой свой палец. От одной мысли об этом ему делалось больно.

— Она такая острая, что ты ничего не почувствуешь, — заверил его будущий кровный брат. — Давай, режь, пока твои не вернулись.

Мамаша с Йораном ушли в магазин.

— Ну ладно, — ответил Цацики и сделал крошечный надрез.

Он почувствовал боль, но крови не выступило. Цацики пришлось сильно сдавить палец, чтобы выжать малюсенькую каплю.

— Трус, — заявил Пер Хаммар, схватил бритву и резанул себе большой палец.

От боли он завизжал как поросенок и замахал рукой в воздухе.

Ужас, сколько крови в одном-единственном пальце! Белые кухонные шкафчики, Цацики и сам Пер Хаммар были забрызганы кровью. Чем сильнее он махал рукой, тем пятнистее становились шкафчики.

— Я умираю! — кричал Пер Хаммар. — Я умираю!

Цацики не выдержал и рассмеялся, такое уморительное это было зрелище: Пер Хаммар как безумный скакал по кухне, задрав вверх кровоточащий большой палец.

— Держи, — Цацики протянул ему кусок бумажного полотенца. Он начал немного беспокоиться: вдруг Пер Хаммар умрет от потери крови?

— Сперва надо смешать кровь, — устало сказал Пер Хаммар и протянул свой несчастный палец.

Жалкая капелька Цацики уже засохла, но у Пера Хаммара крови было столько, что с лихвой хватило на двоих.

Они соединили свои пальцы и поклялись: что бы ни случилось, никогда, никогда не бросать друг друга.

Войдя в кухню, Мамаша побледнела. Даже Йоран, никогда не теряющий самообладания, бросил пакеты с продуктами на пол и в два прыжка подскочил к мальчикам.

— Что случилось?

— Мы стали кровными братьями, — поведал Цацики.

— Думаете, я умру? — спросил Пер Хаммар, показав им свой обмотанный палец. На повязку ушел целый рулон бумажных полотенец.

— Нет, — засмеялся Йоран, осмотрев порез и заклеив его пластырем.

— Но я потерял очень много крови, — пожаловался Пер Хаммар. — И мне до сих пор адски больно. Ты только подумай, я только что чуть не пожертвовал жизнью ради тебя. Кровного братства крепче и быть не может.

В этом Цацики не сомневался.

После этого Пер Хаммар переехал к Цацики.

— Кровных братьев разлучать нельзя, — серьезно заявил он, стоя у них на пороге с сумкой, — к тому же у вас мне намного лучше.

— Да, но, когда начнется школа, ты должен вернуться домой, — сказала Мамаша.

— Я, может, вовсе не буду ходить в школу. Дома у меня все ругаются. Мама говорит, что папа мог бы убирать и готовить, а не валяться целыми днями перед телевизором.

— Твоя мама права, — ответила Мамаша. — Ведь она ходит на работу.

— Да, только папа говорит, что это не мужское занятие. Он считает, что помогать должна Карин. А Карин отказывается, потому что хочет все время тусоваться с друзьями. Тогда папа начинает орать на Карин, а Карин орет на него, а потом начинает реветь и запирается в туалете. А туалет у нас один. Вчера мне пришлось идти на улицу и писать на клумбу. Не очень-то это приятно.

— Вот это да! — восхитился Цацики. — У нас тоже так будет, когда мы станем настоящей семьей?

— Вряд ли, — усомнилась Мамаша. — У нас два туалета, к тому же Йоран всегда всё убирает.

— Да… — проговорил Пер Хаммар. — Но Йоран не считается, он ведь еще у вас и булочки печет.

Они спали в домике под потолком. К счастью, Пер Хаммар перестал писаться по ночам. И Мамаша, и сам Пер Хаммар были очень этому рады. Мамаше не нужно было лишний раз стирать простыни, а Пер Хаммар мог, наконец, расслабиться. Раньше он боялся у кого-либо ночевать, кроме как у Цацики.

— Ура! — радовался Пер Хаммар. — Теперь-то мы точно взрослые! Долой мокрые простыни! Да здравствуют скейт и девчонки!

Девчонки ладно, но со скейтбордом у Цацики дело обстояло плохо. Несколько дней Пер Хаммар учил его кататься. Они тренировались там, где не было других скейтеров. Цацики не хотел, чтобы кто-то видел, что у него не получается. Лучше уж он вовсе не будет заниматься тем, что ему не дается.

Пер Хаммар, наоборот, тренировался как заведенный, пока не добивался своего. Когда на физкультуре или на переменах они делились на команды, одноклассники всегда выбирали его первым.

Цацики всегда выбирали последним. Ему было стыдно. Мамаша могла сколько угодно уверять его, что это не главное и что он умеет много чего другого. Но танцы были не в счет. Даже наоборот.

— Зато с девчонками у тебя всё в порядке, — утешал его Пер Хаммар. — А скоро ты и на доске научишься.

Пер Хаммар уже умел делать олли и разные флипы. Олли, прыжок на доске, — это основа всего, говорил он. Цацики попробовал прыгнуть, но разбил локоть и коленки. Доска укатилась на дорогу и врезалась в припаркованную машину, так что заорала сигнализация. На всю Паркгатан.

На улицу вышел Стиг, консьерж из соседнего дома, и пригрозил, что заберет у Пера Хаммара доску.

— Еще чего, — хихикнул Пер Хаммар. — Не имеете права!

Пер Хаммар всегда хихикал, когда нервничал, но Стиг об этом не знал и потому рассердился еще сильнее.

— Хулиганье! — заорал он. — Проклятое хулиганье! Из-за таких, как вы, люди на улицу выходить боятся!

Вот это да. Неужели они уже такие большие, что люди их боятся? Слышать это было даже немного приятно.

Цацики не удержался и взглянул на свое отражение в окне, но выглядел он точно так же, как прежде. Ничего устрашающего в нем не было.

— Она стоит тыщу крон! — в отчаянии закричал Пер Хаммар, когда Стиг взял его доску под мышку и скрылся в подъезде. — Родители меня убьют.

— Не волнуйся, Йоран заберет ее, когда вернется с работы, — успокоил его Цацики. — Пошли лучше поиграем.

— А как по-твоему, в четвертом классе еще можно играть в «Лего»? — спросил Пер Хаммар позже, когда они сидели у Цацики в комнате. — Потому что бросать я точно не собираюсь, — добавил он, пристрелив одного из человечков Цацики. — «Плеймобиля» это тоже касается.

— Мы можем об этом никому не говорить, — предложил Цацики.

— Точно, — обрадовался Пер Хаммар. — Пусть это будет детской тайной кровных братьев.

Был первый школьный день, и они спешили на перекличку. Когда они шли через парк Крунуберг, Мамаша взяла Цацики за руку. Цацики высвободил руку и спрятал ее в карман.

— Ого, — сказала Мамаша. — Тебя уже и за руку нельзя взять?

— Нет, нельзя, — ответил Цацики и пнул ногой камешек, да с такой силой, что голуби испуганно взлетели в воздух. — Я уже большой.

— Ясно, — проговорила Мамаша, и в ее голосе зазвучали обида и разочарование. — Значит, теперь у нас новые правила, да?

— Yes, — сказал Цацики. — Я же теперь в четвертом классе, сама понимаешь…

— Понимаю, но, боюсь, иногда я буду об этом забывать.

Вдруг она накинулась на Цацики — крепко обняла его и поцеловала влажными губами в нос.

— Отстань, — взмолился Цацики и пугливо посмотрел по сторонам, нет ли кого рядом.

Но, к счастью, на дорожке они были одни, их никто не видел. Даже пьяниц на пьяной лавочке не было.

— Ой, прости, забыла, — рассмеялась Мамаша. — Мне просто так захотелось тебя обнять.

Беременные, видимо, очень любят обниматься. С тех пор как Цацики вернулся домой, Мамаша проходу ему не давала. Она целовала и обнимала его и все время хотела быть с ним. Но у Цацики были свои дела. Такие, в которые мамаш не допускают. Мамаше это не нравилось.

— Может, лучше полежишь? — предлагал Цацики, когда они с Пером Хаммаром собирались в парк или на школьный двор проверить, нет ли там Элин и Сары, и Мамаша порывалась пойти с ними. Элин и Сару они так ни разу и не встретили, хотя летом Пер Хаммар не раз видел, как они катаются на роликах.

— Нет, — отвечала Мамаша. — Я уже належалась.

— Все равно с нами нельзя, — говорил Цацики, стараясь подавить в себе угрызения совести.

Укладывать Цацики вечером — это пожалуйста. Полежать с ним рядом и почитать. Почесать спинку и поболтать в темноте. Это мамы умеют лучше всех.

— Только никому не рассказывай, — просил Цацики. — А то меня будут дразнить.

— Ерунда какая, — говорила Мамаша. — Поверь мне, большинство детей в твоем возрасте любят, чтобы им почесали спинку перед сном. Думаешь, в десять лет человек уже взрослый?

— Почти взрослый, — отвечал Цацики. Чтобы устроиться поудобней, ему приходилось подвинуться почти к самой стене.

Мамашин живот очень вырос, и ей все время было жарко. В Стокгольме было почти так же тепло, как в Греции, поэтому она часто ходила по дому в одном белье, поглаживая свой потрясающий, огромный живот.

— Как удобно, если надо вдруг почесать пупок, — смеялась Мамаша. — Скоро он будет торчать, как кнопка.

У Цацики в голове не укладывалось, как в этом животе может сидеть настоящий живой ребенок! Этот ребенок — брат или сестра Цацики — был длиной примерно с линейку. Только если это мальчик, ему сильно не повезло, потому что они всё время называли его Рециной. Во всяком случае, Мамаша с Цацики. Йоран предпочитал звать ребенка Карин.

Цацики говорил с Рециной каждый день, потому что Мамаша сказала, что она всё слышит. И хорошо — ведь, родившись, она сразу узнает своего старшего брата.

Последнее время она стала шевелиться и бить ножками. По крайней мере, Мамаша это чувствовала. Она клала руки на живот, и на ее лице появлялось особое, глуповатое выражение.

— Потрогай, — говорила она. — Скорей!

Но Рецина была вредная девочка. Как только Цацики или Йоран клали руку на Мамашин живот, она сразу замирала.

Цацики беспокоился, как бы она не оказалась жуткой врединой, — ведь она начала вредничать, еще не появившись на свет!

Вообще-то Цацики подозревал, что он уже слишком взрослый, чтобы идти в школу с мамой, но сказать ей этого не смел.

Вдруг все остальные придут без родителей? Вот будет позорище. Его старые одноклассники Мамашу хорошо знали, но что скажут новенькие?

У Цацики немного свело живот, сердце забилось сильнее.

Сегодня у него не только появится новый классный руководитель и новые одноклассники. Сегодня он встретит Сару. Они будут учиться в одном классе. Цацики не видел ее с того дня, когда они танцевали в сортире. Интересно, не хочется ли ей так же, как ему, еще потанцевать?

Пер Хаммар тоже мечтал о танцах. Он влюбился в Элин, Сарину хихикающую подружку. Они виделись несколько раз летом, но Пер Хаммар не знал, как люди начинают встречаться.

Цацики обещал ему помочь. Он ведь считался опытным в любовных делах. У него в жизни было уже две девушки, почти три, если считать, что с Марией Грюнваль они встречались два раза.

Ой-ой, интересно, что их ждет в этом году! Цацики совсем забыл о своих новых правилах и взял Мамашу за руку. Только дойдя до пешеходного перехода у школы, он опомнился и выпустил ее ладонь. У перехода стояли несколько человек и ждали, когда загорится зеленый. Малыши и ровесники Цацики. Большие мальчики и девочки, которые не в первый раз слышали первый звонок после летних каникул.

— Цацики! Цацики! Подожди!

Цацики обернулся и увидел Пера Хаммара, который галопом мчался к нему по тротуару. Один, без мамы.

— Привет толстякам! — крикнул он и похлопал Мамашу по животу.

— И тебе привет, красавчик, — ответила Мамаша и прямо посреди улицы обняла Пера Хаммара.

— Да перестань ты, — сказал Цацики Мамаше, почувствовав неловкость перед другом.

Пера Хаммара объятия Мамаши нисколько не смутили, он выглядел очень довольным и еще немного приспустил свои скейтерские шорты.

— У тебя попа торчит, — захихикал Цацики.

— Так надо, — сказал Пер Хаммар. — Это круто.

Средняя школа оказалась совсем не похожа на начальную. Теперь у них стало больше учителей. Самая хорошая, хотя и самая строгая, была Гунилла. Ее назначили их классной руководительницей. На ее уроках было довольно спокойно. Еще занятия у них теперь вели Нина и Андерс, и появились учитель труда и преподавательница музыки.

А еще — новый учитель физкультуры. Его Цацики терпеть не мог. Он всегда проводил занятия на улице, даже под дождем.

Преподавательница музыки тоже была неприятная.

— Она вечно сюсюкает со мной, а всё потому, что ты моя мама, — жаловался Цацики. — Иногда мне хочется, чтобы ты не была такой знаменитой.

— Но это моя работа, — отвечала Мамаша. — Радуйся, что у меня есть дело, которое я люблю. А еще подумай, сколько времени мы проводим вместе.

— Да, когда ты не на гастролях.

— Теперь я не скоро смогу отправиться в путешествие. Не раньше, чем Рецине исполнится год.

— Вот и хорошо, а потом присматривать за ней будем мы с Йораном.

— Повезло ей со старшим братом!

Сейчас Мамаша с Шиповником писали новые песни. Шиповник последнее время все возмущался, мол, какие они с Мамашей мятежники: у обоих семья и дети, да и зарплаты у них слишком высокие. Им бы теперь куда больше подошло название «Пошлости заложники».

Шиповник и фокусница Элин переехали за город. Элин перестала глотать огонь и вытащила из пупка алмаз. А зря, считал Цацики.

Последний раз, когда они были у них в гостях, Мамаша спросила, не хочет ли Цацики тоже так жить?

— Ни за что! — ответил Цацики. — Только на Кунгсхольмене!

В классе их было тридцать. Слишком много, учитывая, что во время уроков всем приходилось сидеть в одной классной комнате и что они не очень хорошо знали друг друга.

Цацики на уроках почти не отвечал и почти ничего не успевал. Кристиан и Стоффе, сидевшие напротив Цацики и Пера Хаммара, всё время ссорились, болтали и травили пошлые анекдоты. Трудно было не слушать, хотя Цацики старался затыкать уши.

На замечания учителей Стоффе не обращал никакого внимания. Вчера, когда Гунилла на него рассердилась, он даже сказал ей fuck you[6]. За что Гунилла выставила его за дверь.

— Да мне плевать, — хамски заржал он, хлопнув дверью.

Зато Кристиан немного утихомирился, и Цацики успел решить две страницы с примерами. Цацики считал, что лучше бы Стоффе целый день сидел в коридоре, но боялся сказать это вслух.

Среди девочек и среди мальчиков Стоффе считался самым крутым в классе. Он отлично играл в футбол и баскетбол, смотрел все взрослые фильмы и модно одевался.

— Чтобы считаться крутым, надо заниматься спортом, — вздохнул Цацики. — Тогда все захотят с тобой дружить.

— Ерунда, — фыркнула Мамаша. — Ты не прав, к тому же друзей у тебя полным-полно.

— Это да, но когда мы делимся на команды — на физкультуре, футболе или брэнболе, меня никогда не выбирают. Думаешь, приятно всегда оставаться последним?

— Да ладно, — удивилась Мамаша. — Неужели в школе до сих пор так делятся на команды?

— Ну конечно. Все же хотят, чтобы в их команде играли лучшие игроки.

— Бедный, — пожалела Цацики Мамаша и грустно посмотрела на него. — Ты сильно переживаешь?

— Да нет, у Цзе и Калле дела еще хуже, — ответил Цацики и перевел разговор на Рецину.

Ведь мало ли что Мамаше взбредет в голову — еще заставит его заниматься футболом или баскетболом или пойдет в школу и отругает учителя физкультуры. Она ведь могла выкинуть что угодно, и это немного напрягало Цацики. Она не понимала, что Цацики, возможно, не хочет выделяться, что его вполне устраивает такое положение — быть не сильным и не слабым, а в меру незаметным.

Правда, в прошлый раз Цацики действительно расстроился, когда его выбрали последним. Стоять и ждать, что тебя выберут, было мучительно. Поэтому Цацики перестал играть в футбол на переменах. Калле и Цзе тоже.

Хуже всех играл Цзе. Он был из Китая и учился лучше всех в классе. Он все время занимался, потому что его родители решили, что он станет нейрохирургом. А тут уж хочешь не хочешь надо быть лучшим. Он никогда не задерживался после уроков и всегда сразу ехал домой и по многу часов делал уроки, даже если ничего не задавали. А по выходным он ходил в китайскую школу.

Цацики было жаль его. Хорошо еще Мамаша не считала, что Цацики должен быть лучшим в классе. Да он бы и не смог. Ведь кроме уроков в его жизни было столько всего увлекательного. Кататься на скейте и играть или просто ходить в парк.

В хорошую погоду в парк приходило полкласса. Иногда они шли к рампе и смотрели на настоящих скейтбордистов. Там Цацики стеснялся кататься. Зато Пер Хаммар не стеснялся, хотя всё время падал. Он был весь в синяках. Но большие мальчики были добрые и учили его всяким трюкам.

Классно было пойти гулять после обеда, пообещав вернуться в определенное время. Маленьким детям никогда не говорили, в котором часу приходить домой, потому что они не выходили по вечерам одни. В прошлом году Цацики это тоже не разрешали. Но ему и не хотелось. В этом году он должен был приходить домой в половине восьмого. В это время на улице было уже темно. Расставшись с Пером Хаммаром, Цацики со всех ног мчался домой.

В темноте он чувствовал себя маленьким, хотя ходил в четвертый класс и считал себя взрослым.

— Тебе кто-нибудь нравится? — как-то спросила Юлия, когда они вместе возвращались из школы.

— Да, — ответил Цацики. — А тебе?

— Да, — ответила Юлия и густо покраснела. Она хотела, чтобы их группа, «Фракрок», снова начала выступать. А Цацики не хотел, потому что Пер Хаммар забросил гитару. Кроме песни про хот-доги, которую Цацики уже слышать не мог, Пер Хаммар так ничего и не выучил.

— Но мы ведь можем играть и без него, — предложила Юлия. — Я вот написала песню. Если хочешь, я могу как-нибудь зайти к тебе показать.

Юлия снова покраснела. Цацики тоже вдруг взял и покраснел. В ушах неприятно зашумело, когда до него дошло, кто нравится Юлии.

Юлия была милая и красиво пела, но ой-ой-ой! Ведь он влюблен в Сару, только в Сару!

— Слушай, я ужасно спешу, — вдруг сказал Цацики и бросился на красный свет. Какой-то водитель раздраженно ему засигналил, зато ему удалось убежать от Юлии. На следующий день он даже смотреть на нее боялся. Зато с Сары он глаз не сводил.

Пер Хаммар и Цацики сидели впереди, поэтому Цацики приходилось часто оглядываться во время урока, чтобы проверить, как там Сара.

Стоило ему обернуться, как Элин начинала истерично хихикать и щипать за руку Сару, которая тоже начинала хихикать.

Цацики не понимал, чего они смеются. Он вообще перестал понимать Сару. Вместе они или нет? Может, ему лучше начать встречаться с Юлией? Потому что ему определенно хотелось, чтобы у него была девушка. Очень хотелось.

В четвертом «Б» всё кипело от любви. Стоффе встречался с Марией Грюнваль, Хесус — с Сандрой, Кристиан — с Ким. После школы они часто ходили домой к Стоффе смотреть кино, а на уроках девочки писали мальчикам записки. Цацики им завидовал. Ему тоже хотелось получать тайные записки.

Сара за лето выросла — вчера, стоя за ней в очереди на завтрак, Цацики заметил, что она его обогнала. Может, поэтому она его разлюбила? Может, она не хочет встречаться с коротышкой?

Так близко он не стоял с ней рядом с тех пор, как они танцевали медленный танец в уборной. Тогда они были одного роста. Ее длинные светлые волосы красиво переливались. Цацики не удержался и потрогал их.

— Отстань! — сердито огрызнулась Сара и обернулась. — А, это ты?

Сара улыбнулась, и сердце Цацики заколотилось. Он глуповато улыбнулся в ответ и посмотрел на Пера Хаммара, который стоял рядом со Стоффе и болтал о футболе.

Ну почему, почему ему только десять? Почему Сара бросила буги? Почему любовь — это так сложно?

Цацики так ждал буги, что бегом бежал на первое занятие. Но ни Сары, ни Расмуса-Элвиса там не было. Новый учитель проверил список учеников, но их фамилий там не оказалось.

— Тогда я тоже не буду ходить, — расстроенно заявил Цацики и пошел домой.

На следующий день он спросил Сару, почему она бросила.

— Потому что мы с Элин решили ходить на сальсу, — ответила она. — Это гораздо интереснее.

А может, Сара бросила буги, потому что не хочет с ним больше встречаться, но боится об этом сказать? От этой мысли любовь Цацики стала еще сильней. Никто никого не любил так, как он Сару.

— Так всегда, — сказала Мамаша. — Невозможное манит больше всего.

Цацики взял самую красную Мамашину помаду и ярко накрасил губы. Потом он поцеловал зеркало в ванной алым поцелуем разлуки. Получился красивый ровный отпечаток.

— Ой! — испугался Йоран, распахнув дверь в ванную. Он в ужасе уставился на кроваво-красный рот Цацики.

— Что, уже и уединиться нельзя в этом доме? — недовольно пробурчал Цацики.

— Почему же… — смутился Йоран. — Я просто хотел позвать тебя на карате. Но если не хочешь, не надо…

Йоран не мог оторвать взгляд от накрашенных губ Цацики.

— Можно сходить, — ответил Цацики. — Все равно делать нечего.

Внезапно любовь перестала приносить Цацики одни огорчения. Наоборот, она стала чем-то веселым, увлекательным и волнующим.

В классе сидела самая симпатичная девочка на свете, и он ей нравился. Тому были доказательства — письма Сары, которые Цацики хранил запертыми в шкатулке, чтобы никто не мог их прочесть.

Мамаша сгорала от любопытства. Всякий раз, когда очередное письмо падало на пол в прихожей, она умоляла Цацики дать ей почитать. Цацики не соглашался. Любовные письма — личные, их не дают читать маме. Цацики показывал их только Перу Хаммару, потому что тот разрешал ему читать письма Элин. Все-таки они были кровными братьями.

Если человека любят, ему хорошо. Если кто-то считает, что ты симпатичный, ты каким-то странным образом действительно становишься красивее. Мамаша была права, любовь делает человека сильным. Не сильным физически — как он ошибочно думал в первом классе, а сильным внутри. Цацики казалось, что ему по плечу любые трудности.

А сильным физически можно стать, если ходить на карате. Цацики как раз начал тренироваться, но не во взрослой группе, где занимался Йоран, — там было слишком трудно, а в детской.

Карате ему ужасно нравилось, почти так же сильно, как буги. Но это было нелегко, особенно когда руками надо было делать что-то одно, а ногами — что-то совсем другое. Тогда в мозгу у Цацики случалось короткое замыкание, и он уже не знал, где право, а где лево.

— Ничего, со временем всё получится, — успокоил его Йоран. — Если хочешь, я могу тренировать тебя дома.

Цацики не хотел. Дома у него было полно других дел. Например, он писал письма. Но он всегда очень ждал тренировок в секции, которые проходили по вторникам и четвергам. Он уже познакомился с другими детьми в группе. Классно было найти новых приятелей, которые ничего о тебе не знают. Не знают, например, какой ты в школе. С ними можно быть таким, каким хочешь. На карате Цацики чувствовал себя гораздо увереннее, чем в школе.

Учителя звали Конни, но его полагалось называть «сихан», что означает «мастер». Он был очень сильный, очень добрый и когда-то выиграл кучу соревнований. Сейчас он был уже старый, лет сорок, наверное, но по-прежнему очень крутой. Даже круче, чем Йоран.

Цацики тоже собирался стать сиханом, когда вырастет и выиграет чемпионат мира по карате.

— Отлично, — радовался Йоран. — Теперь у нас с тобой есть общее дело, у нас вдвоем, без Мамаши. Правда же это лучше, чем краситься?

Йоран, похоже, никак не мог забыть эту помаду. Он все время о ней говорил.

— Да хватит тебе уже, — смеялся Цацики. — Я не красился. Мне просто нужно было изобразить поцелуй. Неужели непонятно?

Первое письмо Сары лежало на коврике в прихожей, когда Цацики с Йораном вернулись с тренировки во вторник. Что если Сара сама принесла его? Шла ради этого пешком от своего дома? Это совсем не то же самое, что записки на уроках. У Сары был красивый почерк. А вместо точек над «i» были нарисованы маленькие сердечки. На такое усердие, конечно, способны только девочки.

Цацики писал кривыми печатными буквами, но с каждым письмом его почерк становился всё красивее и красивее. Писать любовные письма было очень здорово, куда веселее, чем переписывать в тетрадь названия шведских провинций.

Сара и Элин пригласили Цацики и Пера Хаммара на романтический ужин. Они ели маленькие шашлычки, а на десерт — романтическое мороженое с мармеладными сердечками. Фантазии девочкам было не занимать. Во время игры в покер на раздевание Пер Хаммар проигрался до трусов. Но тут ему стало очень холодно, и он решил выйти из игры. Потом они играли в «Темную минутку» и «Поцелуйчики».

Пер Хаммар впервые поцеловал девочку. После этого вечера Элин хихикала на уроках, как сумасшедшая. И Пер Хаммар тоже.

Любовным хихиканьем заразилось примерно полкласса. Учителя уже устали от них. Больше всего устала Гунилла от Стоффе. Когда они писали сочинения, он писал только о сексе. Гунилле это не нравилось. Марии Грюнваль тоже не понравилось, когда Стоффе заявил, что это всё про нее. Она рассталась с ним и стала встречаться с Хесусом. Тот писал очень короткие сочинения о футболе и о лучшем игроке по имени Хесус. Так куда спокойнее, считала Мария Грюнваль.

Но лучше всех, по мнению Цацики, писала Сара.

На ужине Пер Хаммар и Цацики подарили девочкам по розе.

— О, как трогательно! — всплеснув руками, воскликнула мама Сары.

Все смутились. Мамам лучше в такое не вмешиваться. Если мамы хотят присутствовать на романтическом ужине, им лучше сделаться невидимыми. Мама Сары невидимой сделаться не могла. К тому же она заявилась в Сарину комнату, когда они играли в «Темную минутку».

— Ой, как у вас темно! — удивилась она и зажгла верхний свет. — И как жарко! Давайте я открою окошко ненадолго?

— Уйди! — закричала Сара.

— Ну прости, — извинилась мама. — Я просто хотела узнать, не хотите ли вы пить.

Пить они очень хотели. Они ужасно вспотели. От любви становится очень жарко. Жарко и радостно.

Надо же — Сара считала, что Цацики хорошо катается на скейте. Катался он не так уж хорошо, но с каждым днем у него получалось все лучше и лучше. Вчера он даже смог сделать олли. Не очень высоко, но все же.

С тех пор как Цацики стал встречаться с Сарой, происходили чудеса. Особенно когда они оставались одни…

— Да не может быть! — сказал Пер Хаммар. — Не может быть!

Щеки его покраснели.

— Вы целовались по-французски? По-настоящему?

— Мы же почти помолвлены, — ответил Цацики и засунул половинку серебряного сердечка, которую ему подарила Сара, в рот.

Поначалу остаться наедине было немного неловко. Они ведь привыкли, что где-то рядом всё время хихикают Элин и Пер Хаммар. Но как только они придумали играть в палатку, все разрешилось само собой. Теперь наоборот, трудно было остановиться.

У Цацики болел язык и онемела рука, на которую он опирался. Он не смел подвинуть ее.

— Ну расскажи же! Как это? Разве это не противно?

Пер Хаммар чуть не описался от хихиканья.

— Нет, — сказал Цацики. — Ни капельки.

— И как это делают? Просто крутят языком, быстро-быстро, вот так?

Пер Хаммар высунул язык и закрутил им, как сумасшедший. Язык был совершенно красный, потому что после школы они купили конфет.

— Ну это кому как нравится, — ответил Цацики, пожав плечами.

— Ух ты, — восхищенно проговорил Пер Хаммар. — Я тоже хочу попробовать.

— Ну так давай, — с видом знатока ответил Цацики. — В субботу, например.

В субботу была их очередь приглашать девочек на ужин. Мамаша и Йоран обещали приготовить еду, а потом уйти в кино, оставив детей одних.

— А ты будешь целоваться по-французски, если я это сделаю? — спросил Пер Хаммар.

— Конечно, — заверил его Цацики. — Попробуешь один раз — потом остановиться невозможно.

— А вдруг у меня не получится? — забеспокоился Пер Хаммар. — Может, надо сперва потренироваться? Может, ты меня научишь?

— Да ты спятил, — содрогнулся Цацики от одной мысли о красном языке Пера Хаммара.

— Ну пожалуйста, прошу тебя! Давай, а? Ну немножко, просто чтобы я научился.

— Ни за что! В субботу сам научишься.

— Идут! — закричал Пер Хаммар, завидев девочек в окно. — О ужас! Они идут! Я умру! Я умру!

— Успокойся, — сказал Йоран.

— Не могу, — застонал Пер Хаммар. — У меня болит живот. Мне срочно надо в уборную.

— Ты не успеешь, — сказал Цацики, в последний раз взглянув на себя в зеркало. Всё было в порядке. Он надел фрак, а Пер Хаммар — черный пиджак Йорана.

Сара и Элин тоже нарядились. На них были короткие юбки и короткие майки, открывавшие пупок. Обе накрасились, а у Сары на животе еще были блестки.

Цацики с трудом узнал их. Они казались такими взрослыми. Да еще на каблуках — теперь Цацики точно почувствовал себя коротышкой. Пер Хаммар ужасно нервничал и каждые пятнадцать минут бегал в туалет.

Есть никто особо не хотел, и хотя Йоран с Мамашей приготовили еду и красиво накрыли стол, ужин закончился быстро.

— А теперь давайте играть в палатку? — предложила Сара, как только они встали из-за стола.

— С удовольствием, — согласился Цацики.

— Да! — засмеялась Элин.

— Может, сперва посмотрим кино? — густо покраснев, спросил Пер Хаммар.

— Нет! — закричали девочки. — Будем играть в палатку!

Пер Хаммар снова исчез в уборной. Цацики положил плед на ковер перед телевизором, потому что так можно было одновременно целоваться и смотреть кино.

— Хаммар, выходи! — крикнул Цацики, колотя в дверь сортира.

— Я боюсь, — пискнул Пер Хаммар. — Я не хочу! Наверное, мне лучше пойти домой.

— Можешь обойтись без французских поцелуев, если хочешь, — прошипел Цацики. — Можешь просто смотреть кино. Кровные братья не бросают друг друга. Ты что, забыл?

— Ладно, — ответил Пер Хаммар и отпер дверь.

Он умылся, и лицо его до сих пор было мокрое. Пер Хаммар никогда не вытирался, даже приняв душ после физкультуры. Он считал, что это занимает слишком много времени.

Сара и Элин сидели на полу, накрывшись пледом.

Цацики включил видео. Это был девчачий фильм. Романтическая комедия, которую им посоветовала старшая сестра Пера Хаммара.

— Отличный фильм, я его уже смотрела, — сказала Элин и подвинулась, освобождая место Перу Хаммару.

Пер Хаммар сел на пол, прямой как кол, и застывшим взглядом уставился на экран.

Сара взяла Цацики за руку. Элин взяла Пера Хаммара за руку. Пер Хаммар продолжал неотрывно смотреть в телевизор. Цацики натянул одеяло на голову себе и Саре. Сара счастливо захихикала.

Элин натянула одеяло на себя и Пера Хаммара. Пер Хаммар не захихикал. Вообще. Он продолжал смотреть на экран. Если бы он не дышал так часто, можно было бы подумать, что он умер.

В фильме герой целовал героиню. Сара и Цацики смотрели друг другу в глаза. Долго-долго.

Если долго смотреть друг другу в глаза, невозможно не начать целоваться. Поцелуи живут собственной жизнью, неожиданно понял Цацики. Он слышал музыку из фильма, слышал хихиканье и странное мычанье. Цацики осторожно посмотрел через плечо Сары.

Одеяло Пера Хаммара и Элин упало на пол, а Пер Хаммар так и сидел, широко раскрыв глаза. Но он глядел не в телевизор, а на Элин. И вид у него уже не был такой испуганный — наоборот, очень даже довольный. Цацики чуть не расхохотался.

— М-м-м, — мычал Пер Хаммар. — М-м-м…

Цацики не мог больше целоваться — так смешно было наблюдать, как Пер Хаммар впервые целуется по-настоящему.

Скоро Пер Хаммар замахал руками, и поцелуй кончился.

— Ого-го, — выдохнул Пер Хаммар и в изнеможении рухнул на пол.

Элин, Сара и Цацики хохотали так, что тоже попадали навзничь. Всё это было так потрясающе здорово!

— Знаете что, — наконец сказал Пер Хаммар. — Не пора ли нам еще немного поиграть в палатку?

Цацики шел в школу, но ноги не слушались его. Всю ночь он глаз не сомкнул от волнения. Он попробовал притвориться больным, чтобы остаться дома, но Мамаша не поверила ему.

— Еще наболеешься, — сказала она.

Только Цацики надо было заболеть именно сегодня, хотя этого Мамаша знать не могла. Откуда ей было знать, что он поспорил со Стоффе, что потрогает грудь старшеклассницы. Такое мамам не рассказывают.

За школой росла яблоня. Яблоки на ней были мелкие и кислые, так что их особо никто не рвал. Но к ним в школу из соседней гимназии приходили обедать несколько старшеклассниц, и вот им-то яблоки, похоже, очень нравились. Закке и Алекс из шестого «А» обычно лазили на дерево и рвали для них эту кислятину.

Закке был наглый парень. Недавно он заявил, что яблоки не бесплатные.

— И что ты за них хочешь? — спросила одна из девчонок.

— Потрогать твою грудь, — без тени смущения сказал Закке.

Девчонка расхохоталась.

— А кишка не тонка? — спросила она.

— Не тонка, — самоуверенно ответил Закке.

— Прости, малыш, — сказала девчонка, снисходительно погладив его по голове. — Подожди год-другой или же заведи себе подружку подходящего размера.

Цацики, Пер Хаммар и Стоффе загнулись от смеха. Закке, похоже, совсем спятил!

— А что, если бы она согласилась? — смеялся Стоффе. — Я бы в жизни на такое не решился.

— А я бы решился, — ляпнул Цацики.

— Как же, — сказал Стоффе. — Так я тебе и поверил.

— Да ладно, что тут такого — грудь как грудь, — сказал Цацики.

— Ну-ну. Если ты это сделаешь, получишь пятьдесят крон!

Цацики тут же пожалел о своих словах. Он, конечно, совершенно не хотел никого трогать, но было поздно.

— Деньги при мне! — радостно крикнул Стоффе, завидев в коридоре Цацики.

— Отлично, — сказал Цацики и повесил куртку на вешалку.

— Ну ты даешь! Ты что, правда собираешься это сделать? — хихикнул Пер Хаммар. — Да не стоит это пятидесяти крон.

— Знаю.

Да, это действительно не стоило обещанных денег. Но дело было не в деньгах. На кону стояла его репутация. Похоже, про это пари знали уже все парни из шестого класса. Вчера на перемене Закке подошел к Цацики, похлопал его по плечу и назвал его крутым чуваком. И даже пригласил его на тренировку по гандболу. Он хотел показать Цацики место, откуда можно подглядывать за девчонками в женской раздевалке.

Как будто они вдруг стали приятелями — а иметь в приятелях Закке было неплохо.

Пути назад не было.

Во время обеда Цацики не съел ни кусочка — так он волновался.

В прошлом году он даже не знал о том, что к ним в школу обедать приходят старшеклассницы. Ведь малыши обедают раньше. Как бы ему хотелось снова оказаться в начальной школе, где всё было так просто.

— Вон твоя девчонка, — захихикал Пер Хаммар. В столовую ввалились высокие, накрашенные девицы с огромной грудью.

Цацики стало нехорошо. Его мутило. Закке за соседним столом ободряюще ему подмигнул. Алекс громко заржал.

Цацики отодвинул стул и встал. Лучше было разом с этим покончить. Он прошагал через всю столовую и подошел к стоявшим в очереди старшеклассницам.

Девушка, для которой Закке рвал яблоки, стояла посередине. На ней была обтягивающая голубая майка, а в пупке красовалось кольцо.

— Извини, — обратился к ней Цацики. — Можно потрогать твою грудь?

— Чего? — девчонка удивленно уставилась на Цацики. — Что с вами, парни, вы что, все такие озабоченные?

— Нет, мы просто поспорили, — пропищал Цацики, обливаясь потом. — Стоффе сказал, что мне слабо, а я сказал, что не слабо и что я это сделаю, хотя на самом деле мне этого совсем не хочется. Но у меня нет выбора.

— А ты не слишком маленький?

— Да, слишком маленький, но тут ничего не поделаешь.

Уголком глаза он видел, что мальчишки наблюдают за ним и хохочут. Пер Хаммар уронил голову на стол и закрылся руками. Закке и Алекс согнулись от смеха.

— На сколько вы поспорили? — спросила девица.

— На пятьдесят крон, — прошептал Цацики. — Если хочешь, я отдам их тебе.

— Нет, мне нужны яблоки, — решительно заявила она.

— Ты можешь получить и то, и другое. И деньги, и яблоки, — пообещал Цацики.

— Ладно, жди меня на улице, — улыбнулась девица. — Сейчас мы покажем этим идиотам.

— Ага, — ответил Цацики и вышел из столовой. Поднос он забыл на столе.

— Что она сказала? Не разрешила?

Парни столпились вокруг Цацики.

— Разрешила, она… она сейчас придет, — заикаясь, ответил Цацики. — Мне только надо нарвать немного яблок. И всё.

— Расслабься, — Закке дружески похлопал Цацики по спине.

Цацики посмотрел на часы. Скоро будет звонок на урок. О, хоть бы она не успела. Но к сожалению, девица появилась до звонка. Они с подружкой закурили, хотя курить у школы запрещалось.

— О’кей, — сказала девица и подошла к Цацики.

Цацики не знал, что ему делать. Лучше бы он потерял сознание или умер. Медленно-медленно он поднял руку. Казалось, что рука весит килограмм пятьсот, не меньше.

На ощупь грудь ничего особенного из себя не представляла. Твердая и мягкая одновременно, главным образом ощущение было такое, будто он просто потрогал майку.

— Цацики! Что ты делаешь?

Это был директор. Он шел в столовую и всё видел.

Мальчишки взвыли от хохота.

Цацики не мог выдавить ни слова. Как ему быть? Можно ли убрать руку, или он должен сделать что-то еще?

— Всё в порядке, — сказала девица, выпустив дым. — Цацики — мой парень. Он, конечно, маленький, но уж очень симпатичный!

— О боже, — простонал директор.

Цацики воспользовался моментом и опустил руку. Ноги подкашивались.

— Можно я пойду? — спросил он.

— Конечно, — сказала девица. — А где мои яблочки?

— Вот, пожалуйста, — Цацики достал яблоки из кармана куртки.

— Спасибо, — улыбнулась девица и поцеловала его.

— О боже, — снова повторил директор. — А вам, — обратился он к девице, — не мешало бы думать головой. И нечего курить на глазах у малышей.

— Малыши. Конечно-конечно, — съязвила девица.

Директор покачал головой и пошел дальше. Цацики не знал, что он должен испытывать — стыд или, наоборот, гордость.

— Гони полтинник, — напомнил он Стоффе.

— Ну ты даешь, — восхищенно промямлил Стоффе и протянул ему помятую купюру.

— Кру-уто, — сказал Закке и снова похлопал его по спине. — Ну что, на гандбол-то сегодня придешь?

— Ни за что! — ответил Цацики.

Йоран сменил работу. Сперва Цацики огорчился, что у них дома больше не будет настоящего военного, но Йоран успокоил его, сказал, что он остался военным, только на гражданской службе. Так и денег платят больше, и график удобнее.

— У пап должен быть удобный график, чтобы они могли проводить время со своими детьми.

Цацики точно не знал, кого он имеет в виду — его или Рецину.

— Форма тебе идет больше, чем пиджак, — сказал он.

Теперь Йоран работал в Управлении материально-технического обеспечения вооруженных сил. Он занимался кораблями, главным образом военными катерами, в которых он очень хорошо разбирался. Больше всего Цацики нравился десантно-штурмовой катер СВ90. Когда Йорану поручали переправить катер с верфи в Доксте на Ваксхольм, он иногда брал с собой Цацики и Мамашу.

Здорово было лететь в открытое море, подпрыгивая на волнах. Но последнее время Мамаша не могла ездить с ними — она боялась, что от качки Рецина может выскочить раньше времени.

Судя по Мамашиному животу, Рецина должна была родиться совсем скоро, считал Цацики. Раньше Мамаша всегда помогала Цацики собирать с пола «Лего». Теперь она даже нагнуться не могла. Она и ходила-то с трудом. У нее было размягчение сочленений таза. Звучало это жутко, словно вся она вот-вот растворится и исчезнет.

Цацики даже обижался на Рецину за то, что она так мучает Мамашу.

— Эй, хватит уже! — крикнул он Мамаше в живот. — Это и моя мама тоже, а мамы, между прочим, должны помогать своим детям убирать «Лего».

Вместо ответа он получил по носу.

Сейчас уже было хорошо видно, как Рецина пихается и переворачивается там внутри. Наверное, ей было тесновато. Со стороны казалось, будто в животе у Мамаши перекатываются высокие волны.

Стоффе, приходивший в гости несколько дней назад, считал, что у Мамаши в животе сидит монстр. Он видел таких в кино. Они выползали наружу, плевались слизью и хотели захватить мир.

Ну и гадость, думал Цацики. Он не хотел, чтобы у него вместо сестры появился склизкий монстр, но Мамаша поклялась, что в животе у нее совершенно обыкновенное чудо и никакой не монстр, а Стоффе посоветовала поменьше смотреть свои дурацкие фильмы.

— Это не дурацкие фильмы, — оскорбился Стоффе. — А очень классные. Кстати, родители разрешают мне смотреть кино для пятнадцатилетних.

— Значит, твои родители сошли с ума! — резко оборвала его Мамаша.

— Ерунда, — обиженно сказал Стоффе и ушел домой.

Мамаша была в ужасе, что есть дети, которые думают, будто у человека может родиться монстр. Она хотела немедленно позвонить родителям Стоффе и поговорить с ними.

— Ты хочешь извиниться? — спросил Цацики. — За то, что назвала их сумасшедшими?

— Еще чего. Я просто хочу проверить, знают ли они, что Стоффе смотрит такие фильмы.

Чтобы остановить ее, Цацики отключил телефон.

— Надо мной издеваться будут в школе, если ты им позвонишь, неужели ты не понимаешь?

— Нет, не понимаю, — ответила Мамаша.

— Но это так, — сказал Цацики. — Если ты не перестанешь во всё вмешиваться, я больше никого не буду к себе звать и никогда не буду тебе ничего рассказывать.

Цацики чуть не плакал, так он сердился на Мамашу.

— Ладно, так и быть, звонить не буду, — наконец пообещала Мамаша. — Но это ужасно, что вокруг столько взрослых, которым плевать на своих детей. Прежде чем завести ребенка, родителям следовало бы сдавать экзамен, как сдают на водительские права, прежде чем сесть за руль.

— А что, Йоран уже сдал такой родительский экзамен? — спросил Цацики.

— Йоран будет отличным отцом, — решительно заявила Мамаша. — Иначе я бы не стала заводить с ним ребенка. Он может любить, а еще он не ленивый. Родителям нельзя расслабляться, даже когда совсем нет сил, а главное, должны быть силы говорить «нет». Это самое трудное.

— Как может быть трудно сказать «нет»? — не понял Цацики.

— Не только сказать, но и настоять на своем. Вспомни, как ты обижаешься, когда я тебе что-то запрещаю.

— Эй! Кто-нибудь дома? — крикнул Йоран. — Смотрите, что я вам покажу!

Цацики и Мамаша выбежали в прихожую, где их ждал Йоран. Вид у него был очень загадочный.

— Что? — выпалил Цацики. — Что, показывай!

— Не здесь, — ответил Йоран. — Оденьтесь сперва. Надо спуститься на улицу.

— О, снег! — закричал Цацики, когда они вышли из подъезда.

С неба медленно падали большие тяжелые снежинки, и на земле уже лежал тонкий слой белого снега. Мимо на санках проехал малыш в комбинезоне. Полозья скрежетали по асфальту.

— Давай в снежки? — предложил Цацики и слепил снежок.

— Нет, я не из-за снега вас позвал. Посмотрите на эту машину.

— На эту? — спросил Цацики.

— Да. Правда, красивая? — вздохнул Йоран.

— Обычная красная «вольво», — Мамаша всем своим видом изображала недоумение.

— Это не обычная «вольво», — важно поправил ее Йоран. — Это наша «вольво».

— Ты шутишь? — Мамаша уставилась на автомобиль.

— Ты что, ее купил? — спросил Цацики.

— Да! — гордо заявил Йоран. — Моей жене не придется больше ковылять по сугробам с таким животом. Она достойна королевских почестей и будет теперь ездить на автомобиле, как настоящая принцесса!

— О господи, — застонал Цацики. Когда речь заходила о Мамаше, Йоран вечно нес какую-то околесицу.

Но Мамаша так не считала. Она кинулась Йорану на шею и стала целовать его.

— О, я люблю тебя! О, я люблю тебя! — кричала она.

Цацики вздохнул. Ну сколько можно! Неужели нельзя хотя бы на улице вести себя прилично? Вроде взрослые, женатые люди, ждут ребенка, а тут…

— Позвольте предложить вам прокатиться, — сказал Йоран и учтиво открыл Мамаше дверь.

Цацики сел сзади. В салоне стоял затхлый омерзительный запах.

— А резина зимняя? — спросила Мамаша.

— Что за вопрос! А еще есть магнитола и радио.

Он вставил в проигрыватель кассету с «Мамашиными мятежниками» и включил звук на полную громкость, так что, когда они свернули на Флеминггатан, слышно было даже на улице.

— Yes! — вопила Мамаша. — А теперь мы поедем в супермаркет и купим еды на целую неделю, как настоящие родители!

Мамаша совсем сбрендила, а Йоран с блаженным видом сидел рядом и счастливо улыбался. Только Цацики было не по себе. Что-то тут не так, думал он.

— А мотоцикл, — сказал он наконец. — Где он?

— Продан! — крикнул Йоран.

— Что-о?

— Иначе бы я не смог купить это шикарное авто!

Мамаша так радовалась, что подпевала себе вторым голосом. Цацики пнул сиденье Йорана. Он не мог ничего с собой поделать, но слезы ручьем полились из глаз. Неужели он никогда больше не обхватит Йорана сзади и они не помчатся по улицам, как ветер? Никогда не испытает чувства свободы? А слезая с мотоцикла у школы, никогда не поймает на себе завистливые взгляды учеников?

— Я ненавижу вас! — закричал он. — Ненавижу вас и эту проклятую тачку! Вы думаете только о себе и о Рецине!

— Цацики! — одернула его Мамаша. — Прекрати немедленно!

— И не подумаю, — крикнул Цацики и другой ногой пнул Мамашино сиденье. — Я ни за что больше не сяду в эту идиотскую машину! Никогда в жизни! Ясно?

— Пожалуйста — вылезай, — ответила Мамаша и попросила Йорана остановиться.

Они как раз переехали через Санкт-Эриксбрун. Йоран притормозил у тротуара.

— Вот тебе деньги на проезд. Здесь ходит «четверка» до дома.

Мамаша указала на автобусную остановку.

— Да ладно тебе, — попытался остановить ее Йоран. — Конечно, он расстроился. Я об этом совсем не подумал. Надо было его подготовить.

— Он просто слишком избалован, — сказала Мамаша. — Не выношу этого.

— А я не выношу тебя! — крикнул Цацики и выскочил на улицу.

Он был без шапки, мокрый снег падал ему на голову, а жижа под ногами сразу зачавкала в его кроссовках. Этого-то она и хотела. Чтобы Цацики замерз и умер. Но она еще пожалеет о своих словах. Он не сядет на четвертый автобус. Он убежит от них. Пусть катаются себе на здоровье на своей колымаге со своим новым ребеночком.

Цацики всхлипнул. Как же он их ненавидит! Могли бы спросить его мнения. Что же, он теперь не в счет только потому, что у них будет новый ребенок? Им плевать на него и его желания. Фильмы со склизкими монстрами смотреть нельзя, на родах присутствовать нельзя! А Йоран-то хорош. Обещал на рождение Рецины сделать ему подарок — летом поехать с ним на мотоцикле на север, ловить гольца. Об этом он, конечно, забыл. Думают только о себе.

— Цацики, стой!

Йоран бежал за ним. Цацики прибавил шагу.

— Стой! Прошу тебя, я хочу тебе кое-что сказать!

Цацики тоже побежал, и ему почти удалось оторваться, но шансов уйти от этого накачанного павиана у него не было.

— Послушай, успокойся, — сказал Йоран, поймав его.

— Ненавижу тебя, ненавижу тебя! — всхлипывал Цацики, изо всех сил колотя Йорана в грудь.

— Успокойся, пожалуйста. Ты прав, я должен был сперва спросить тебя. Но нас теперь будет четверо, и одного мотоцикла недостаточно. Как бы мы, по-твоему, возили коляску?

— А как же наша поездка? — плакал Цацики.

— Неужели ты думаешь, что я забыл? — спросил Йоран.

— Да, — слезы все еще текли по щекам Цацики.

— Такое не забывают, — успокоил его Йоран. — Я продал «харлей» приятелю, и он обещал иногда давать его нам напрокат.

— Честное слово?

— Клянусь тебе! А у машины есть еще одно преимущество — на ней можно ездить зимой. Теперь я смогу возить тебя на карате.

— Да это понятно, но как же свобода? — спросил Цацики. — Разве можно чувствовать себя свободным, сидя в этой развалюхе?

— Свобода… — вздохнул Йоран. — С ней всё не так просто. С детьми, пожалуй, вообще трудно сохранить прежнюю свободу, во всяком случае, байкерскую свободу. Но по-моему, оно того стоит.

— По-твоему — да, — буркнул Цацики.

Пер Хаммар и Цацики сидели в домике под потолком и болтали о рождественских подарках. Завтра, впервые в жизни, они поедут в центр одни, без взрослых. Уговорить Мамашу было непросто, но в конце концов она сдалась. Хорошо, что Цацики не рассказал ей про Алекса, которого вчера в центре ограбили. К нему подошли какие-то парни, отняли проездной и кошелек. Алекс сказал, что у них был нож.

Если грабители нападут на них завтра, они скажут, что денег у них нет. Цацики возьмет с собой совсем немного, на случай, если найдет что-то себе, — все подарки он уже приготовил. Вчера из Греции пришла большая посылка.

Цацики попросил Яниса прислать оливкового масла и маслин из его рощи. Маслины — Мамаше, а оливковое масло — бабушке и Йорану. Неплохо быть владельцем оливковой рощи.

Из кухни доносились возмущенные голоса Мамаши и Йорана.

— О чем они там спорят? — вздохнул Цацики.

Голос у Мамаши был плаксивый и недовольный. Наверное, потому, что Рецина никак не хотела появляться на свет. Она должна была родиться уже несколько дней назад.

— О Рождестве, конечно, — сказал Пер Хаммар. — Мои родители всегда ссорятся перед Рождеством.

— Правда? — удивился Цацики. Он даже не представлял, что такое возможно.

— У нас, во всяком случае, так. Перед каждым Рождеством мама запирается в ванной, и плачет, и отказывается выходить, а папа садится в машину и едет в Арланду, в аэропорт, смотреть на самолеты. Ему, наверное, хочется сесть в самолет и улететь от нас. Но он не улетает, а всякий раз возвращается домой.

— Ого! И что потом?

— Потом они целуются, папа обещает маме помогать по дому, а потом они идут в спальню и разводят там шуры-муры. Карин так говорит. Хотя, по-моему, это мерзко. На мой взгляд, они для этого староваты.

— Ну не знаю, Мамаша и Йоран же это делают, — сказал Цацики.

— Откуда ты знаешь? — спросил Пер Хаммар. — Ты видел?

— Ты что, спятил? Иначе Рецина не сидела бы у Мамаши в животе.

— Ну да, ты прав, — согласился Пер Хаммар. — Но они все-таки моложе моих родителей.

— Цацики! Подойди сюда! — закричала Мамаша с кухни.

— Ну вот, теперь они еще и меня хотят впутать, — вздохнул Цацики и спустился по лиане на пол.

Мамаша, похоже, плакала, на щеках у нее чернели полоски туши, Йоран был мрачнее тучи.

— Где ты хочешь встречать Рождество? — спросила Мамаша.

— У бабушки с дедушкой, конечно, — сказал Цацики. — Как всегда.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнула Мамаша.

— Ладно, ладно, — проговорил Йоран. — Сдаюсь.

Вид у него был очень грустный.

— А ты что хотел делать? — спросил его Цацики.

— Я хотел поехать к своим родителям. Они приглашали нас. Ведь они тоже хотят иногда с нами видеться. Тем более сейчас, когда у них родится внучка.

— Вот именно, — не отступалась Мамаша. — Об этом ты не подумал. Как ты себе представляешь путешествие с новорожденным ребенком?

— Эй! Погоди! Куда подевалась та мятежница, которую я брал в жены? Которая считала, что ничего невозможного не бывает?

— Да пропади все пропадом! — крикнула Мамаша, хлопнула дверью — правда, тут же снова ее открыла. — Что ты знаешь о новорожденных! У тебя же никогда не было детей!

И дверь снова с грохотом захлопнулась.

— Упс, — сказал Цацики.

— Можно и так сказать, — вздохнул Йоран и опустился на стул.

— Теперь вы разведетесь? — обеспокоенно спросил Цацики.

— Нет. Но иногда я чувствую себя вашим квартиросъемщиком — знал бы ты, как мне это надоело! Вы всегда вдвоем против меня одного. У меня нет ни единого шанса.

Йоран был очень огорчен.

— Неправда, — сказал Цацики. — Это вы с Мамашей всегда объединяетесь против меня.

— Ты не прав, — сказал Йоран и встал. — Пойду немного пройдусь.

— Поедешь в аэропорт? — спросил Цацики.

— Нет, мне надо развеяться. А зачем мне ехать в аэропорт?

У Цацики голова шла кругом. Это надо же, Йоран, такой большой, и тоже чувствует себя лишним. Чем больше Цацики думал об этом, тем больше ему казалось, что Йоран прав. Действительно, все решения они всегда принимали вдвоем, без Йорана. Они часто обедали у бабушки с дедушкой и никогда не ездили к родителям Йорана. Цацики и видел-то их раза два, не больше.

Так что Йоран имел полное право считать, что Мамаша с Цацики несправедливы к нему, только Цацики все же очень хотелось встречать Рождество у бабушки с дедушкой, как всегда.

— Мамаша, открой! — Цацики заколотил в дверь спальни.

— Нет, оставь меня в покое!

— Ты же сама говорила, что в этом доме запрещено запираться! — крикнул Цацики.

— Я соврала! — крикнула Мамаша в ответ.

Пожалуй, никто не умел находить выход из трудного положения так, как Цацики и бабушка. На этот раз идея в основном принадлежала бабушке. Когда Цацики позвонил ей и рассказал о ссоре, она предложила вообще никуда не уезжать и справлять Рождество дома, на Паркгатан. И родителей Йорана можно пригласить к ним, ведь Мамаше непросто будет уехать из дома сразу после рождения малышки.

— А ты не расстроишься? — спросил Цацики. — Что Рождество в этом году будет не такое, как ты привыкла?

— Расстроюсь? — засмеялась бабушка. — Да я буду только рада. Пора вам заводить свои рождественские традиции. Давай, звони родителям Йорана и приглашай их к вам. А угощение приготовим вместе.

Как же удивились Мамаша и Йоран, когда Цацики рассказал им про этот план и добавил, что родители Йорана уже пообещали приехать. Надо было видеть их лица!

— Твои родители очень обрадовались, — сказал Цацики Йорану. — К тому же пора нам заводить собственные рождественские традиции — теперь, когда у нас началась настоящая семейная жизнь, ссоры и все остальное.

— А ты дипломат! — засмеялся Йоран. — Правда, Мамаша?

— Я тебе не Мамаша, — сказала Мамаша и вдруг схватилась за живот. — Ай!

— Чего «ай»? — спросил Цацики, которому показалось, что Мамаша недостаточно похвалила его.

— Ай, — повторила Мамаша. — В таком случае готовить будете сами.

— Готовить обещала бабушка, — сказал Цацики.

— Ну и отлично, потому что сама я собираюсь рожать, и, кажется, очень скоро.

— Откуда ты знаешь? — спросил Йоран.

— У меня схватки начались, дурень! — засмеялась Мамаша. — Рецина скоро родится.

Йоран побледнел.

— Почему же ты ничего не сказала?

— Я думала, это ложные… а-а… ай…

— Тебе больно? — пискнул Цацики. Он в ужасе смотрел на Мамашу, которая встала и, тяжело дыша, оперлась о кухонный стол.

— Больно — не то слово, — ответила Мамаша, когда боль отпустила. — Я уже и забыла о том, что это такое.

Вид у нее был почти испуганный. Глядя на нее, Цацики тоже испугался. Йоран и без того был в ужасе.

— Поехали! — закричал он. — Цацики, тащи сумки!

Мамаша и Цацики заранее собрали две сумки. Одну Мамаше в роддом, а другую Цацики, который отправится к бабушке на время, пока Мамаша с Йораном будут в роддоме.

— Можешь не торопиться, — улыбнулась Мамаша. — Цацики я рожала восемь часов, так что времени еще полно.

— А может, и нет, — завопил Йоран, когда Мамаша снова согнулась от боли. — Мне кажется, что схватки уже слишком частые.

Цацики захихикал: такой смешной был Йоран. Он как сумасшедший массировал Мамаше спину и одновременно пытался набрать на своем мобильном номер родильного отделения.

— Давай всё же поедем, — сказала Мамаша, когда боль наконец отпустила. — Схватки и правда довольно частые, к тому же нам надо успеть завезти Цацики.

Йоран вылетел в прихожую и принес Мамашины пуховик и ботинки.

— Подожди, — сказала Мамаша. — Опять.

Цацики оделся и выставил сумки в лифт. Теперь, видя, что такое схватки, он был даже рад, что ему не надо ехать в роддом.

Неужели, когда он вернется домой, он станет старшим братом? Неужели это правда?

— Ну, вы идете? — крикнул он.

— Подожди, воды отходят! — прокричал Йоран. — О боже, мы никогда отсюда не уедем.

На лестнице высунулась Мэрта из соседней квартиры и улыбнулась Цацики.

— Что, пора? — спросила она.

— Да, — кивнул Цацики. — Кажется, воды отошли.

— Да, я слышала, — засмеялась Мэрта. — Что ж, удачи!

— Спасибо, — сказала Цацики. — А это опасно — рожать детей?

— Ни капельки, — ответила Мэрта. — Нет ничего естественнее, чем роды. Каждый человек был когда-то рожден.

Цацики вздохнул с облегчением, ведь кто-кто, а Мэрта знает, что говорит. Ей было восемьдесят три года, и она вырастила пятеро детей, четырнадцать внуков и одного правнука.

— Уступи же дорогу, чайник! — ругался Йоран, сигналя машине, которая еле-еле ползла перед ними. — Моя жена рожает! И зачем эти люди садятся за руль зимой!

Цацики не знал, плакать ему или смеяться.

Йоран ругался, Мамаша тяжело пыхтела. Схватки были уже такие частые, что Йоран отказался везти Цацики к бабушке с дедушкой. Цацики позвонил дедушке и попросил забрать его из роддома, если они когда-нибудь туда доберутся.

На мосту Вестербрун была пробка, и хотя Йоран беспрерывно сигналил, они ползли со скоростью улитки.

— Всё! — закричала Мамаша. — Началось!

— Нет! — закричал Йоран. — Потерпи!

— Я не могу! Останови машину!

— Подожди! — крикнул Йоран и свернул на полосу для общественного транспорта.

— Я не могу, говорю же тебе! — крикнула Мамаша в ответ. — Остановись ты… Ай!

Йоран включил аварийный сигнал и подъехал к тротуару. Четвертый автобус злобно просигналил, когда Йоран выскочил из машины и подбежал к пассажирской двери.

— Я представлял себе всё это немного иначе, — крикнул Йоран.

— Я тоже, — рассмеялась Мамаша, несмотря на боль. — Зато как в кино!

— Ты с ума сошла! — засмеялся сквозь слезы Йоран. — Думаешь, мы справимся? Может, поймаем такси? Не видишь такси, Цацики?

— Такси? — простонала Мамаша и прямо на тротуаре стянула с себя теплые кальсоны.

— Разве они не принимают роды в дороге? — спросил Йоран, снимая куртку, чтобы положить под спину Мамаше, которая снова забралась в машину.

— Ты же военный, ну сделай хоть что-нибудь! — закричал Цацики, повернувшись спиной ко всем, кто стоял в пробке и глазел на них.

Мамаша полулежала на заднем сиденье, разведя колени в стороны, и тужилась. Она так ужасно стонала, что казалось, она умирает.

— Ночь тиха, ночь свята… — громко запел Цацики, стараясь перекричать Мамашу. Этот рождественский гимн они пели в школе.

В небе сеет, красота… Стокгольм сверкал миллионом гирлянд и звезд. Красота необыкновенная, но когда же всё это кончится? А вдруг Мэрта ошибалась, вдруг Мамаша умрет, как Димитрис?

— На мосту был младенец рожден…

Мамаша кричала.

— Ну, давай же! — повторял Йоран раз за разом. — Давай! Умница! Ты справишься!

И снова Мамашин крик. Как истошное каратистское «ки-я-я!»

— Всё! — кричал Йоран. — Молодец!

Цацики повернулся к красной «вольво», где вдруг стало совершенно тихо. Он не смел пошевельнуться, не смел дышать. Только что в этой старой развалюхе произошло чудо. Он это чувствовал.

— Девочка! — всхлипывая, сказал Йоран, неуклюже вылезая из машины. Слезы текли по его щекам. А потом он поднял руки и закричал на весь Стокгольм:

— Девочка! Цацики, у тебя родилась сестра!!!

Цацики бросился в его объятья, а Йоран подхватил его и подбросил так высоко, что дух захватило.

— Все-таки Рецина, — устало проговорила Мамаша, когда они снова залезли в машину, чтобы Цацики тоже мог поздороваться со своей новорожденной сестрой. — Какая сцена! Иисусу такое и не снилось.

На животе у Мамаши лежал и дышал маленький новый человек, его почти не было видно, из-под Мамашиной куртки только торчал взъерошенный, перепачканный в крови хохолок.

Цацики осторожно потрогал свою младшую сестру. А та тихонько заскрипела.

— Поздравляю, старший брат, — сказала Мамаша и погладила Цацики по щеке.

Тут Цацики тоже всплакнул немного. Он не знал почему, но чувствовал, что произошло что-то очень-очень важное.

— Привет, — сказал он своей младшей сестре. — Привет!

Это просто ужас, сколько всего нужно маленькому ребенку. Цацики и Йоран купили всё из Мамашиного списка: памперсы, соски, коляску и ползунки. Они принесли с чердака старую кроватку Цацики и его детские вещи.

Но ведь надо было еще подготовиться к Рождеству, купить елку, сделать леденцы.

Мамаша с Рециной остались на несколько дней в роддоме, потому что Рецина немного замерзла тогда на мосту. Первый день она провела под специальным стеклянным колпаком. Маленькая и несчастная.

— Как крыска, — сказал Цацики.

— Что ты такое говоришь, — возмутился Йоран. — Ты что, не видишь — это самая красивая девочка в мире!

— Конечно, конечно, — сказал Цацики, но остался при своем мнении. Рецина ему и правда казалась довольно страшненькой. Эдакая красная сморщенная старушонка.

Мамаша с Йораном так не считали. Они говорили, что она — чудо, и могли часами сидеть и любоваться большим пальцем ее ноги, пятками или ушами.

Навещая Мамашу и Рецину в роддоме, Цацики чувствовал себя лишним и никому не нужным. Он просто садился на стул и читал комиксы. И только когда Рецину привезли домой, он понял, что имели в виду Мамаша и Йоран.

Он держал сестру на руках, когда она вдруг открыла глаза и в упор посмотрела на него. Цацики решил, что она ему улыбается.

Цацики утонул в ее взгляде. Теперь он видел, что это действительно чудо, и что Рецина и правда симпатичная, особенно когда сосет нижнюю губу или просит есть.

Есть она просила всегда. Мамаша даже не успевала подобрать с пола «Лего», которое Цацики оставлял для нее. Рецина только и делала, что ела. Со стороны это выглядело очень аппетитно, но грудное молоко оказалось совсем невкусным. Мамаша как-то дала Цацики попробовать. Рождественские тефтельки Йорана были куда вкуснее.

Цацики стащил одну из холодильника и едва смог закрыть его — столько там было еды. Только что приезжали бабушка и дедушка — проведать Рецину и оставить подарки и угощение. Они приезжали каждый день — понянчиться с Рециной.

Дедушку словно околдовали. Цацики даже заревновал.

— Ты бы видел, что с ним творилось, когда ты родился, — смеялась бабушка. — Он ни на секунду от тебя не отходил. Хорошо, что сейчас у вас есть Йоран, не то бы дедушка сюда переехал.

В этом году подарков под елкой было больше обычного. Подарки от бабушки можно было узнать по оберточной бумаге из универмага NK. Подарки от Йорана и Мамаши были завернуты в коричневую бумагу и перевязаны красными ленточками. Цацики перебрал все свертки. Рецине предназначалось ровно столько же подарков из NK, сколько ему. Сам он купил для нее медвежонка и думал, не завернуть ли ей в придачу все свои старые плюшевые игрушки. Все равно он в них уже не играет. Здорово иметь сестру, которой можно дарить подарки.

Все было настолько прекрасно, что и не передашь. Рождественское настроение в нем так и бурлило. Во всей квартире пахло Рождеством. Окорок томился в духовке, Йоран спал на диване с Рециной на животе, а завтра должны были приехать родители Йорана. Они наверняка тоже привезут подарки. А еще пряники. Йоран сказал, что его мама печет лучшие пряники в мире.

— А кем мне теперь приходятся родители Йорана? — спросил Цацики Мамашу, которая пришла на кухню проверить окорок.

— Никем, — сказала Мамаша.

— Но ведь они бабушка и дедушка Рецины, значит, они должны и мне кем-то приходиться.

— Нет, твоя бабушка по папиной линии в Греции.

— Если хочешь, они могут быть твоими бабушкой и дедушкой по линии Йорана, — предложил Йоран, войдя в кухню со спящей Рециной на руках.

— Положи ее в кроватку, — сказала Мамаша.

— Не могу. Я не могу от нее оторваться.

— То есть, у нас с Рециной разные родственники? — продолжал Цацики. — Это очень странно. Согласитесь!

— Важны не родственные связи, а любовь, — сказала Мамаша. — А знаешь, что мне кажется странным? Что мы вдруг стали такой большой семьей. Твоя семья, моя семья, семья Йорана. А все вместе мы…

— Настоящая семья, — закончил Цацики и побежал в прихожую, так как в дверь кто-то настойчиво звонил.

— Мортен?! — удивился он. — Привет, ты приехал?

— Мортен! — воскликнула Мамаша и обняла его. — Я думала, ты справляешь Рождество в Энчёпинге.

— Нет, — ответил Мортен. — Я сбежал. Я ехал автостопом.

— Это же дико опасно, — сказал Цацики. — Тебя могли убить.

— Ну заходи, раздевайся, — сказала Мамаша. — Бедняга, ты совсем продрог.