Карлос Кастанеда поведал нам удивительные истины во всем их гностическом великолепии, сплел клубок потрясающей лжи, вытянутой, как паутина из задницы бешеного паука. «Ученица мага» — проникновенный рассказ об ужасных и берущих за душу судьбах людей, запутавшихся в этих сетях.

Книга причиняет настоящую боль.

Эйми Уоллес искренно и честно, что едва ли свойственно Кастанеде, проводит нас — поначалу весело, потом все более ужасаясь — через глубины культа Карлоса, смело развенчивая как ошеломляющую красоту, так и откровенную пустоту, бессмыслицу его мира. Эта книга — отрезвление, душевное потрясение, она прекрасно и захватывающе написана. Я советую прочитать ее и испытать свою веру.

Джон Скипп, писатель и режиссер

Моей матери, убежденной, что я стану настоящим писателем; памяти моего отца, который, как и его дорогой друг Карлос, верил, что мечты сбываются; и Скотту Брэдли, который вдохнул жизнь в эту книгу.

В 1973 году мне исполнилось семнадцать лет, и я гостила летом у родителей в Лос-Анджелесе. Я приехала на каникулы из школы-пансиона в Вермонте.

Бездельничала в своей детской комнате, считала себя крутой девчонкой, поклевывала что-то приготовленное из кэроба[4], 2 сочиняя письмо своей первой любви. Повсюду валялись книги — образчики моих литературных интересов — Ada, Zap Comix, the I Ching, Les Liaisons Dangeureuses, and The L.A. Free Press. Мой приятель дал мне почитать эссе Вильгельма Райха, но я ничего в нем не поняла.

По выходным мои родители Ирвинг и Сильвия Уоллес отправлялись в гости. Они посещали и сами организовывали множество мероприятий в Голливуде — порой политических, часто специфически голливудских, иногда литературных. Они устраивали то сбор средств для Ральфа Нейдера и Юджина Маккарти, то обеды с Ширли Макклейн и Грегори Пеком, Лорен Бэкол и Артом Бухвальдом, то вечеринки с Генри Миллером, Рэем Брэдбери, Ирвингом Стоуном, Алексом Хейли и Сидни Шелдоном. Скандально известный сценарист Эрнст Лейман был одним из лучших папиных друзей и старинным партнером по «игре в покер вечером по четвергам». Отец рассказывал мне, что впервые покурил марихуану с нашими ближайшими соседями — это были Норма и Френсис Лэй, — а «травку» привезли в коробке из-под кинопленки Генри Манчини и Куинси Джонс. Я была ребенком, и тогда они были просто друзьями нашей семьи, а не знаменитостями.

Однажды весенним вечером родители вернулись с обеда, который давали их давнишние друзья Нед и Мира Браун. Нед был ветераном среди голливудских агентов, и наши семьи знали друг друга много лет еще с тех времен, когда были бедны и выживали сообща. Теперь мой отец был одним из самых продаваемых романистов в мире, а Нед устраивал свои обеды в изысканном доме на побережье Малибу.

Отец был радостно возбужден. Поздоровавшись, он с порога сообщил:

— Мы только что встречались с Карлосом Кастанедой!

Я была ошеломлена. Карлоса Кастанеду невозможно было встретить просто так. Все это знали.

Кастанеда был самый известный гуру своего поколения, написал два первоклассных бестселлера, имевших невероятный успех. Книги выпустило издательство «Саймон энд Шустер», у отца и Карлоса Кастанеды был один и тот же редактор, Майкл Корда, с которым они проработали более двадцати лет. Это Корда открыл гений Кастанеды и решил опубликовать его диссертацию. Кастанеда вскоре стал знаменит на весь мир, но отказывался фотографироваться и давать интервью, поэтому оставался полной и абсолютной загадкой, у отца и Карлоса Кастанеды был один и тот же редактор, Майкл Корда, с которым они проработали более двадцати лет. Это Корда открыл гений Кастанеды и решил опубликовать его диссертацию. Кастанеда вскоре стал знаменит на весь мир, но отказывался фотографироваться и давать интервью, поэтому оставался полной и абсолютной загадкой.

Прошло девятнадцать лет с момента моей первой встречи с Кастанедой и до моей инициации в ученицы мага.

Между 1973 и 1991 годами мы встречались случайно, нерегулярно, и не только из-за его любви к таинственности, но и потому, что я сама редко обращалась к нему. У меня никогда не было его телефонного номера, а у моей семьи тем более единственным способом связаться с ним было отправить письмо через Неда или через бухгалтера Карлоса, Джери Варда. Иногда Карлос звонил Ирвингу и оставлял номер Варда или номер без имени для меня. В более чем половине случаев, когда я пыталась позвонить, я слышала только гудки.

Карлос иногда заходил без предупреждения к моим родителям в их дом в Бентвуде или в дом моего брата Дэвида неподалеку от Санта-Моники. Он обычно говорил: «Я ищу Эйми». Мне было лестно, и никто из моих домашних не чувствовал себя обиженными, — его эксцентричность всем нам казалась очаровательной. Дэвид вспоминал, как он с женой и Карлос с Анной-Мари в 1981 году ходили на фильм «Пишоте», снятый другом Карлоса, Гектором Бабенко. Эта душераздирающая история о нищих бразильских подростках, рассказанная на португальском (Карлос бегло говорил на нем), заставила его плакать; она так напоминала его прошлое. Другими любимыми его фильмами были «Бегущий по лезвию бритвы», «Босоногая богиня», «Седьмая печать» и «Тора! Тора! Тора!»

Дэвид рассказывал, что в тот вечер Карлос развеял тяжелое впечатление после сеанса веселыми пародиями на фильмы про войну «класса D», которые нравились им с Анной. Они шутя подтрунивали друг над другом: «Полоумный шелудивый пес», «Подлый сукин сын!», «Злобная утроба!» Оба хихикали и осыпали друг друга смешными ругательствами, так что вечер удалось спасти.

Когда мне удавалось повидать Карлоса, он всегда был с Анной. Однако вскоре мне довелось встретить его вторую женщину — «ведьму», которую Карлос представил как «возлюбленную Федерико Феллини!» Она была уже не Джина, а Флоринда Доннер. Это была динамо-машина. У нее было столько энергии, что казалось, она сейчас взорвется. Если кто-то и был способен на такое самовоспламенение а-ля дона Хуана, так это была она. Флоринда была неутомимой на болтовню, в противоположность скромнице Анне-Мари, и в отличие от нее дерзила Карлосу. Они пикировались со смачным эксгибиционистским удовольствием, используя самые разнообразные грязные ругательства на английском вперемежку с испанским. Флоринда напоминала мне дикую птицу, шуструю и беспокойную. Ее прозвище «колибри» очень ей подходило, поскольку она была миниатюрным, красивым созданием, пребывающим в вечном движении. Беседа Анны-Мари была бесконечно занимательной, рассказы Флоривды по энергетике больше соответствовали Карлосу.

Джина — она же Флоринда Доннер — выполняет кату (движение в карате).

«Самурай мэгэзин», 1974 год.

Неделю спустя в моем доме случилась досадная неприятность. На стропилах этого лесного дворца жили летучие мыши, которые стали иногда пробираться внутрь дома. Мои коты гонялись за ними как безумные и ловили их. Избавиться от летучих мышей очень трудно, а у меня больше не было мужа, чтобы сделать это. Я позвонила в городское управление здравоохранения, и они послали своего специалиста.

Среди всей этой суматохи раздался телефонный звонок. Это была Флоринда.

Строго и торопливо она сообщила:

— С тобой хочет говорить Карлос.

— О, здорово!

У телефона был он.

— Hola, Эйми! Соболезную! Мне так жаль твоего отца! Фло только что сказала, что он умер год назад, — я не знал, я был в Тимбукту. Эй! Как ты?

— Хорошо. Э… извини меня, сейчас в дом залетела летучая мышь и…

— Ты хочешь, чтобы я перезвонил?

В голове промелькнула тревожная мысль. Я знала, что, если повешу трубку, он никогда не перезвонит.

— Нет, нет.

В дверь позвонили. Это был ловец летучих мышей с сеткой и банкой. Я помахала, чтобы он вошел.

— Выгони летучих мышей прочь, Эйми! — сказал Карлос, как будто отдавал секретный военный приказ. — Выгони их прочь!

Я засмеялась.

— Ты — Карлос Кастанеда, — возразила я, — ты и выгоняй!

Когда мышей начали ловить, Карлос стал еще более настойчивым.

— Эйми, это невероятно, что Фло нашла тебя. Я пытался связаться с тобой! То, что я тебе скажу, может показаться нелепостью, но попытайся отложить свой привычный приговор и, пожалуйста, выслушай меня. Пожалуйста, послушай. Это в высшей степени важно. Ты, только ты, имеешь достаточно ума, чтобы понять метафору. Остальные. — Он издал презрительный звук, вероятно характеризуя свою маленькую группу учеников. Я знала от Флоринды, что у него есть дюжина учеников в Лос-Анджелесе и, возможно, несколько в Мексике, но в этом она не была уверена. — Они не способны. Они не понимают, что мы как цыплята, загнанные в курятник, — некое неземное существо пожирает нас… Да, мы — ПИЩА! Почему бы нет! Не суди строго. Это — вселенная хищников, и нас едят. Ты слушаешь?

— Да.

— У колдунов есть две притчи. Одна — про ученого, который отправился на Амазонку, чтобы «изучать местных жителей». И когда они попытались съесть его, он записал: «На мгновение антропология была забыта!»

— Эйми, некто пожирает нас, поэтому я говорю тебе — забудь антропологию!

— Другую притчу я взял в «Эсквайре», увидев заголовок статьи о Ли Марвине. Ты помнишь Ли Марвина? «Мятеж Каина»? «Чертова дюжина»? Ладно, название было таким: «Ли Марвин напуган!» Когда бы я ни переносился в другие миры, bona fide[16] в другие миры, поверь мне, chica, — «Ли Марвин напуган!» Ты слушаешь?

— Да.

— Месяц назад я занимался дримингом, и тогда я столкнулся с Ирвингом. Он в ловушке — что-то вроде ползучего плюща в зарослях ежевики, как в тюрьме. Я приблизился к нему, пытаясь освободить его. Он оттолкнул меня: «Нет! Нет! Не подходи. Просто позаботься о моей дочери. Пообещай мне. Позаботься о моей Эйми. Она в опасности!»

— Карлос, что это значит? В какой опасности?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? А мой брат? Он в опасности? Мой отец говорил о нем?

— Нет, только о тебе. А теперь его призрак ищет дом, где живет твоя мать.

— Его призрак?

Ловец летучих мышей был в дверях моего кабинета. Он победно продемонстрировал летучую мышь, посаженную в банку. Я улыбнулась и помахала рукой в знак благодарности.

— Карлос, что же нам нужно делать?

— Я не знаю. Может, поехать в дом и попытаться освободиться от призрака.

Сначала я отнеслась к этому скептически, но страх от того, что отец страдает, пересилил мои сомнения.

— Хорошо, хорошо, — ответила я, — когда мамы не будет дома. Я буду в Лос-Анджелесе через две недели.

— Ах, чудесно! Тогда мы и увидимся. Позвони Фло, когда приедешь. Прекрасно. Adios. И, Эйми, еще одна вещь. СЛУШАЙ! Слушай внимательно. Я говорил это однажды, и я повторю. Ты, Эйми Уоллес, только ты имеешь достаточно ума, чтобы понять метафору. Ты единственная. Никогда не забывай то, что я только что сказал тебе. От этого многое зависит. До свидания.

Ирвинг Уоллес говорил с Карлосом Кастанедой из могилы. И я была в какой-то ужасной опасности.

Я пыталась сохранить скептический настрой, но это не помогало — «Ли Марвин напуган!»

Я увижу Карлоса на следующей неделе, и мы разрешим тайну призрака моего отца. Тем временем Анна-Мари — Тайша Абеляр — приехала в «Гайа Букс», чтобы представить свою первую публикацию, «Магический переход. Путь женщины-воина», отчет об обучении у дона Хуана и Кастанеды.

Я нашла ее в книжном магазине в компании с Кэрол Тиггс. Ее натура не была столь импульсивной, как у Флоринды, но нежная грация Тайши была очень привлекательной. Она обрезала волосы, которые раньше доходили до пояса, и теперь носила их на мальчишеский манер, во всем другом она не изменилась: правильные черты лица, классическая элегантная одежда.

Тайша общалась с людьми в маленьком магазинчике, заполненном до предела. Она открыла свою лекцию словами:

— Добрый вечер, меня зовут Тайша Абеляр. Я обязана это подчеркнуть с магической целью. У меня много имен, так же как и у Карлоса Кастанеды. Каждая из его трех учениц — Флоринда Доннер, Кэрол Тиггс и я — знали дона Хуана под разными именами, потому что он был многосторонним существом. Нас обучали в соответствии с нашими способностями, воспитывали индивидуально в большой группе brujos и шаманов. Поскольку нам осталось недолго пребывать в этом мире, мы больше не можем учить таким способом. Карлос Кастанеда — последний по своей линии, и у него нет учеников, нет группы. Многие знают из его книг, что в мире магов нет добровольцев, знаки указывают на ученика (разве она не говорила только что, что нет учеников?) нагвалю, и потом он должен сделать так, чтобы тот стал его учеником. Или, поскольку Карлос Кастенеда — нагваль свободы, — любое существо, на которое обратит внимание Дух, будет притянуто к нему, а затем даст свое согласие. Но это ничего не гарантирует — это страшная война за каждую ступень на этом пути для того, чтобы не упасть. «Падение» — это слово маги используют для обозначения соскальзывания обратно к человеческой форме.

— Своим появлением перед вами сегодня я выплачиваю свой долг Духу, то есть делюсь знаниями дона Хуана единственно возможным способом. Это моя первая речь. Я очень нервничала перед выступлением и приготовила шпаргалки, которые показала Карлосу Кастанеде. К нему мы обращаемся «nagual» — это слово на языке нахуатль означает «непостижимое». Нагваль взял мои листы с напечатанным текстом — целую кипу листов — и разорвал их в клочки, повелев мне говорить те слова, которые придут на ум сами. Он сказал, что «ему не нужны записи».

Она продолжила рассказывать нам истории о сталкинге, который она называла «театром реальности», случаи из своей жизни, в которой она имела избавиться от того, что маги называли самой плохой ее чертой, — от жалости к себе.

Тайша утверждала, что в буддийском монастыре она имела облик мужчины, а в Мехико она была гринго по имени Рик, сквернословящим мелким воришкой. Она приделывала искусственный пенис под одеждой, училась ругаться и соблазнять женщин как мужчина.

Потом Тайша жила на дереве и спускалась вниз, только чтобы размяться. Еду ей поднимали на веревках, и она ни с кем не общалась. В течение этих двух лет она была известна как «девушкаобезьяна».

Сразу же после этого, чтобы достичь большего контраста, она стала пухленькой красивой дебютанткой с длинными золотыми волосами, в атласном платье шагающей на параде по площади в маленьком мексиканском городе рядом с ее duenas — «тетушками», — которые были на самом деле мексиканскими ученицами дона Хуана. В этой роли она влюбилась в ненормального поэта, нокаутировала его, связала и лебедкой подняла в дом на дереве для того, чтобы вылечить его от «трагической человеческой формы». Этот прием сработал, она вошла в образ и теперь могла спасти мужчину, которого любила. Маги забеспокоились, что она слишком глубоко войдет в эту роль, поэтому выплеснули на нее ведро воды и быстро трансформировали ее в еще один «персонаж».

Теперь она стала попрошайкой Альфонсиной, одетой в лохмотья, покрытой слоем грязи и всякой мерзости, искусанной мухами. Она жила в лачуге в маленьком городе с женщиной, которая была ей как мать и которая не знала ее настоящего происхождения. Альфонсина стояла с протянутой рукой, прося подаяния на паперти местной церкви. Нам было сказано, что если бы она «по-настоящему не победила жалость к самой себе», ей не было бы освобождения. Мага оставили ее умирать в этом обличье, если бы таковой была ее судьба.

Тайша подчеркивала, что дон Хуан и его группа не «имели жалости» ни к себе, ни к кому-либо другому. Если бы у нее не было «железной воли» воина, то она погибла бы от ран или умерла голодной смертью на улице, — «именно так». Испытывая зуд от вшей, она приносила несколько пенни домой, чтобы женщина покормила ее. Эта женщина была такой заботливой, что Тайша «первый раз в жизни по-настоящему полюбила, — и умерла бы за нее». Глубокие чувства уводили ее от постоянного сосредоточения на себе, и это было знаком освобождения от ежедневных страданий.

Однажды Альфонсину взяла к себе в дом богатая семья, члены которой испытывали к ней жалость. Ее вымыли, накормили и одели в чистую одежду — юбку и кашемировый свитер. Когда они увидели, что девочка-нищенка под слоем грязи имела белую кожу, то были весьма поражены. Их доброта сломала последние остатки «человеческой формы» Тайши — ей опять показали, что значит настоящая любовь. Она вернулась к дону Хуану.

Тайша, как и Карлос, была превосходным рассказчиком. Она обладала способностью заставить аудиторию слушать со слезами на глазах. Я помню тот вечер, когда мы встретились, и как она ошеломила меня своими рассказами.

Потом она стала отвечать на вопросы. Мужчина с явной гримасой страдания на лице и дикими глазами, толкаясь, грубо пробрался через толпу и спросил:

— Что делать, если тебя посещают видения? Я, например, не могу остановить их. Я вижу вещи, существа, тени… Что мне делать? Я не такой, как все.

— Пойдите работать бухгалтером, — предложила Тайша. Это было не насмешкой, а серьезным советом. — Или кассиром в банке.

Затем лицо Тайши озарилось улыбкой, и она сказала:

— Всякий раз, когда Флоринда читает лекции, в аудитории находится по крайней мере одна женщина, которая хотела бы развестись! — Это вызвало вопросы о любви и сексе.

Тайша сказала нам, что «страстный поцелуй и пожимание рук с большим чувством и сильным желанием могут освобождать больше энергии, чем собственно соитие», и посоветовала не слушать песен про любовь. Это, как объяснила она, пропаганда «социальных стереотипов», ведущая к ухаживаниям и заканчивающаяся тюрьмой брака. Даже эротические мечты об актере или рок-звезде могут остановить движение к свободе, предупреждала она, затраты ценной энергии колдун должен уметь приостанавливать и копить для дриминга и сталкинга.

Тайша закончила лекцию разговором о Селекторе. Она сравнивала Селектор с Духом, который Карлос описывал мне как «силу, которая управляет Вселенной». То, как Тайша описывала Селектор, испугало меня. Оно напомнило мне детское представление о Боге как о сердитом мужчине с бородой, который смотрит с неба и судит мои поступки, — этакий злобный Санта-Клаус. По словам Тайши, Селектор похож на «иглу, опущенную вниз и контролирующую фокус нашего сознания». — Мы не знаем, как Селектор действует. Все, что мы можем сделать, — это молча с ним соглашаться и действовать под его потрясающим, неумолимым давлением. У меня есть задание, данное мне Селектором. Позвольте мне показать вам одну персону, — Тайша надела парик и очки. — Теперь я Шейла Уотерс, бизнес-леди. Я делаю состояния и теряю их. На Шейлу мне указал Селектор. Тайша, в качестве Шейлы Уотерс, играла на бирже и вложила невероятную сумму денег в недвижимость у подножия горы Св. Елены. Когда вулкан стал извергаться, состояние было потеряно. Ее еледующей задачей, полученной от Селектора, было стать настоящим агентом по недвижимости. Суровое наказание, представляю.

После лекции я проводила Тайшу и Кэрол в местный ресторан. За обедом я была приравнена к особым высокопоставленным ведьмам и заметила, что, за исключением Флоринды, все обращаются к Карлосу, называя его нагвалем. Я не могла присоединиться к ним, для меня это звучало так, как будто они обращались к папе римскому. С одной стороны, я чувствовала, будто меня заманивают в ловушку, даже соблазняют, но, с другой стороны, я была заинтригована. И, кроме того, я чувствовала, что Карлос защитит меня от беды.

Речь велась об астрологии, в которую верила Кэрол. Я завела разговор о системе записи личности — анаграмме, которая родилась в суфийской традиции и была разработана философом и мистиком Г. И. Гурджиевым, чьи хорошо известные жесткие методы обучения были похожи на методы дона Хуана. Карлос, я знаю, был знаком с последователями Гурджиева: Клаудио Нараньо, Оскаром Ихаза и Кэтлин Спит — теоретиком, которая популяризировала анаграмму, училась в Америке, знала Карлоса и цитировала его на первой странице своей книги «Труды Гурджиева». Когда я затронула эту тему, Кэрол взорвалась.

— Неужели ты ничего не поняла сегодня? Все это — огромная тайна, вопросительный знак! А ты сейчас создаешь категории!

После этого взрыва беседа захлебнулась. Спустя много лет Кэрол сказала мне, что Карлос запретил ей познавать или каким-либо образом подогревать свой интерес к анаграмме.

Я пригласила колдуний в свой дом, в десяти минутах ходьбы от ресторана. Они приняли приглашение, вновь отклонив мою просьбу провести у меня остаток ночи. Визит был ужасным. Они с отвращением отнеслись к моим котам, правда Тайша одобрила аквариум. Кэрол говорила мало до тех пор, пока не заметила несколько писем в рамках и фотографий, висевших в ряд вдоль главной лестницы. Это были подарки моих родителей: письма Марселя Пруста, Оскара Уайльда, Шарля Бодлера — моих любимых писателей.

Кэрол усмехнулась:

— Как отвратительно! Посмотри, кем ты восхищаешься — они мужчины. Пруст особенно раздражал ее. — Тебе необходимо избавиться от него, — скомандовала она.

Я почувствовала одновременно и страх и возмущение. Страх победил. Я начала строить в уме планы, как продать автографы. Ведь это говорила женщина-нагваль — Кастанеда в женском облике.

Вскоре и Флоринда, и Тайша вернулись в «Гайа Букс» — так велика была потребность в их лекциях Был арендован зал побольше. Флоринду снова сопровождали Кэрол и две ученицы. Я была представлена Дороти, зажатой брюнетке, и ее ухмыляющейся компаньонке Тарине.

Флоринда была необычайно радушна, но когда я представила ее и Кэрол моей самой близкой подруге, которая обожала и книги Кастанеды, и этих дам, в их поведении появилась какая-то фальшь. Они отвели меня в сторону и зашипели, что подруга слишком толстая и плохо одета, а затем воскликнули:

— И это твоя подруга? Ты шутишь?

Я была задета и сердита на себя. Они отнеслись к моей ближайшей подруге со снобизмом, а я не смогла дать отпор.

Отведя меня в сторону, Флоринда с гримасой указала на Дороти и сказала:

— Видишь эту? Она вообразила себя невестой Карлоса! Можешь себе представить такое самообольщение?

Обе девицы обошлись со мной довольно злобно. Тарина зашла так далеко, что оборвала меня на полуслове, когда я к ней обратилась, и отправилась в туалет. Я простодушно последовала за ней, а она закрылась в кабине, игнорируя вопрос, который я задала. Я долго ждала ее у раковины, пока она не появилась (возможно, она надеялась, что я уже ушла), затем попыталась продолжить беседу. Она прошла передо мной и выскочила.

Войдя в зал, я увидела, как Дороти отчитывает мужчину с фотоаппаратом:

— Если вы не уберете это немедленно, мы будем вынуждены его забрать!

Он ошеломленно уставился на нее, потом повернулся ко мне и сказал, что он не знал, что нельзя фотографировать:

— Почему бы не сказать это повежливей? Вы не знаете, что такое с этими людьми? Они так много о себе воображают! — Он обратился к Дороти:

— Почему вы так грубите? Я был бы рад, если бы…

Дороти развернулась и ушла.

События разворачивались стремительно, мы часто беседовали с Флориндой, она хвалила мои книги, но, по ее словам, обнаружила, что Карлос больше не читал, как все, а «получал огромные знания во время сна на книгах или под ними». Живот предназначался для «трудных текстов», газеты он читал ногами. Она утверждала, что они с Кэрол ночью проникли в комнату Карлоса и «положили „Плейбой“ на его pincho, но у него ничего не шевельнулось!»

Мы говорили о политике, литературе в целом, о «духовности». Флоринде не нужно было верить ни во что, кроме как в колдовство, и все же она восхищалась философией и в особенности феноменологией. Она с восхищением говорила о Гуссерле, но отметила, что «он не придерживался в жизни своих теорий, только мы это делаем».

Редко Флоринда делилась своими тайнами. Она издевалась над ритуалами и говорила: «Эйми, я бы могла тебе посоветовать пробежать трижды вокруг своего дома задом наперед, но это чепуха. Изменение абстрактно. Однажды — бум! — когда ты не ждешь этого и не задаешь вопросы типа „Я изменилась? Я стала лучше?“ — чаши весов перевесят, и ты перестанешь быть человеком».

Иногда на нее находило другое настроение. Например, Флоринда учила меня упражнению, которое она называла «магические пассы», которое было показано ей доном Хуаном. «Я делаю его, когда хочу укрепить свою волю, — объяснила она. — Выходи на улицу в полнолуние, дотянись до спины и потри почки суставами пальцев, приговаривая „intento“, громко три раза. Кончик языка дотрагивается до неба на звуке „t“. Колдуны управляют намерением, — напомнила мне она. — Мы никогда не молим. Это для попрошаек, и это бесполезно».

Карлос и Флоринда часто цитировали высказывания дона Хуана: «Почему я так часто цитирую самого себя? Потому что один из нас слабоумный — а вдруг это я!»

В мое следующее посещение Лос-Анджелеса Карлос очень нервничал по поводу моей встречи с «дочерью». В «Искусстве сновидения», рукописи Карлоса, готовящейся к публикации, он объяснял ее внеземное происхождение. Карлос описывал Клод как «неорганическое существо», подробно разъясняя ее свободу от приземленных человеческих свойств. Он дал мне копию рукописи, сказав: «Будь осторожна! Это — единственный существующий экземпляр! Он был захоронен, я его откопал во втором внимании, — ведьмы и я должны были охотиться за ним в дриминге[17]. Он был помещен в другой мир. Эйми, прочитай немедленно.»

Рукопись «Искусство сновидения» затронула меня меньше всех книг Карлоса и отчаянно требовала редакции. Она читалась как неуклюжая научная фантастика о том, как в дриминге Карлос перемещался по губчатым туннелям в другие миры, постоянно рискуя тем, что не найдет путь назад к своему спящему телу. Несмотря на эти приключения в стиле Лося Роджера[18], книга была довольно суха, чувствовался недостаток замечательных диалогов с доном Хуаном, которые делали его ранние книги такими интересными. Дон Хуан несколько раз появился, но теперь он разговаривал, как нудный профессор.

Я работала в поте лица и наконец добралась до появления в этой истории Кэрол Тиггс, — Карлос проинструктировал меня обратить на это место особое внимание. Хотя сочинение было вымученным, в конце концов сюжет заинтриговал меня. Карлос подробно описывал то, что я уже знала о Кэрол и Смерти-советчице, повествуя, что это существо жило двадцать семь поколений как мужчина и как женщина, торгуя мистическими дарами. Но Кастанеда отказался принять дары от самого магического из всех существ — этот пункт он особо подчеркнул для меня.

Он сказал: «Если ты или кто-либо другой проявит ко мне жалость, я плюну вам в глаза! Я — нагваль свободы, я живу только для того, чтобы разбить ваши цепи!»

Карлос утверждал, что в своих дриминг-путешествиях он столкнулся с эфирным существом, похожим на девочку-бродяжку с полупрозрачной кожей голубого цвета. Она просила, чтобы ее освободили из астральной темницы, в которую она была заключена бесконечно долгое время. Карлос не мог устоять перед ее мольбами о помощи, и вопреки возражениям дона Хуана (поскольку задача была очень опасна) решил спасти существо.

Смерть-советчица волшебным образом вселилась в Кэрол Тиггс, возможно, это придало ей силы, и эфирный ребенок был спасен. А на физическом плане, как было предсказано, от союза Карлоса и Кэрол должна была родиться маленькая девочка (Карлос обращался к Кэрол как к «сестре», эта деталь еще более запутывала буквально понимающих читателей). Девочка по имени «Голубой Скаут», по легенде, возник из матки Кэрол в виде младенца со взрослыми чертами, вроде причудливо длинных пальцев (этому младенцу было теперь тридцать лет). Приключение это почти разрушило Кастанеду, а «его когорта» была потрясена, поскольку он после этого висел на волоске между жизнью и смертью.

Девочку, хотя она имела несколько имен, близкие чаще звали Клод. Кэрол также имела «могущественное имя», которое было открыто мне с придыханием заговорщика, — ее звали Муни Александер. В постоянно меняющихся рассказах о Клод она то воспитывалась доном Хуаном и его компаньонами (чаще маленькой Флориндой), то, по другой версии, росла в приютах и попала к Карлосу подростком.

Кэрол-Муни выходила изможденного Карлоса, все еще будучи Смертью-советчицей. «Обретение» девочки поставило магов в затруднительное положение. Карлос был на вершине, но что же будет со Смертью-советчицей? И что случится с Клод, плодом внеземного происхождения, порожденной двумя богоподобными нагвалями?

Вернувшись в Беркли, я получила подтверждение, что встреча с Клод прошла удачно. Она присылала мне письма и миленькие открытки, написанные крупным почерком шестиклассницы, умоляющие о моем возвращении и сообщающие о том, что она не может жить без меня. Я послала ей «Письма молодому поэту» Рильке в переводе Стефана Митчела и кассету Шинед О'Коннор.

Готовясь вернуться в Лос-Анджелес, я выбирала подарки для ведьм и для Карлоса.

Фло и нагваль (я все еще привыкала к этой почтительной форме обращения) получат одинаковые книги — справочники по табуированной лексике на пяти языках. Тайша получит тайные даосские тексты для женщин, подписанные автором перевода Томасом Клири, с инструкцией по использованию циркуляции энергии матки для создания «тела света», которое Карлос называл «двойником». О вкусах Кэрол я не имела представления, поэтому выбрала Рильке.

Для Клод я предприняла дополнительные усилия: с разрешения матери я выбрала часы моей бабушки и отнесла их в ремонт. Увы, ко дню моего отъезда забрать их из ремонта не удалось. Я написала на ее открытке, что настоящий подарок для нее будет готов позже, и приложила записку к консервной банке с филе тунца «Нури» — непонятный испанский импортный продукт, который я ни разу не встречала до этого и никогда не видела потом.

Флоринда выбрала для встречи свой любимый ресторан, «Трампс — ланч для элегантных леди». Я подумала, что только в Лос-Анджелесе есть «ведьмы, которые ходят на ланч». Как будто предвидя это, Флоринда однажды сказала мне: «Все эти люди оттуда обвиняют нас за то, что мы носим „Армани“! Конечно, хоть мы и отрицаем это, но действительно носим». Они должны были заехать за мной, и как только я села в машину, сразу почувствовала висевшую в воздухе напряженность. Меня посадили рядом с Клод, и мы решили переброситься словами.

Она сказала:

— Мне жутко понравился альбом Шинед О'Коннор!

— Тебе понравилось? Я очень рада!

Она стала повторять самую сексуальную строчку О'Коннор — типичную для этого альбома, пропев дурным голосом: «Ты вставил мне так сильно, что кровь брызнула на стену». Потом она захихикала, как провинившаяся школьница. Меня выставляли на обозрение — явная попытка зло посмеяться надо мной. Однако я здесь не для того, чтобы стать «сестрой». Дон Хуан издевался над Карлосом с большей изысканностью. Я попыталась ответить на ее провокацию:

— Тебе нравится так, Клод? Грубый секс? А? Иногда это бывает не так уж плохо.

Она стала свекольно-красной и что-то пробормотала. Я не отступала:

— Ну? Тебе нравится?

Она неистово закивала, явно не в силах выразить это словами. К счастью, мы доехали до места.

Преподобный Скаут излучал ледяное напряжение, напоминая мне возбужденную гончую собаку.

Во время ланча Флоринда завела разговор о сексе, как это она часто любила делать. Я рассказала историю о необычной вечеринке, которую я организовала не так давно. Я дружила с несколькими из «экстремальных» писательниц-феминисток в Бей-Эриа — Сюзи Брайт, нынешним редактором ежегодной антологии «Лучшая американская эротика», Лайзой Палас, которая наделала шуму в литературных кругах своими откровенными мемуарами «Край постели», и Лаурой Миллер, нынешним редактором журнала беллетристики «Салон Мэгэзин».

У Сюзи и Лайзы родилась идея твист-салона[20] для дам. Гостьи — местные поэтессы, романистки и обозревательницы должны были обслуживаться привлекательными обнаженными мужчинами, которые будут делать маникюр, массаж ног, расчесывать волосы и подавать еду hors d'oevres[21], в то время как писательницы будут читать эссе и стихи и потягивать шампанское…

То, что начиналось как шутка, переросло в действие. Мой вклад состоял в предоставлении своего дома, который Лаура называла «байроническим», а также в организации поставок провизии и приглашении флориста. Тем временем девушки поместили объявление в газету «Сан-Франциско уикли»: «Ищем джентльменов для обнажения, элегантного прислуживания в дамском салоне, без секса, без оплаты». Нас засыпали предложениями. Из всей массы соискателей мы выбрали шесть мужчин, включая брокера, агента по недвижимости и серфера.

Эта вечеринка — этакий «язычок за щечкой», игра в плейбойский замок — имело громадный успех.

Литературные дамы в сияющих вечерних туалетах, кружевных корсетах, тиарах и смокингах порхали по холлам, выбирая канапе на серебряных подносах и читая что-то из своих произведений.

Гостьи и джентльмены наслаждались приятной вечеринкой.

Сюзи написала статью о празднике, которая появилась на первой полосе в воскресном приложении «Сан-Франциско кроникл», проиллюстрированная фотографиями класса «R» именитого фотографа (он тоже весело разделся). Статья Сюзи была помещена в ее антологию, что прибавило культовой славы вечеринке, кроме того, статья была помещена на веб-сайте Лайзы, и запросы на сервер полились рекой. Мы, не желая того, популяризовали эту причуду. Хлынули подражания, сначала местные, а за ними последовали вечера по всей стране. Наши официанты настаивали на повторении; мы получили горы писем от местных феминисток и артистов, обратившихся с просьбой пригласить их на следующий салон. По взаимному соглашению мы отклонили проведение другой вечеринки, довольствуясь уже достигнутым абсолютным эффектом.

Мой рассказ с треском провалился. Тайша предприняла невероятное усилие, чтобы спасти беседу, рассказав об одной из своих сталкинг-ролей в качестве агента недвижимости, во время исполнения которой она обнаружила «одну из этих штук» — жужжащий вибратор в туалете. Она захихикала, закрыв лицо руками.

В конце я раздала подарки, которые, как потом оказалось, и спасли вечер. Муни вежливо отметила мою заботу, Тайша сказала, что я выбрала идеальный подарок для каждой из них. Единственная тревожная нота исходила от очень нетерпеливой Клод — она хотела свой подарок НЕМЕДЛЕННО!

Я пообещала, что ей нужно подождать только два дня. Она утешилась рыбным филе «Нури», объявив, что это «великое предзнаменование, потому что мой отец (Карлос) тоже владеет компанией».

Затем меня отвезли домой, я была вполне уверена в том, что все прошло не так плохо.

Через несколько часов мне позвонил разъяренный Карлос, бранивший меня за концентрированность на самой себе, которую я продемонстрировала, «хвалясь секс-вечеринками». Впервые я столкнулась со столь чрезмерной щепетильностью с его стороны, поразившей меня, так как обычно он сквернословил, чтобы шокировать и провоцировать, как дон Хуан. На этот раз Карлос был так зол, что я расплакалась. Он повесил трубку.

В слезах я позвонила Флоринде, рассказав ей, что Карлос оскорбил меня.

Это было бы оскорблением, настаивала она, если рассматривать атаки Карлоса с человеческой точки зрения, считая себя просто смертной. Он же пуст, без эго. У него нет настоящих чувств, объясняла она, настроения и слова проходят через него совершенно бесследно, ведомые внешней силой. Он непогрешим. Кроме того, они увидели сегодня, что я больше не могу быть с ними. Приглашение было большой ошибкой. Моя энергия — красного цвета, самая жалкая человеческая энергия, в то время как их — голубая — самая эфирная и абстрактная. Я была безнадежна. Мне нельзя больше звонить им, инструктировала она меня, скоро появится другой учитель, добрый, они уже видели его.

Бесцеремонно и грубо Флоринда бросила трубку. (В качестве постскриптума: «Трампс» вскоре закрылся, Флоринда обвинила меня в том, что я принесла несчастье ее любимому ресторану, утверждая, что моя черная магия, моя «человеческая форма» стали причиной его финансового краха.)

Ошеломленная, я позвонила Муни, которая сразу же подтвердила мое падение.

Я позвонила Муни еще раз в полночь. Она сказала: «Ты разбудила меня. Мне в шесть нужно быть в аэропорту», — и повесила трубку. Я провела ночь в смятении, кидаясь то в плач, то в гнев, и позвонила Муни опять в половине седьмого. Она ответила заспанным голосом.

— Я думала, что тебе нужно куда-то ехать.

— Ты достала меня, — захныкала она. — Я не могла заснуть и теперь из-за тебя опоздала на самолет. Это ты виновата! — она опять повесила трубку.

Муни была там и в десять часов и снова бросила трубку, лишь только услышала мой голос.

Потерпев фиаско, я проплакала несколько часов и в конце концов примирилась с мыслью о возвращении в Беркли. Я позвонила своей подруге Салли, чтобы рассказать ей новости. Среди нарастающего хаоса она была моим доверенным лицом, посвященным «практиком», той, кого ведьмы встретили в Беркли, презрительно скривившись в ее адрес за то, что она не была молодой, утонченной и одетой так, чтобы удовлетворить их голливудские магические стандарты.

У Салли были странные прозрения раз или два в году, когда она работала в саду или, например, чистила зубы. Она слышала сверхъестественный голос, который посылал ей необъяснимые, неизменно аккуратные послания, предлагающие стратегические советы.

— Эйми, у меня опять было, как там его… наитие. Это случилось прошлым вечером, когда я была в душе! Это предназначалось тебе. Очень коротко и прямо он сказал: «Если она не произнесет ни слова и не станет сопротивляться, все будет хорошо — она их не потеряет». Эйми, голос сказал, что все, что тебе надо сделать, — это позвонить Карлосу чуть позже, чтобы сказать «до свидания», затем позволить ему говорить все, что угодно, — напыщенные слова, неистовый бред, — все, что захочет.

Никакого протеста! — смейся, если нужно. Все изменится просто само по себе, вот так! — она щелкнула пальцами.

Я позвонила Карлосу до того, как он успел поменять номер телефона. Как я вскоре узнала, это практиковалось постоянно, когда кого-то вышвыривали из группы. Прежде чем я начала говорить, он взревел:

— ОСКОРБЛЕНИЕ? Теперь ты оскорблена? Ведьмы сказали мне! Ты профессиональная плакальщица! Такое чувство собственной важности, такая ранимость! Ты что, думаешь, будешь жить вечно и все будут заботиться о бедной девочке? Coño! Carajo! Уродина! Ты — шлюха!

Он подождал, когда все это осядет. Помня совет Салли, я засмеялась:

— Кажется, разговор не получился!

Последовало молчание. Стрела Карлоса не достигла цели, и он попробовал другой ход; — Так когда же ты собираешься прекратить покупать своих мужчин? Не слишком ли ты молода для этого? Когда же ты собираешься найти мужчину, кто сможет сам платить за свою выпивку? Ты перепугала Муни, ты вывела ее из равновесия, ты такая человеческая, ты такая красная! Мы — не красные. Это самый человеческий цвет, самый плохой! Мы — голубые. Ты не наша, не голубая! Это была ошибка, безнадежная! Обнаженные мужчины! — он гремел, повторяя одно и то же.

Я продолжала молчать, удивляясь, как нагваль, самое мудрое существо, мог совершить такую ошибку.

— Ты здесь?

— Да, я слушаю.

— Отлично. Ты шлюха, — продолжал он, — торгующая отцовской смертью, чтобы привлечь к себе внимание! «Ох я бедная, несчастная, я так тоскую по Ирвингу!» ЧУШЬ СОБАЧЬЯ! Если ты никогда не любила себя, то как ты могла любить Ирвинга? И ты испугала Муни, мою бедную Муни, своей красной истерией. Она потрясена, она не может встать с постели. Ты ранила ее! Ты избалованная тварь, родившаяся с серебряной ложкой[22] в culo! Ты слушаешь?

— Да.

— Основа магии — это оставление «Я». У нас нет времени на проблемы! Кто может позволить себе иметь проблемы? Смерть ждет меня. В моем мире осталось десять минут до полуночи![23] У меня нет времени. Во времена дона Хуана тебя бы украли — очнувшись, ты бы обнаружила себя в мешке, в ловушке! Но я нагваль свободы… Нет, ты была отдана мне Ирвингом в уплату долга — ты мой долг и ты моя красавица, — но я не стану настаивать. Мир воинов не принимает добровольцев, Эйми. Если «эта» привело тебя ко мне, если Ирвинг просил меня об «этом» — я не могу сказать «нет»! Поэтому я не принимаю людей, преследующих меня в Мексике, no jodas! Кто я на самом деле? Твой гуру? Нет! Я только хочу свободы! Но выбрать можешь только ты.

— Да, я поняла. Я собираюсь в Беркли, у меня есть для тебя подарок. Есть ли место, куда я могу послать его?

— No, nо, nо! Подожди! Что ты сейчас делаешь?

— Я работаю над своей книгой.

— Могу ли я заехать за тобой, поужинать вместе? Прямо сейчас?

— Мне бы очень хотелось. Спасибо, Карлос.

— Wowie Zimbowie, chica! Я буду через час. Вот теперь мы в деле!

Карлос привез меня в рыбный ресторан в Санта-Монике, в тот же самый, где мы когда-то были с Флориндой около десяти лет назад, в день, когда была рассказана история про «горящий в ванне большой палец ноги». Карлос был дружелюбен, а я оставалась молчаливой и внимательно слушала, чтобы, следуя совету Салли, не показывать обиды или гнева.

Карлос заказал апельсин, печеный картофель и яблочный пирог на десерт. Я захотела лук колечками, но Карлос посоветовал:

— Никогда не ешь лук, маги не дотрагиваются до него, потому что он напоминает человеческие формы — слой за слоем. Лук в пище будет поддерживать твою человечность.

— А чеснок?

Он с ума сходил по чесноку.

Я заказала лосося и артишоки, слегка побаиваясь, что они тоже многослойны, но Карлос одобрил мой выбор. Потом я вручила завернутую книгу. Карлос выглядел счастливым, как ребенок, получивший подарок на день рождения.

— Разве ты не откроешь его?

— Я открою его позже — это мой подарок.

Он прижал сверток к сердцу, потом бережно спрятал его в карман пиджака. Этот жест был таким трогательным, что я отвела глаза, чтобы спрятать улыбку.

Когда мы ели, я слушала очень внимательно.

— Идея самости — mierda! Дон Хуан, бывало, говорил: «Я не присутствовал при составлении контракта, я его не подписывал. И я не должен жить по его законам». Ты знаешь, Эйми, ты уже не такая красная, ты уже рассталась с какой-то частью чувства собственной важности.

— Какого же я цвета?

— Персикового. У тебя мягкое персиковое сияние. Очень красиво. Ты очень быстро продвигаешься. Ты знаешь, ты прямо как Тайша Абеляр, ты — сталкер. — Карлос наклонился вперед, его глаза сияли восхищением. — Есть другие bona fide слова, chica. Вот что интересует мага! Прошлой ночью я был в ином измерении, чьи обитатели обладают панорамным видением, Я мог видеть в любом направлении! Но ты определенно не дример.

— Что!? — я взорвалась от возмущения. — Флоринда говорила мне, что я как она, — она сказала, что я дример, что все писатели — дримеры!

— Фу! Это потому, что она любит тебя. No, nо, nо. Тайша Абеляр точно знает, когда нужно безоговорочно соглашаться! И также ты, preciosa, знаешь. Но все-таки, ты не можешь отыскать даже свои туфли во время дриминга!

Мне пришлось подтвердить, что это правда. У меня не было представления, как это делать. Карлос давал большинству читателей первое упражнение по дримингу— найти свои руки во сне («На самом деле дон Хуан велел найти мне мой пенис, — объяснял он. — Но мой издатель не позволил мне напечатать это»). Я ни разу не находила свои руки, тем более туфли, но, смеясь и улыбаясь, соглашалась.

Это было так захватывающе — вживаться в магическую «мифологию», как он называл ее, слышать слова, которые Карлос сделал значимыми для целого поколения. Я знала, что он открывал только для ограниченного числа людей то, являются ли они сталкерами или дримерами. Но в действительности я никогда не встречала ни одного человека, кому бы это было сообщено. Все умирали от любопытства, чтобы узнать, к какой категории они принадлежат, но спросить значило обнаружить чувство собственной важности. Быть награжденным так, как я, было великой честью. Он редко заводил разговор о содержании своих книг. Несмотря на романтический ореол беседы, я забеспокоилась. Я хотела быть как Флоринда.

— Понимаешь? Ты знаешь, где нужно безоговорочно согласиться. Это мощь, chola, поверь мне. Ты это имеешь. — Потом он сказал:

— Хочешь прогуляться вдоль обрыва?

Под «обрывом» Карлос подразумевал полоску пешеходной дорожки около пляжа в Санта-Монике. Я кивнула. Он заулыбался от удовольствия.

— Ну, вот мы и в деле! Pucha! А что это за дело! В этом деле каждый шаг может стать последним, каждое действие — это вопрос жизни и смерти. Маги не берут выходных. Что бы я мог сделать?

Пойти на рыбалку? Я существо, которое может умереть прямо сейчас, в каждую минуту моей жизни, — и я не ожидаю ни похода на рыбалку, ни вознесения на небеса с пребыванием на них в хламиде святоши!

(Позже я спросила Флоринду, почему нам так хорошо вместе, если ты дример, а я сталкер. «Противоположности сходятся, — ответила она. — Я — та, которая приведет тебя прямо к Бесконечному. Я твоя настоящая мать, та, которая любит тебя».)

Хотя я и была потрясена, но вознамерилась действовать решительно и подготовиться к приключениям. Меня интриговали мотивы Карлоса и, конечно, привлекала возможность получить сверхъестественные способности. Что произойдет во время секса? Изменится мое осознание, войду ли я в неописуемо дивный мир второго внимания? Пропустят ли меня неорганические существа с голосами, отделенными от тела, через туннели, устроенные как пчелиные соты? Войду ли я в одну из книг Карлоса Кастанеды?

За обедом я потягивала мартини, ковырялась вилкой в тарелке, пытаясь всеми силами сосредоточиться на беседе. Время тянулось медленно — я украдкой и нервно посматривала на часы.

Я сказала матери, что встречаюсь с Карлосом, чтобы пойти на коктейль, — он заберет меня на улице.

Ее мягкое «хорошо, дорогая» почему-то заставило меня нервничать еще больше. Карлос прибыл на своем джипе «форд», одетый в элегантную повседневную одежду в стиле вестерн: джинсы, галстук болеро и красивый ремень с серебряной крученой пряжкой.

Минут десять мы ехали в мотель «Уилшир». За несколько кварталов до мотеля я заметила:

— Ты нервничаешь.

— Я нервничаю, как кот!

— Да ладно, ты и нервничаешь? Это я нервничаю… Ты — Карлос Кастанеда — ты делаешь это каждый день Он обескураженно посмотрел на меня. — Нет.

— О, пожалуйста!

— Я соблюдал целибат двадцать лет, ожидая тебя.

Я пристально посмотрела на него и пробормотала:

— Non capisco niente! Я ничего не понимаю!

Он радостно захихикал — Non capisco niente… — повторил он и улыбнулся, но я видела, как напряглись его плечи и шея. Меня удивляло то, что он вел себя не так, как, по моему представлению, ведут себя прожженные соблазнители. Определенно, никто не мог, за исключением опытного актера — боже упаси, гуру, — притвориться таким неподдельно нервозным.

Внезапно он повернул и припарковался на улице. — Ты понимаешь, с чем ты связываешься, chica?

Насколько это серьезно?

— Да.

— Это опасно, preciosa. Назад пути нет.

— Я понимаю, сказала я, совершенно решившись, Карлос с сомнением посмотрел на меня. Когда он поворачивал ключ, его рука дрожала.

— Хорошо. Но мне нужно твое слово. Твое слово означает все для «этого».

— Карлос, я обещаю. Я даю слово.

Он торжественно кивнул, и мы двинулись вперед.

Вскоре я вернулась в Лос-Анджелес, намереваясь закончить «Книгу списков». Остановившись, как обычно, у матери, я жаждала проверить, позволит ли нам с Карлосом «энергия» заниматься сексом три ночи подряд. Теперь он клялся, что «три» — это магическое число, которое превратит меня в ведьму и скрепит печатью связь между нами. И раз мы начали действовать, то теперь «ни шагу назад», что бы ни случилось.

Когда я позвонила, Карлос был очень взволнован:

— Chola! Ты должна отдаться мне в доме Ирвинга, в твоей детской спальне! Вот магический способ вырвать тебя оттуда и освободить!

— Что? Да, конечно. Моя мать почти всегда дома, кроме трех дней в неделю, когда она посещает своего врача в Беверли-Хиллз, ее возит секретарь. Если ты спешишь, то сегодня было бы идеально. Она уйдет во второй половине дня и не скоро вернется из-за пробок.

— Нет, нет! Нам не хватит времени, нужно подождать другой возможности.

Я подумала, что он струсил, но тогда я точно не знала, где он жил, просто где-то в Вествуде.

— Ладно, хорошо, — ответила я, — давай в другой раз, послезавтра.

Я нервничала из-за такого поворота событий. В доме родителей моя комната находилась в конце холла, вдалеке от входа, — если мама заметит, улизнуть потихоньку не удастся. Но все-таки это было увлекательно, диковинно, магически!

Я вспомнила, как Флоринда рассказывала мне историю про первые дни ученичества Гвидо, директора театра. Она ехала с ним в Беверли-Хиллз, и Гвидо показал ей дом, где он вырос и где все еще жила его мать. Его отец оставил семейство ради другой женщины и умер несколько лет назад. В тот момент, когда они проезжали мимо него, дом был свободен — матери Гвидо не было в городе.

— У тебя есть ключ? — поинтересовалась Флоринда.

— Да, как раз с собой, — ответил Гвидо. — Можно заскочить, посмотреть.

— Эйми, ты не поверишь, что это было за место! Скромненько для Беверли-Хиллз, — вспомни, как Гвидо комплексует по поводу существования, по его словам, «не на той стороне Уилшира». Но это было стильно! С тех пор как отец бросил их, мать продавала драгоценности в одном из лучших мест, в салоне Тиффани или что-то в этом роде. Прекрасный дом! Все как в театре, и даже в комнате Гвидо — переделанном подвале — просто заповедник! Его трофеи, призы, награды по шахматам, танцам, гольфу, — бог ты мой! Алтарь культа ее милого малыша. К черту сестру и старшего брата! Только ее ненаглядный Гвидо!

— Но лучше всего было прозвище, данное ему мамочкой, — «ягненочек». Представляешь? Дисней какой-то! — Флоринда фыркнула, а затем возбужденно продолжила:

— Его детская кровать была завалена игрушечными ягнятами! Carajo! Я бросилась прямо на нее, — ягнята разлетелись! Только так можно было разорвать заклятье мамочки, чтобы он смог стать одним из нас. Потом мы должны были все убрать, чтобы комната выглядела совершенно нетронутой.

Была ли эта инициация сексом? Возможно. Ведьмы, как я стала понемногу догадываться, проводили некоторых мужчин или женщин через быструю сексуальную инициацию под руководством Карлоса.

В великий день я позвонила нагвалю: «Скорее, Карлос, поторопись!»

Я оделась в легкое платье из газа, уселась на веранде и стала ждать. Через пятнадцать минут к дому подъехал автомобиль моей матери:

— О! Привет, мам! Вот это да! Что-то случилось?

— Не знаю, но я почувствовала, что нужно повернуть обратно. Мы так и сделали. Я не знаю почему, — она пожала плечами.

Я была совершенно ошеломлена.

— А я тут ждала Карлоса, мы собирались пойти пообедать.

— О? Прекрасно, дорогая, — она вошла в дом.

Через три минуты грузовичок Карлоса въехал в ворота. Он выглядел ошалевшим и ужасно нервничал. Я подбежала к нему и выложила все как есть.

— Ай, ай, ай! Cono! Carajo! Я — такой pendejo. Ты была права, я должен был прийти в тот день, — откровение было тогда, — но я был слишком медлительным.

— Карлос, похоже, это моя ошибка.

— Нет, не глупи. Она еще не готова к тому, чтобы позволить тебе уйти, вот и все.

— Почему бы нам не прокрасться в комнату? Пойдем!

— О нет, corazón, никогда ничего не форсируй. Всегда подчиняйся знакам. Пойдем пообедаем.

Пока я забиралась в джип, Карлос продолжал:

— Маг никогда ничего не форсирует на своем пути. Например, если дверь закрыта, то настоящий маг никогда не должен отворять ее, он будет ждать, когда появится другая дверь. Совершать такие ошибки свойственно человекообразным — мы ломимся в единственную дверь всю нашу жизнь, в то время как вокруг нас открыто множество других. Мы упорствуем, потому что нечто поглощает нашу энергию, — я все объясню тебе позже. Дух проходит мимо нас, и мы теряем Птицу Свободы. Однажды я совершил ужасное падение, chola, — сказал он зловеще, — и свобода прошла мимо. Именно поэтому у меня осталось так мало времени, поэтому я бегу так быстро. А ты должна бежать за своим мужем. Теперь ты стала моей женой, ты это понимаешь? Ха! Я думаю, что ты даже не начала понимать, что с тобой произошло! Я мог бы умереть за тебя! Нет ничего, что я не в состоянии сделать, чтобы освободить тебя! Пойдем снова в тот рыбный ресторан?

Мы немедленно это сделали и, не сговариваясь, заняли «наш» столик. И оба улыбнулись этому единодушию, как романтическая парочка.

— Видишь? — сказал он, ободренный таким знаком. У нас действительно любоффъ!

Мы заказали, как и в прошлый раз, рыбу гриль и картошку. Мне еще захотелось артишоков. Я спросила:

— Можно ли есть артишоки? Ты говорил, что лук не годится для магов, потому что он напоминает слои человеческой формы. А артишоки тоже?

— Сегодня мы можем есть все что угодно, даже лук.

Наш ранний обед был романтическим и радостным приключением — Карлос развлекал меня своими замечательными историями. Мы вышли из ресторана, целуясь и держась за руки. Я склонила голову ему на плечо. Были сумерки — магический час.

Мы пошли мимо высокого, тощего черного человека, который валялся на тротуаре, когда мы с Карлосом только входили в ресторан. Теперь он, проснувшись, стоял с протянутой рукой, выпрашивая мелочь. Он выглядел ужасно изможденным; при взгляде на его изрытое язвами лицо и расширенные зрачки на ум сразу приходил крэк[26]. Карлос сделал нечто странное.

Вместо того чтобы дать ему мелочь или пройти мимо, он встал перед ним и, быстро жестикулируя, сначала чиркнул пальцем по горлу, что я истолковала как «А не пошел бы ты на х…й», затем последовали оскорбительные жесты, которые после шести месяцев, проведенных в Италии, я понимала. Я не могла поверить глазам. У Карлоса Кастанеды не было понятия о «кодексе подворотен»? Он фактически провоцировал опасного типа. Было ли это что-то вроде испытания?

Мы двинулись вперед, и, конечно же, за нами последовал хвост. Мы ускорили шаг, шли молча, под руку. У джипа человек приблизился к нам. Карлос едва успел пропустить меня на место пассажира и захлопнуть дверь, но сам уже не успел сесть в машину.

Сжавшись, я в ужасе наблюдала за ними. Я не слышала ничего, но говорили оба… Человек протянул руку. Он возвышался над Карлосом на добрый фут или больше и все время, пока говорил, не сводил с меня глаз. Я никогда до этого не чувствовала себя так близко к смерти. Отвратительные, налитые кровью глаза, взгляд голодного вампира, — он собирался ворваться в кабину.

Все это время Карлос говорил и говорил. И непрерывно рылся в карманах, грохоча ключами. В один момент он извлек горсть долларовых бумажек и мелочь… С удивительной смелостью Карлос положил бумажные деньги обратно в карман и дал человеку несколько монет. Очевидно, удовлетворившись, тот повернулся и пошел, потом остановился и напоследок жадно посмотрел на меня.

— Карлос! Боже мой! Как ты?..

Он раскрыл ладонь. В ней было полдоллара. Он щелкнул ногтем по ободку монеты, и оттуда выскочило лезвие.

— Карлос, это ужасное предзнаменование! Что это значит?

— Nada, amor! Это проклятое сосуществование — ты себе не представляешь, все катится к черту. Я помню, как Нед Браун зашел сюда однажды и какой-то парень пытался ограбить его, а потом…

Он пустился рассказывать очередной анекдот с бородой, намеренно забалтывая мой вопрос, И ненароком обмолвился, небрежно сунув свой нож в передний карман джинсов:

— Как он смотрел на тебя, carajo! — Годы спустя, когда я расспрашивала его об этом эпизоде, мне было сказано, что это был явный знак того, что я «все еще плачу по счетам».

Когда мы припарковались перед домом моих родителей, Карлос прекратил свои подшучивания и стал очень серьезным. Он рассказал в красках жуткую историю убийства человека гарротой[27] во время государственной службы. Это случилось еще до встречи с доном Хуаном, когда Карлос долгое время брал уроки у пожилого японского генерала, который учил его искусству выжидания, определения возможности нанесения смертельного удара за доли секунды.

— Он скончался у меня на руках. Учитель умер безупречно, подобно воину, но у него была карма, поэтому он не мог войти в пространство магов. (Единственный раз я услышала, что Карлос упоминает карму.) — Позже, когда я встретил дона Хуана, я сказал ему, что у меня есть страшная тайна — ужасная, отвратительная, и я никогда никому в ней не признавался. Я был учеником дона Хуана уже в течение многих лет, прежде чем я нашел в себе мужество сказать об этом кошмаре.

— Скажи мне, estú pido, — спросил дон Хуан, — что может быть плохим вообще? А? Поэтому ты всегда такой тяжелый, такой pesado? Почему я должен встать на голову, чтобы сдвинуть тебя хоть на дюйм? Что это за ужасная вещь, которую ты сделал?

— Я убивал людей, дон Хуан. Много людей.

— ВСЕГО-ТО!? Ты убивал людей? Camjo[28], Карлос, ты убивал человекообразных. И это то, чего ты так стыдишься? Убийство нескольких обезьян? Поверь мне, их всегда так много, что найдется тот, кто займет их место. И ты изнуряешь себя этим «великим секретом»? Qué соñо?

Сначала я ужаснулся этой холодности… Этой чудовищной жестокости! А затем я почувствовал, что тяжелое бремя, моя тяжкая ноша, свалилась с меня. Он заставил меня увидеть свою незначительность. Я был таким важным в собственных глазах, а свою вину я считал такой всеобъемлющей! В действительности же мои действия ничего не означали. Приматы — это мы все, моя радость, если только мы не совершаем рывок и не становимся волшебными существами, какими мы и должны быть.

— Там наверху, — он указал в небо, — там истинные приключения. Не здесь, среди приматов. Мы сгораем ярко, в одно мгновение — да, но мы ничто перед лицом Бесконечности. Ты — искра. Искра в дриминге. Путь воина — это присоединение к Бесконечности. Знаешь, всякий раз, когда я приезжаю в новый город, я иду выговориться к исповеднику. Это не имеет никакого отношения к религии или Богу — я исповедуюсь, чтобы очистить свой дух, обратиться к самому себе.

Я сидела молча и, пряча слезы, закрывала лицо руками.

— Ах, у тебя сейчас особое чувство — маги называют его «онтологическая печаль». Только тогда, когда ты не связана со своим «Я», ты можешь почувствовать ее, эта печаль — безлична, она — волна из той Бесконечности, из темного океана сознания. Когда она наносит удар — бум! — тогда тебе нужен я, именно тогда тебе нужен нагваль, чтобы заставить тебя улыбнуться. Только я могу помочь освободиться от этого.

Видишь, любовь моя, мы даже превратили нечто ужасное между нами в нечто красивое, — мы любим друг друга, а это так много. Спокойной ночи, моя любимая, я люблю тебя. Иди спать прямо сейчас и сразу же позвони своему мужу утром.

Мы поцеловались, и я сразу пошла в свою комнату. Глядя в потолок, я чувствовала смутную тяжесть. Это было плохое предзнаменование, и я это знала.

Мексика с Кастанедой! Я никогда не была в Мексике, и теперь я отправлялась туда с последним и самым великим из brujos в его магический дом. Он откроет свои шаманские тайны. Я представляла это как Диснейленд паранормального: Карлос и я пробираемся сквозь кактусы к подземным пещерам, где станем потягивать странное варево, изменяющее сознание, и беседовать с древними мудрецами. Мы будем исследовать «места силы», описанные в его книгах. Мы сгорим в шаманском ритуале смерти, о которой мы мечтали, «выгорим» с восторгом в огненном шаре, явившись неповрежденными в другой мир, и ничто никогда не разлучит нас. Какая искательница приключений могла бы сказать нет?

Я вылетела из Сан-Франциско в Мехико, и Карлос встретил меня в аэропорту. Он нервозно поприветствовал меня и засунул в автомобиль, которым управлял приветливый, учтивый молодой человек по имени Антонио Карам. Тони, как назвал его Карлос, управляющий «Каса Тибет», Буддийким институтом в Мехико, был просто чудом — другом Далай-ламы и магнитом для паранормальных событий. Карлос нежно окрестил его «Тони-лама», а Тони называл его «nagualito».

Марива, дружелюбная женщина средних лет, сидела около Тони. Карлос нетерпеливо притянул меня к себе и стал тискать на заднем сиденье, пока я, краснея, не вырвалась.

— Здесь же твои друзья, — прошептала я.

— Они даже не замечают, — настаивал он, как подросток в кинотеатре.

Мы провели два дня в непрерывной деятельности, в безостановочных кутежах с очаровательными друзьями Карлоса, включая его мексиканского издателя, которого он представил как «своего племянника». Карлос читал трехчасовые лекции по-испански, который я не понимала, для небольших групп поклонников, демонстрируя простые «тенсегритические пассы». Одна из лекций проходила в зале заседаний транспортного агентства, другая — в маленьком Институте Нью Эйдж.

Одна женщина театрально упала в обморок — у нее был шок от пребывания в одной комнате с нагвалем. Карлос остался равнодушен, и кто-то вынес ее из комнаты. Жизнь с Кастанедой постоянно была наполнена событиями.

Карлос хотел, чтобы на первой лекции я сидела около него на стуле — большая честь, оказанная мне, о которой я, как обычно, не имела понятия. Спустя час я прошептала ему на ухо, что собираюсь прогуляться. Это был мой первый свободный вечер, а я еще не отдохнула — сначала долгий перелет на самолете, теперь лекция… Он настоял, чтобы Марива сопровождала меня. Теперь я понимаю, что серьезно нарушила этикет, уйдя от нагваля и лишив Мариву редкой возможности послушать лекцию.

Но Карлос и Марива были доброжелательны настолько, что я и не заметила свою оплошность.

На лекции, как я узнала, Карлос учил важнейшей медитации на «рекапитуляцию», при которой каждый вслед за списком когда-либо встреченных людей, которых можно было вспомнить, составляет список всех своих сексуальных связей. На создание списков можно было потратить месяцы кропотливой работы. Затем начиналась исполинская работа по очищению от вредного воздействия этих человеческих влияний. Это была фундаментальная практика Карлоса, не получившая достаточного объяснения в его книгах.

Гостиница «Мария Кристина».

Флоринда связалась со мной, позвонив мне в Беркли. Она ругала меня за мои буржуазные романтичные чувства, говоря, что это абсурд — «влюбиться в нагваля». Я возражала — ведь именно Карлос сделал мне признание. Она раздраженно вздыхала. Куртуазность, настаивала она, это бич человечества, худшее из зол, «социальный заказ». Чем дальше, тем больше я понимала, что, перестав интересоваться книгами Карлоса после юношеского периода, я отдалилась от группы тех, которые пришли в это время, чтобы стать его учениками.

Флоринда намекнула, что я была поймана в ловушку ухаживанием Карлоса так же, как это было с учениками более раннего поколения. В душе я была польщена, и все же вместе с тем огорчена настойчивостью Флоринды, утверждавшей, что я неправильно истолковала свой роман. Я спросила об этом Карлоса.

— Я знаю, что я не должна чувствовать это, но я хочу тебя так, как любящая женщина хочет мужчину!

Он ответил:

— Я люблю тебя точно так же, mi corazón! Как мужчина хочет свою женщину! Я твой мужчина!

Про себя я решила — Флоринда была из тех, кому этого не понять.

Теперь я встречалась с Карлосом нерегулярно, и все же наша романтичная страсть росла. В один прекрасный день он притянул меня к себе, усадил на колени и уткнулся лицом мне в шею. Когда он поднял глаза, я увидела, что они блестели от слез; он сказал; — Я чувствую такую связь с тобой, такую неразрывность. Такого никогда прежде не было, amorcita, даже в отношениях с моей сестрой Муни.

Любопытно, что теперь Карлос находил гораздо меньше причин ругать меня. Возможно, это была реакция на близость, которую он жаждал и нашел, а возможно, испуг. Его критика были болезненна: моя одежда неэлегантна, я не должна держать котов, я нахожусь в «человеческой форме». Несмотря на перепутанность его ролей — отца, возлюбленного в гуру, — безумное увлечение ослепляло меня.

Карлос велел мне объявить о нашей помолвке. Я сказала всем, кроме матери.

— Почему ты просил, чтобы я сказала об этом, Карлос? — поинтересовалась я; он был обычно так скрытен.

— Я хотел посмотреть, что «Нью эйдж» сделает с тобой, если ты будешь обручена с Кастанедой.

— Что ты увидел?

— Невероятную зависть. Энергию тел, содрогающихся от ненависти! — Его передернуло.

Карлос наконец решил, что я была готова посетить его шаманское жилье. Он говорил о нем как о «доме ведьм» или «доме Тайши». Он подчеркивал, что это был магический дом, и поэтому мы «никогда не сможем перестроить его полностью, мы можем только сделать ремонт». Когда энергия позволяла, Карлос активно занимался плотницкими работами и ухаживал за территорией, например мостил дорожки в саду так, чтобы они напоминали ему тропинки в UCLA, на которых он впервые достиг «внутренней тишины».

Приехав за мной в сумерки, то есть в «магический час», Карлос повез меня из Брентвуда в жилой район Вествуда и остановился перед огромным причудливым архитектурным сооружением в испанском стиле, окруженном двенадцатифутовой оградой. Взяв мою руку, он провел меня через кованые ворота в зеленый, миниатюрный фруктовый сад; там были сочные фиги, кумкваты[32], апельсины, персики. Одна стена была покрыта розмарином — я купалась в отваре побегов этого растения, срезанных самим доном Хуаном. Мы скользили, как эльфы, через волшебный сад.

Он указал на скрюченное дерева:

— Это Тайша, — сказал он загадочно. — А это, — он указал на более тонкое дерево, — Флоринда.

Мы приблизились к персиковому дереву, которое только что начало плодоносить. Я улыбнулась с надеждой. Карлос проказливо улыбнулся и дотянулся до персика, который только набирал сладость.

Сорвав его, он шепотом приказал:

— Chola, ешь здесь, все ешь здесь.

Я чувствовала себя Персефоной, пробующей гранат в Подземном мире. Мы пробирались через вытянутый по периметру сад в стиле двадцатых годов. Карлос ликовал как ребенок. Мы остановились перед дверью, единственным художественным оформлением которой были две каменные статуэтки лягушек.

— Это три Флориндины, — сказал он, — лягушка, бабочка и колибри — три существа силы.

Он махнул в сторону патио позади нас.

— Это место, где Большая Флоринда, помощница дона Хуана, стоявшая за нами, чтобы отвести нас, после того как он ушел, сгорела на моих глазах! На ней было свободное белое солнечное платье и широкополая шляпа с кружевной вуалью.

Карлос печально покачал головой.

— Она сказала, что мы настоящие задницы, невозможные эгоманьяки и что она больше не может нас ждать! Она была готова идти и, схватив одной рукой маленькую Фло, хотела утянуть ее в Бесконечность! Я схватил ее за другую руку и тащил обратно изо всех сил! И!.. Большая Флоринда сгорела изнутри! Qué bárbaro! Маленькая Флоринда была в ярости из-за того, что осталась. Она заставила меня пообещать, что я возьму ее с собой в Бесконечность, ведь я украл ее шанс. Она говорила, что я обманул ее и что я должен дать ей крылья, чтобы улететь.

Дом был удивительно просторен. Белые оштукатуренные стены, деревянные полы и никакой мебели, кроме самых необходимых простых вещей. Карлос вел меня через прихожую и показывал по пути комнаты. Каждая последующая была проще предыдущей. Бегло оглядев его спальню, я увидела довольно большую, длинную комнату с кроватью королевского размера, столом у кровати и длинным незатейливым письменным столом, заваленным грудой бумаг. На нем лежал «Кансонэс» (сборник испанских народных песен) и объемный испанско-английский словарь. Зрение Карлоса было плохим — Флоринда намекала, что у него была и катаракта, и глаукома, — я заметила, что размер шрифта на бумагах был большой. Не было ни пишущей машинки, ни компьютера. Свет проникал из двух красивых просторных окон на крыше, которые встроил Карлос. Я позже видела, как он управлялся с ними при помощи длинных шестов, которые хранил около кровати. В углу комнаты был стенд со старинными тростями и посохами, которые, как он говорил, принадлежали дону Хуану.

Беспорядок был только на прикроватном столике. Он выглядел как столик обычного человека, если бы не большой нож, нити бус из опала, лунный камень и янтарь, лежавшие среди обычных коробков спичек и часов с большим циферблатом. Причудливый предмет на письменном столе привлек мое внимание. Это был резиновый фаллоимитатор. На нем лежали очки.

— Это для очков, — сказал Карлос немного раздраженно, выводя меня из комнаты.

Мы прошли мимо закрытой двери.

— Это комната, в которой умерла Ла Горда, потому что она была эгоманьяком! Мы не открывали эту дверь с того самого дня, как она умерла.

Карлос повел меня назад через темнеющий сад на улицу. Между нашими пальцами пробежало электричество. Пока Карлос искал свои ключи, я ненадолго оглянулась, чтобы увидеть улицу, мало ли, меня спросят о ней позже. Я очень плохо ориентируюсь, и неудача при очередном расспросе Карлоса о концентрации внимания могла иметь фатальные последствия.

Карлос замер и медленно покачал головой:

— Я знал это. Я знал, что ты так сделаешь! Кто ты?! Частный детектив?! Ты высматривала! ТЫ ПРОВАЛИЛАСЬ! Вот так Ты все разрушила.

— Я?! Я..

Карлос молчал. Я неправильно поняла свою задачу. Я полагала, что для того, чтобы стать хорошим воином, надо помнить, где я была, незаметно отмечая все пути. Я сидела и плакала. Когда мы подъеха ли к двери дома матери, Карлос скомандовал:

— Возвращайся в Беркли немедленно, — он сделал паузу. — Ты такая срань! О, да! — он пожал плечами, — впрочем, как и я.

Он отвернулся, когда я потянулась, чтобы его поцеловать.

Я представляю, что большинство читателей могли бы спросить: «При таком медовом месяце, после таких оскорблений, почему вы продолжали поддерживать эти взаимоотношения, становясь одним из козлов отпущения в группе?»

Причина лежала глубоко в моем детстве и юности. Я изучала цигун и другие боевые искусства как духовную практику, — я была «духовно ищущей» в 70-х и написала оригинальную книгу о хилерстве и телепатии. И я с благоговением относилась к Карлосу, одному из величайших учителей и авторов моего поколения.

Когда отец, которого я обожала, умер в 1990 году, в течение двух лет я нашла в Карлосе приемного отца. Я была «помолвлена» с лицом, замещающим папу, — фактически тот же самый возраст, оба — авторы бестселлеров и писатели, взрывающие устои общества, авторитеты для целого поколения. Я осознавала только половину своих мотивов.

Мое семейство, хотя и было одарено множеством талантов, было также не вполне приспособлено к жизни. Когда напряжение в доме стало не выносимым, каждый разработал свою стратегию выживания.

Моя мать страдала от постоянных нервных срывов, последовавших за прервавшейся карьерой фотожурналистки Голливуда, вызванной необходимостью воспитывать двух детей. Брак моих родителей, который начинался как истинно счастливый союз влюбленных и равных, терпел крах из-за страха замкнутых пространств моей матери и частых отлучек папы, его рабочих командировок.

Моя мать чувствовала себя несчастной, брошенной и одинокой.

В соответствии с их ценностями (и таких семей было немало в их поколении) развод даже не обсуждался. Любовные интрижки на стороне, настоящая брань и оскорбления стали частью их жизни. Моему отцу были прописаны сильные амфетамины для контроля над весом, он напивался в одиночестве под утро, чтобы снизить эффект стимуляторов.

Вся семья знала, хотя мы никогда не говорили об этом, что он имел серьезную любовную интригу с одной журналисткой и еще несколько коротких романов. Все же однажды он объявил мне в присутствии матери, что, если бы она когда-либо обманула его, он немедленно разорвал бы брак. Я обожала отца и боялась, что развод оставит меня на попечении матери.

Мой брат Дэвид, на восемь лет старше меня, убежал в свой собственный мир логики и чисел. К семи годам он изобрел статистические игры, и это закончилось пожизненным романом с информационными системами. Наряду со страстью к спортивным состязаниям это привело его к тому, что он стал известным историком Олимпийских игр.

И девочкой, и подростком я боготворила его. Только мой восьмилетний брак и возраст— мне было уже больше двадцати лет — позволил образоваться некоторой дистанции между нами. До тех пор мой брат представлял собой идеал человека, способного порвать связь с семейным домом. После того как я провела свою юность в школе-интернате в Новой Англии, я переехала в Беркли и жила вместе с Дэвидом.

Автору два года, с братом.

Я вернулась в Беркли на следующее утро вся в слезах. Как только я вошла в дверь, я увидела своих любимцев — кота Генри и кошку Рецину, двенадцати и десяти лет, — и решила, что пришло время показать мою преданность на пути воина и бросить их. Даже теперь, когда я пишу об этом, слезы душат меня.

А тогда я заставила себя действовать строго и решительно, насколько могла. Я знала, что если это и убьет меня, то я ничего не почувствую. В конце концов, они же не дети, они всего лишь домашние животные. Все люди вокруг меня рвали связи с родными братьями и сестрами, родителями, детьми, подавляя свои чувства. Карлос инструктировал многих учеников говорить самим себе при разрыве с родителями и детьми: «Я посылаю их ко всем чертям».

Мои коты жили у меня более десяти лет. Генри — элегантный полосатый беспризорник, котенком пришел в дом, через два года за ним последовала ласковая и пушистая барышня Рецина.

Когда я переживала болезненный развод родителей, они были со мной, лежали, свернувшись калачиком, на моих руках; когда от рака умер отец, я рыдала в их шерстку, а они мурлыкали. Они были прекрасными охотниками, ловили и обычных, и летучих мышей. Я любила их безумно.

Мой поступок доказал бы Карлосу — если ему вообще что-то можно было доказать, — что я настроена решительно. А если он не будет разговаривать со мной, то как же я продемонстрирую ему свою преданность? Я рассказала Флоринде о моем решении, надеясь, что она передаст это Карлосу.

Неожиданная мягкость появилась в ее голосе.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Эми. Я тоже люблю кошек. Однажды я должна была сделать то же самое и чувствовала себя отвратительно. Потом ты будешь чувствовать себя намного лучше, уверяю тебя.

Ее доброжелательность подействовала. Я стала спрашивать всех, кого знала, не нужно ли им двух котов, — я хотела, чтобы Генри и Рецина попали в хорошие руки, понимая, однако, как это трудно, — пристроить двух старых животных.

Я придумала план: предложу приданое — несколько сотен долларов для каждого кота и оптовую поставку кошачьего корма, если они будут вместе. Несколько недель я искала им пристанище.

Наконец появилась пара — друзья знакомых. Это была семья хиппи, живущая на севере Калифорнии, на нескольких акрах дикой земли, с собаками, цыплятами и лошадьми. Их двенадцатилетняя дочь очень хотела кота.

Мы поговорили, и они оказались настолько любезны, что согласились приехать в Беркли в большом фургоне с коробками и подстилками для долгого путешествия обратно на север.

Глотая слезы, я взяла на руки сначала Рецину. Обнимая и целуя ее, я шептала ей о своей любви к ней и говорила «до свидания». Она послушно пошла на руки к этим добрым людям.

Но Генри — нет. Он сопротивлялся, рычал, выл и орал от гнева и страха. Я заткнула уши и убежала в дом, закрыла голову подушкой, чтобы не слышать его завываний.

В течение недели я звонила этой семье каждый день. Генри плохо перенес поездку, мяукал всю дорогу на пути к своему новому дому.

В конце недели пришла плохая весть: Рецина исчезла, ее новая семья еле нашла в себе силы сообщить мне об этом. Подавляя страх, я стоически выслушала новость. Это было дикое место, конечно, она погибла. Несчастный Генри прятался по углам, шипя и фыркая на хозяйскую собаку.

Я бесцельно слонялась по своему большому и пустому дому и не чувствовала себя лучше без них — нисколько. Я была одинока.

Изредка я говорила об этом с Флориндой, она по-прежнему проявляла ко мне сочувствие.

Я позвонила Тайше, но та была холодна: «Ничего страшного. Теперь ты должна избавиться от больших котов, настоящих энергетических вампиров — от своих родителей. От тех, кто, придавив тебя своими огромными лапами, сосет твой дух».

Три недели спустя я получила радостное сообщение: Рецина нашлась! Она прибилась к стае бродячих котов, которые обитали неподалеку, одичала, исхудала, но выглядела счастливой. Генри уныло бродил по дому, но когда приходила Рецина, они вместе играли.

Слава богу! Добрым знаком стал звонок Карлоса — после месяца молчания он наконец поговорил со мной, Я рассказала ему эту историю, добавив, что если уж домашняя кошка может стать диким охотником, то я — тем более. Я припомнила один случай, о котором он однажды рассказывал мне, когда мы только стали любовниками.

— Эйми, — сказал он тогда, — я знаю кота, который оставил свой уютный, сытый дом в Лос-Анджелесе и пошел на юг, пересекая автострады! По автобану Санта-Моники, на Юг… Он бросил вызов смерти и преодолел этот путь, весь путь до Байа! Подумай об этом!

— А что было потом? — спросила я.

— Ах, Эйми, кто знает? Какое это имеет значение? Но это было чудо, можешь себе представить!

Карлос воспринял мою историю как хорошее предзнаменование, и моя тревога немного улеглась, хотя он оставался суров ко мне.

Теперь я находилась в походном лагере магов. Карлос демонстрировал презрение к моей карьере.

Его огорчало, что я вместо того, чтобы сразу после школы пойти работать, поступила в колледж. И хотя трудилась без устали с восемнадцати лет и издала тринадцать книг, он разглагольствовал: «Ты ни дня не работала в своей жизни! Иди устройся в „Макдоналдс“!»

Через пять дней я нанялась готовить завтраки, также работать официанткой и посудомойкой в мотель системы «койка-и-завтрак» в Беркли. Возвращаясь с работы за полночь, я вставала в полчетвертого утра, чтобы готовить выпечку. Я названивала Карлосу три дня в неделю: пятницу, субботу и воскресенье.

После моего обычного «привет» он начинал свой монолог:

— Да насрать мне на тебя! Ты — дерьмо! Ты думаешь, что ты такая замечательная, такая важная, что за дела! Carajo! Чем ты отличаешься от других? — Ты — жидовка! Кто мы, как ты думаешь? Мекс и жидовка! Ты выросла с серебряной ложкой в culo! Ты не работала ни дня в своей жизни. Скажи-ка мне, евреи ходят в этот ресторан?

— Да.

— Они дают чаевые?

— Нет. Это же «койка-и-завтрак».

— Вот видишь! Нет никого хуже жидов — они даже чаевых не дают!

— Нет.

— Расскажи что-нибудь! В чем дело, разве ты не можешь говорить?

— Хорошо! Парню, который обучает меня, — двадцать шесть, он панк с зелеными волосами.

— Превосходно! Очень хорошо! А мне насрать на тебя! Понимаешь, насрать в любом случае. Я делаю все, чтобы помочь тебе, а ты только пытаешься убить меня! Ты же этого хочешь, правда?

— Нет.

Иногда Карлос в гневе бросал трубку, в другое время он говорил: «Продолжай бороться, пока не поймешь, что ты ничтожество!» Чаще всего один из его телефонов звонил, и он прекращал разговор.

Изредка я звонила Тайше (я перестала называть ее Энни), которая более сочувственно, по сравнению с другими ведьмами, следила за моими поисками работы. Однажды я позвонила Карлосу, чтобы попросить помочь выбрать между двумя вариантами, которые мне предлагали, — я должна была принять немедленное решение. По телефону нагваля ответила Тайша. Это меня крайне удивило.

Сожалея, она сказала, что это знак того, что мы должны поговорить. Затем она стала учить меня любить каждый момент, который я провожу на работе, говорила, что неодушевленные объекты — энергетически живые и что я должна говорить с доской для резки, когда счищаю с нее остатки пищи.

— Я сама так поступаю, — сказала она. — Дон Хуан учил меня этому. Во время моего ученичества я жила в крошечной студии, где были только стол, кровать, стул и телевизор. Я убирала каждый день, натирала до блеска стол и телевизор и разговаривала с ними. И однажды я почувствовала мощную волну привязанности ко мне — слишком невероятную для таких предметов. Предметы — живые, они — энергия.

Я проработала в мотеле шесть месяцев и, как добросовестно платящий клиент, в свободное время посещала однодневные семинары по тенсегрити. Лекции ведьм переросли в семинары, на которых чакмулы, или «защитницы», Астрид, Пуна и Зуна преподавали магические упражнения.

За несколько месяцев до начала было объявлено о трехнедельном семинаре по тенсегрити в Лос-Анджелесе. Карлос Кастанеда наконец появится на публике! Я подумывала о том, чтобы бросить работу и без ведома Карлоса заранее подготовиться к переезду в Лос-Анджелес. Я чувствовала, что буду сидеть без дела целую вечность, если стану ждать его разрешения.

Я редко разговаривала с женщиной-нагвалем, но однажды, поддавшись порыву, решила проконсультироваться:

— Муни, я хочу бросить работу, для того чтобы иметь возможность подготовиться к переезду в Лос-Анджелес, но… в одной из книг Карлоса сказано, что в то время, когда он был поваром в Аризоне, ему был дан знак — пора оставить работу. Я полагаю, мне следует дождаться знака…

— Задница! Он готовил яичницу из магических соображений! В одной из книг! Это ты просто готовь яичницу! Какой знак? Ты что, идиотка? Ну что, теперь все поняла?

— Да, конечно, — солгала я.

— Хорошо, — она повесила трубку.

На работе я отпросилась у босса, придумав историю о больном родственнике в Лос-Анджелесе. В мотеле все были очень любезны, сочувствовали, отпуская меня и предлагая вернуться, если я захочу.

До трехнедельного семинара оставалось несколько месяцев, и за это время мы с подругой Салли посетили все короткие семинары, какие смогли. Я планировала сдать мой дом в Беркли, чтобы снять квартиру в Лос-Анджелесе. Я время от времени наезжала в Лос-Анджелес по делам. Иногда, когда мой брат уезжал из города, я останавливалась в его доме. Во время этих посещений Карлос издалека наблюдал за моим поведением: устраивал мне испытания, посылая меня в кино вместе с ведьмами.

Мне не позволялось видеть его.

Однажды вечером Муни, Флоринда и я прогуливались в Вествуде по пути в кинотеатр. Муни начала массировать мой позвоночник и плечи, и я подумала, не работает ли она с моей точкой сборки? В книгах Кастанеды дон Хуан делал это, сильно ударяя Карлоса по спине. Когда мы дошли до перекрестка, Муни указала на силуэт зеленого человечка на знаке «Идите» под светофором. «Вот таким маг видит энергетическое тело, — сказала она, — придет день, когда, вытравив из себя маму и папу, ты поймешь, в какой энергетический поход мы тебя взяли сегодня».

Неожиданно позвонила Флоринда, чтобы сообщить, что Карлос размышлял обо мне: «Ты делаешь что-то такое, что приближает тебя к нам». Я сказала ей, что продолжаю уделять несколько часов в день перепросмотру. Она рассудила, что, возможно, это то, что нужно. Они, признала Флоринда, считали меня борцом и верили, что я не отступлюсь.

Карлос снова начал мне звонить, проверяя, и наконец назначил встречу. Он предлагал мне прилететь в Лос-Анджелес на несколько часов, чтобы заняться любовью в гостинице аэропорта, и вечерним самолетом улететь домой. Возможно, это снова «открыло бы дверь».

Он ожидал меня у входа и был по-прежнему ласковым и нежным. Несмотря на странное место, наше свидание было замечательным. Все было по-старому, как будто мы никогда не расставались.

Карлос обнимал и целовал меня, как будто ничего не случилось.

Он с надеждой спросил меня, не соглашусь ли я повторить это на следующей неделе. Но вторая встреча оказалась необъяснимо ужасной. Я была обескуражена, столкнувшись с его отстраненностью, даже нервозностью, во время занятий любовью.

Когда мы лежали в постели, Карлос внезапно стал с подозрением расспрашивать меня о наркотиках в прошлом и настоящем. Я сказала ему, что была трудным подростком и в двадцать лет у меня были проблемы. Он ехидно спросил:

— Как давно ты курила свою любимую марихуану?

— Приблизительно пятнадцать лет назад или около этого.

— О! — он казался разочарованным и продолжал расспрашивать. Я сказала ему, что мне были прописаны болеутоляющие и мышечные релаксанты из-за моих повторяющихся каждый месяц головных болей, которые начинались во время месячных. Я принимала лекарства в течение нескольких лет, пока цикл не стабилизировался к двадцати годам. Это, казалось, ни в малейшей степени не обеспокоило его. Я рассказала ему, что принимала прозак от депрессии за две недели до месячных, чтобы предотвратить постменструальный синдром — новое применение вездесущего антидепрессанта. Это мне чрезвычайно помогало. Я принимала минимальную дозу, без побочного эффекта, и никогда не воспринимала это как прием обычных наркотиков, что, вероятно, так тревожило Карлоса. Его достали потребители марихуаны, кокаина и психостимуляторов, — ничего подобного я не употребляла. Мне показалось, что он чувствовал себя виноватым перед целым поколением за пропаганду экспериментов с психоделиками и всякими «растениями силы».

Но Карлос пришел в неописуемую ярость, какой я еще не видела, обвиняя меня в попытке убить его тем, что я занималась с ним сексом, имея ядовитый прозак в своем теле. У меня не было и мысли, что это запрещено, я была ошеломлена его вспышкой гнева. Потом он пошел разглагольствовать о моем юношеском баловстве наркотиками, безвозвратно разрушивших мою ауру и его заодно, хотя уже прошло почти два десятилетия после того, как я принимала что-то «плохое». Я сидела на кровати и плакала. Сдерживая ярость, он отвез меня в аэропорт.

Я искала малейший проблеск в потемках души. Слова Флоринды «мы даже не заметим, нам нет никакого дела, убьешь ты себя или нет»… Эти слова относились не ко мне. Инстинктивно я знала, что Флоринда была не права относительно моих мотивов самоубийства, — уже в третий раз я увидела, что она ошибается (сначала — когда она подвергала сомнению искренность моей любви к Карлосу, потом — случай с моими фотографиями «ню»), и это пробило мощную брешь в броне моей преданности. Но я не сосредоточивалась на этом. Конечно, были самоубийства по причине желания наказать или получить внимание, — Флоринда, должно быть, почерпнула свою логику из учебников по психологии для средней школы. Но есть и другие виды мотиваций. Мое побуждение заключалось в том, чтобы прекратить боль.

Вступая в мир магов, я плыла по течению. Успешная продажа моей первой книги поддерживала меня на плаву, но мой дружок несколько лет назад предал меня, оставил, уйдя к другой, именно тогда, когда умирал отец. Я позвонила ему по телефону-автомату из больницы, чтобы сказать, что отец умрет через несколько часов.

Он ответил: «Я не могу говорить с тобой сейчас, я не один, со мной…» Я рухнула в коридоре больницы. Мой брат поднял меня, и мы возвратились в палату, чтобы быть с отцом до конца, шепча ему о нашей любви и моля, чтобы он услышал нас сквозь кому. Когда мой «бывший» увидел некрологи на первых страницах газет, он заполнил автоответчик сообщениями, в которых твердил одно и то же: «Я и не предполагал, что он действительно умирал».

Моя мать была в ужасной форме, и нам с братом приходилось принимать новые трудные решения. Я задумала вторую книгу, но желания писать не было. Причиной моей депрессии была смерть отца.

Состояние матери ухудшалось; она свалилась от болезни после серьезного удара и постепенно слабела.

Я не могла собрать разбитые части вместе. Даже то, как я просыпаюсь утром, было неправильно — я ненавидела само пробуждение, — хотя ела здоровую пищу, фанатично делала зарядку и совершала «правильные» поступки. Депрессия не проходила, я начинала принимать прозак и была рада хотя бы небольшому облегчению.

Поэтому когда Флоринда представила свой упрощенный анализ моего суицидального поведения, ей было одинаково безразлична то ли я волком выла от своих сомнений, то ли «трудная магическая любовь» заставила меня блефовать. Она была не права, я не хотела ничьей жалости, я хотела уйти. Я хотела уйти намного раньше, чем появился Карлос, чтобы заманить меня. Я хотела уйти от боли — вездесущей, непрекращающейся боли.

Я возобновила прием прозака, но принимала меньше, чем было прописано, потому решила собирать различные пилюли на случай самоубийства. На некоторое время это заставило меня почувствовать себя в безопасности. Сейчас я уже знаю, что этот способ временного успокоения совсем не нов.

Много людей так никогда и не совершают попытку суицида, успокаиваются, зная, что у них есть свой собственный план.

На тот момент я выбрала жизнь, какой бы суровой она ни была, — я должна была с этим что-то делать. Моей целью был Карлос — я хотела правды о том, что он делал. Друзья предположили, что он был типичным «латиносом», ловеласом, мачо, которому нужны победы, чтобы чувствовать себя в безопасности. Эго было его проблемой, усугубившейся манией величия.

Я не слушала эти доводы. Я продолжала безоговорочно верить ему, убежденная в том, что он просто хотел научить, инициировал меня. Его «кровь была на моих руках», и возможно, он умирал от моего яда. Я считала, что подвергла опасности жизнь всемирного спасителя. Никакой друг, никакой врач не могли достучаться до меня. Только в том случае, если обнаружится, что он сердцеед, мои глаза откроются, и это поможет мне начать медленный, суровый путь выздоровления.

А если я не смогу опомниться, то у меня был свой план простого решения: взять таблеток и алкоголя и погрузиться в сон в снегу — в этом туннеле к нежному забвению. В нужных случаях, как всегда, под рукой был Шекспир: «Ни мак, ни мандрагора, ни все снотворные сиропы мира не отнесут тебя назад, в тот сладкий сон, что был вчера» — в тот день, когда мой отец смеялся и выбивал пепел из ужасно пахнущей трубки; в тот день, когда Карлос держал меня на коленях и плакал, оттого что прежде никогда не чувствовал такой привязанности к кому-либо; в тот день, когда мы в Мексике держались за руки и затаив дыхание следили за воладорес, поднимающихся по шесту в бесконечность; в тот день, когда Флоринда совала шоколад мне в рот и говорила: «Я здесь, теперь я — твоя мамочка, хорошая мамочка, которая никогда не откажется от тебя».

Удивительно, но я не стала злее, хотя душа не находила себе места. Я стала воинственной и, возможно, была в одном шаге от состояния бешеной ярости. Я решила узнать правду о моем соблазнении и выяснить, не заняла ли конкурентка мое место. Карлос был слишком труслив, чтобы признаться самому, он скрывал свой обман за рассказами о пребывании на краю смерти, вызванном на-шей ядовитой связью.

Пожалуйста, не подумайте, что я была способна здраво рассуждать или что я освободилась от чувства вины в убийстве последнего нагваля. Если бы я могла безболезненно умереть во сне, не ранив тех, кого люблю до глубины души, я выбрала бы это. Как ни странно, будучи ужасно худой от недоедания (как Карлосу бы понравились мое изможденное лицо и плоский живот!), я оставалась совершенно здоровой и сильной.

Если я собиралась жить, я должна была что-то делать. Я сэкономила небольшие деньги, чтобы прожить в течение короткого времени, но все же я не могла сконцентрироваться на написании книг.

Я не была сталкером, тем, кто стал бы шпионить за Карлосом. Но я знала человека, кто мог бы это сделать, — это был трудолюбивый, наблюдательный профессионал, один из моих старых друзей, очень известный и преуспевающий частный детектив. Я сомневалась, смогу ли я оплатить его работу, поэтому решила для начала посмотреть, что можно сделать самой.

Я надеялась, что наткнулась на золотую жилу, так по крайней мере я думала, когда открыла телефонную книгу Санта-Барбары и к своему удивлению нашла там домашний номер скандально известного Ричарда де Милля. Внук Сесила де Милля, он написал единственную достойную обсуждения книгу о Карлосе. Она была достаточно популярна, и ее недавно переиздали с дополнениями.

В ней я с трудом пробиралась через дебри авторского психоанализа, представлявшего Карлоса как настоящего шизофреника: одна его составляющая — это грандиозное и неприкрытое вранье длиною в целую жизнь в поисках безопасности, другая — обман человека, живущего в вымышленном мире, могучего и всесильного, извлекающего из этого выгоду. Милль, несомненно, провел грандиозную работу: опросил каждого, кого смог найти, кто знал Карлоса во времена UCLA и далее в семидесятых годах. Книга полностью развенчивала миф о Карлосе, поэтому я презираю ее до сих пор.

Милль подошел к телефону немедленно и был довольно бесцеремонен. Его одолевали охотники за Карлосом, те, кто предполагал, что он мог их привести к Богу. Мне потребовалось лишь мгновение, чтобы убедить его, что я знала Карлоса лично и хотела задать лишь один вопрос: действительно ли Кастанеда был ловеласом? Часто ли он предлагал связь женщинам, а затем бросал их? Ричард на мгновение задумался, затем ответил: «Нет, я никогда не слышал ничего подобного».

Он считал, что единственная цель сексуальной связи для него — это оказание помощи для беспрецедентного духовного роста. Когда я сказала, что Карлос часто высказывал желание напасть на своего биографа с мнимой благодарностью: «Это именно вы написали книгу обо МНЕ?» — то сначала это напугало несчастного Милля, и он не сразу ответил, а потом разразился смехом.

Очевидно, эта беседа была для него в диковинку— его утомили запросы от легионов ищущих Карлоса. Он был известен прежде всего как единственный биограф Кастанеды, несмотря на то, что написал и другие книги. Мы довольно вежливо распрощались, но все же я не стала более осведомленной.

Затем я написала Майклу Корде из «Саймон энд Шустер» (Карлос любил произносить: «Саймон энд Шайстер»[35]), тому самому, что издавал Карлоса и книги моего отца в течение двадцати лет. Карлос в конце концов оставил Корду, сказав, что Майкл отклонил книгу «о герменевтике» как чересчур академическую. Что бы там ни представляла собой герменевтика на самом деле, Корда объявил, что она «некоммерческая», по крайней мере так утверждал Карлос. Я догадывалась, что это была больше, чем просто история, потому что Карлос отзывался о Корде с презрением и стал издаваться в другом месте. Возможно, как это было с моим отцом, Корда оскорбил одного из своих авторов.

Много лет спустя я имела возможность спросить старого редактора «Саймон энд Шустер», который работал с Майклом, почему ушел Карлос. Он предпочел не отвечать на мои расспросы. Это было чувствительной темой. По сей день я не знаю того, что послужило причиной этого раскола.

Майкл был одним из многих людей, которого я знала с детства, — он как-то заказал «Двое», биографию настоящих сиамских близнецов, которую мы писали вместе с отцом. Я написала в письме к нему, что была обручена с Карлосом, а тот внезапно исчез. Я задавала Корде тот же самый вопрос, что и Миллю, — было ли такое поведение обычным для Карлоса? Майкл ответил кратким письмом, в котором было только: «Я никогда не обсуждаю Карлоса Кастанеду».

Это был тупик. Настало время разыскать своего сыщика и надеяться на успех, несмотря на все эти немыслимые трудности. Мой старый приятель теперь имел престижную фирму, конечно, он больше не занимался розыскной работой сам. Но это был особый случай. Он принадлежал к «поколению Кастанеды», хотел помочь мне и решил взяться за это дело сам, никому не доверяя работу такой сложности. Более того — он любезно сделал мне огромную скидку, позволяя мне продлевать розыски.

Алексу очень странным показалось то, что у меня не было ни одной фотографии, только немного имен и адресов. Чтобы сэкономить мой ограниченный бюджет, мы остановились на двух путях.

Алекс займется традиционной слежкой за домом и обойдет несколько ресторанов.

Посещения ресторанов ничего не дали. Слежка была пустой и бесполезной: высокая ограда скрывала всю команду. Через три дня Алекс увидел, как «высокая охранница шведка» — конечно, Астрид — и одна женщина, несомненно Тайша, входили и выходили из дома.

Алекс помрачнел: «Может быть, он действительно находится в другом мире».

Пришлось пойти на дорогостоящий риск — телефонная компания. Я заплатила детективу, чтобы найти телефонный номер Карлоса по его телефонным счетам. Здравый смысл, интуиция, называйте это как хотите, я просто знала, что счет будет на имя Анны Мэри Картер — то самое, которым первый раз назвалась Тайша.

Через нескольких дней мне был вручен конверт. Там были четыре абонента, трое с двумя линиями. Я набрала номер наудачу. Внутри у меня все сжалось в комок.

При первой же попытке я попала в цель.

— Это Эйми.

Последовала долгая пауза. Потом разразилась гроза:

— Где ты взяла этот номер? Кто тебе его дал?

Я проигнорировала:

— Я хочу поговорить с тобой.

— Хорошо, хорошо. Возможно, это знак Я перезвоню тебе.

Я ждала десять, пятнадцать минут. Больше я не могла выдержать и набрала номер.

— Я велел тебе ждать! Carajo! Cojuda! — он бросил трубку так, что в ухе раздался треск Через полчаса раздался звонок Я запомнила разговор не очень хорошо. Все было закончено за минуту. Он сказал, что не будет спрашивать, как я получила номер (позже я узнала, что проводилось суровое расследование среди учеников в Лос-Анджелесе), и что он расценивает этот звонок как знак того, что настал момент для встречи.

Мы договорились на самое ближайшее время. Я должна была прилететь в Лос-Анджелес через несколько дней и вернуться обратно через несколько часов. Мы займемся любовью в гостинице аэропорта и увидим, «откроется ли дверь» повторно. Я должна была позвонить ему и сообщить только о времени прибытия. Он будет ждать.

Я настроилась на оптимистический лад. Погода была ужасно жаркой, и я надела летнее платье, браслет на лодыжку и сандалии. Мне было все равно, что Карлос может с презрением отнестись к такому барахлу в стиле «хиппи из Беркли».

Когда я вышла, Карлос был там. Он выглядел очень взволнованным и явно не одобрял мой вид. Жара доносила запах его возмездия — дезодоранта для тела. Если бы я появилась в новомодном костюме «от кутюр» на скромных каблучках, обильно политая антиперспирантом, я по крайней мере обеспечила бы себе бурную встречу.

А он просто взял меня за руку, и мы вошли в лабиринт паркинга в Лос-Анджелесе. Карлос велел мне, как только мы найдем гостиницу, немедленно отправиться в душ. Мы сели в его грузовичок и поехали в напряженном молчании сквозь пробки на улицах. Остановились в ближайшей из угнетающе высоких гостиниц. Беспокойство заставило меня потеть обильней, чем обычно. У нас было плохое начало, но я не смирилась с этим. Я решила, что мне удастся вновь разжечь любовь моего жениха.

Карлос был настолько возбужден, что у него возникли трудности с эрекцией. Я обняла его, притянула ближе и сказала: «Давай только прижмемся друг к другу, расслабимся и будем вместе».

Через несколько мгновений его страсть вновь зажглась, и все прошло успешно.

Я прилетела назад в Беркли тем же вечером, Карлос позвонил мне на следующий день с магическим приглашением — шансом для прощения и искупления.

Карлос пригласил меня присоединиться к группе на следующей неделе — без него, — в аэропорту Лос-Анджелеса, откуда мы все полетим в Мехико. Два семинара проведут ведьмы и три преподавателя тенсегрити, чакмулы. Между семинарами в выходные мы все поедем в магический город под названием Тула. Тула фигурировала в нескольких книгах Карлоса и была городом, в котором он часто встречался с доном Хуаном, местом поклонения читателей, фанатично совершавшими паломничество туда.

Расстроенная моей недавней оплошностью в одежде, я позвонила Флоринде и спросила ее, что надеть. Она ответила: «Повседневную одежду. Возьми одно выходное платье на случай, если мы отправимся пообедать».

В аэропорту я сразу поняла, что опять оделась не так. Более десятка учеников были одеты в безупречные темные костюмы и, выстроившись в шеренгу, хранили суровое молчание. Я приблизилась с приветливой улыбкой, в бледных льняных штанах и рубашке из шелка кремового цвета. На мои приветствия мне ответили кислыми поклонами.

Помимо одежды, у меня был неправильный чемодан. У всех были одинаковые черные чемоданы на колесиках, а мой был с ручкой, кожаный. Муни фыркнула: «В каких облаках ты витаешь?»

В группе была женщина, которую я встречала прежде, — бывшая топ-модель, показавшаяся мне весьма легкомысленной. Тиффани, казалось, привлекала внимание всех, особенно Рика Фостермана, агента Карлоса. Рику дали новое имя Саймон Макккриндл. Его приятель Энди Горовец стал теперь Гвидо Манфредом. Нужно было многое запоминать.

В самолете меня посадили около пуэрториканки Мари, которая обычно покорно стояла возле своего возлюбленного Рамона. Они хранили серьезные, строгие выражения лиц. Я задавалась вопросом, что же, собственно, происходит, — я-то ожидала дружественного воссоединения. Мои вопросы к ней «как дела?» и прочее настолько вывели ее из себя, что она без слов пересела до конца рейса в хвост самолета. Я и не подозревала, что эта похожая на мышь женщина скоро обретет власть как главный управляющий группы, президент их новой компании «Клеаргрин».

Мы остановились в уютной гостинице. К вечеру я поняла, что Флоринда полностью ввела меня в заблуждение. Каждый вечер у нас были парадные обеды, а у меня не было надлежащего гардероба.

Для покупки одежды не было времени.

Ведьмы обращались со мной настолько жестко, что, когда я сталкивалась с ними в лифте, они молчали и смотрели сквозь меня, кроме Муни, которая свободно выражала пренебрежение: «А! Это ты!» Никто не хотел пойти мне навстречу и одолжить одежду. Каждый вечер Тиффани появлялась в новом роскошном одеянии, повергая всю группу в экстаз. Только Гвидо однажды дружески обратился ко мне и тепло улыбнулся.

Семинар предлагал значительно упрощенную версию доклада, который я должна была вскоре услышать полностью в Туле. В конце Муни прочитала стихи по-испански и по-английски, сказав, что они представляют собой суть философии дона Хуана. Некоторые ученики хранили их, приклеив к холодильнику. Их содержание показалось мне крайне депрессивным, полным чувства вины в духе католицизма, одой самопожертвованию. Казалось, только я одна и не оценила их:

Несмотря на свой позор, я продолжала посещать семинары вместе с моей подругой Салли. Мы потратили маленькое состояние на поездки в Колорадо, на Гавайи, да и повсюду. Я была похожа на Марлен Дитрих, преследующую Гарри Купера в пустыне Марокко. Со мной обходились всегда пренебрежительно, теперь считалось, что я одеваюсь слишком нарядно. Я не сдавалась. «Карлос потеплел настолько, чтобы попросить меня звонить ему после каждого семинара в качестве „глаз и ушей“. На Гавайях случилась катастрофа: он сказал, что я не увидела колоколообразных неорганических существ, которые окружили Флоринду.

Однако в то же время Карлос признал: я одержала такую победу, в которую ни он, ни дон Хуан не поверили бы, и что, возможно, интенсивный „перепросмотр восстановил мое светящееся яйцо“. Оно больше не было плоским, стало овальным, ведь я очень дисциплинированно устранила все последствия употребления наркотиков в юном возрасте (некоторые из которых прославлялись в книгах Кастанеды), — Карлос с гордостью рассказывал группе о моих феноменальных достижениях.

Если бы я знала о них больше, я бы поняла, что в юности многие члены группы использовали наркотики, а меня загадочным образом выделили для насмешек и обструкции. Возможно, мне нужно было лгать, так как становилось все более и более понятным, что Карлос не умеет читать мысли и просматривать наши жизни. Но я пообещала Карлосу никогда не лгать. Давным-давно, еще в самом начале моего „обучения“, он обвинил меня в том, что я не верю ему на все сто. Я отвечала с некоторой горячностью, возражая, что он хочет слишком многого сразу. Он разразился шумной проповедью, обращаясь к классу: „Эйми не доверяет нагвалю на все сто! Она безумна!“

Я посещала все семинары, но меня не принимали во внутренний круг. На семинаре в Центре „Ньюэйдж“ в штате Нью-Йорк я, наконец, проломила стену недоверия. Подражая поведению учеников, я подрезала свои и без того короткие волосы, оделась во все черное, прекратила обращаться к членам группы и, когда они шли за кулисы, почтительно избегала смотреть им в глаза. Наконец Флоринда сказала мне: „Привет“.

Я позвонила Карлосу в конце семинара, он ликовал: „Ты наконец сделала это! Ты победила ревность!“ Было совершенно ясно, что он получил хорошую информацию от ведьм.

Я ликовала. Вскоре он позвонил, чтобы пригласить меня в Буэнос-Айрес с Астрид, где он будет читать лекции и преподавать тенсегрити. Поскольку Карлос все время стенал по поводу моей „духовной неподвижности“, я усиленно занялась перепросмотром. Увы, „дверь“ загадочно закрылась.

— Что бы ты сделал, — спросила я печально, — если бы дверь для тебя закрылась?

— Carajo! Какая ГРЕБАНАЯ дверь? Я бы пнул ее ногой.

Я не знала, как это сделать, но это мне очень понравилось.

В 1994 году он исчез, и я переехала в Лос-Анджелес Я полагала, что это было навсегда, а Карлос думал, что это было временно. Я спросила Карлоса, что такого ужасного в Беркли.

— Твои соседи знают тебя? — спросил он. — Они говорят „привет“?

— Да, мы живем сообща, по-соседски…

— То-то и оно! Ты поймана в ловушку из-за отсутствия анонимности! В Лос-Анджелесе никто никого не знает, и мне это нравится, и, кроме того, этот город — один из энергетических центров Земли, такой же как Мехико.

Муни говорила, что мне повезло жить отстранение, читая книги и занимаясь практикой. Флоринда же предупреждала: „Эйми, не имеет значения, как далеко ты углубилась, не имеет значения, как высоко ты продвинулась, еще больше осталось тебе. Соревнование, борьба за положение никогда не прекратится, пока ты не разрушишь личность, которую создали твои родители. Тебе нет смысла страдать по этому поводу“.

После того неудачного семинара Карлос решил отобрать из списка всех посещающих семинары только некоторых и составить группу в двадцать человек для проведения цикла особых занятий.

Раньше он уже пробовал организовать частные лекции, и его новая энергичная попытка свидетельствовала о том, как важно это было для него. Меня выбрали, и воскресная школа просуществовала два года.

Во время второго занятия, когда чакмулы показывали движения, Карлос оттащил меня в сторону и стал страстно обнимать. Спустя десять минут мы вернулись, растрепанные и раскрасневшиеся.

Карлос обычно составлял из своих женщин пары, но не мог найти партнершу для меня, утверждая, что «эльф только один, одна duende».

В качестве символа партнерства женщины часто получали одинаковые значки: ювелирные побрякушки в виде бабочек, стрекоз, или пчел. Однажды Карлос проверил мое эго, подарив всем женщинам по бусинке янтаря. Мне мою бусинку подарили конфиденциально. Янтарь был символическим камнем для магов, он имел уникальный энергетический оттенок, такой же как у нас, выше белого отблеска ауры обычных людей. Интересно, что же было в те далекие дни, когда оттенок был синий?

Карлос нежно надел мне на шею мерцающую цепь, на которой висела крошечная звезда, искрящаяся алмазами, и сказал:

— Это ожерелье уникально, так же как и ты. Сначала ученик летит на крыльях нагваля. Ты была падшей феей, пока я не вытащил тебя. Ты упорно сопротивлялась, Дух не смог противостоять. Кроме того, ведьмы строили козни друг другу из-за тебя! Тайша никогда никого так не любила, она и Флоринда бьются за обладание тобой, но ты — под моей опекой! Другим недостает твоего интеллекта, твоей изысканности. Amorcita, как они завидуют тебе!

Карлос назначил меня организатором воскресной школы, и я старалась исполнять его постоянно меняющиеся распоряжения. Мне было поручено обзвонить всех членов группы и раскрыть тайны моей интимной жизни с нагвалем, описав мой «магический» оргазм, и уверить всех в их фригидности. Я из опасения пренебрегла этим распоряжением, и оно было забыто.

Нередко Карлос приказывал мне собрать сорок членов группы и внезапно все отменял. Через час он менял решение. Люди в ужасе срочно вызывали нянь, лихорадочно меняли планы, пытаясь исполнить указание нагваля, они лгали семьям, как того требовали правила, изложенные в его учении.

В течение долгого временил поддерживала теплые и дружеские отношения с членами группы. Во время завтрака с одним из любимых студентов Карлоса, Ричардом Дженнингсом, меня заметила Алиса — она становилась все более ревнивой — и поспешила сообщить об этом Карлосу. Я нарушила правило, о котором никогда прежде не слышала, — существовал запрет на тесное общение высших и низших структур.

Но я была единственным связующим звеном между членами группы и Карлосом, они звонили мне, чтобы передать сообщения и попросить о помощи. Например, подросток Джой попросил через меня совета у Карлоса. Он не мог решить, порвать ли со своими родителями на всю жизнь, как рекомендовали книги Карлоса, или принять их предложение о финансовой поддержке. Карлос велел ему «брать деньги и получать образование».

Карлос наклонился поцеловать автора книги после посещения воскресной школы; на снимке видна короткая стрижка, сделанная Кастанедой.

Тема энергетического вампиризма обсуждалась в течение всех лет, что я провела с магами, и это было одним из наиважнейших вопросов в публичных и частных беседах Кастанеды.

В книгах читателей уверяли: дети крадут вашу энергию точно так же, как и родители. Во время оргий дона Хуана с ведьмами изготовлялись тайные снадобья для восстановления утраченной энергии — в книгах Карлоса зрелого периода было полно черной магии. Одна из ведьм, известная по его произведениям, пыталась убить своего сына, чтобы восстановить силу, но ее потомство перехитрило ее. На читателей это произвело глубокое впечатление — им фактически было рекомендовано убивать своих детей?!

Насколько мне известно, ни один читатель не пытался это осуществить, хотя как-то мне принесли в офис компании «Клеаргрин» душераздирающее письмо от женщины, которая, читая книги, пыталась стать хорошим магом и отдала своего ребенка бывшему мужу. Ребенок умер из-за плохого ухода.

Страдающая мать спрашивала, как обрести мир после того, что она сделала, стала ли она хорошим воином или потерпела неудачу? Такое письмо я должна была передать наверх. Я так никогда и не узнала, получила ли она ответ. Другая женщина, начитавшись книг Карлоса, однажды очнулась в психиатрической больнице после передозировки белладонны.

Другие последователи боялись, что они не состоятся как воины, если не сообщат своим родителям то, что диктовал Карлос: «У вас больше нет ребенка. Вы — не моя мать. Моя мать мертва». За спиной Карлоса и ведьм я настоятельно советовала последователям не делать ничего из того, что будет противоречить их собственным принципам, несмотря на то что это написал или сказал Карлос, а может и другой авторитет во время лекции, заставляя людей поступать именно так. Я всегда обращала внимание на то, что в пределах группы инструкции были индивидуальны, и была благодарна за то, что мне не было приказано разорвать связи с моей семьей, хотя на самом деле я этого не сделала. Я была убеждена, Карлос с самого начала знал, — раз он так стремился заполучить меня и следил за мной в течение двадцати лет, — что он должен принять необработанный алмаз.

«Если бы Ирвинг был жив, — часто говорил он мне, — он никогда бы не позволил тебе уйти». Он был уверен в этом, ни в малейшей степени не принимая во внимание то, что я сама никогда бы «не позволила» разорвать свои отношения с отцом.

Энергетический вампиризм был самой настоящей кражей энергии. Тони-лама запечатлел на фотографиях этот пограничный мир, а Карлос объяснил:

— Тони как-то побывал у тибетских буддистов в Теотихуакане — ну, знаете, он знаком с Далай-ламой, — это было весеннее равноденствие. Там на пирамидах собралось сто тысяч человек. Из-за такой концентрации «спиритуального», — что на самом деле просто фальшь и эгоцентризм, — из-за объединенного намерения этой массы на фотопленке запечатлелись неорганические существа в антропоморфном виде. Тони — очень странный человек! С ним происходит много чего непонятного, но этот случай — самый потрясающий! Он сфотографировал важнейшую тайну учения дона Хуана — он поймал на пленку воладореса, или летуна.

— Дон Хуан говорил мне: «Эта информация слишком опасна, слишком изменчива, чтобы обнародовать ее, но жуткие фотографии Тони — это особый знак, значит Дух хочет, чтобы я сообщил тебе: нас пожирают. Я говорил тебе многое, не сказав всего». — Карлос метнул на меня взгляд и продолжал: «Я говорил тебе, что мы — пища. Мы — цыплята! Это так! Coño! Qué horrible! Чудовищно! Нечто пожирает наше сознание каждый день и в состоянии бодрствования, и даже во сне». Этих существ дон Хуан называл летунами, или прыгунами.

Карлос пустил по кругу черно-белые фотографии размером восемь на десять дюймов. На фоне пирамид и огромной толпы низко в небе висело черное существо длиной в дюйм и полдюйма в диаметре. Его очертания были нечеткими, только размытая форма, и оно напоминало горгулью на готическом храме — раскрытые крылья, руки откинуты назад, тело выгнуто дугой. Фото выглядело зловеще, и показалось мне похожим на монтаж. Но я была уверена, что Тони Карам не пойдет на уловки. Когда эти фотографии показывали на семинарах, некоторые слушатели отмечали, что «горгулья» была похожа на расплывчатое облако пыли. Но все-таки мне казалось, что у изображения было больше индивидуальных черт, чем просто у облака пыли. Наш класс дружно содрогнулся, а я притворилась. «Скай-фай[38] философия» Карлоса никогда не привлекала меня, и фотография напоминала мне какую-то мультипликацию. И все же Карлос клялся, что это была самая важная тайна дона Хуана, наконец обнародованная.

Карлос продолжал объяснять:

— Эго — «я-я-я», «мне-мне-мне» — вызвано летунами, пожирающими нас. Сияние нашего осознания вокруг тела должно иметь овальную яйцеобразную форму. Но она изъедена до самых пят. Представьте себе хозяина курятника. Он же не заботится о благополучии цыплят! Он просто выращивает их для еды, — летуны поступают с нами так же. Если цыпленок сбегает, они не тратят время на погоню. Некоторые из нас могут сбежать, совершая магические пассы и перепросмотр. Я не могу спасти вас! Но и без меня у вас нет никакого шанса.

Я вспомнила свой первый примирительный телефонный разговор с Карлосом. Он приказывал преодолеть недоверие и признать, что мы — «пища», «потому что это — Вселенная хищников».

— Человек подвергается уничтожению, — продолжал он. — Нет НИЧЕГО своего в нашем осознании! У нас ОСОЗНАНИЕ ЛЕТУНОВ. Разум, согласно энергетическим провидцам, совершает движения туда-сюда, как маятник, — это от летунов. Они угнетают нас, погружают в депрессию, они наполняют наш ум фантазиями о сексуальных извращениях, — все мастурбации от летунов. Но мы даже наши собственные гениталии не любим! Это тоже от летунов. Они делают нас фригидными.

Возможно, у них есть некий инструмент, который уничтожает энергию, и только нагваль может выявить это, И эта «лю-боффъ» — худшее из всего возможного — человеческая любовь. — Карлос изобразил обкурившегося хиппи, играющего на гитаре. — Поиски «любви» — это уловка летуна, но мы просто заменяем одну голову другой! Это не любовь.

— И так как разум есть ничто иное, как устройство, внедренное чужаками, он соглашается сам с собой! Ни один из наших вопросов не исходит от нас — они все от того, что владеет нашим разумом.

Вы разговариваете сами с собой обо всем. И это все — летун, летун и летун. Я посмотрел недавно фильм с Мэрилин Монро. Я не мог поверить! Почему она была так популярна? Это одна из самых тупых женщин. Вот! Это летуны в действии.

— Но вот самый главный секрет: не пытайтесь заниматься творчеством. Это невозможно. Нет такой вещи, как искусство. Ни у кого никогда не было ни одной оригинальной мысли. Я знал парня, который сказал: «Я хочу снять реальный фильм о своей истинной самости». Это абсурд! Он ничего не сможет, он будет иметь аудиторию из себя самого! Никто не может создавать реальное искусство.

Вам позволено видеть только то, что одобрено цензурой, то, что предварительно просмотрено. Когда мы думаем, что обращаемся к «ИСТИННОМУ „Я“», мы находим лишь другой слой Бобби-летуна. Я называю их Бобби, потому что это имя маленького мальчика, маленького мальчика в шортах.

Я поражалась тому, как Карлосу удалось сделать популярными свои книги и философию, которая привела целое поколение к признанию чего-то, что в нашей жизни находится за пределами видимого.

Карлос описывал также механизм пожирания у летунов:

— Я спросил: «Но как же они поедают нас, дон Хуан?» Дон Хуан ответил мне: «Своими жирными, плоскими языками». Летуны, огромные, как здания, бродят по земле, парят и пикируют; они любят города, Буэнос-Айрес — их родина! В Буэнос-Айресе самая высокая концентрация летунов. Единственная страна, где они не могут обитать, — это Ирландия. Они остановились в умственном развитии в возрасте десяти-двенадцати лет. Летуны любят тьму, но еще больше — людей. Они лижут нас как мороженое в вафельном стаканчике.

Я расстроилась, слушая, как он рассказывает о летунах, одолевающих маленькую Кандису, которая, как сказал Карлос, «еще не имела летунов, угнездившихся в ее сознании». Внедрение похоже на атаку осьминога. На сухой поверхности он может присосаться намертво — не сдвинешь. Но там, где мы немного увлажним, можно чуть-чуть сместить присоски. Кандиса спрашивала меня: «Сколько щупалец у меня сейчас сдвинуто?»

— Три.

— Хорошо, если я буду стараться по-настоящему, может быть, я смогу сместить еще одну.

Потом Карлос затронул тему, которая насторожила меня больше, чем все другие его рассуждения.

Он начал с того, что сообщил нам:

— Когда летуны победили, они научили человека страху Божию, люди должны были признать свою вину и молить о прощении, глядя вверх на некое огромное единое целое. Летуны были особенно сильны в средневековье, когда все контролировала церковь (Тайша же говорила о средневековье совершенно противоположное — человечество было тогда свободнее).

— До сих пор католики и другие верующие находятся в роли молящих и просящих, хотя дон Хуан говорил, что таким способом ничего не добиться. Вы распоряжаетесь «Этим!» Если вы начинаете просить о чем-то «Это», особенно, если вы говорите «пожалуйста, пусть нечто не случится со мной!», тогда ЭТО НЕЧТО С ВАМИ ПРОИЗОЙДЕТ НЕПРЕМЕННО. «Это» сделает все, чтобы нечто произошло. Поэтому, если есть что-то, чего вы бы не хотели, дон Хуан говорит вам: «Не просите!» Не говорите, что вы не хотите, чтобы это случилось, mierda! «Это» ловит людей, которые находятся в позе умоляющего.

Я все еще верила, что можно молиться без просьб. Однажды я спросила Тайшу, каково ее мнение о классической книге по христианской мистике «Облако незнания», которая в самые мрачные моменты моей жизни, в период изгнания из группы, давала мне надежду. «Все, что успокаивает ум, хорошо для нас», — ответила она. А я обратилась к любимой цитате «Бог смотрит любящим взглядом не на того, кем вы является сейчас, и не на того, кем вы были, но на того, кем вы хотели бы стать».

Когда мы сидели на крыше моего дома, Тайша заметила, что самое безопасное место — «повыше и подальше от оркестра человеческих мыслей, которые инфицируют нас, — там, где летунам труднее достать нас. Они не любят, когда мы долго находимся на деревьях или на каком-то расстоянии от земли».

Раза три, как я полагала, я видела летунов.

Покидая нью-йоркский семинар, я видела в аэропорту на плечах человека что-то напоминающее черную глыбу. Карлос торжественно подтвердил это, но не сказал больше ничего.

Второй случай — в офисе Гвидо. Я услышала, как он ходит по комнате, и вошла, чтобы поздороваться с ним. Но там никого не было, только тень, перемещающаяся по стене, хотя никаких окон в комнате не было. На Карлоса второй случай произвел сильное впечатление, и он рассказал об этом классу.

Третий раз я видела, как тень медленно двигалась под дверью моей спальни. Я вскочила, но никого не было. Я побежала к телефону, чтобы позвонить Карлосу.

— Действительно ли это был летун? — спросила я испуганно.

— Конечно, ты, ошибка природы! Cojuda! Ты что, думаешь, это было привидение?

В конце жизни у Карлоса было видение. Он увидел, еще одну форму неорганической жизни — существовали не только Бобби-летуны, но и так называемые «сеймуры», которые пожирали продвинутых практиков, тех, кто мог «видеть шире». Сеймуры были длинными, веретенообразными, похожими на палки летунами, которые могли проскальзывать в щели под дверьми и проникать в душу. Он понял, что опасных слоев существует намного больше. Никто в нашей группе, кроме него, не был свободен по-настоящему. Он с жадностью исследовал этот предмет, пытаясь исполнить свой последний долг, открыв «самое существенное тайное знание дона Хуана».

Фотографии Тони были особым знаком, указывающим на него как на преемника Карлоса. Примерно каждая вторая женщина говорила о себе, что именно она была Электрической воительницей, но, насколько я знаю, Тони был единственным человеком, кому было предложено стать «преемником».

Он отказался, рассказав мне много позже, что, хорошо зная мексиканскую культуру, считал дона Хуана вымышленным персонажем. Получилось бы так, что он стал лидером группы, исповедующей учение, основанное на лжи, — Тони не считал это «магией». Карлос наказал его, не рассказав нам, что случалось на самом деле. Тони ушел со смирением, которое меня удивило, — я всегда, все годы, проведенные среди этих людей, считала его по-настоящему «безупречным». Он никогда не принимал участия в иерархической борьбе, не соблазнился предложением Кастанеды, почувствовав, что это противоречит его принципам, и сохранил привязанность и уважение ко всему, что было самым замечательным в «nagualito».

На семинарах ожесточенно спорили по поводу того, как одеваться на лекции, и этими дискуссиями завершался каждый день интенсивной работы. После провала в Туле я твердо решила в компании ведьм всегда одеваться соответственно их вкусам. Первой заметила это Тайша, сказав мне: «Ты изменилась, и так скоро! В группе ты самая элегантная».

Для подготовки недельного семинара в UCLA потребовались напряженные усилия, он обещал стать особенным, поскольку в нем должен был участвовать весь высший эшелон. Программа была составлена настолько плотно, что только нашего недосыпания было бы достаточно, чтобы участники вошли в состояние повышенного осознания.

За неделю до этого я отправилась за покупками и выбирала их с огромной тщательностью. В конце концов я обнаружила платье, которое, как казалось, соответствовало требованиям ведьм и нравилось мне. Оно было из белого атласа, чуть выше колен, с тоненькой талией, слегка расклешенное внизу и с мягким, женственным воротником-лодочкой. По фасону оно напоминало слегка модернизированную моду пятидесятых годов. Я купила к нему белые атласные бальные туфельки на тоненьком каблучке (не слишком высоком из-за боязни выговора: высокие каблуки были очень чувствительной темой) и надела нитку жемчуга. Поглядев на себя в зеркало, я осталась довольной, не увидев ничего, что могло бы быть оскорбительным. Моя шея и плечи были видны, но это не было откровенным декольте, длина платья, с точки зрения магов, была идеальной, силуэт — классическим. Утром Карлос сделал мне самую лучшую из своих стрижек, очень короткую, с несколькими локонами. В мире магов, где тщеславие было грехом, с которым надо было бороться, я редко ощущала себя пьяняще хорошенькой — а вот сегодня так оно и было. Я надела просторную черную вельветовую курточку, чтобы дополнить ансамбль, и направилась в аудиторию.

По дороге я прошла мимо группы мужчин — новичков. «О-о-о! Ух ты!» — сказал кто-то.

Я улыбнулась. В мире магов я натворила столько дурного и наконец-то, казалось, достигла успеха в том, что они очень ценили, — выглядела элегантно.

Я обернулась, чтобы поприветствовать ведьм и других инструкторов по тенсегрити — «триггеров».

Остановившись поодаль, я помахала Гвидо и Рамону. Они замерли, прервав беседу. Пвидо уставился на меня:

— Элли… Ты сногсшибательна, — он взял меня под руку и притянул ближе к себе. — Посмотри, Рамон, посмотри на нее, она…

Рамон вспыхнул и сказал:

— Эллис, тебе не следует выглядеть так хорошо…

Гвидо нежно гладил мои волосы, как будто они были хрупкими:

— Взгляни на ее волосы, Рамон… Ты могла бы всегда носить такую прическу. Всегда. (Разве он не знал, что я никогда не выбирала стрижку, если я хотела остаться в группе. Возможно, мужчины этого не знали!) Рамон, потрогай ее волосы.

Рамон протянул руку и робко погладил.

Радость переполняла меня. Мы замолчали. Гвидо и я стояли, уставившись друг на друга и краснея.

Это был «Сон в летнюю ночь».

Я взяла себя в руки, улыбнулась и подошла к двери в раздевалку. Я покинула Шекспира, чтобы попасть на «Все о Еве». Все стоящие в комнате оценивающе уставились на меня. Я сжалась, как будто мне в спину вонзились кинжалы.

Первой заговорила Флоринда.

— Что за куртка! — сказала она, покачав головой. — С чего это ты так экстравагантно вырядилась?

— О-о-о, — нервно ответила я и сняла курточку. Меня встретили знаменитой оглушительной тишиной. Кто-то нарушил молчание, похвалив чье-то другое платье, и все вдруг заговорили разом, перестав замечать меня. Я сделала несколько комплиментов и, не получив ни одного в ответ, исчезла.

— Позвони мне, — процедила Флоринда зловещим тоном.

У нас всегда действовал так называемый «Театр магии». Он мыслился как некая разновидность театрализованных представлений шаманов, во время которых можно было, как говорили, сокрушив сокровенные верования зрителей, вызвать изменение их сознания. Представления складывались из крайне провокационных скетчей, придуманных в основном Карлосом и Гвидо, а иногда Тариной. В скетчи в случайном порядке вставлялись мелодекламации или демонстрация боевых искусств.

Иногда представления были у нас раз в месяц, иногда между ними могло пройти два года. Их в равной степени и ждали, и боялись — всегда была вероятность или стать звездой, или с треском провалиться. Провал не грозил разве что любимчикам Карлоса, и кто бы ни был на тот момент в фаворе, при совершении даже самых непростительных оплошностей, он мог избежать всех неприятностей. Ликуя, Карлос провозглашал: «Ох! Головы полетят! Полетят головы у всех после каждого представления!»

Я присутствовала на нескольких спектаклях, однако я никогда не принимала в них участия.

Однажды Клод попросила, чтобы я исполнила роль Патси Клайн, и это предложение породило ожесточенные споры среди нас. Судьбе было угодно, чтобы Флоринда одержала победу, высказавшись против этого представления. Она сказала мне, что была уверена — завистливая Клод попытается подвести меня под монастырь. Флоринда доказывала, что Клод в любом случае покажет мне «палец вниз», как в римском Колизее, а Карлос не станет мешать ей, и тогда Клод сможет наконец унизить меня при всех и окончательно изгнать.

Поначалу Карлос считал меня «энергетически непригодной» для участия в театре, хотя и говорил о такой возможности в том случае, если я смогу быстро, на протяжении нескольких недель, преобразиться. Впоследствии, когда я избежала бесславного выступления, Карлос сказал мне, что Клод «побывала во втором внимании и как-то раз принесла оттуда пищу магов». Еда на заказ из других измерений? Потом я слышала на вечеринке от одной гостьи, что Карлос однажды приготовил прозрачное желе и безвкусный бульон, содержащий галлюциногены, которые нужно было есть на пустой желудок. Одна смесь почти в точности соответствовала датуре, приготовление которой он описал в ранних книгах. Он велел женщине (той гостье, что рассказывала мне об этом) готовиться несколько недель, отказавшись от сахара и кофеина. На приглашении, которое она получила, был примитивный рисунок человека, собирающегося взлететь, с надписью «Летим с нами!»

На первой шаманской вечеринке, которую я посетила, была еда из кафе.

Однажды, пока мы не разошлись после вечерних занятий, нам было объявлено о приятном сюрпризе: Гвидо и Рамон собирались показать нам проект будущего представления. Подвох заключался в том, что Флоринда одобрила скетч не глядя.

Два мужика стали исполнять свой провокационный и глумливый номер: тенсегрити вперемешку со всеми видами боевых искусств и подражанием гомосексуальным ужимкам — и все это с легким налетом балаганной комедии. Хорошо знакомые нам пассы — «пассы магической привязанности» — представлялись в виде анального и орального секса и битья головой об стену. По ходу действия всей этой комедии пародировались известные магические телодвижения.

С каждой новой уничижительной карикатурой в духе черного юмора, да еще созданной талантом Гвидо, мы теряли всякое чувство приличия, и вскоре все вместе выли и сотрясались. от смеха. Хоть я и ненавидела клоунаду, но это была одна из самых смешных вещей, которую мне приходилось видеть.

В первые минуты аудитория оторопела и все стали поглядывать на Кастанеду, чтобы понять, что за фарс разворачивался перед ними.

Карлос смеялся.

После того как все увидели, что повелитель смеется, класс закатился в истерическом хохоте. Мы раскраснелись, наши подавленные эмоции взрывались волнами смеха, все громче и громче. Я слышала крики, бормотание, кашель, пронзительные повизгивания. Смеясь взахлеб, до боли в груди, я закашлялась.

Флоринда побледнела, она выглядела потрясенной, гримаса улыбки исказила ее лицо. Тайша сдержанно хихикала, Муни была немного поживее, а Карлос улыбался, фыркал и скалился.

Представление длилось невероятно долго, а его заряд все не истощался. Боже мой, изумлялась я, они, должно быть, часами репетировали сценографию, синхронизацию, детали — это было впечатляюще. Когда все закончилось, мы зааплодировали, устроив овацию, и не скоро успокоились.

Карлос весело объявил: «Это лучший скетч будущего спектакля! Мы на верном пути! Мы в деле!»

Раздался новый шквал аплодисментов.

Как только я добралась домой, я сразу позвонила Карлосу. Я всегда так делала после каждого занятия, если не случалось ничего неприятного. Жизнь в одиночестве придавала мне особую смелость. Никто не дергал меня за рукав, и по возвращении домой я неизменно звонила Карлосу.

Позже, когда наступили черные дни и звонки приносили только упреки, я не сразу уходила домой. Я заказывала пирожное, кофе или коктейль в ближайшем итальянском ресторанчике, надеясь просидеть достаточно долго, чтобы не отвечать на его звонки.

Но это было потом. А тогда был период относительно ровных отношений, и я сразу же набрала номер Карлоса. Никто не ответил, а я видела, что он пошел домой. Он еще потребовал от Астрид, которая вела машину, придерживаться ограничения скорости.

Я позвонила Гвидо:

— О, малыш, это было великолепно! Вы чудо! И Рамон! Я и не знала, что он может быть таким смешным! Как вы нашли время отрепетировать? Это было превосходно! Я надорвала живот от смеха!

— Тебе понравилось! — он только что вошел и запыхался.

— Понравилось? О Гвидито, это было потря…

— О, малыш, телефон! Давай поговорим позже! Спасибо тебе, милая! Я так рад, что тебе понравилось, — ты даже не представляешь, понимаешь? Перезвони мне, малыш!

Ликуя от гордости, я легкомысленно набрала номер нагваля, чтобы похвалить Гвидо. Карлос ответил своим «Мд-а-а-а?» По тому, что он запыхался, я решила, что он тоже только что вошел.

— Нагваль, правда, это было замечательно? Если это лишь скетч, то можно представить, каким блистательным будет спектакль! — Я восхищалась Карлосом, ведь он принял подшучивания над своим учением. Возможно, он и вправду был свободен от эго. Ведь то, что он не трясся над своей популярностью гуру, служило тому доказательством. Карлос вернул меня на землю:

— Ты действительно думаешь, что это было смешно, chica?

— Невероятно смешно! Я думала, что задохнусь, — так сильно смеялась! А ты что думаешь?

— Так ты действительно думаешь, что это было смешно? А?

— Ну конечно. Гвидо просто…

— …ГОВНЮК! Злобный говнюк, как и ты. Ты в точности как Гвидо Манфред. Ты — ГВИДО МАНФРЕД. Вы — два сапога пара, однояйцевые близнецы! ЗЛОБА! Они все злобные, но особенно вы оба — Уоллес и Манфред, злобные жиды! Почему бы вам не пожениться? Злитесь на нагваля! И что я такого вам сделал, кроме того, что разорвал ваши цепи? Дал вам ваш единственный шанс?! Тенсегрити священно, движения священны, а вы издеваетесь над ними из-за мелочного гнева на МЕНЯ! МЕНЯ — единственного, кто пытается помочь вам! Над ними нельзя смеяться никогда! Ты — кусок mierda, ты — Гвидо Манфред, точно, ты — его двойник! Тебе не хватает только волосатых бровей! — он швырнул трубку.

Я была спокойна. Ледяные иголочки покалывали в животе, и я заметила, что слегка задыхаюсь. Но я не чувствовала никаких закипающих слез… Разве я не видела его смех? Все смеялись! И Флоринда поддержала, одобрила… Так замечательно было смеяться всем вместе, видеть, что Карлос принимает шутку. Все были злобными двойниками Гвидо Манфреда или только я? И почему наше еврейство — часть нашего уродства?

Занятия были приостановлены на неопределенный срок. Мир магов напомнил мне еще раз начальную школу, где провинившемуся причиняли особенно сильную боль тем, что он чувствовал — его друзья страдают от его проступка. И конечно, все были наказаны за соучастие, потому что смеялись.

На следующий день Гвидо с решительным выражением лица вошел в «Клеаргрин». Я чмокнула его в шею, когда никто не видел. Он покраснел и пропел: «Эти ботинки, чтобы ходить…» Я улыбнулась и подтянула: «Эти мысли, чтоб говорить…» — «Эй, все — хорошо…» Он вяло улыбнулся.

Наказание длилось две недели. Когда занятия возобновились, о проступке больше не упоминалось и Гвидо был возвращен на почетный передний ряд. Мое постоянное место было теперь в самом дальнем углу, куда сослал меня Карлос. По крайней мере, я находилась недалеко от ванной, где я могла скрываться и плакать. Тем вечером Флоринда сказала мне: «Мужчины ревнивы, вот и все. Они хотят собственных движений».

И они получили их. Карлос отдельно обучал мужчин, а затем предложил классу «мужскую серию» упражнений. Повторяющиеся, напряженные движения были похожи на работу на ферме или фабрике с использованием примитивных инструментов. И в августе 1996 года на семинаре в Вествуде мужчины — Гвидо, Саймон, Ридли, Рамон и участник из Мексики — впервые выступили в качестве «элементов». Они были одеты в неописуемые широкие брюки и рубашки пастельных тонов. Я все время стояла на сцене недалеко от Гвидо, выполняя движения синхронно с ним. Впоследствии он сказал: «Ты не представляешь, как это было важно для меня, малыш, что ты была рядом со мной, что я мог видеть тебя, — это так много значит, больше, чем ты думаешь». Потом он добавил: «Надеть эту голубую синтетическую рубашку было самым трудным магическим заданием в моей жизни».

Наконец Карлос принялся готовить для меня магическое задание, идея которого была заимствована в одной из его книг. Он придумал для меня роль, но не в частном «Театре магии», а в том, который он называл «магический театр реальности». Карлос решил, что для меня будет полезно иметь жениха.

Не вполне понятно, что им двигало: может он хотел поссорить меня с братом, но зачем, и как это должно было произойти? Карлос презирал обычную семейную жизнь, и, хотя он всегда хорошо относился к Дэвиду, я подозревала, что он может не устоять перед искушением разрушить наши семейные узы.

Гвидо Манфред был первым, кого Карлос выбрал на роль моего жениха, хотя, каким образом Гвидо мог смутить Дэвида, было неясно. Мне например казалось, что мой брат разделял позицию Гвидо сохранять отстраненность и ясный ум, что проявилось, в частности, когда Дэвид работал над своей энциклопедией светской жизни.

Сначала Карлос задумал представить Рамона в качестве моего возлюбленного, «человека в военной форме». Рамон — неулыбчивый пуэрториканец с впалыми щеками — был теперь бухгалтером в «Клеаргрине». Мне он казался привлекательным и в то же время невероятно напыщенным. Он хвастался тем, что прибыл в мир магов «наполовину подготовленным и более продвинутым духовно» по сравнению с остальными. Карлос был уверен, что этот выбор заденет Дэвида.

Насколько я могла судить такой сценарий только позабавил бы брата. Неужели Карлос совсем забыл, каким был Дэвис? Ему изменила память? Ридли — застенчивый образованный аргентинец — был безжалостно отвергнут нагвалем. Он сказал классу, что у того «нет пробивной энергии для решения задачи». Ридли, вспыхнув, проглотил обиду.

Я чувствовала, что Карлос был бы не прочь испытать меня в лесбийской паре, поэтому предложила это сама. Я обняла Астрид за талию — она была выше меня — и сказала: «Я выбираю ее!» Астрид немедленно приняла эту роль, обещая надеть черные сапоги, кожаные штаны и повесить на пояс ключи от клетки. Карлос наложил на сценарий вето: «Я не хочу, чтобы Сильвия вычеркнула тебя из завещания. Они затрахали тебя так, что ты заслуживаешь компенсации!»

Флоринда стала настойчиво предлагать Карлосу выбрать самого скромного мужчину в группе. Она упорно твердила, что с этим «толстяком, который к тому же далеко не интеллектуал» сложится самая забавная пара. Она хотела помучить меня, потому что сама была одинока, и, как я теперь подозреваю, так было всегда.

— Фло, — спросила я ее наедине, — как это все будет выглядеть? Меня не проведешь! О чем мы будем говорить за обедом?

Она была непреклонна:

— Ты просто отведешь маму в сторону и прошепчешь ей: «Я не могу от него оторваться, ты не представляешь, как он лижет мою киску!» Такие вещи поручал нам проделывать дон Хуан. Почему бы вам всем не смотреть на вещи просто? — Но Карлоса не тронули просьбы Флоринды. Предложение было отвергнуто.

Никакой рассказ о жизни с Карлосом Кастанедой не был бы полным без обращения к вопросу о телесной полноте.

Карлос был помешан на жире: своем собственном, своих учеников, на жире целого мира вообще. Он писал об этом в своих книгах, он говорил об этом на лекциях и в интервью, он ежедневно донимал придирками самых близких своих людей, если они не соответствовали его физическим стандартам.

Жир плоти не был «магическим».

Первые двадцать лет моего знакомства с Карлосом он был пухленьким. Он никогда не выглядел тучным, а был округлым крепышом — приятным, мягким, симпатичным и бесполым.

Перед началом занятий по тенсегрити я вновь увидела Карлоса, он стал худым, и это поразило меня.

Мне он показался гораздо более привлекательным. Я тогда заметила, что его черные волосы красиво отливали серебром, и к шестидесяти пяти годам он утратил младенческую припухлость, — это меня удивило. Худой, мускулистый, Карлос в целом казался мне более мужественным.

Он говорил нам, что дон Хуан беспощадно дразнил его из-за полноты, утверждая, что он (Карлос) поедает «одиннадцать бутербродов с беконом в день», а его представления о нирване связаны со вкусом «бутерброда из хлеба» — два куска хлеба по краям и один кусок посередине! Карлос любил «вкусненькое», постоянно боролся с этой слабостью, но так никогда и не победил ее. Он обожал каппучино, но запретил остальным пробовать его, за исключением тех случаев, когда сам поил женщин с ложечки прямо из своей чашки. Карлос виновато рассказывал нам о своих пиршествах с кофе и пирожными, устроенных вместе с Клод, после которых оба заболели. Он показывал нам, как она молила его: «Завтра мы можем умереть, так что давай пить кофе!»

Однажды Клод заставила Карлоса изгнать из «Клеаргрина», класса и постели «отца» одну из его новых возлюбленных, — все из-за того, что молодая женщина якобы предложила Ридли кофе. Ее никогда не предупреждали о правилах, и она пила кофе из рук Карлоса. Ридли колебался, но когда девушка настояла, он из вежливости сделал глоток. Клод появилась неожиданно, набросилась на Ридли с криком, что он «не мужчина», и зашипела на новую служащую. Ее никогда никто больше не видел. «Я потеряла свою лучшую работницу!» — ныла Соня. У девушки произошел нервный срыв, и потребовалось серьезное лечение, чтобы оправиться от столь сурового увольнения.

В течение многих лет Карлос рассказывал всем участникам семинаров, что никогда не прикасался к кофеину, говоря, что «мы слишком чувствительны для того, чтобы пить даже чай, — на пути к Бесконечному нужно отбросить кофе, сахар и углеводы». В последние месяцы его жизни меня тайно посылали в пекарню на углу, чтобы купить ему к завтраку кофе и печенье. Флоринда превращала эти миссии в увлекательные и таинственные приключения. «Это для нагваля, — шептала она, как будто я не догадывалась. — Не позволяй никому увидеть тебя! Я буду ждать за дверью! Торопись!»

Карлос был превосходным кулинаром, он делал изумительные чили-верде, ростбифы и десерты из сливок, которыми иногда кормил меня после любовных утех. Считалось, что и без того восхитительно вкусная пища была наполнена его энергией. Я разделяю народное поверье, что настроение, с которым готовится еда, влияет на ее аромат, но Карлос довел эту философию до крайности. Флоринде запрещалось готовить для нагваля. «Я не знаю почему, но моя еда для него оказывается ядом, — сказала она мне, — хотя я хорошо готовлю». Тем не менее она была счастлива, что ей не приходится выполнять эту обязанность.

Так что приготовление пищи досталось многострадальной Тайше, которую вечно критиковали за ее пресное кулинарное творчество. Я регулярно предлагала ей ходить за покупками, она благосклонно соглашалась, благодарила и всегда аккуратно, до последнего пенни, со мной расплачивалась. Когда мы вместе ходили в магазин, она обычно покупала бутылку «Столичной» водки и говорила, что это не для нее. Хотя ни для кого не было секретом, что Тайша выпивала. Карлос умел делать восхитительный коктейль из водки и фруктов под названием «Атомная бомба». Другое «сочинение» из водки, которым он угощал, имело неясное происхождение. Карлос говорил мне, что этот рецепт принадлежал дону Хуану. Мастер учил его собирать зрелые кумкваты и мариновать их в течение нескольких месяцев в водке до такой степени, что потом один кумкват имел крепость двух бокалов мартини. Саймон сказал мне, что этот рецепт был его изобретением. Я же полагаю, что это было произведением Карлоса. Я никогда не видела, чтобы Карлос выпивал больше стакана-двух вина или портвейна, и он часто давал мне стакан портвейна, как восстанавливающее силы после занятия любовью.

Что касается Тайщи, то учитывая под каким огромным давлением она находилась, я с облегчением узнала, что шутки о ее питье основывались не на пустом месте. По словам Флоринды и Карлоса, нагваль прекратил заниматься сексом с ней за пятнадцать лет перед тем, как я присоединилась к группе. Она смирилась со множеством критицизма от остальных с верхушки иерархии, со скудной признательностью в ответ. Она отдавала всю себя приготовлению еды для Карлоса, тем не менее он периодически обвинял ее в попытке отравить его.

Единственное, что сказал мне Карлос по поводу отношений с ней, было: «Вобщем, моя маленькая Тайшита — она была моей шлющкой, такой вкусняшкой! А потом она пересекла границу с неорганическим миром, и когда вернулась назад, стала сухим существом». По теории Флоринды, эта депривация и была источником Тайшиного хронического напряжения.

В какой-то книге Карлос рассказал о том, как бросил курить. К концу своей жизни он отказывался носить рубашки с верхним левым карманом, объясняя это тем, что у него до сих пор рука тянется проверить на месте ли пачка сигарет, и он пытается прекратить эту рефлекторную привычку своего тела. Иногда Тайша и я покупали для него рубашки, и нам не так легко было подобрать ему подходящие из-за этого кармана.

Дон Хуан, писал Карлос, обманул его, заставляя бросить курить. Он провернул «лохматую собаку» в походе за «растениями силы», такими как дурман и пейот, проходя ежедневно много километров, делая вид что заблудился, до тех пор пока у него пропала, наконец, тяга к никотину. Прогулявшись таким образом, Карлос начал и в весе терять, наконец.

Карлос выглядел ужасно подходящим для меня. Сухожилия на руках были тонкими и сильными, а мышцы на ногах и спине были как у гораздо более молодого человека. Живот был дряблям, как это свойственно тем, кто набрал и сбросил вес, и у него был шрам от операции по удалению грыжи.

Ежедневно занимаясь тенсегрити, он поддерживал превосходную форму, хотя ему все труднее было бороться со снижающимся весом. Мы и не предполагали, что это был ранний симптом рака печени — «большого Р». А Карлос постоянно посмеивался над страхом «простых людей» заболеть раком, говоря, что они поддаются «напряжению однообразной и скучной траханой жизни». Он с неодобрением отнесся к книге своего бывшего редактора Майкла Корда, написавшего об успешной борьбе с раком поджелудочной железы, сказав, что «теперь все мы наденем пластиковые браслеты с „большим Р“ на запястья».[40]

Зацикленность Карлоса на массе тела сказывалась и на нас. Мы постоянно боялись набрать лишний фунт, но если кто-либо становился слишком костлявым, Флоринда нередко закатывала скандал.

Чаще всего мы были благодарны ей за критику культа тела, свойственного Карлосу. «Ты хуже, чем Баланчин!» — как-то стала ругаться она на занятии, и весь класс взорвался аплодисментами. «Кто такой Баланчин?» — шепотом спросила меня Патси. «Садист, балетный импрессарио, который доводил своих танцоров до анорексии[41]», — ответила я, надеясь успокоить ее, потому что Патси была одной из многострадальных zaftig[42]. Любимыми учениками Карлоса, естественно, были самые худенькие. Хрупкость Клод, ее мальчишеская фигура нравилась ему, хотя в группе были такие красивые и фигуристые женщины, как Дафна и Кэрол. Но Карлос постоянно ругал их, называя жирными. Они чувствовали себя невероятно толстыми, комплексовали по поводу большой груди и женственных бедер. Больно было видеть, как эти потрясающе красивые женщины, недовольные своим телом, переживали и выглядели подавленными. Муни вечно терзалась из-за своих бедер и пышных форм, хотя, по моему мнению, она была прекрасно сложена. Все находили ее красивой, но один мужчина, которого она любила с девятнадцати лет, упорно и жестоко дразнил ее, называя: «siete culos» или «семь задниц».

Слушатель воскресного класса, Дэниел Лавтон, позже высказался об этом культе худобы на одном из форумов в Интернете (www.sustainedaction.org), где обсуждали Кастанеду:

— На трех или четырех занятиях цикла Карлос с яростью нападал на геев. Он утверждал, что сексуальная скука порождает гомосексуализм, это значит, что человек выбрал в жизни унылый путь и компенсирует его отклоняющимся поведением.

— Если вы полагаете, что Карлос был всевидящим нагвалем, который сообщал нам абсолютную правду, то с точки зрения энергетики его комментарий справедлив. Но по моим наблюдениям, он высказывал свое мнение так, как будто это было фактом.

— Почему же Карлос придерживался такой точки зрения? Меня самого, например, никогда не одолевали мысли типа: «Боже! Может, я сегодня пересплю с мужиком!» По-моему, идея Карлоса о том, что скука является причиной гомосексуализма, служит доказательством возникновения у него самого таких желаний, когда ему становилось скучно.

— Я заметил, что люди, открыто преследующие геев, делают это по ряду причин. Одна из них — религиозная. Но на самом деле у Карлоса не было религиозных убеждений. Остается другая мотивация, которую я наблюдал у людей, нападающих на гомосексуалистов: либо это неосознанные наклонности, либо это попытка гомофобов сдержать собственные влечения.

— Я думаю, что вы сами могли бы заметить признаки такого поведения у Карлоса в различных ситуациях. Например, он требовал от своих женщин быть похожими на маленьких мальчиков. Они обязаны были коротко стричься, грудь прятать, и он не любил косметику. Кроме всего прочего, Кастанеда казался чрезвычайно пресыщенным.

— Я знаю, большинство мужчин мечтает «иметь секс с десятью женщинами сразу», но это слишком причудливая фантазия. Я бы точно отказался. Слишком много проблем. На самом деле, чтобы удовлетворить чьи-то сексуальные желания, не нужно много вариантов.

— Трудно представить, как можно достичь настоящей близости с таким количеством партнеров.

Вероятно по этой причине Карлос страдал половым бессилием.

Астрид имела роскошное телосложение классической амазонки и небольшой жирок, как у древнегреческих олимпийцев. Она была высокой и ширококостной, поэтому Кастанеда сказал нам, что ее атлетические ноги «ужасно огромны». То же самое он сказал группе о моих мускулистых руках, которыми так восхищалась Флоринда, убеждая меня покупать платья без рукавов. Стесняясь, я отказывалась. А обезумевшая Астрид подумывала о липосакции — ее мучил стыд. Когда она садилась на диету, то доводила себя до изнурения, и ее лицо становилось пугающе изможденным.

Участники семинаров могли бы испытать настоящее потрясение, начни они соревноваться со столь совершенным экземпляром! Однажды по какому-то поводу она надел юбку, и взбешенный Карлос отослал ее домой переодеться. Он назвал неподобающим поведение показывать «свои гигантские ноги и пытаться изображать маленькую девочку».

У нас с Зуной лишний жир скопился на животах, которые Карлос давил и тряс во время занятий.

Чтобы скрыть этот «дефект», я сутулилась и носила мешковатые свитера. Если я нервничала, то, как правило, начинала переедать. Сильный стресс приводил к тому, что я почти ничего не ела. Иногда таким образом я резко теряла от пяти до десяти фунтов веса. И тут же мой статус в глазах Карлоса поднимался. Если я была слишком жирной для него, он настаивал на занятиях любовью в одежде. Если считал стройной, — предпочитал видеть мое тело.

Однажды ночью, когда мы лежали рядом в кровати, он сказал:

— Хочу, чтобы ты стала президентом большой корпорации, которую я собираюсь организовать. — (Вскоре после этого зарегистрирован был «Клеаргрин», а президентом стала Соня. Но тогда я была польщена и чрезвычайно взволнована).

Я закусила губу, задумавшись: смогла бы я снова писать, зная, что это невозможно после того, как он выбрал мне другую работу?

Он продолжал:

— Для этого я совершил дриминг вчера вечером и увидел тебя изможденным эльфом, — он втянул щеки. — Ты должна стать худенькой, chica, чтобы выйти к свободе через игольное ушко. — Я пообещала еще похудеть.

У Карлоса была и другая навязчивая идея. Мы должны были удалять почти все волосы на теле, чтобы как можно меньше походить на своих человекообразных предков. Быть «обезьяной», учил дон Хуан Кастанеду, значит быть «человеком». Тайша годами посещала любимого косметолога Карлоса, Файе, удаляя все волосы на теле, за исключением бровей и ресниц. Файе утверждал, что для удаления волос на ногах в среднем нужно несколько лет. Карлос жаловался нам, что Муни была очень волосатой. Флоринда, напротив, не страдала от этого. Как-то Карлос отправил меня к Файе удалять волосы в зоне бикини, — болезненная, дорогостоящая и отнимающая много времени процедура. Когда он рассказал о моих посещениях всему классу, я содрогнулась от стыда. Без сомнения, это было его обычной техникой разрушения эго. Он прекрасно знал, что большинство женщин чувствительно относятся к таким вещам, и мало кто любит обсуждать свои гениталии публично, а еще меньше тех, кому нравятся насмешки над этой процедурой. Я была очень расстроена, нервничала и сказала Гвидо, когда он провожал меня до машины:

— Должно быть, ты все уже знал… От ведьм.

— ЧТО? — закричал он. — Откуда у тебя эта идея?

Я посмотрела на него, потрясенная. Я знала, что он спал с Флориндой и, вероятно, с Муни, они намекали на это так прозрачно, что мне не приходилось сомневаться. Карлос тоже об этом говорил.

Конечно, я не могла утверждать, это могло быть просто хвастовством. Наш разговор закончился.

Кажется, Гвидо все еще относился ко мне с симпатией, но, видимо, я случайно переступила какую-то запретную черту. Я ехала домой, испытывая чувство одиночества и стыда.

Через час мне позвонила разгневанная Флоринда: «Эллис, то, что ты сказала, — варварство! ВАРВАРСТВО!»

Я была искренне озадачена. Что было варварского в том, что касалось магического секса, — она и сама мне много рассказывала, и Карлос говорил об этом ежедневно? Если же говорить о Гвидо, то прямо в разгар нашего «викторианского романа» он сбежал к мамочке! Почему он был таким трусом, почему никогда не действовал сам? И почему так отреагировал? Осторожного «я бы не хотел говорить об этом, Эллис» было бы достаточно. Но за спиной… Как сплетни в детскому саду! Я начала понимать смысл жестких высказываний Флоринды об учениках-мужчинах. Прежде я считала это бессмысленной грубостью, теперь до меня дошло; почему она называла их «castrati».

Гвидо избегал меня в течение нескольких дней. Я попыталась заговорить с ним в офисе, но он закатил истерику, увидев в этот момент Декстера. Тот стремительно проходил через холл и почти сразу скрылся из виду, но Гвидо ревниво повысил голос:

— Ты для НЕГО стараешься? Так, чтобы он мог слышать!

— Я даже не знала, что он там! Он и не услышал бы нас, и вообще мне все равно, услышит ли он!

Гвидо вспыхнул, а я повернулась и вышла из комнаты. Как только я применила одну из техник Карлоса — метод сталкинга, с мягким обхождением было покончено. Я написала Гвидо жалобное, почти покаянное письмо, взяв всю ответственность за болезненный инцидент на себя. Только я была «виновата в том, что нарушила приличия, так как не должна была говорить о морали». Письмо, казалось, удовлетворило его. Гвидо никогда больше не говорил об этом, но, рассуждая о морали, поднял планку: «Это вне всякой морали!» — упрекал он меня, намекая на то, что я была весьма расчетливой. Он возобновил прежние привычки: поддразнивал меня, подшучивал, прижимал под столом ногу, гладил мои волосы в комнате для ксерокса, звонил поздно вечером (бизнес есть бизнес).

Нетерпимость Карлоса по отношению к волосатости некоторых частей тела была настолько сильной, что он не выносил это на обсуждение в классе, считая личным делом каждого. Например, он говорил, что, с точки зрения магии, мне необходимо брить лобок в определенных направлениях, которые через какое-то время менялись. А также он утверждал, что для меня крайне важно «брить снизу свою conchita», это позволит энергии циркулировать более плавно и сделает меня «менее человеческой».

Я никогда не была достаточно худой для Карлоса, но мускулистость и красота моих ног восполняла этот недостаток Он дал мне прозвище «piernitas» («ножки») или «piernudas» («голенькие ножки») и наделил особым правом носить короткие юбки в офисе и на вечеринках. Мне также разрешалось носить более высокие каблуки, чтобы продемонстрировать то, что Карлосу казалось привлекательным.

Флоринда была страстным приверженцем магического правила: «Не существует никакой группы!»

Она сообщала его новичкам еще до того, как начинались лекции, и никогда не упускала шанса поразглагольствовать на эту тему. Много раз я слышала, как Карлос уверенно высказывался по этому поводу. Начиная свои публичные выступления, он обычно говорил толпе, окружавшей его:

— Мы — не группа! Концепции «группы» у нас не существует. Несколько человек может пойти вместе в кино, но это бывает редко. — Однако, на протяжении шести лет, начиная со дня моей инициации, я почти каждый вечер ходила с ведьмами в кино и рестораны, а с Карлосом на ланч, и, конечно же у нас были ежедневные групповые занятия.

— Мы никогда не встречаемся, — утверждал он, — только время от времени, чтобы поупражняться.

Но мы — не друзья. Мы ничего не знаем о жизни друг друга, мы не живем вместе. У нас нет никакой группы, никаких встреч, никакой иерархии. Мы — незнакомцы, и только легенда дона Хуана соединяет нас. Есть еще Эллис, посмертный дар Ирвина. Я не могу сказать «нет», когда меня просят, — как я могу отказать? — Карлос делал характерный жест, пожимая плечами и растопыривая пальцы.

Было очень интересно наблюдать, как маги лгали или, по их выражению, «утверждали знание, полученное сталкингом», — это было так естественно, так по-человечески, что дух захватывало. В действительности лишь считанные единицы из нас жили отдельно.

Флоринда всегда с такой страстью говорила на эту тему в аудитории, что практически переходила на крик:

— Все хотят слиться с нами, быть внутри, но нет того, к чему можно присоединиться! Это смешно! Обезьяны всегда ищут место, но мы не обезьяны. Вы — да, но мы — уже нет, мы изменились. Оставьте попытки присоединиться к нам! Нас не существует.

Это блеф, наивный и примитивный миф. Я имею представление о том, как на самом деле Карлос и ведьмы пытались заставить работать свою магию. Необходимо было подтолкнуть учеников к индивидуальным поступкам, одновременно культивируя в них зависть — самое ядовитое из всех чувств, а потом заставить их действовать стаей, худшей, чем самая жестокая банда подростков в средней школе. Кто выживет в этом когнитивном диссонансе, тот, несомненно, сможет выпрыгнуть из своего эго— в этом, я полагаю, состоял план, который руководил их безумным поведением.

Я размышляю и над другой составляющей этой тайной программы. Для нагваля и ведьм не пристало создавать нечто похожее на клуб. Клуб — это часть социального устройства. В своих заявлениях они недвусмысленно утверждали: то, что очевидно для всех, на самом деле не существует, а является сталкингом… В таком контексте, на мой взгляд, это нелепая выдумка служила для каких-то псевдомагических целей, — в данных обстоятельствах объединение было ни к чему. Это культивировало в каждом из нас все самое худшее, и я не знала никого, кто смог бы преодолеть боль, причиненную этим поведением и нереальностью происходящего, — обманом или запугиванием они взращивали другую, темную сторону души, пожирающую человеческие устремления.

Взаимоотношения на семинарах напоминали мне иерархическое деление в рок-н-ролльных тусовках.

Я встречалась с музыкантами, потом стала женой одного из них, и мне были хорошо знакомы все их закулисные игры. Более того, я была дочерью знаменитости, хотя писатели думают о себе несколько иначе, чем рок-звезды. В период пика популярности, когда «Книга списков» довольно долго занимала верхние строчки рейтинга бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс», я ходила по книжным магазинам, проталкиваясь через толпы любителей автографов, бывала в гостиных, в которых было полным-полно напыщенных знаменитостей. Меня возили на лимузине туда и сюда, усаживали рядом с известными Авторами, Гигантами издательского бизнеса и Звездами различной величины. Я все это повидала и могу сразу распознать шоу.

Первые два ряда лекционных залов, предназначенных для семинара, были забронированы для Нас, и мы долго усаживались согласно карточкам с именами на каждом сиденье по своей значимости в группе. Заговорить с нами (получить поклон или улыбку) считалось очень важным для любого гостя. Это было очевидно, но, несмотря на это, Карлос писал в своих книгах и неоднократно говорил со сцены и в интервью о том, что выбирает не он, это Дух указывает ему на учеников, находящихся среди гостей в аудитории. Участники семинара периодически оказывались (без объяснения) в передних рядах или на сцене, одетые в соответствующие футболки, тапочки и со стрижками «ежиком». А улыбка, полученная от нагваля, могла означать посвящение! Измерял ли он энергетику тел взглядом а-ля дон Хуан, искал ли связь со своей собственной — кто знает?

Те жаждущие, которые могли бы стать воинами, отводились в сторону. Астрид или я приглашали их на частное занятие, лекцию или даже обед с Кастанедой. Оставшиеся обрекались на трагедию, комедию или преуспевание. Или на все сразу. Возможно, изначально был какой-то план во всем этом балагане, но я так никогда и не смогла распутать этот узел. Я все более и более убеждалась в том, что Карлос делал все так, как оно шло. Это было единственным подходящим объяснением.

Дошло до того, что слушателям семинара сказали, будто ученики «могут считывать движение энергии во Вселенной», и большая часть толпы решила, что мы умеем читать мысли. Я тоже было поверила, что у Карлоса, ведьм и трех чакмул есть такие способности, и верила до тех пор, пока у меня не накопилось огромное количество свидетельств противоположного. Возможно, план состоял в том, чтобы с помощью толпы незаметно раздувать угли в гаснущем очаге легенды, или возбуждать у людей зависть к ученикам, доводящую порой до саморазрушения.

Некоторые практикующие преследовали нас и дома, и в офисе, другие задавали принципиальные вопросы и дарили подарки. Вдумчивый целеустремленный ювелир, который знал, что я люблю жемчуг, сделал мне красивое ожерелье и браслет. Астрид велела мне избавиться от них, и я покорно согласилась. Она убеждала меня: «Ты можешь носить драгоценности, полученные только от Него».

Часть слушателей избрала тихий и незаметный подход: всегда услужливы, всегда рядом и чуть позади. Существовали добровольцы, бесплатный труд которых мы могли использовать, а для них это был маленький шажок к заветной двери. Это обеспечивало их статус, рассматривалось как оказание чести и частично возмещало высокую стоимость семинаров, потому что им делали скидки и возможность бесплатно питаться. Некоторые семинары стоили тысячу двести долларов в неделю, причем сюда не входило размещение, питание и путешествия. Люди приезжали из Японии, Аргентины, России; их траты были фантастическими. Но возможность увидеть нагваля во плоти было мечтой всей их жизни. Многие потратили десятилетия, следуя предписаниям Кастанеды, долгие годы мечтали о том, что появится шанс увидеть его. А сколько читателей задавались вопросом, существовал ли он вообще, может книги были простой беллетристикой? Для них это было чем-то вроде чуда: увидеть Карлоса Кастанеду во плоти.

Существовал еще обычай представления участников, связанный с созданием очередных мифов. Я в них не участвовала, потому что находилась на неопределенной ступени иерархии. Мне никогда не доводилось появляться на сцене на виду у всех, в интригующей близости от ведьм, что, как я намного позже узнала, было источником множества слухов.

На каждом семинаре Флоринда или Муни обычно объявляли участника по имени, тот вставал и делал небольшой поклон под аплодисменты слушателей.

— Это Пуна Витли, имеет диплом правоведа (маленький поклон), Ридли Джеймс, дипломированный врач, специалист по изучению семейного насилия (маленький поклон), — и так далее. Все они имели либо ученую степень, либо высокооплачиваемую работу, но эти титулы были фальшивыми, за исключением двух человек. Гвидо действительно был директором, а Саймон — продюсером.

Необходимо было заставить Слушателей в аудитории трепетать— в этом, как я предполагаю, и состоял эффект и сделано это было намеренна. Люди, с которыми я говорила, жаловались: «Я снял с карточки сорок пять тысяч долларов, чтобы приехать… Я много работаю, чтобы заработать на жизнь и позволить себе семинары… а рекапитуляция, тенсегрити отнимают так много времени. Не знаю, смогу ли я вернуться в школу, как мне предлагают, и получить степень! А мои дети… Я не знаю, что делать с моими детьми! Как другие люди находят время? Вот вы, например… Хотя у вас нет семьи, и, может быть, вы „непресыщенная“… У вас есть энергия. У меня никогда не будет… ведь я много занимаюсь телодвижениями и сплю меньше. Если бы только нагваль ударил меня между лопаток, как дон Хуан, и произошел бы тот мгновенный взрыв! Боже мой, вам ТАК повезло!»

Те из нас, кого не представляли публике, чувствовали себя неуютно. Однажды, после особо пышных представлений я провожала Тайшу до дверей, и Гвидо, с сочувствием заглянув мне в глаза, сказал тихо и грустно: «Ты такая мужественная, Элли». Его любовь пронзила мое сердце и легла в «шкатулку с драгоценностями», которую Карлос называл нашим «альбомом с вырезками о памятных событиях». В ней были свидетельства возвышенных порывов, которые испытал каждый, кто открыт для них.

До самого конца я оставалась помощницей Тайши на семинарах, потому что она выбрала меня, а Карлос и Флоринда, видимо, разрешили это. К моему удивлению, они считали, что Тайша слишком много путается под ногами, и решили, что я «единственный ученик, который может с ней управляться» и чье присутствие надолго успокаивает ее.

Видя, что я все время с ней, предсказуемые Клод и Була, как и все новички, фактически наплевали на меня. То, что я была вхожа в компанию ведьм, опрокидывало их понимание порядка вещей, — неудачники, как предполагалось, не сопровождают королевских особ. Они не знали, что мне разрешено быть с ведьмами за кулисами. Клод, которую держали в полном неведении относительно моего необычного статуса, вздрагивала, когда видела, что я пользуюсь сотовым телефоном во время семинара. Она догадывалась (вероятно из-за моих уменьшительно-ласкательных слов на испанском), что я говорила с Карлосом, и рычала: «Кто это?»

— Горячая линия, — улыбалась я.

Она отскакивала, вспыхивая до кончиков ушей, и ее тонкие губы сжимались от гнева.

Я продолжала говорить с посетителями семинаров как завсегдатай, Астрид вела себя так же. Годы спустя я получила трогательные благодарности от людей, с которыми в то время пренебрежительно обходились холодные Пуна и Зуна, высокомерная Тарина, Клод, Патси и Була. Одинаковые стрижки и униформа делали такое обхождение еще более болезненным для аутсайдеров. Они носили одинаковые браслеты с надписью «Из второго внимания», ботинки на тракторной подошве и одинаковые солнцезащитные очки. Но самым ужасным было хихиканье и перешептывание клики.

Тот, кого ребенком исключали из школы, не забудет это ужасное чувство аутсайдера. Много позже ко мне пришли нужные слова: «Я была с ними, но не была одной из них». Это был один из самых красивых комплиментов, что подарила мне жизнь.

В течение нескольких лет я работала менеджером книжного магазина и получала от этого огромное удовольствие. В перерывах между семинарами мы торговали со скидкой, это было утомительно и одновременно очень забавно. Мы продавали книги Карлоса, «ручки для рекапитуляции», которые светились в темноте, рюкзачки и футболки с надписями типа: «Тенсегрити для каждого энергетического тела» или «Самомнение убивает — ЗАНИМАЙТЕСЬ ТЕНСЕГРИТИ». Я общалась со множеством людей, выслушивая раздраженные замечания по поводу торговли духовностью. Но мне нравилось организовывать команду, я любила свою работу.

Моя должность забавляла Карлоса. «Ай-ай-ай! — бывало, заходился он в смехе. — Ирвин перевернулся бы в своей могиле, если бы узнал о собственной дочери, о любимой дочурке, что она управляет магазином! Магазином эльфа».

«Магазином второго внимания», — ласково добавляла Тайша, пытаясь придать моему положению больший статус.

Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая атмосферу зависти, мелочности и соперничества, в которой мы находились, хотя Карлос восставал против этого во всех своих книгах. Если бы я видела, что его методы дают результат, и ученики прекращают борьбу за лидерство, то приветствовала бы «Театр жестокости», «Университет жестокой любви» Карлоса Кастанеды как высшее достижение. Вместо этого я видела сокрушение духа, особенно публичным унижением, недоброжелательность, срывы, болезни и мучительные страдания.

Многое из того, что заставляло нас страдать, ярко описано в книге Джоэла Крамера и Дианы Олстэд «Записки гуру. Маски авторитарности»: «Для того чтобы вовлечь в сексуальные отношения одних и отвергнуть других, гуру создает иерархию предпочтений. Обаяние гуру порождает ложное чувство безусловной любви (читай: „магической любви“) ко всем ученикам, что является причиной тайной ревности и обид среди его последователей… Гуру гораздо легче извлекать выгоду и сохранять свою власть, если он придерживается целибата или притворяется, что придерживается… Обет безбрачия меняет отношение к совокуплению, которое наделяется более высоким статусом, чем просто сексуальная близость… Некоторые гуру активно препятствуют рождению детей или разлучают родителей с ними, это делается для того, чтобы ничего не отвлекало от гуру. Чтобы противодействовать влиянию семьи, гуру часто пробуют разорвать связи учеников с их собственными родителями… Сексуальные отношения с учениками устанавливают иерархию предпочтений, в которой последователи конкурируют за обладание статусом большей привлекательности для гуру Пусть неявно, но это порождает ложь и скрытность среди учеников».

Враждебность в группе, казалось, то развлекала, то злила Карлоса. И трудно было понять, связан ли каким-то образом этот гнев с его прогрессирующей болезнью. Типичный случай его реакции: не удовлетворившись выполнением магических пассов, которые я выполняла, он после яростных нападок сильно ударил меня кулаком в плечо, оставив на этом месте синяк. Мне нельзя было показывать свои чувства, но я не смогла удержаться от слез и заплакала. Карлос остался со мной после занятий и сказал: «Поверь мне, chola, если бы я знал другой способ, я поступил бы иначе, но у меня нет выбора».

Таким же типичным был случай на рождественской вечеринке, под конец которой Карлос вручил кашемировые шарфики всем женщинам, а их было четырнадцать, за исключением меня и Дафны, — он молча обошел нас стороной. Любое проявление чувств послужило бы основанием для серьезного наказания. Мы сохраняли невозмутимое выражение лица, что от нас и требовалось.

Ни страдания, ни муки, ни магическое разрушение эго — ничто не могло сравниться с «ювелирными войнами». Карлос использовал побрякушки: от граненого циркона до бриллиантов от Тиффани — от дешевых до очень дорогих, для подстрекательства, провокаций и раздувания эго.

Это была тактика мастера, выносившая на поверхность все самое худшее в каждом человеке, — «эго-токсины» как будто вскипали. И, по обыкновению, я не видела ничего хорошего в том, что Карлос безрезультатно атаковал чье-то «самомнение». Но, как заметила Муни, он умел наслаждаться настоящим шоу.

Ко времени возобновления знакомства с Карлосом (это произошло после смерти моего отца), у меня собралась небольшая коллекция драгоценностей: некоторые я купила сама, несколько прекрасных вещей подарили родители. Я заботливо хранила кольцо с темно-красным рубином и алмазами по краям, доставшееся мне от бывшего мужа. В первую нашу встречу Клод заметила рубин и разволновалась:

— Кто это тебе подарил?

— Наверное, счастливый камень, — предположила Муни, пытаясь скрыть интерес.

— Мой бывший муж, — ответила я, улыбаясь. Рот у Клод перекосило так, как будто она съела что-то гнилое:

— Муж?! Отвратительно! Избавься от этого!

Я спросила Флоринду и Карлоса, как поступить. Украшения, особенно драгоценные камни, подаренные мужчиной в знак так называемой «любви» (люди, считал Карлос, не были способны к настоящим чувствам), воспрещались. И поскольку «не существовало никаких законов в мире магов», мне ежедневно напоминали об этом, так сказать, настойчиво рекомендовали. Карлос велел мне продать кольцо. Предметы, которые я купила сама, надо было пожертвовать ему для очищения и передачи другим женщинам без всяких историй об их происхождении.

Флоринда настоятельно советовала: «Если ты когда-либо увидишь одну из своих вещей на ком-то, никогда не говори ни слова. НИКОГДА!» Я обещала и потихоньку стала отдавать свои сокровища, а вредоносное кольцо продала немедленно.

Жемчуг был моим любимым украшением, а сюжет моей первой книги был основан на романтических представлениях о нем. Мать подарила мне прекрасное жемчужное ожерелье, а когда я продала роман, то купила бусы из жемчуга на Таити. Каждый раз, когда я отдавала Карлосу что-то из любимых вещей (по его просьбе передавала драгоценности Флоринде), я надеялась, что ставлю точку. Наконец я показала Флоринде жемчуг, она взглянула на него, затем покачала головой: «Нет».

— Не надо, Эллис, спрячь. Он слишком красив. Убери его подальше.

Для учениц, которые выросли в достатке, ценили женственность, отказ от украшений считался мощной «магией бездействия». Однако такой аскетический подход продолжался не более трех лет, — когда дырки для сережек в моих ушах заросли, всем новичкам стали дарить изумруды, бриллианты, жемчуг и рубины — целые состояния из старинных драгоценностей и изделий от Тиффани. Иногда Карлос раздавал украшения типа ожерелий из янтаря en masse одновременно пятнадцати женщинам, многозначительно исключая меня. Для некоторых девочек подарками из драгоценностей был отмечен день их прибытия. Карлос предложил одной новой ученице пустую, оплаченную квартиру без телефона, в которой была только шкатулка с драгоценностями. Она сбежала, когда он попытался соблазнить ее.

На левой руке автора «кольцо внутренней тишины», а на правой — один из последних подарков Карлоса — кольцо, обладающее «огромной силой ци».

Помимо собственных, мне пришлось стать свидетелем терзаний Клод, которой надо было различать тонкую грань отличия между отцом, гуру и возлюбленным в их самых болезненных проявлениях. Одной из самых тревожных склонностей Клод, с моей точки зрения, была ее страсть играть в куклы с очарованными последователями, хотя этой «девочке» исполнилось сорок и у нее были седые волосы.

Я была таким неподходящим партнером для подобных игр, что долгое время даже не знала об их существовании. Кроме того, Клод всегда меня недолюбливала. Ее единственным великодушным поступком было то, что однажды на праздничном обеде она посадила меня около Карлоса. Перед каждой вечеринкой Карлос убеждал меня добиться ее сочувствия и расположения.

Когда отношения с Зуной возобновились, Клод стала играть с ней, как с живой куклой. Мне с небольшими вариациями рассказывали такую историю. Незадолго до моего представления группе в Вествуде всего в десяти минутах езды от дома Кастанеды было арендовано три квартиры по соседству друг с другом. Две квартиры были великолепны, с окнами в сад, а третья — темная и обшарпанная. Клод и Зуна должны были стать соседями в хороших квартирах с общим садом: они могли вместе готовить, распивать чаи в саду, в то время как новичку оставался захудалый угол.

Попытка составить пару для Зуны закончилась осуществлением ее заветной мечты, — жить бок о бок с легендарным Скаутом. Зуна взлетела к вершине магической иерархии.

История о том, как Зуна попала в группу была сама по себе волшебной сказкой. Рассказывали, что она жила в Лос-Анджелесе в одном из ужасных домов для среднего класса. Карлос называл ее отца, Махони, «жирным недотепой». Несмотря на то, что в ее семье занятия искусством не поощрялись, Карлос утверждал, что родители хорошо промыли Зуне мозги, и она поверила в свою «гениальность». Он сказал, что у нее была грандиозная вера в свои творческие способности: Зуна мечтала стать знаменитой поэтессой.

На одной из лекций, где она встретилась с какой-то ведьмой (я так и не узнала, с кем), был дан знак подготовить ее похищение из семейного дома. Видимо, Тайша и Астрид приехали тогда, когда матери не было дома, а отец смотрел телевизор. Ведьмы целенаправленно прошлись по дому и забрали все фотографии мисс Махони со стен, из семейных альбомов и настольных рамок, даже вырезали ее изображение из групповых снимков.

Они перетащили все необходимые для нее вещи в фургон, и хотя возникла небольшая заминка по поводу переноски фортепьяно, мистер Махони, дремавший перед телевизором, так и не проснулся.

Согласно мифу, ее родители никогда не тосковали по ней, даже не заметили се отсутствия и не пробовали ее искать. На самом деле, как признались мне Зуна и Астрид, все было совершенно иначе.

Родители отчаянно пытались вернуть свою дочь, пока она не отказалась от них. Я представляю, как она написала это письмо: «До свидания, и посылаю вас к черту — я больше не ваш ребенок».

Подобные письма Карлос надиктовывал огромному числу учеников. После этих событий Зуна все оставила и оказалась под опекой Карлоса и компании. Ее история в корне отличалась от моей.

В разгар сражений внутри иерархии я была не в состоянии отделить гений Карлоса от его безумия, так как сама ежедневно всеми возможными способами добивалась малейшей благосклонности с его стороны.

Когда я отделила мишуру, мне стал понятен один из его «основных приемов», — он был абсолютно прост и максимально эффективен.

Карлос выбрал двух очень привлекательных женщин: ярких, но послушных и не таких успешных, как Тайша и Флоринда, которые писали и издавали книги, превратившие их в живые мифы после дона Хуана. Одну он назвал «женой нагваля», другую — «магической дочкой». Этими привлекательными посредственностями были Муни и Клод.

Муни понимала, что это западня. Она сказала мне, что Карлос заставлял десятки женщин, а после начала работы семинаров сотни и тысячи женщин, соревноваться с нею и развлекался этим в течение десятилетий. В то же время, я полагаю, он думал, что делает это только для того, чтобы передать свое учение, «замахиваясь мачете» на самомнение своих возлюбленных.

Муни была лишь одной из ведьм, она, конечно, не могла написать книгу и не была доктором медицины, как утверждал Карлос. В действительности она была просто красивой девочкой по имени Кэтлин из обеспеченной семьи врача, который погиб молодым в автокатастрофе. Муни встретила Кастанеду, когда ей было девятнадцать. Вероятно, у них что-то не сложилось, и она поступила на курсы акупунктуры в Санта-Монике — не очень трудный магический подвиг, а затем вышла замуж за однокурсника. Лет десять она жила то с матерью, то с мужем, провела несколько лет в Беркли и, наконец, была повторно призвана Кастанедой. Она не пропадала в другом измерении, в чем клялся нам Карлос. Она жила довольно хорошо в обычной трехмерной Калифорнии.

Я потратила много времени, пытаясь поддержать Муни, классической иждивенки, униженной, потерявшей чувство собственного достоинства, уверяя, что она играла неоценимую роль наперсницы и «менеджера» по отношению ко всем нам. Когда нас скручивал Карлос, или нетерпеливая Флоринда, или отстраненная Тайша, она часто приходила к нам на помощь. Она много раз спасала мою шкуру.

Мне не забыть тот случай, когда мы ехали с Муни на распродажу одежды, и Флоринда позвонила мне на сотовый телефон (мы были единственными в группе, кто обменялся номерами). Она ошарашила меня сообщением, что Карлос в диком гневе назвал меня «завистливой засранкой» из-за новой девочки, которую я к нему привела. Сразу после разговора я заплакала, а Муни сказала: «Это нелепое обвинение, Эллис. Я ничего такого не вижу! Ты ничуть не завидуешь этой новой девочке!

Но что поделаешь? Можешь наслаждаться этим днем, делать покупки, а можешь впасть в отчаяние и жиреть, потому что какой-то мужик, хотя бы даже и Карлос, что-то тебе сказал».

После года жизни в Лос-Анджелесе я была готова продать свой дом в Беркли. Я не хотела, чтобы у Карлоса был повод отослать меня назад. Мне повезло: дом был продан немедленно. Теперь появилась труднейшая задача освободиться от барахла, накопленного за многие годы, а также красивого антиквариата. Я удачно продавала и отдавала вещи, но была мышкой-норушкой, прожившей в одном доме пятнадцать лет, Карлос послал Тайшу, чтобы помочь мне. Я позвала самых близких друзей, и мы переехали в течение двух выходных.

Сначала Тайша нервничала, что ей придется знакомиться с моими друзьями. Но оказалось, что они участвовали в семинарах и были превосходными помощниками и составляли приятнейшую компанию. Это были мои старые приятели из Беркли: Боб, Джинни и Билл, которые приехали с двумя друзьями из Лос-Анджелеса, чтобы перевезти в фургоне мои пожитки.

Тайша оттаяла и даже стала навязчивой, как только мы добрались до моего маленького, но драгоценного винного погреба. Закончив работу, мы прямо в пыльной рабочей одежде подняли бокалы с удивительно хорошим «Марго» 1945 года. Тайша стала переживать, вдруг Карлос захочет, чтобы я продала погреб, — он велел ей настаивать на том, чтобы я назначала хорошую цену за свои вещи. Я разозлилась, но она все-таки позвонила Карлосу, чтобы сообщить ему о вине.

Пока она разговаривала по телефону, я деловито прятала бутылки. К счастью, Карлос дал добро на выпивку.

Мне очень хотелось выпить, чтобы снять напряжение, вызванное переездом, — фактически я избавилась от всего, что имела. Наиболее болезненным для меня было требование Тайши избавиться от всех книг отца, которые он с любовью мне надписал. Она должна была лично удостовериться в том, что я действительно это сделаю, ведь книги «впитали личную историю». Но мне удалось припрятать от нее несколько изданий — тех, что я любила больше всего, и у меня они сохранились навсегда, как символ отцовской любви.

Финансовые потери были тоже весьма существенны. У меня осталось очень много антиквариата: от старинного хрусталя и деревянной люстры, обнаруженных в пыльном магазине в Италии, до ирландского всепогодного «макинтоша» и заварного чайника тридцатых годов, найденного на гаражной распродаже. Даже ирландские льняные простыни, которые я спасла, можно было встретить лишь однажды в жизни. Большую часть своего имущества я отдала друзьям — это все-таки лучше, чем выручать на распродаже жалкие гроши за такой короткий срок.

По всему дому валялись потерянные и завалившиеся в щели пенни и другая мелочь. Монеты были в каминах, за кухонной печью и книжными шкафами.

«В этом доме хорошо только одно, — решительно заявила Тайша, — в нем много монеток, а это к удаче!» Карлос называл их «магическими деньгами». Ведьмы простодушно соревновались друг с другом в том, кто первым найдет монетку на улице, и наперегонки бросались к находкам. Эти деньги имели такое большое значение, что по пути в кино мы, не переставая, таращились на тротуар.

«Магические деньги» надо было держать в специальном флаконе или копилке. Находка бумажных купюр была серьезным предзнаменованием. Все эти деньги нужно было хранить в течение многих лет, даже десятилетий, как говорил Карлос, а затем потратить на что-нибудь особенное, чтобы наделить покупку волшебными свойствами. Тайша сложила монеты в плетеную корзину и велела мне спрятать их на удачу в гараже и никогда никому не позволять прикасаться к ним.

Вечером Тайша развлекала нас рассказами о тайнах магии, которые, по ее словам, она никому не открывала, но описала в двух еще неопубликованных рукописях.

Сначала она говорила о «намерении». Я спросила ее, почему некоторые практики, например, чтение мантр у буддистов, действуют не на всех людей. Она объяснила, ссылаясь на «И цзин»: осуществление таких практик связывается с уже действующей «линией намерения», — она сделала движения руками в воздухе, как будто ползла по канату.

Это вечер напомнил мне сочельник Рождества, который я встречала вместе с ней год назад. Я припарковалась за квартал от ее дома, она пришла и нырнула в машину. У меня была приготовлена бутылка шампанского в ведерке со льдом и два охлажденных бокала. Когда мы прикончили бутылку, она сказала: «Меня научили медитации, которую я никогда никому не показывала. Осуществить свои желания можно вот таким хитрым способом: вы задумываете то, что хотите, представляете свои семь чакр и нараспев обращаетесь к ним, — она пропела мелодичным голосом:

— „Я хочу красивый сад цветов“ или „Я хочу, чтобы мои инвестиции принесли двойную прибыль“».

Продав свое жилье в Беркли, я присмотрела замечательный дом всего в нескольких минутах езды от Карлоса и с головой окунулась в грандиозную реконструкцию. Я хотела вернуть дому его изначальный облик в прекрасном испанском стиле двадцатых годов. Это была колоссальная работа, и, занимаясь ремонтом, я поселилась там.

До этого я никогда не занималась перестройкой дома и оказалась не готова к этому. Я наняла подрядчика, а сама тратила время, выбирая цемент, выключатели и головки для душа, стараясь при этом уложиться в бюджет. Карлос снова отвернулся от меня, и это было временем одиночества. Незадолго до переезда мне отдали старый холодильник Карлоса. Прохудившаяся машина воплощала все мои мечты о прощении. В это время ведьмы редко звонили и мало посещали меня, я вела уединенную жизнь.

Когда был уложен цемент на лестнице, мне пришлось пройти магическое испытание и чудесное, и комичное одновременно. Ремонт ступеней стал самой большой проблемой переделки. После долгих споров и проволочек мне удалось уложить цемент так, чтобы он напоминал плитку, — я экономила средства. Я очень хотела именно плитку, которой была отведена важная роль в пятой книге Карлоса «Второе кольцо силы». Главное, чтобы цемент не схватился в течение хотя бы двенадцати часов, а лучше двадцати четырех.

Неожиданно позвонила Флоринда и как безумная затараторила:

— У нагваля есть небольшой стол для дома. Ничего особенного, но… Немедленно приезжай ко мне, только к черному ходу. Поставишь стол около своей кровати. Нельзя упустить момент, или сила испарится! ПРИЕЗЖАЙ НЕМЕДЛЕННО. — В это время я стояла возле лестницы с моим преданным другом Ричардом Дженнингсом.

Оглушенная ее истерическими возгласами, я повесила трубку и уставилась на Ричарда.

— Подожди меня пять минут, — сказала я и бросилась бежать к дому Флоринды, который находился за четыре квартала от меня. Она с тревогой выглянула из окна, наблюдая, есть ли свидетели, — если бы меня увидели, Клод была бы вне себя от гнева и ревности. Затем вынесла маленький дубовый прикроватный столик, который показался мне знакомым.

— Я сама покрыла его лаком, — гордо объявила она, — он стоял у нагваля, он сам его сделал.

Этот столик, заваленный монетками, карточками из картотеки с телефонными номерами женщин, баночками с пилюлями от диабета, ножами, очками для чтения, ожерельями из лунного камня, бусами из янтаря и жемчуга, я конечно видела много раз.

Он был изящен и функционален, как все, что делал Карлос, — он был превосходным плотником. Я попросила, чтобы Флоринда передала ему мою благодарность, так как сама не хотела звонить, опасаясь, что он набросится на меня, — его поведение стало еще более непредсказуемым. Да и ведьмы говорили мне, что его диабет, как и другая непонятная болезнь (Флоринда говорила, что это «вирус, который он подцепил в Мексике»), прогрессируют. Я не хотела беспокоить его.

— Торопись, — приказала Флоринда, помогая мне установить стол в автомобиле. — Поезжай, но помни: у кровати, и немедленно! — Я поспешила домой.

Сдерживая дыхание, я поведала Ричарду о происхождении стола. Он окинул его взглядом профессионала и объявил:

— Превосходное качество. Взгляни на крепления.

Карлос внезапно разрешил мне вернуться назад, знаком этого был подаренный стол. После невероятного успеха «женского семинара» в 1996 году он попросил, чтобы я отобрала участников для «женской группы». Я набрала какое-то количество новичков, но класс занимался недолго.

Многие из женщин не проходили по стандартам Карлоса: были с избыточным весом, или замужем, или слишком старыми.

Я постоянно давила на него, пытаясь обратить его внимание на одну девочку, которая мне нравилась, — Сьюэен Джонсон. Это была худенькая блондинка, которая, как новичок, еще не относилась ко всему с пиететом. Она вела себя с настоящим достоинством и вслух изумилась развращенности Карлоса, когда поймала его похотливый взгляд на наших бедрах во время медитативных «магических пассов». «Puh-leеze»[44] — усмехнулась она, когда он оглядывал полную комнату задниц.

Я разговорилась с ней и была потрясена, когда она сказала: «Я не собираюсь давать обет безбрачия, я собираюсь думать о сексе серьезно. Раньше я относилась к нему как к бессмысленному времяпрепровождению». Это не было похоже на обычный лепет поклонницы. Потом она сказала, что ее мать и племянница чрезвычайно важны для нее, и она не собирается от них отказываться. Я была заинтригована. В моем одиночестве среди почтительных учеников Карлоса, Сьюзен показалась мне глотком свежего воздуха — она появилась, чтобы бросить вызов. С другой стороны, у нее были манеры «уличной девчонки», приводящие в меня замешательство, выражения типа «пофигу» или «как бы». Она работала в небольшом молодежном журнале, который казался мне ужасно глупым, и иногда подрабатывала консультантом по костюмам в магазине, торговавшем видеокассетами.

Мне потребовалось время, чтобы заставить Карлоса посмотреть на нее.

Наконец он последовал взглядом за моим пальцем, указывающим на нее в толпе людей, затем скривился и объявил: «Оставь, она слабак, сопливая задница. Никакой ци».

Для своей работы консультантом по костюмам Сьюзен делала закупки в торговом центре, куда любили ходить ведьмы, и как-то сказала мне, что встретила их, но постеснялась поздороваться. Я постаралась убедить ее поприветствовать их в следующий раз, считая, что ведьмы сочтут хорошим предзнаменованием то, что встретились с ней.

Карлос вскоре расформировал женскую группу, попросив меня выбрать несколько девочек для воскресного класса, в котором «должно быть больше женщин». Я включила в списки Сьюзен и ее подругу Мирну. Они были неразлучны, вместе боролись за свое положение в группе, держались друг за друга, хихикали и шептались. Их «постпанковские» манеры раздражали, но я поняла, что они были вызваны исключительно беспокойством. Конечно же, мне было знакомо это чувство, и я предположила, что Сьюзен со временем изменит свое поведение. Мирна казалась мне гораздо менее интересной, но, по крайней мере, она пыталась издавать журнал, растрачивая свое наследство, несмотря на то, что тот был убыточным.

Я выбрала девочек в качестве помощниц в книжном магазине и нахваливала их старательность в разговорах с Карлосом. Нехотя он начал воспринимать их. Мы втроем осторожно поддерживали дух товарищества, так как среди воинов «дружба» запрещалась. Отчаянно нуждаясь в компании, я видела их сильные качества, — у них не было фальшивой стыдливости, и Сьюзен демонстрировала признаки утонченности. Возможно, мне не было бы так одиноко, если бы эти женщины были приняты.

Я непрерывно подталкивала Карлоса и Флоринду поговорить с ними. Флоринда отзывалась о Сьюзен как о «слабом и самовлюбленном куске дерьма», а Мирну она находила «жирной, хихикающей и раздражающей». Карлос наконец решил, что мы втроем могли бы жить вместе в моем новом просторном доме, который через несколько месяцев будет готов к заселению. Затем события приняли неприятный оборот.

Первая странная вещь произошла в тот день, когда обе девушки пришли ко мне поработать с компьютером. Они хотели собрать статьи в своем журнальчике и сделать книгу. Сьюзен предложила сходить после работы на «Самурая» с Аленом Делоном.

В час дня мой телефон зазвонил. Это была Тайша. Была ли я свободна настолько, чтобы без разрешения уйти из дома? Конечно. Я не сказала девушкам, куда ухожу, но предупредила, что постараюсь успеть к началу фильма. Тайша позавтракала со мной, мы выполнили кое-какие задания, и я вернулась.

На сеансе Мирна ерзала и скучала, она не любила субтитры, а мы со Сьюзен восхищались персонажем Алена Делона.

В тот же вечер позвонил раздраженный Карлос: «Ален Делон? Какое говно! Французское ГОВНО! Зачем ты потащила их на эту дрянь?»

«Я… мы…» — я стала заикаться. Я просто не умела говорить о себе в третьем лице: «она сделала это». Он повесил трубку.

Через несколько дней начался мой холокост.

Карлос неожиданно придрался ко мне по пустяшному поводу и обвинил в употреблении прозака. Я была озадачена, Я не использовала прозак уже много лет, с той поры, как создала угрозу его жизни (так он считал). Однако баночка с лекарством осталась в моей аптечке. Это было частью нашего с Астрид плана самоубийства на случай, если наши пути с нагвалем разойдутся. Все эти годы мы никогда не обсуждали детали, хотя имели в виду именно таблетки. Я знала, что прозак не входил в состав классического коктейля доктора Кеворкяна[45], но я думала — чем больше его запас, тем надежнее.

Карлос, неутомимый в «охоте на ведьм, употребляющих прозак», по-видимому, был не в себе.

Только забегая вперед, я могу как-то объяснить, что тогда случилось. Не прошло и года после смерти Карлоса, как я пришла к наиболее вероятному и мрачному объяснению. В тот момент для того, чтобы немного встряхнуться, мы собрались группой на вечеринку в моем доме, во время которой Сьюзен напилась «в хлам». После того как она вышла из ванной, где занималась сексом со своим дружком, я обнаружила, что моя аптечка открыта, бутылочки с лекарствами от мигрени, валиумом и викодином (я лечу ими мигрень с двадцати лет с разрешения Карлоса), пусты, а содержимое разбросано вокруг. Я никогда ни в чем не упрекала Сьюзен, и сегодня стыжусь своей трусости.

Зачем было закатывать сцену, ведь я чувствовала, что все мы после такой утраты немного притворялись.

Снова возвращаюсь в те дни, когда Сьюзен и Мирна оставались одни в моей квартире… Что, если Сьюзен была неисправимой ищейкой и воровкой лекарств из аптечек? Конечно, я никогда этого не узнаю, но это именно она могла подсмотреть и сообщить Карлосу о существовании полной баночки прозака. Мог ли он попросить ее все обыскать? Это было вполне допустимым предположением, так как впоследствии я узнала о ее чрезвычайно больших запросах.

Но в то время я просто не могла вообразить себе, как это дошло до Карлоса. Он мне не верил, что я не употребляю прозак. Наконец, я просто рассердилась! Мне только прозака не хватает! Я обожаю торчать на прозаке, я жру его пригоршнями! Он думает, что я «в завязке». Какая может быть «завязка», спросила я у него, если человеку лекарства были назначены?

«Ты УВЕРЕНА, что у тебя нет „завязки“?» — упорствовал он. Неужели он сходил с ума от психоделиков? Это было самым страшным прозрением в моей жизни.

Я надеялась, что Сьюзен и Мирна по плану Карлоса станут моими соседками еще до того как возобновятся эти сумасшедшие обвинения. Обе девочки начинали ему нравиться. Однажды днем, когда я была одна дома и писала, зазвонил телефон. Это была Сьюзен, в ее голосе слышались слезы.

— Я в машине, недалеко от тебя, не знаю, как я здесь оказалась! Это чудо! Пожалуйста, разреши мне войти! Я должна увидеть тебя немедленно. О! Эллис, пожалуйста.

— Да. Конечно. Где ты? У двери? Входи, Что случилось? Что произошло?

Сьюзен плакала, слезы текли ручьем, нос покраснел. Я обняла ее, она бросилась в мои объятия. Я усадила ее на кровать, и она горько зарыдала, кашляя и задыхаясь.

— Со мной только что случилась самая страшная вещь, Эллис! Карлос… Он попросил меня приехать, не сказав зачем, а я подумала, что мы будем говорить, как всегда и…

Сьюзен закашлялась, ее лицо исказилось в гримасе. Выглядело так, как будто у нее разорвались легкие — и смех, и слезы причиняли ей острую боль.

— Эллис, он просто полез мне под рубашку — вот ТАК — и схватил меня здесь! — она сжимала свою грудь. — Это было так грязно, он был отвратителен! Он пытался целовать меня, и щупал, и лапал, пробовал стащить блузку! Эти отвратительные слюнявые поцелуи! Он такой старый и мерзкий… А я по-настоящему верила, что он отличается от всех этих гуру!

— Я оттолкнула его, в это время, слава богу, зазвонил дверной звонок, это была Клод, он стал выпихивать меня в другую дверь. Он как будто одурел от злобы, боялся, что она что-то заметит! Я застегнула блузку и уехала. Не понимаю, что со мной, где я была, — рыдания возобновились, слезы полились градом, Сьюзен стала хватать ртом воздух.

Я обняла ее и держала, пока она не перестала дрожать. Ее глаза сверкали, тушь растеклась по щекам.

После судорожного приступа кашля она сказала:

— Я оглянулась и увидела, что оказалась на твоей улице, у твоего дома. Это невероятно, Эллис, но это так… Я не могу поверить, что, слава богу, тебя нашла.

Меня мучило чувство вины, я была ужасно смущена. Как ей помочь избавиться от ощущения, что ее запачкали грязью, предали? Гуру, ее учитель, тискал ее за грудь, вел себя как мерзкий старый развратник. Я была виновата, очень виновата — я оказалась банальным сутенером. Мне было трудно вообразить, что его план обольщения будет столь грубым в сравнении с тем методом, который он испробовал на мне. За мной ухаживали, а не лапали! Я понимала, что окажусь в опасности, если стану утешать ее. Истинный «синий воин» должен отправить ее восвояси.

Но я не была ни Соней, ни Муни, ни Булой. Я пыталась успокоить Сьюзен, этого съежившегося, плачущего ребенка, который чувствовал, что он только что избежал изнасилования.

— Ты не знаешь, — задыхалась она, — я была любовницей стольких мужчин! Я больше никогда не смогу быть опять чьей-то любовницей! Так хватать меня за грудь! Эллис, он был ОМЕРЗИТЕЛЕН!

— Сьюзен, мне кажется, я понимаю. И думаю вот что. Когда я была с ним, то вела себя неосторожно, импульсивно, поэтому он ухаживал за мной осмотрительно: наряжался, заранее назначал свидания, приезжал, чтобы забрать меня из дома. Правда, он возил меня в дешевый мотель, но… Если бы он схватил меня за грудь, я бы рассмеялась. Ты понимаешь? Он меня удивлял. Он делал противоположное тому, что я ожидала.

— Ты думала, что с тобой будут обращаться бережно, а он просто шокировал тебя, сделав все наоборот. Возможно, он так поступает с каждой — кто его знает, — но, может быть, это имеет какой-то магический смысл? Я думаю, что тебе нужно поговорить с Флориндой и все ей рассказать. Можешь довериться ей, она поможет.

Сьюзен была безутешна. Мы еще долго разговаривали и признались друг другу в своих опасениях.

Сьюзен снова поклялась, что не будет разрывать отношений с родственниками — семья ей дороже, чем так называемая «магия». Потом она поинтересовалась, сможет ли ее племянница пользоваться бассейном, если она переедет в новый дом? — Конечно, — ответила я, — но обязательно поговори обо всем с Флориндой, — я знала, они потребуют, чтобы она порвала со своей семьей, но не хотела сообщать ей об этом заранее.

Мне так хотелось иметь подругу, которая не играла бы со мной в игры, — мне так хотелось доверять кому-нибудь. Я рассказала ей о своем безумном увлечении Гвидо, поведала о своих переживаниях и сексуальных играх, призналась, что он остановился, так и не дойдя до настоящей близости и ничего при этом не объясняя. Она заикнулась было о своих сексуальных приключениях, которыми ей хотелось поделиться, но вдруг испуганно замерла. Когда я поддержала ее исповедь, она спросила:

— Что? Рассказать о себе? А ты никому не расскажешь?

— Сьюзен! Когда я так поступала?

Я была потрясена. Предать человека? Почему она сказала такую жестокую вещь? Если бы я только понимала, что на самом деле она имела в виду, рассказывая о себе, вся моя жизнь могла бы пойти подругому. Этот очевидный страх предательства, как у ребенка, был ее собственной моделью поведения. Если бы я поняла это, то смогла бы избежать разрушительных, ломающих мою жизнь ударов. Хотя иногда все, что происходит с нами, оборачивается во благо: возможно, я стала бы писать книги, но не нашла бы в себе мужества написать именно эту, освободившую меня от лжи, в которой я жила.

Я пообещала Сьюзен, что ее сексуальные тайны останутся со мной. Она рассказала мне несколько историй, тайну которых я действительно храню до сих пор.

В конце нашей беседы Сьюзен поблагодарила меня, уверенная, что оказалась у моей двери не случайно. Я снова попыталась убедить ее поговорить с Флориндой. Мы обнялись, обещали дружить и поклялись хранить тайны, которыми поделились.

В течение двух лет Карлос регулярно распекал меня при всех на воскресных занятиях, и я при этом присутствовала. Хотя я старалась не обращать на это внимания, многие говорили мне, что были потрясены случаем, когда Карлос указал на меня и сказал: «Она думает, что у меня с ней была любовная связь! Она невменяема!»

Любимой темой для обсуждения была моя детская любовь к мороженому Карлос утверждал, что я была энергетически «мягкой», потому что выросла на мороженом. Он сказал классу: «Мы думаем, что нуждаемся в сахаре, шоколаде, мороженом. Мы нуждаемся в любви. И очень нуждаемся».

Накануне панического бегства Фифи он рассказывал группе о том, как я изменилась:

— Это «эльф»

— Эллис Лаура Финнеган. Люди, которые знали ее десять лет назад, теперь не узнают ее, они говорят, что она «напоминает им кого-то знакомого». Она отвечает: «О, не может быть, я ведь жила в Беркли».

— В Беркли она пыталась стать «богиней». Тогда она была очень толстой, и, пытаясь стать «богиней», красила свои титьки. Потом она вернулась, и бог трахал ее. Она привязалась к своему дружку Джейсону только потому, что он находился с ней рядом, когда умирал ее отец. На самом деле ей было все равно, что ее отец умирал, и это поучительно. Она профессиональная кликуша.

— У Эллис был большой и изысканный дом. Как-то раз выглядывает она в окно и видит голого человека с большим членом, занимающегося тайцзи прямо на улице. Она выходит и робко заговаривает с ним. Оказывается, человек «думал, что этот красивый дом пуст». При этом он очень суетится, как будто ищет, чем бы прикрыться, и все время поглядывает на свой член, пока Эллис наконец не выносит ему полотенце. Она предлагает ему «зайти попить чая». Он представляется плотником, который тем не менее читал Хайдеггера. Потом доходит до… Ну, вы понимаете… — Карлос показывает, как я занималась сексом. — После того как парень пожил с нею некоторое время, ему надоело, и он сообщает, что должен уехать. Она спрашивает «почему», а он говорите «Мне нужно шестьдесят восемь тысяч долларов, но я не могу попросить их у тебя, поэтому должен идти».

Эллис говорит: «Хорошо, возможно я помогу тебе». На прощанье она отдает ему шестьдесят восемь тысяч долларов, а он уходит, чтобы возвратиться к своей жене. Этот жулик играл подобную роль множество раз. Социальный порядок заставляет нас так поступать.

Этот рассказ передавал короткую историю моего знакомства с плотником, увлекавшегося философией, которую я однажды поведала Карлосу. Мы не занимались сексом, он не был женат и никогда не занимал у меня деньги.

«Ты подарила мне одну из моих лучших историй!» — признался мне Карлос после того, как однажды развлек аудиторию этим рассказом.

Когда я готовилась переехать в свой дом, позвонила Флоринда:

— Тилди выперли. Бывшая Бонни была богатой итальянкой, создавшей свой собственный вариант культа Кастанеды и втайне надеявшейся, что она женщина-нагваль. Она приберегла свою девственность для Карлоса и быстро была принята в группу. Ему сначала понравилось, а потом он устал от ее рабской преданности.

— Эллис, у меня к тебе большая просьба. Могла бы Тилди пожить у тебя некоторое время? Ты уже так много сделала.

— Конечно же, Фло. Есть комната. Когда она приедет?

— Через десять минут.

— Да, конечно. Без проблем, с большим удовольствием.

— Спасибо, Эллис. На тебя можно положиться.

Я предоставила ей резервную спальню.

Флоринда позвонила на следующий день, чтобы сообщить меня, что они начали большой ремонт.

Она спросила, прощупывая почву:

— Эллис, когда мы будем делать полы, могли бы мы с Тайшей пожить у тебя? Мы будем спать на полу, я обещаю, что мы не будем…

— Конечно! И тебе не потребуется спать на полу. Это глупости…

— Нет, нет, мы не хотим обременять тебя! Мы принесем циновки. Нагваль останется у себя, он не позволит рабочим касаться его части дома. — Вообще-то они боялись оставить Карлоса одного.

Насколько он был болен? Никто не мог сказать.

Тилди и я занимались тенсегрити, и иногда к нам присоединялась Нэнси, ученица воскресной школы. Она и ее муж Джим посвятили свою жизнь учению Кастанеды, путешествуя по миру в поисках своего героя, и встретили его наконец на семинаре. Нэнси отказалась спать с Карлосом, сказав нам: «Я люблю своего мужа, даже если из-за магии он перестанет заниматься сексом».

На самом деле у Джима был роман с женщиной, которую он встретил на семинаре. Он лгал своей жене и получал от нее деньги. Нэнси стала известна правда, и она отчаянно жаждала узнать мнение Карлоса. Была ли она слабаком или она была до крайности преданным человеком? Карлос назвал Джима фальшивым воином, удовлетворив тем самым Нэнси.

Карлос часто говорил: «Все, что у нас есть, — это слово. Слово, связывающее нас соглашением с Бесконечностью, — вот наказ, который мы исполняем. Если мы нарушим данное слово, Бесконечное закроет свою дверь навсегда. Апология ничего не значит, — это для людей. Если вы нарушаете слово, вы должны снова восстановить себя из ничего и заплатить по счетам. Я говорю не только о деньгах! Вы можете оплатить долги, если только отдадите все, что имеете, тому, кого вы предали.

Это единственно возможный карт-бланш чувства настоящего воина.

— Конечно, предоставить карт-бланш легче, когда у тебя есть „любоффь“ или когда ты только что обрела нового „дружка“, но как быть, когда начинаются трудности из-за того, что ты делишь все с этим человеком — жизнь или ванну, — carajo! Как быть, если кто-то нуждается в тебе, а у тебя нет возможности отплатить любовью? Pucha, до чего же непереносимо для нас такое неудобство! Вот такие мы есть. Но маг всегда держит слово, и поверьте мне, если он разрушит его, он не найдет утешения и в смерти».

Как-то раз через два года после смерти Карлоса один человек, знакомый кого-то из группы, плакался мне, что ему трудно устанавливать отношения с непосвященными. Ему взбрело в голову выбрать кого-нибудь из вольнослушателей. Я спросила его, почему бы ему не поискать партнера за пределами этого довольно ограниченного числа людей.

«Абсолютно невозможно! Зачем? Все эти люди там — лишь человеческие формы! Это не наш уровень!»

Я была в ужасе: «Ты считаешь, что нет никого достойного во всем мире вне этого маленького мирка?»

«Но все хотят ухаживаний! — настаивал он, — Они в ловушке, только мы можем достичь состояния любви по-настоящему, как маги». «Почему бы, — осторожно предположила я, — не поступить как Пигмалион? Довести партнера до „своего уровня“». Он просиял: «Точно! Я бы смог это сделать!»

Я была озадачена. Почему эти самоотверженные люди, проехавшие сотни миль, проводящие тысячи часов на занятиях по тенсегрити, потратившие все свои сбережения на семинары, так неподатливы на изменения? Может быть, мир магов и колдунов притягивает истерзанные, измученные души? Моя душа — идеальный тому пример. Но в конце концов я сделала свой выбор, сражалась за эту жизнь.

Или он привлекает самых худших из непоследовательных и самонадеянных? Или, как было написано авторами «Записок гуру», «многие вполне уравновешенные люди оказывались под влиянием гения уровня Кастанеды»?

После того как Тилди выслали в Италию, Карлос передал мне через Флоринду драгоценности со словами: «Спасибо за твою доброту, amor. Она была сложным существом».

В то же время Равена оставалась жить у меня. Сложилась невыносимая ситуация: ведьмы презирали Равену за ее потребности, но не могли решить, что с ней делать. Ничего не говоря, я взяла все в свои руки. Я исполнила самый прагматичный магический трюк, которому научил меня Карлос, — если мне нужно было, чтобы кто-то уехал, он советовал побрызгать собственной мочой углы в комнате или двери. Трюк с мочой помог Саймону сотворить чудо в знаменитой голливудской студии. Карлос утверждал, что это способствовало разорению компании и позволило ему начать свой собственный бизнес. Саймон рассказывал, что приходил по ночам в это здание с бутылочкой распылителя на протяжении месяца. Я использовала этот прием несколько раз, и он меня не подвел, да и другим не сделал ничего плохого. Он просто спровоцировал… перемены.

Я, ничего никому не сказав, опрыскала один раз комнату Равены. А на следующий день позвонила Флоринда и сказала: «Скажи ей, что пришло время уйти».

Как только Равена и Тилди ушли, ведьмы стали часто приходить ко мне в гости. Я не была включена в большую группу, но была внутри чего-то такого, что заставляло меня носиться с самого утра и до того мгновения, когда я в изнеможении проваливалась в сон. И эта жизнь была гораздо лучше, чем жизнь среди чопорных мальчиков и девочек. Эта новая жизнь включала шампанское, плавание и солнечные ванны, я больше не носила чьи-то туфли и не постригалась так коротко, как это было принято у всех.

А магическая бутылочка с распылителем? Я убедилась, что это не поддается объяснению.

Позже я выяснила подробности грехопадения Равены. Она попросила Карлоса разрешить ей пропустить представление в «Театре магии» ради своей презентации в Нью-Йорке. Он ответил: «Конечно!»

Вернувшись, она оказалась изгоем. Предполагалось, что она должна была знать: в ее жизни не было ничего важнее Театра. Многие из нас пострадали точно так же, усвоив лишь, что понять различие между «да» реальным, «да» безразличным и «да» фатальным совершенно невозможно. Лучше оставаться консервативным и проявлять лишь минимум активности.

Я симпатизировала Равене, и было жаль, что я не могу ей об этом сказать. У фаворитов было свободное время, это знали все. Меня отпустили на восьмидесятилетие моей матери; Гвидо решали поездки на презентации его книг, Клод имела свободное время, если выяснялось, что она ушибла палец на ноге.

Но даже фавориты, исключая Клод, ходили по лезвию бритвы. Знаменитая актриса пригласила Гвидо в Италию на вечеринку с большим количеством звезд. Дама оплачивала все счета знаменитостей: билеты на самолет, гостиницы и прочее. В последний момент Гвидо отклонил приглашение и отменил поездку.

Карлос был горд: «Если бы Гвидо уехал , он бы больше нас не увидел. НИКОГДА! Мы исчезли бы навсегда, мы бы ушли в Бесконечное без него. Они что? Хотят, чтобы он был придворным шутом? No jodas!»

Флоринда с этим не согласилась, сказав мне «Это его карьера, carajo! Он должен тусоваться среди знаменитостей, поддерживать связи, это часть его работы!»

Тарина, так называемый «Оранжевый Скаут», однажды заняла такое важное положение в группе, что ее презрение не допускало меня на занятия и праздники в течение многих лет. Она была одним из снобов, которых я впервые встретила в «Гайа Букс» в Беркли. Тарина была на гребне успеха непосредственно перед Клод. Она получала существенную финансовую поддержку, имела огромную квартиру в Вестсайде, училась в UCLA, получала пособие, одежду и драгоценности. Флоринда была «мамкой», а Карлос — «папой». Тарина была его любимым сексуальным партнером и даже позволяла себе называть Муни «жирягой».

«Падение» Тарины произошло — как у меня и у Астрид — лавинообразно. Все началось с вымышленного греха, который вызвал гнев Карлоса, после чего он сказал, что Тарина совершила множество преступлений против него. Она стала позором перед лицом Космоса.

Слухи варьировались. Ее грехи включали слишком частые занятия в колледже (смешиваясь с людьми, она, таким образом, обретала «человеческую форму»), две автомобильные аварии, которые рассматривались как плохой знак. Абсурдный список «человеческих» неудач становился все длиннее.

Годом позже Тарина была госпитализирована для первой операции на кишечнике, после четвертой потребовалось уже колостомия. За несколько месяцев отлучения пышущая здоровьем женщина дошла до состояния, близкого к смерти. Она скрывала свою историю от докторов, пробуя вести себя как маг. Врачи полагали, что резкий упадок сил был связан со стрессом, и подозревали, что она лгала им о своей жизни. Тарина отрезала своих родственников по распоряжению Карлоса, поэтому он, а позже и Муни чувствовали себя обязанными оплачивать ее лечение, но только до поры до времени.

Через некоторое время Муни сказала мне, пожав плечами: «Мы только что послали ей десять тысяч долларов, которые Карлос платит тем, от кого хочет избавиться навсегда. Это отступная цена». Я и не предполагала, что такова была цена веры.

Во время моего последнего изгнания Карлос говорил слушателям воскресной школы: «Держитесь подальше от Эллис! Она темная лошадка, и я вижу, как она просто сходит с ума! Она приходит сюда, добывает, выгадывает, — она тот, кто побьет всех нас!» Он часто говорил Флоринде, что я была «самым лучшим борцом, которого он когда-либо видел», и Фло умоляла меня, чтобы я поняла, что его уважение, редко кому оказываемое, стоит намного дороже, чем его любовь. Он восхищался женщиной, которая могла «взять свое», которая всегда могла открыть дверь ногой.

К моему удивлению, после этого комплимента, переданного через третьих лиц, меня посетила сама Флоринда:

— Ты ничуть не изменилась! Ты слишком далеко зашла! Я имею в виду, что это не соревнование, как у человеков, но… Ты пятишься назад! Тебе надо научиться избавляться от этой застывшей улыбки. Что с тобой случилось? Почему ты так затормозила? Давай учись улыбаться! Давай пробуй.

На эти ободряющие слова Флоринды я улыбнулась. Она состроила гримасу:

— Разве ты не можешь сделать что-нибудь получше, чем это? Ты зажата! Вот так, — она продемонстрировала сияние, гротеск, подобие улыбки. — Пробуй снова!

Так прошли еще пятнадцать минут. Флоринда качала головой, выражая отвращение.

— Я не знаю, что с тобой делать. Я учу тебя «магической мантии уверенности» дона Хуана. И, между прочим, не говори ничего, если Тайша спросит, не ты ли подвозила меня в кино вчера вечером.

— Но она видела нас! Она помахала мне!

— Тебя там не было.

— Это абсурдно. Я не могу лгать ей таким вопиющим образом, это оскорбление ее здравомыслия!

— Это не ложь! Это «мантия уверенности»! Придерживайся своей версии, и ты всегда будешь побеждать!

Мои усилия были вознаграждены: в декабре 1997 года Карлос и Флоринда удивили меня, пригласив быть компаньоном Флоринды на ее последнем публичном выступлении в Мехико.

Она должна была выступить перед большой аудиторией, представляя Булу и Декстер, как первую смешанную пару, «Команду сознания через гармонию», демонстрирующую возможность несексуальной любви между полами. Они покажут новую, недоступно трудную форму, называемую «Кодекс», сохраняемую в тайне от многих поколений. Карлос, расхваливая их свободу от эго, сам написал для нее текст. Муни буквально выла от смеха, потешаясь над шумной рекламой этой презентации:

— Два самых больших эго-маньяка, они фактически купились на рекламу! Уловка нагваля сработала! Это блестяще! Они поверили в эту чепуху, и Була оказалась в дерьме! Превосходно!

Муни объяснила мне, что Декстер был «костью, которую Карлос бросил Буле, чтобы она утвердилась в своем безумии, повысила самооценку и не скулила», потому что Клод, переменчивая в своих привязанностях, переключилась на Фифи.

Я была удостоена приглашения от Флоринды. Возможно, она отстояла меня, или Карлос тепло отнесся ко мне за доброе отношение к группе изгоев и дружбу с ведьмами.

Фло и я прибыли в аэропорт первыми, потому что должны были встретить «команду». Они приехали, и Декстер не мог опомниться от удивления при виде меня, изгоя, в таком уважаемом статусе. Он улыбнулся и дружески обнял меня. Була отказалась приветствовать меня, как всегда обнимая Флоринду и делая вид, что меня не существует. Когда мы сели в самолет, Була делилась какой-то едой с другими, но в конце концов Декстер покраснел и предложил мне несколько орешков из мешочка. Меня удивляло, до каких пор она будет разводить этот детский сад.

Мы зарегистрировались в симпатичном отеле и разошлись по номерам. У Флоринды была сильная простуда, и я волновалась, что она не сможет прочитать вводную лекцию. Наш план состоял в том, чтобы вместе возвратиться в Лос-Анджелес сразу после ее выступления, оставив проведение практических занятий «команде».

Когда на следующее утро мы встретились в фойе, чтобы отправиться в аудиторию, Була улыбнулась, как будто видела меня впервые, и сказала:

— О, привет, Эйми!

Это было странно. Никто в группе не обращался ко мне как к «Эйми» по крайней мере уже лет шесть.

— О, прости! — внезапно прощебетала она. — Доброе утро, Эллис! Прости!

— Все в порядке, Дороти, — ответила я.

Она напряглась, как будто получила удар.

Позже я узнала, что зоркая Флоринда все видела и слышала.

А уязвленная Була молча отступила. Мы отправились в лекционный зал, где Флоринда, будучи больной и искусно скрывая это от публики, произнесла вдохновенную речь. Она, подобно Карлосу, с воодушевлением, которое напомнило мне отца, выступавшего именно так и по национальному телевидению, и перед единственным слушателем, осветила основные концепции магии. Отец мог говорить о своем бестселлере или о тридцатилетней борьбе за право стать романистом в пятисотый раз точно так же, как в первый. Я была восхищена, хотя видела, что, спускаясь со сцены, Флоринда дрожала и чихала.

В аэропорту она стала раздражительной: вопила из-за моей неловкости с билетами, напоминала мне слишком очевидную истину, что я была не таким хорошим помощником в компании, как Соня. Она угрожала тем, что никогда больше не станет путешествовать. Тем не менее я была обаятельней и забавней, чем Соня, и она простила меня, признавшись на следующий день:

— Эллис, я видела, что Була игнорировала тебя и оскорбляла, — я все видела. Ты думаешь, что я не заметила? Я слышала все, что эта сука сказала, я наблюдала, как она обращалась с тобой в аэропорту и самолете. Она всегда была груба. Ты знаешь, что мы держим ее только для развлечения Клод.

— Когда она назвала тебя «Эйми»… Carajo! No jodas! Высокомерная сука! Я затащила ее за угол прямо перед тем, как ей выходить на сцену и сказала:

«Була, почему ты так обращаешься с Эллис? Ты живешь в прошлом, ты настолько мелка, ты так ей завидуешь! Если ты не возьмешь себя в руки прямо с этой минуты и не начнешь вести себя как взрослая, я сейчас же посажу тебя на обратный рейс в Лос-Анджелес. Если ты ведешь себя как младенец, поверь мне, я буду обращаться с тобой так же. Декстер будет вести весь семинар без тебя. И я ручаюсь тебе, что с удовольствием сделаю это».

Я вспомнила резкую перемену в Буле: от снобизма до нервно прекрасного отношения, — ее испуганную, холодную, фальшивую улыбку. Я знала силу гнева Флоринды.

Хоть кто-то за меня заступился. Я произнесла тихое «спасибо» — Флоринда не любит экспансивности. Несмотря на нашу слишком мирную поездку, вектор понимания был повернут. Я была тайной ведьмой под наблюдением Карлоса. Моя жизнь снова имела смысл и значение даже вне группы.

Именно тогда Муни сказала:

— Эллис, ты — бомба замедленного действия подо мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком много знаешь.

В период наших «близких отношений» Карлос излагал мне свои красочные сексуальные теории с многочисленными подробностями. Главное, для чего были нужны занятия сексуальной магией, это достижение внутренней тишины, как в дзэн. Иногда это получалось, — я чувствовала себя как будто убаюканной и приятно сонной после занятий любовью. Думаю, что это случается и с обычными людьми, но Карлос упорно утверждал, что сперма нагваля «тяжела» для них, и если ученик не готов, опасно приводить его в возбуждение, причиняя этим боль.

Сексуальная магия, говорил он, была самым быстрым способом продвинуть ученика. Тяжелая сперма слишком едкая для «человеков», это кислота, которая выжигает человеческую форму, превращая реципиента в ведьму. Карлос просил, чтобы я «подтягивала сперму» к мозгу во время его оргазма и таким образом меняла состав своих мыслей. Он сказал, что я уже стала ведьмой, раз занималась любовью с ним, и что мужчина, который будет потом заниматься со мной сексом, получит магические дары, своего рода бесплатный проход в Бесконечное и свободу. Я назвала это «программой километраж плюс», но Карлос не смеялся. Ученикам-мужчинам он объяснял, что женщина-нагваль «может привести их к внутренней тишине через секс».

Карлос рассуждал о сексуальной магии в книге Тайши, заявляя, что обычные мужчины оставляют нити энергии в матке женщины при каждой эякуляции. Флоринда цинично сказала мне, что он придумал это, чтобы Тайше было чем заняться, потому что она ханжа. Карлос называл эти нити «червями», которые истощают женщин на всю жизнь, в то время как мужчины вампирически питаются за счет них до конца своих дней.

Каждая новая эякуляция автоматически «поджигала» старые нити женщины, напитывая таким образом всех ее предыдущих партнеров, коверкая ее. Это, объяснял он, было причиной «безразличия женщин ко всему». Даже при всей совокупной силе обоих умов (матка, по его словам, «является вторым мозгом женщины»), они доходят до такой степени истощения, что «позволяют мужчинам править миром». Единственным средством от этого было семилетнее воздержание и рекапитуляция или секс с нагвалем. Если кто-то желал получить энергию и идти путем «жизни» и «смерти» мага, нужно было соблюдать целибат на протяжении всей жизни.

Карлос был способен кончить три или четыре раза подряд. Он объяснил мне, а потом и всем слушателям во время публичных выступлений, что перед встречей с доном Хуаном он был «средним мужчиной, способным на один оргазм, то есть — никем! Только небольшая струйка, и все!» Он сказал мне, что однажды дон Хуан обернул его член тряпкой, пропитанной настоем травы, и менял ее ежедневно в течение трех дней. Карлос почувствовал, что его гениталии увеличились чрезвычайно, «до ступней!» Когда процедуры обертывания закончились, его член выглядел таким же, как обычно, но теперь имел силу для многократных эякуляций.

Карлос иронически относился к клиторальному оргазму, который считал слабым и вялым, хотя полностью его не отвергал. Он полагал, что большинство женщин и мужчин страдают половой слабостью, но когда-то мы обладали «сгустками энергии», которые были потом уничтожены враждебными существами и обычным человеческим сексом, обладающим разрушительным эффектом. Этот «поврежденный сгусток» не позволяет женщинам переживать глубокий вагинальный оргазм, а мужчинам достигать множественного оргазма, что является их неотъемлемым правом. «Женские сгустки энергии» в его проницательных глазах выглядели простыми, они имели прямую, вытянутую форму в несколько дюймов поперек. «Мужские сгустки» были сложными и тонкими, напоминавшими по форме шею лебедя с клювом. Эти структуры было легче сломать, чем женские, и труднее восстановить. Знакомый Карлоса по UCLA, который пожелал остаться неизвестным, сказал мне, что в семидесятых годах его приемы обольщения были немного другими, — вместо «восстановления сгустка энергии» он предлагал «ввести нагваля» (по другому это называлось «шаманским проникновением»), «Он хорошо предугадывал то, что человек страстно хотел слышать, — вспоминал этот человек. — Его непредсказуемые поступки, недоступность и прочее вызывали у некоторых огромное желание добиться нагваля, — прерывистое подкрепление всегда формирует и управляет поведением лучше, чем последовательное. Приемы Карлоса были самыми обыкновенными, только варьировались: целование руки, букеты, серенады и пренебрежение, затем возвращение, дополненное чувствами с высоким накалом. Эта тактика включала также раздачу безделушек, колец и объявление помолвки — все, чтобы леди не захотелось устроить ему трудные времена. Он действительно хотел нравиться, любил произносить монологи, и когда он не был „испуган“ чем-то или кем-то (как правило, человеком, чьи знания он планировал превратить в капитал), то он вел себя очень забавно, зло передразнивая оппонента. Карлос отчаянно нуждался во внимании и оправдании, независимо от того, что он делал… Его потребность в лести была огромна».

Когда Карлос говорил о сексе на своих лекциях, те, кто читал его прежде, задавались вопросом: почему этой информации не было в книгах? Флоринда на это мне ответила: «Если бы мы только допустили мысль о возможности заниматься сексом, об этом говорили бы все!» Как я понимала, ирония состояла в том, что отсутствие этой темы лишь сильней возбуждало любопытство, которое маги стремились удовлетворить.

Публично проповедуя безбрачие, нагваль поймал мужчин на «уловку двадцать два». Он беспощадно дразнил тех, кто сопротивлялся обаянию привлекательных женщин, не занимался сексом, упуская возможность стать «хорошим воином». Решение этой головоломки, должно быть, мучило учеников.

Любимым персонажем, забавлявшим его, был его давно умерший дедушка, который учил его, мальчишку: «Ты не можешь трахнуть всех женщин в мире, но ты можешь попытаться!» Карлос утверждал, что считает эту философию отвратительной, не приносящей радости, но к концу его жизни стало ясно, что он следовал ей. Муни была убеждена, что Карлос совратил больше женщин, чем кто-либо другой в нашей истории.

— Даже больше, чем Уилт Чемберлен? — спросила я скептически.

— Ха! — рассмеялась она. — Уилт ничто перед ним!

Мужчин и женщин время от времени исключали из групп и обязательно из «внутреннего круга», если обнаруживали, что они имели сексуальные отношения. Одна ученица сказала Кастанеде, что частенько занималась проституцией, и ей, как исключение из правил, было разрешено этим заниматься и далее, так как предполагалось, что эмоциональные связи отсутствовали. Было ли это противоречие порождением извращенного упрямства Карлоса в духе «доктора Джекила и мистера

Хайда» или действительно это было дидактической техникой? Или это были жадность и самовлюбленность Карлоса, позволившие ему рационализировать свое собственное стремление к завоеванию и поддержанию власти, предотвращая тем самым «взрыв парового котла»? Флоринда подливала масла в огонь всей этой неразберихи (в моем случае — постоянно), подшучивая надо мной по поводу половины мужчин в группе: «Какой настоящий мужчина согласился бы на такие требования? — глумилась она. — Соñо! Тут нет никого с яйцами!» Тайно, с чувством вины, я продолжала получать радость от ухаживания, притворяясь, что согласна с учителями, которые утверждали, что это было бременем «человеков».

Нельзя отрицать, что исполняя несколько месяцев роль возлюбленной нагваля, я получала крайне противоречивые инструкции. С одной стороны, Карлос велел мне дать клятву, чтобы я никогда не позволяла ядовитому человеческому самцу входить в мое тело. В то же самое время он уверил меня, что я была теперь полноценной ведьмой, которая могла исцелять мужчин «энергетически мощной poto» и переносить их в другие измерения. Я чувствовала себя то разбитой, то всесильной, но главным образом замороченной. Самым трудновыполнимым из всего этого был абсолютный запрет на вопросы. Я должна была удовлетворяться восхищенными восклицаниями Карлоса: «Это, mamita, могущественная poto. Ты не имеешь ни малейшего представления, кем ты стала!»

Довольно часто мы с Карлосам занимались любовью с такой страстью, что изнуряли друг друга. Это были мои самые счастливые моменты за все девять лет в мире магов. Несмотря на наши конфликты и то, что я все более и более раздражала его своей непочтительностью к правилам и прихотям, мы удивительно подходили друг другу сексуально, и это сформировало мощную связь между нами.

Возможно, нет ничего более таинственного, чем сексуальная химия. Муни сказала мне, что в течение четырех лет она ничего не чувствовала. Наконец что-то изменилось, и она получила долгожданное удовольствие. А потом (от болезненных воспоминаний ее плечи поникли) его страсть к ней пропала.

Флоринда же утверждала, что всегда получала удовлетворение. Позже я слышала, что некоторые из его партнерш пробовали закрывать глаза и думать о Бесконечном, а другие возбуждались, захваченные его любовным пылом.

«Qué bestia, ты просто зверь! Мы убьем друг друга!» — Карлос обычно смеялся, когда мы обнимались. Он часто говорил о возможном бракосочетании в Лас-Вегасе, «в одном из тех ужасных номеров с ванной в форме сердца». Позже, когда это оказалось слишком затруднительным, он предлагал сочетаться во Дворце правосудия в Санта-Монике, но церемония так и не состоялась.

Однажды он вызвал меня из воскресного класса, оставив Астрид одну заниматься со слушателями. Он обратился ко мне с какой-то необыкновенной страстью:

— Эллисита, я видел звезды. Не думай, это не просто выражение — я действительно видел звезды, — его карие глаза сияли. — У меня кружится голова! И что-то случилось, чего никогда не происходило прежде! Ты знаешь, как осетр мечет икру? Он кладет свою икру рядами… Понимаешь, я выложил «икру» в твоей матке, положил энергетические икринки линия за линией. Они будут созревать в тебе всю оставшуюся жизнь, время от времени будет происходить взрыв энергии, «чистого сознания». Твоя матка восприняла энергию, я и не предполагал, что это возможно! Теперь ты моя правая рука, ближе тебя у меня никого нет. Я едва смогу встать сегодня! Ты измотала меня! — он уткнул лицо в мои волосы. — Я никогда не чувствовал такой близости ни с кем, amor. Я — твой муж, твой мужчина.

Карлос не позволял мне заниматься сексуальным самоутверждением. Он пытался осуществлять в своей спальне полный контроль — так нагваль поступал со всеми женщинами. Муни сказала мне, что он чуть не выгнал одну из самых своих близких студенток «за попытку занять позицию сверху», Карлос всегда испытывал наслаждение от разнообразия позиций, но их выбирали не партнерши. Как только я приноровилась к его потребности управлять, то сразу стала восхищаться его бесчисленными капризами, не зная, какого Карлоса увижу войдя в спальню. Он был то нежным, почти застенчивым, шептавшим ласковые слова по-испански, то страстным возлюбленным, кусающим мою шею и губы, то неторопливым мачо, нехотя целовавшим меня… и Карлосом, смотревшим в мои глаза, ленивым гедонистом, ласкавшим меня часами, игривым и жестоким, засыпавшим в моих объятиях.

Я разговаривала по телефону с Фло, мы болтали о кино и политике, как вдруг она спросила:

— Эллис, что случилось? Я что-то слышу в твоем голосе.

— Что может случиться? У меня нет никакой жизни, вот и все.

На следующий день она зашла ко мне прогуляться и сказала, что расстроена. — Тебе недостаточно меня? У тебя «нет жизни»? Эллис, как ты думаешь, что я теперь чувствую?

— О нет, Фло, нет! Это совсем не то, совершенно не то! Я подразумевала только сексуальную жизнь.

К нам это не имеет никакого отношения.

— О-о, я понимаю. Ну ладно, я ведь говорила тебе, — мастурбируй. Поверь мне, дорогая, если бы я имела pincho, я бы трахнула тебя сама.

— Благодарю за предложение. Я ненавижу мастурбацию.

— Может быть, подключить Саймона? — она шумно запыхтела при мысли о «мастере ступенек». — Почему бы и нет? — ей удалось спрятать злую усмешку за тяжелым вздохом. — Вы подходите — очень миленькая парочка.

— О, там ничего не получится — А почему бы и нет? Немного «туда-сюда» с Саймоном, а? О, я его учила. Он может быть хорошим. Это была моя экспериментальная мужская особь, я наблюдала, что можно из него сделать. Из него получился бы неплохой любовник. Интересно… Нет. Нагваль никогда не допустил бы этого.

— Флоринда, честно говоря, чего мы ждем? Почему мы не можем заниматься сексом?

— Эллис, я сказала тебе, эти парни — кастраты! Какой мужик с яйцами присоединился бы к группе, где нельзя заниматься сексом? Это не по-мужски! Нужен особый тип менталитета евнуха. И посмотри на новенького, Декстера! Carajo! Тебе же не нужен такой слюнтяй? Найди себе мужчину, какого-нибудь старого друга в Берклии, и трахайся время от времени, но никогда больше не говори об этом!

Эта короткая речь подействовала на меня очень сильно. Фло, конечно же, любила мужчин из группы «колдовской любовью», но не уважала их. Я вспомнила ее часто повторяемую историю о любимой детской игре с человеческими фигурами на игрушечной ферме: она следила за спариванием и производством потомства, управляя, словно богиня, миниатюрными судьбами.

Мир игрушек Флоринды обрел человеческий масштаб. Извращенный, но только чуть-чуть. А почему нет? Ученики желали этого, никто не держал их в плену. Но ее предложение меня не устраивало, — я не была любительницей потрахаться. Я была романтиком.

Вскоре наши с Муни роли затрещали по швам. Кто был «мамой», кто «дочкой»? Кто был «учителем», кто «учеником»? Были ли мы друзьями, ровней, ведьмами? Могла ли женщина-нагваль иметь доверенное лицо в мире, где доверие было запрещено? Что произойдет с нами, когда болезнь уничтожит власть нагваля?

До сих пор ведьмы не говорили мне, насколько болен Карлос, но теперь они делали пугающие, жуткие намеки, указывающие на его неминуемую смерть.

Флоринда говорила: «Он плох, Эллис, очень плох, может быть, он протянет год, может быть, только неделю».

Однажды, оставив Карлоса спящим, Муни обратилась ко мне с ужасной просьбой: «Эллис, я не хочу уходить вместе с ним. Только ты и Гвидо достаточно сильны, чтобы удержать меня здесь, быть моим якорем. В вас много жизненной силы, мне нужна ваша ци, вы мне нужны. Вы — стропила, поддерживающие всю конструкцию. Вы меня удерживаете, чтобы я не сошла с ума. И если вы не поддержите меня до конца, все рухнет. Поэтому вам придется делать вид, будто все они важны!

Продолжать все им отдавать, — это защитит меня от безумия, а то они высасывают меня до дна… Не допустите, чтобы этот конец ничего не означал. Поможет ли ваше намерение мне остаться?»

Я согласилась утвердиться в намерении, как научил меня Карлос. И наедине громко разговаривала с Духом, прося его удержать женщину-нагваля на земле и добавить ей моих сил. Я знала, что вступаю в противоречие с желанием Флоринды. И это пугало меня, — у меня не получалось угодить моим воюющим «родителям». Флоринда Доннер была непостоянна, я рисковала потерять ее любовь.

Однако она не просила меня разделить с ней смерть или жизнь, и мой инстинкт выживания победил.

Муни была одна и не собиралась бросать меня. Как высказалась Зуна: «Если Муни уйдет, то это будет так плохо, что хоть ложись и помирай». Через несколько дней после признания Муни Флоринда позвонила — теперь она стала более настойчивой и очень торопилась:

— Можно Астрид придет и сожжет свои бумаги у тебя в камине?

— Конечно.

Все это было зловещим предзнаменованием. Мои страхи подтвердились, — Астрид пришла всего через несколько минут. — Бумагорезкой получается так медленно, — объяснила она. — Большое тебе спасибо. — Ее глаза были задумчивы, я никогда не видела у нее такого взгляда — в них читалась ностальгия вместо неумолимого чувства долга.

Я увидела, что у нее только одна сумка и подвела ее к маленькому камину в спальне. Помогая ей бросать бумаги в огонь, я видела гранки книг Карлоса, личные бумаги Астрид: стихи, рисунки и дневник.

— Это было нужно для моих занятий перепросмотром, — пояснила она. Я увидела горящие слова «…я опять беременна, как это могло случиться…», «…что я буду делать… я хочу покончить с собой… опять аборт?»

— Астрид, как ты думаешь, что сейчас происходит?

— Я точно знаю, что делать, — она смотрела на меня своим открытым ясным взглядом. — Если я не уйду с ним, обязательно сделаю то, что должна. Для нас с тобой уже слишком поздно оставаться в мире… Думаю, что ты правильно поняла, что я имею в виду. Нам уже давно слишком поздно.

— Ну… Муни попросила меня и Гвидо помочь ей остаться. Я дала ей слово, Астрид…

Она понимающе кивнула:

— Да, я что-то слышала об этом. Нагвалю все равно, так или этак. Тайша тоже спокойна на этот счет. Но Флоринда растеряна. Она не согласна и хочет, чтобы Муни ушла.

Астрид смотрела на гаснущее пламя. — Я не возражаю, — сказала она, — Но я боюсь, что будут самоубийства, ты понимаешь? Среди нас, может быть, среди них… Мы сказали нагвалю, что это нас очень волнует. Он спросил «Что?!», как будто не понял, о чем мы говорим!

Наши глаза встретились, мы не верили друг другу — Поэтому мы спросили, хочет ли он, чтобы семинары продолжались… Он сказал: «Мне насрать, если они хотят их, — отлично, если нет, — забудьте о них. Мне плевать», — Астрид покачала головой.

— Мы убедили его дать им какое-то занятие. Иначе… Они действительно могут… Поэтому он продиктовал указания. Дал задание Нэнси и Патси, Зуне и Пуне. Распорядился продолжать семинары. Но он уже не думает о «Клеаргрине» или семинарах. Поэтому Муни выбрала Пуну президентом «Клеаргрина». Соня собирается ей сообщить это.

— Я думаю, что это правильно.

Сумка с бумагами Астрид опустела.

— Что еще они могут сделать? Риск так велик, я удивляюсь, что он этого не предвидел. Ну ладно, мне нужно идти. Большое пребольшое тебе спасибо, Эллис. Мой эльф! Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, Астрид.

Я проводила ее до двери. Она обхватила меня своими мускулистыми ручищами и подняла, словно девочку, как делала это раньше много лет подряд. В ее объятиях я была крошечной и легкой. «Мой маленький эльф!» — засмеялась она, просияв. Астрид славились среди нас своей веселостью и жизнелюбием. Мое тело запомнило ее буйные объятия, ее чистый, свежий запах. Я знала, что это были наши последние объятия. Она тоже. Когда она, улыбаясь, переступила порог, мы долго-долго смотрели друг другу в глаза.

— Эллис, где ты? — звала Муни, завернутая в намокшее полотенце, разыскивая меня по всему дому.

— Где ты?! — она звала, почти плача. — Мне становится плохо так же, как нагвалю. Он не может оставаться один ни минуты.

Это напомнило мне о метком словечке, которым она недавно наградила Карлоса. — Он «вороненок»! — отрезала она.

— Что это означает?

— Ему нужно постоянное внимание, он не может выдержать, если я ухожу, он сводит меня с ума своим требованием постоянного присутствия! Он никогда не остается один. Вот что такое «вороненок»!

Все было, как я и подозревала, — Карлос умирал так же, как и жил, запутавшись в двойных стандартах. Он ежедневно повторял нам, что мы умираем одни, и не признавал избавлений от мучений и смертного страха, а сам собрал вокруг себя близких людей. Его красивые описания смерти в одиночестве многим придавали мужества, но сам нагваль хотел видеть рядом «семью», когда наконец встал «перед лицом особенной вещи». Я не пыталась гадать, какие у него были мысли, зная, что он не исполнит своей мечты и умрет, как простой смертный.

Его доктор сказал, что ему предлагали пересадку печени. Когда Карлосу сказали, что у него рак, он пропел какую-то арию из оперы, а потом просил только «не называть это, не называть это никак! Это выносит приговор!» Муни упорно повторяла, что у него не рак, но я не верила ей. Когда она сказала мне, что ему прописали флагил, я подумала о СПИДе, — конечно, все эти десятилетия небезопасного секса… Но он так швырнул бутылку флагила через комнату… Я потом спросила доктора, не было у Карлоса еще и гепатита, но он ответил: «Я не могу тебе сейчас многого рассказать, но потом когда-нибудь. Но моя первая мысль была… о другом. Я ручаюсь вам, что он умер от неизвестной болезни печени». Заполняя свидетельство о смерти, доктор точно выполнил свои медицинские обязанности и, задумавшись на мгновение, записал в графе «профессия»: «преподаватель средней школы», потому что Карлос когда-то сказал, что больше всего стремился стать именно преподавателем.

Споры по поводу его лечения шли постоянно. Муни проводила сеансы иглоукалывания до тех пор, пока это не стало слишком болезненной процедурой, и ей пришлось дуть на точки. Доктор рекомендовал традиционное западное лечение. Разбитая и обессилевшая, Флоринда обвиняла Муни в том, что та не лечит Карлоса. Доктор слышал, как она каялась «если бы только я осталась в Лос-Анджелесе, когда он попросил меня…» Я была уверена, что такое самообвинение абсурдно.

Наверняка, Флоринда не спасла бы нагваля, особенно, если бы он твердо придерживался ее плана лечения. Постепенно Карлос отказывался от еды. Оказалось, что он может есть только бульон из козлятины, и Саймон закупил полный морозильник этого мяса, чтобы готовить бульон.

В последние месяцы его домашние неуклонно придерживались утреннего ритуала с газетами, который описывали мне и Флоринда, и Муни. Они говорили, что напряженность была почти невыносимой.

Карлос собирал вокруг себя трех ведьм, а также Астрид и Соню. Флоринда читала только те заголовки в газетах «Лос-Анджелес таймс» и «Нью-Йорк таймс», которые звучали неплохо, а если все были хороши, то зачитывала все. Разговаривать не разрешалось. От женщин требовалось, чтобы они сидели абсолютно неподвижно, что было особенно мучительно для Муни с ее больной спиной.

Карлос начинал день, обходя круг, нещадно критикуя каждого человека, часто доводя их до слез, которые они изо всех сил пытались сдержать.

По воскресеньям в течение всего этого времени за домом велось наблюдение. Пару безобидных сталкеров выгнали с вечерних занятий без объяснения — ими овладела страсть, они хотели понять, действительно ли Карлос Кастанеда осуществлял на практике то, что проповедовал. Если он собирался сгореть, как маг, они намеревались запечатлеть человеческий фейерверк на пленке. Они жили по его принципам, поэтому хотели знать все. Они делали видеосъемки Карлоса и его близких, наблюдая из автомобиля, из-за мусорного бака, из дома и офиса, и постепенно пришли к заключению, что книги были мифом, а их автор лгал о своей приверженности системе, которую проповедовал.

Они знали все о кофе Карлоса, гиподермических иглах и пустых бутылочках из-под инсулина.

Сцены припадков ярости, которые Муни описывала каждое утро, были явным признаком серьезного диабета, особенно когда сахар и кофе остаются основными элементами питания. Гнев является также признаком рака печени. Но кто мог поскупиться, и не доставить больному удовольствие?

Иногда Карлос собирался с силами и диктовал Зуне свои заметки. Муни сказала, что это записи для «ужасного» романа о его предполагаемой работе в качестве наемного убийцы ЦРУ в Испании. Они казались ей кошмарным бредом. «Они абсолютно отвратительны, Эллис, он был безумен, расстроен в то время, когда диктовал те тошнотворные истории… Они такие ужасные, что НИКОГДА не выйдут в свет, я позабочусь об этом. Я собираюсь уничтожить эти листы».

Спустя несколько месяцев я спросила, процитировав ее собственные слова, что же она предприняла.

Зуна удивилась, ее лицо застыло, в глазах стояло выражение притаившегося зверя, которое я очень хорошо знала. Она полностью забыла свои слова:

— О чем ты говоришь? Это великая книга, блестящая.

Это было последнее, что я слышала о романе.

Еще до наступления полного слабоумия Карлос собрал большую часть группы для самого мучительного испытания. Он решил купить огромную лодку, чтобы увезти людей к морю, где они будут жить неопределенное время. Тайша и Соня ездили во Флориду, чтобы изучить предложения.

Почти каждый был задействован в этом грандиозном плане. Впоследствии, когда Муни отдала мне на хранение свои книги и разрешила брать любую, какую захочу, я нашла брошюры с такими впечатляющими названиями, как «Океан — нетронутый рай природы», «Выживание в море», и незабываемое «Разведение акул для получения хряща и лечения рака». Меня шокировали, найденные там же стопки книг, обучающие читателя гипнотизировать толпу, Муни использовала эти методы на сцене и в Туле, гипнотизируя избранного «глазом, как смерть-советчица».

Что касается затеи с лодкой, я чувствовала себя совершенно свободной. Это было похлеще, чем «Литл Джим Джонс». Возможно, Карлос собирался умереть в нейтральных водах, чтобы разрушить представление о себе. В конце концов, истинные его сторонники могли цепляться за миф о том, что он сгорел.

Между сном, диктовкой и едой, когда мог, Карлос смотрел телевизор или видео. Он и раньше обожал военное кино, и теперь требовал исключительно только такие фильмы. Его помощникам становилось все труднее найти фильм, который он не видел. Муни часто посылали на поиски военных фильмов. Это было хулиганством с ее стороны, но она пыталась ослабить прессинг тем, что иногда брала с собой своего нового молодого возлюбленного и целовалась с ним.

Она отчаянно пыталась найти какую-нибудь радость, какое-нибудь облегчение от боли. Джой был смешным. Он был латиноамериканцем, типичным калифорнийцем, — любил девочек и поп-музыку, книги Кастанеды и пляж. Он был противоположностью Гвидо, не говоря уже о нагвале. Однажды Джой без задней мысли спросил Муни: «Почему здесь все время так тяжело? Почему мы не можем просто повеселиться?»

Не всякому в группе было известно, что у Карлоса рак. Некоторые это знали, кто-то подозревал, другим стало известно через три месяца после его смерти, когда наконец появились некрологи.

Навязчивая идея Карлоса о «большом Р», его уверенность в том, что больные ошибались, расстраивала меня в течение многих лет. Не думаю, что мой отец был виноват в его ужасных страданиях. В случае с Карлосом это была злая ирония судьбы. Презирая свою связь со всем, что было в Нью эйдж, Карлос реализовал одно из наиболее одиозных предубеждений.

Кастанеда приписывал причину рака напряженности. Убежденный в том, что тенсегрити было лекарством от него, он глубоко переживал, что не научил этому моего отца, — я полагаю, что он говорил во всей искренностью. Карлос поклялся, что если когда-либо у него будет обнаружен «большой Р», он прострелит себе мозги. Возможно, он понял, как это, должно быть, трудно — нажать на курок, когда еще остается дыхание жизни.

До самой смерти Карлоса я встречалась с ведьмами ежедневно, но редко видела его самого. Наши короткие встречи были бессистемны и сюрреалистичны. Последний раз мы занимались любовью больше чем за год до его смерти. Я помню эту встречу — она была особенно страстной, и мы даже поклялись убить друг друга. У нас была старая шутка: я стремительно натягивала одежду, притворяясь, что сбегу, если мы снова не займемся любовью, а Карлос ловил меня, любовно тянул в объятия. Той ночью я сказала: «Я ухожу отсюда! На сей раз мы действительно сделали все!» Он устало засмеялся и попытался встать с кровати. Мы оба колебались. Затем он проводил меня до дверей, как всегда настаивая, чтобы я пожелала ему спокойной ночи по телефону. Когда я позвонила ему пять минут спустя, он уже спал, сонно ответив: «А это ты, nena. Иди спать… Прямо сейчас…»

Как-то ночью, за несколько недель до этой встречи, я вызвала приступ раздражения у Карлоса. Мне показалось, что я заговорила прежде, чем было разрешено, или проявила слишком много пыла в неподходящий момент, и это заставило нагваля опуститься до ханжества. Карлос разъярился и приказал, чтобы я оставила его спальню. Я сделала нечто беспрецедентное: скрестила руки на груди и отказалась уходить. Это был большой риск: даже женщина-нагваль ушла, когда он вышвырнул ее в три утра за неспособность контролировать себя во сне!

Но я знала, что если я сейчас уйду, могут пройти месяцы, прежде чем он позволит мне вернуться.

Месяцы я буду сидеть в последних рядах класса и плакать, месяцы ходить с моей дикой шваброй завитков — постоянном напоминание о наказании, — я уже не единожды проходила эту сцену позора, предпринимая затем отчаянные попытки вернуться. Месяцы новых наказаний… От этой мысли мне захотелось свернуться калачиком и умереть.

Особенно ядовитой репликой было напоминание о моем пагубном сходстве с Гвидо Манфредом. По этому поводу была произнесена напыщенная речь, в которой пункт за пунктом перечислялись наши грехи: «Вы оба думаете, что вы такие крутые, но вы уже дряхлые старики! Но хуже всего то, что вы — порнографы! Порнографы!»

Он говорил, а я сидела, скрестив руки на груди, и слушала все это, не делая попыток уйти или возразить. Когда гнев Карлоса иссяк, он сказал: «Видишь, я прав?»

Я кивнула. Он стал целовать меня, как будто ничего не произошло, мы занимались любовью, и вопрос был закрыт. Это был один из редчайших случаев, когда Карлос попросил, чтобы я осталась спать в его объятиях на всю ночь. Много позже я глубоко задумалась и поняла: пункт за пунктом Карлос, возможно, описывал себя самого.

Однажды ночью после магического секса, Карлос дал мне послушать записи некоторых из его любимых песен: аргентинского композитора, певца и пианиста Буля де Неа и Жавьера Соли. Он перевел для меня одну трогающую за душу песню — он любил душераздирающие песни. Вот единственные слова, которые я запомнила: «Возьми меня за пределом боли … Ты взял меня, наконец, за пределом боли». Я, не стесняясь, плакала: музыка и голос этого человека были так же проникновенны, как и его стихи. Карлос тоже плакал, потом взял меня под руку и повел в свою спальню.

Одна из последних наших встреч с Карлосом была необъяснимо странной, даже в контексте его сюрреалистической жизни. На сей раз после занятий любовью Карлос включил видео. Фильм начался с середины, и сразу стало ясно, что это мелодрама сороковых годов. Карлос был Карлосом, и правила были правилами, я знала, что мне нельзя спросить название, узнать, что за актеры, — я не знала их. Только один персонаж кого-то напоминал, но выглядел получше, чем Джимми Кэгни. Гвидо доставал редкие фильмы для Карлоса, но не говорил мне, что это были за ленты.

У этой истории была пикантная прелюдия. На многих семинарах Карлос и Муни говорили о «переплетенности других миров». Очевидно, они жили двойными жизнями и не могли полностью контролировать свои переходы в другие измерения. В этой альтернативной жизни (это всегда напоминало мне причудливые комиксы про Супермена) Муни была замужем за актером, популярным в сороковые годы, Джеральдом Мором, и у них была дочь. Кастанеда был «Коротышкой», ее возлюбленным, который прятался в туалете. Дримингуя вместе, они неоднократно оказывались в мире Джеральда Мора (Мор сыграл гангстеров во многих радиопьесах и в фильмах класса «В»), Чтобы избежать столкновения с мужем, который сразу же начинал вопить: «КОРОТЫШКА все еще здесь?» или, что было гораздо хуже, чтобы не увязнуть навсегда в этой «В»-вселенной, Карлос обычно шептал: «Вращайся, Тигс, вращайся!! Вращайся!!! Вращайся как можно быстрее!!!» И они обычно просыпались голыми в кровати Карлоса в Вествуде.

Возвращаюсь к той ночи, когда Карлос показывал видео. Мы сидели на кушетке — в гостиной Карлоса были только кушетка, стул, телевизор, CD-плеер и содержащийся в безупречном порядке стеллаж с компакт-дисками, — и начали смотреть, что происходит в следующей сцене. Молодой человек говорит «до свидания» своей стройной, очаровательной, чувственной невесте. Она очень похожа на Клод, — я никогда прежде не видела никого из этих актеров.

Оставшись одна, молодая женщина мечется по квартире, как вдруг раздается удар в дверь. Молодой гангстер, видимо, ее тайный возлюбленный, входит и хватает ее. Она плачет, сопротивляется, а он говорит ей: «Ты знаешь, что ты шлюха, и никогда не станешь лучше. Ты испорчена так же, как и я».

Затем он начинает ее колотить, она защищается и наконец их разгоряченные тела оказываются в постели, где она теряет невинность, борется за свою честь и опять сдается. (Конечно же, это сороковые годы, и мы не помним о подчиненном положении женщин в то время, поэтому вся сцена захватывает). Плохой парень застегивает пуговицы на своей рубашке, надевает пиджак и шляпу, поправляет галстук и направляется к двери. Шагнув через порог комнаты своей любовницы, он говорит хриплым шепотом: «Скажи, детка, правда же это будет нечто, если мы по-настоящему влюбимся друг в друга?» И, ухмыляясь, удаляется.

Я попросила посмотреть еще раз. Карлос повторил этот кусок, но не позволил смотреть продолжение фильма, пообещав показать его полностью в другой раз. Потом повернулся ко мне со слезами на глазах и прошептал: «Как тебе это, amor? Правда, это будет нечто, если МЫ по-настоящему влюбимся друг в друга?»

Я не могла понять, что происходит с Карлосом. Возможно, это болезненно щемящее чувство появилось у него в конце жизни — жизни циничного соблазнителя, который наконец обнаруживает, что у него есть сердце, страдающее от любовной тоски, а это единственный способ выразить ее?

Я молчала до тех пор, пока Карлос настойчиво не потребовал:

— Что ты думаешь о девочке? Что ты видишь?

— Она удивительно похожа на Клод.

— No, nо, nо! Она не напоминает мою дочь, это она и есть! — он рассердился, — ЭТО КЛОДИН!

— Точно, она. Она — Клод. Это невероятно. Невероятно!

Казалось, он был удовлетворен, и на следующий день вечером заинтриговал слушателей: «Мы вместе с Эллис видели кое-что, не так ли? Такое, во что вы никогда не поверите», — и он пристально посмотрел на меня, как заговорщик.

После несправедливого обвинения в употреблении прозака мы больше никогда не занимались любовью. Однако к этому времени здоровье Карлоса заметно ухудшилось. Диабет уже давно сказывался на его мужской силе. Флоринда намекнула, что диабет и прогрессирующий рак печени (хотя она никогда не произносила слово «рак») заставили его отказался от секса.

Мы несколько раз вместе обедали, — последний с Флориндой. У Карлоса, казалось, развилось слабоумие. Он хотел, чтобы я написала на салфетке ряд оскорбительных слов и передала ее брату, это должно было «разрушить мои последние семейные связи». Тем же вечером он позвонил, чтобы повторить свое требование, и, зная, что я лучше солгу в угоду ему, но никогда не сделаю этого, приказал предоставить ему свидетельства. И застал меня врасплох. Самым странным из всего этого было то, что он всегда очень любил Дэвида. Может быть, он искал повод, чтобы выгнать меня?

После разговора по телефону я сидела в ванной и рыдала. Потом, собрав силы, позвонила Флоринде, чтобы объяснить всю нелепость и расчетливую разрушительность требования нагваля. Она все поняла и приказала: «Подожди! Подожди прямо там! Я перезвоню тебе через пять минут!»

Всхлипывая, я осталась ждать. Помню, как я еще ребенком чувствовала полную беспомощность, когда моя судьба была в руках двух женатых взрослых. Я словно перенеслась в детство, — теперь я побежала к моей «хорошей маме», чтобы спастись от «плохого отца».

Ровно через пять минут (иногда мне нравилась во Флоринде немецкая пунктуальность) зазвонил телефон. «Он понял. Он отозвал требование. Я сказала ему, что вы с братом должны будете вместе управлять имуществом всю оставшуюся жизнь. Он просто не понимал, насколько переплетены ваши дела». Я поблагодарила ее и утерла слезы. Не понимал? Карлос явно терял память, и стал еще злее, чем прежде.

Годы спустя я столкнулась с Биллом Томпсоном, тихим человеком с приятными манерами, который в течение нескольких лет периодически посещал вечерние занятия. Он и его покойная жена были друзьями Флоринды, и он был одним из тех, кто не был «в группе», но кого она неизменно приглашала. Так сложилось, что я была единственной, кто болтал с Биллом. Когда я столкнулась с ним на занятиях по боевым искусствам спустя год после смерти Карлоса, я спросила его, почему он прекратил посещать занятия.

«Карлос изменился, — ответил Билл. — Он всегда был жесток с женщинами, но это уже превратилось во что-то ужасно оскорбительное. Я не мог этого вынести. Я полагаю, что причиной была его болезнь».

Еще два посещения дома Карлоса возникают в моей памяти. За восемь месяцев до его смерти Флоринда впервые пригласила меня позаниматься тенсегрити. Новая серия была продолжением курса, упражнения выполнялись лежа. Некоторые движения были связаны с напряжением мышц ног и живота. Мне дали циновку и поместили рядом с Флориндой. Мы образовали круг. Карлос был около нее, потом Нэнси и, наконец, Кандиса. Нэнси застенчиво поздоровалась, Кандиса вела себя надменно, как типичный двенадцатилетний подросток.

Карлос объявил:

— Обычно мы выполняем движения в обнаженном виде, но так как с нами Эллис, наш гость, то сегодня мы не будем заставлять ее снимать одежду. — Он кивнул мне.

Я пожала плечами, как бы давая понять, что буду весьма счастлива раздеться. Мы начали.

После десяти минут упражнений я позволила себе ускорение. Флоринда зашептала:

— Никакого ускорения! Это будет стоить тебе шанса вернуться!

Мы продолжали в тишине еще десять минут, потом Карлос расстегнул молнию на штанах и вытащил свой член.

— Это для возбуждения! — сказал он, покачивая им и глядя на меня.

Я засмеялась, Флоринда прыснула и закатила глаза, Нэнси по-девичьи захихикала, а Кандиса прикрыла рот. Очевидно, я прошла испытание, каким бы оно ни было, потому что Карлос засунул свой член обратно, застегнул молнию, и мы продолжали еще четверть часа. Карлос объявил, что мы закончили, и добавил:

— Хорошо, тогда завтра — в то же самое время?

Всё кивнули. Я не знала, что делать. Карлос шумно занялся скатыванием своей циновки и игнорировал меня. Потом он вспомнил о моем присутствии и казался искренне обеспокоенным.

Позже я выяснила, что эти встречи происходили регулярно, иногда в обнаженном виде. Меня никогда больше не приглашали. Я спросила Флоринду: «Это что, из-за ускорения?»

— «О, Эллис! Не смеши!»

Я больше не выясняла, почему меня не приглашали. И мне осталось размышлять о пристойности, — это казалось странным словом в мире колдунов, — потом об адекватности Карлоса, размахивающего своим членом перед двенадцатилетней девочкой, которую он регулярно целовал и обнимал, как будто она была его любимая дочь. Если бы все мы занимались в обнаженном виде, как «шведская семья», это было бы странным, но не до такой степени. Чувствовалось, что что-то было не так. Я думала, что Карлос зашел со своими фантазиями о «фрейдистской семье» слишком далеко, но мне хотелось верить, что дело не в этом.

Мое последнее посещение было абсолютно другим. Карлос позвонил, чтобы пригласить меня попробовать один из его специальных десертов, сделанных по рецепту дона Хуана. Ингредиентами были йогурт, мед и фрукты. Тайша и Флоринда провели меня в гостиную. В ней стояла гробовая тишина. Карлос не появлялся. Наконец вышла Астрид, неся поднос с четырьмя маленькими стеклянными чашками. Мы сели на пол. Вся церемония предполагала религиозно благоговейное поведение, и было очевидно, что мы не должны были говорить. У женщин было почтительное выражение на лицах.

Я зачерпнула ложечку десерта. Это было превосходно, подобно амброзии, абсолютно не похоже на другие йогурты, которые я пробовала раньше. Его консистенция была нежной, с богатым оттенком ванили, с приятными, неуловимыми тропическими ароматами и с едва заметным привкусом меда.

Я нарушила тишину:

— Это невероятно. Я думала, что это будет простой йогурт и заварной медовый крем!

— Ничего простого в этом доме нет, — осуждающе произнесла Тайша. Мы закончили трапезу в тишине. Астрид была сама любезность, но когда я попросила добавки, сказала, что больше ничего нет.

Однажды Саймон невзначай упомянул, что Флоринда попросила его «присоединился к ним». Он сказал, что это прозвучало как приглашение на обед. Мы с Саймоном договорились доверять и поддерживать друг друга в эти недели наступления агонии. Я надавила на него, чтобы он уточнил, что это приглашение означает.

— Боюсь, Саймон, может я теряю тебя?

— Я не знаю. И я не могу спросить. Я просто, жду.

Я надавила сильнее, но он поклялся, что они больше не обсуждали «приглашение». Он сказал, что оно «было каким-то образом забыто», а сам он боялся поднять этот вопрос.

Я сказала ему, что Муни приказала Флоринде, Тайше, Астрид и Соне купить оружие. Как обычно, она отказывалась сообщать любые подробности.

Саймон сначала изумился, а потом неистово забормотал:

— Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ В ЭТО!

Он, несомненно, был слабаком, я осторожно попыталась сообщить ему новости. — Я говорила с Астрид. Саймон, ты знаешь, она утверждает, что скажет это при всех. Я думаю, что они собираются совершить самоубийство. Флоринда продолжает говорить со мной о «триггерном эффекте», и я слышала, как Соня говорила о подобных «случаях». Я даже слышала от Муни, что эта фраза входит в завещание нагваля: «Пусть будет „триггерный эффект“; следующие суммы денег пойдут туда-то и туда-то…» Он окончательно вычеркнул Булу из завещания, и…

— ЧТО? ОРУЖИЕ!? — он не сделал ни одной, хотя бы неуклюжей попытки скрыть ужас. — Это невероятно, это невозможно! Самоубийство? Самоубийство, Эллис? Я НЕ МОГУ принять это. Я отказываюсь верить в это. ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

— Но, Саймон, она просила тебя прийти! Как ты думаешь, что это значит? Ты сделаешь это, ты убьешь себя? Я боюсь, пожалуйста, скажи мне правду, я хочу знать, совершишь ли ты самоубийство, если они попросят тебя?

— Я не знаю… Я просто не могу себе это представить. Эл, если они вспыхнут передо мной и сгорят, как они всегда говорили, это одно, но оружие — Я не знаю…

На следующий день я еще раз обрисовала ему эту картину и как безумная спрашивала его снова, присоединится ли он к договору о самоубийстве. Он был уклончив, до конца разговора отказываясь это обсуждать.

Флоринда руководила им — он работал над «элементами», как и все, кроме Гвидо, который был очень занят в производстве своего нового фильма.

В течение нескольких недель перед смертью Карлоса мы с Тайшей сталкивались в самых неожиданных местах. Мы натыкались друг на друга в бакалейных магазинах, ресторанах, даже на улице. В мире, полном предзнаменований, мы обе поражались частоте наших случайных встреч.

Развязка наступила за неделю до смерти Карлоса.

Муни ежедневно брала напрокат видео для умирающего нагваля — он ложился на кушетку и смотрел свои фильмы про войну, окруженный близкими женщинами. Однажды Муни попросила, чтобы я вернула кассету в местный видеомагазин, в кагором я раньше не бывала. Он находился в маленьком торговом центре, и когда я вышла из магазинчика, то увидела Тайшу в соседнем кафе, унылую и подавленную. Я заглянула туда, не уверенная, захочет ли она меня видеть.

Она помахала рукой, подзывая меня:

— Эллис! Невероятно, мы встретились опять! Хочешь кофе с печеньем? Я только что взяла.

Я присоединилась к ней, и разговор быстро стал серьезным. — Эллис, что ты знаешь?

— Гм… Я не могу знать всего, но достаточно много. О деньгах, например.

Слезы наполнили ее глаза, она кивнула и сказала:

— Я хотела кое в чем признаться.

— Тайша, и я тоже. Что-то давит мне грудь. Давай.

Тайша опустила глаза, и из них полились слезы. Даже в этом безвкусном торговом центре она представляла собой красавицу эпохи Ренессанса, — ее тонкие черты лица были словно вырезаны из слоновой кости. — Я… Я пыталась припарковать фургон и долго ждала. И только я собиралась въехать, как какой-то парень занял мое место. Я высунулась и сказала: «Извините меня, сэр, но я ждала и была первой». Он засмеялся и сказал: «Это плохо, вы проиграли!» Эллис, я не могу поверить в то, что сделала потом! Я дождалась, пока он ушел, и исцарапала его машину ключами! Я никогда не делала ничего подобного в жизни! Подумать только, стоя перед лицом смерти, я все еще сражаюсь со своими тремя братьями! Это так. Я все еще ненавижу их!

— О, Тайша, мне очень жаль. Брось, не все так ужасно, правда.

Она вытерла глаза салфеткой. — Я рада, что я могу рассказать тебе об этом, — спасибо тебе, правда.

Мне просто необходимо было рассказать об этом кому-нибудь. Эллис, а что ты хотела рассказать?

— Флоринда просто сводит меня с ума. Она взяла с меня клятву, и теперь я должна звонить ей, когда выхожу из дома. Ей нужно знать буквально о каждом моем шаге, — вдруг она захочет пойти со мной. А сегодня, когда я позвонила ей, она повесила трубку! Это на самом деле обидно.

Тайша спокойно кивала:

— Я знаю, поверь мне. Я знаю, что ты чувствуешь. Эллис, ты слишком связана с нами, настолько крепко… Раньше ты то была в группе, то тебя выгоняли вон и приглашали обратно, но теперь, теперь… — она разразилась слезами, рыдала, как маленькая девочка, трясла головой, словно пытаясь стряхнуть горе. В ее тоне и глазах была такая решимость, — ничего подобного я раньше не видела, — когда она вдруг сказала:

— Эллис, это не смерть нагваля! Он не предполагал умереть вот так! Это неправильно, Эллис, что-то пошло не так, как надо. Должно быть, его карма. Он платит за что-то скверное, что он делал, я знаю! Другого объяснения нет! — Мы уставились друг на друга ошеломленные, испуганные, опустошенные печалью. — Эллис, мне нужно закрыть некоторые счета в банке. Ты пойдешь со мной? Ты умеешь это делать?

— Конечно, пойдем вместе.

Мы потратили целый день, посещая банки, закрывая счета и почтовые ящики. А на следующий вечер мы решили сходить в кино.

Когда я приехала, она села в машину, — ее трясло. Я ждала, когда она заговорит. Но Тайша лишь молчала и дрожала. Мы проехали небольшое расстояние до кинотеатра, и при въезде на парковку Тайшу прорвало:

— Они пытаются забрать его деньги, Эллис! Эта сука Соня! Эта шлюха, п. да! Она торговка, ТОРГОВКА! Я НЕНАВИЖУ ЕЕ! Она думает только о себе, эта сука гребаная! Черт возьми! Это ЕГО деньги, Эллис! Я пытаюсь защитить их, пока ему не станет лучше! Ты понимаешь? Ему станет лучше! А они хотят забрать все. Они не будут нанимать Боба Джонса (бухгалтера «Клеаргрина») управляющим всем состоянием, — они хотят отдать управление его адвокату! Я должна поговорить с нагвалем, Эллис! Мне нужно позвонить! Может быть, он спит, я боюсь разбудить его, но кто-то должен сообщить ему!

Тайша выла и колотила кулаками по приборной панели, рыдая и матерясь. Я оцепенела. Насколько я ее знала, она никогда в жизни не использовала грязные ругательства — никогда! Даже Флоринда никогда не слышала, чтобы она хоть раз сказала «сука». Я сунула ей в руку бумажный платок.

— Тайша, почему бы тебе не позвонить Фло и не узнать, спит ли он? Давай. Тебе нужно выяснить! Звони Фло.

Вся дрожа, она набрала ее номер. Я слышала их беседу Флоринда говорила твердым, успокаивающим голосом:

— Тайша, пожалуйста, пойми, деньги не заберут! Их поместят в «Игле траст», там они будут в безопасности. Пожалуйста, Тайша, не убивайся так! — она говорила долго, пока у той не высохли слезы. Всхлипывая как ребенок, Тайша закончила разговор. Мы посмотрели друг на друга.

— Я не хочу идти в кино, Эллис. Кроме того, мы уже опоздали. Может, пойти в торговый центр, поесть или что-нибудь еще? — Я сказала, что знаю место, где подают вино.

В предыдущие три недели мы неоднократно встречались, чтобы сжечь счета колдунов и налоговые документы. Тайша пристально наблюдала за мной, когда я бросала в огонь бумаги. Я видела листы со списком расходов: «Стоимость авиабилетов к Мехико, чтобы встретить дона Хуана, — $473.82», «Поездка в пещеры с доном Генаро — $12.00». Мы сожгли так много корзин с бумагами, что на это потребовались часы, дни, целые выходные. Тайше необходимо было напиться, прежде чем сделать это. Она с грустью жгла фотографии, сделанные в Аргентине, шепча, что она никогда не увидит их снова. Я притворялась, что тоже много пью, и выливала вино в раковину, когда ходила в ванную. Я не могу пить, как Тайша, или у меня будет раскалываться голова. Во время самого изнурительного из этих всесожжении у меня закончилось вино, и я открыла бутылку водки, смешав ее с кубиками грейпфрутового льда, который сделала из плодов ее волшебного сада. Был жаркий день, как обычно в Лос-Анджелесе, и мы сидели около шести часов перед открытым огнем. Водка ударила ей в голову.

Закончив, мы совершили наше ритуальное купание, чтобы смыть пепел с волос и кожи.

Телефоны молчали, а в это время в Лос-Анджелесе проходил однодневный семинар. Муни была лаконичной, говорила ровным тоном, ее голос сорвался лишь однажды, когда она говорила про «стоящую рядом Большую Флоринду, которая постоянно заботится о нас». Многие из слушателей почувствовали: что-то было не так. Прощание Астрид со старыми учениками тоже выглядело подозрительно: ее «медвежьи объятия» были слишком энергичны.

В неподдельном волнении Муни велела мне «позаботиться о Саймоне». Он сказал ей, что «уничтожил костюмы нагваля» и чувствует себя опустошенно — чтобы не сказать больше. Мы все еще продолжали волноваться из-за него, — он мог покончить с собой. Саймон был успешным бизнесменом, но иногда казалось, что за пределами мира Карлоса в этой жизни у него не было никаких привязанностей. У меня были мои книги, у Гвидо — книги и фильмы, у других был «Клеаргрин». Единственная любовь Саймона, Флоринда, бросила его.

В Лас-Вегасе Флоринда вышла за него (и за Карлоса) замуж, но Саймон не имел никаких супружеских прав, — ему приходилось делить свою любовь с другими и так же страдать от потери, как и мне. Возможно, хуже всего было знать, что Флоринда где-то там.

После семинара мне позвонила Муни, ее голос был глухим и бесцветным:

— Он ушел. Ушел с Клод. Они ушли парами; Фло и Тайша, потом Астрид и Соня. Я зайду позже, у меня есть кое-какие вещи для тебя. Мне еще нужно сообщить Дафне и Алисе и еще некоторым… Я устала… Возможно, я сделаю это завтра. Никому не говори.

— Хорошо. Спасибо.

Я стояла как громом пораженная. Буря потрясений, печаль, вопросы и… облегчение. Его страдания закончились. Боль, мания, боязнь уйти не как нагваль… Наконец все было закончено. Лица осиротевших мелькали передо мной: Патси с фальшивой приклеенной улыбкой; Саймон — он, конечно, сразу все узнал и нарушил нашу клятву, ничего не сообщив мне; Гвидо, безумный и возбужденный, напомнивший мне, какой «горячей» я была; Рамон не скрывающий своего горя от меня, ведь он был единственным, за исключением Астрид, кто общался со мной без маски и фальшивой улыбки. Приклеенная усмешка Декстера была ужасна.

Я подошла к Рамону со словами:

— Рада тебя видеть, ты — настоящий.

— Что ж, при этих обстоятельствах… — он покачал головой. Я кивнула и сжала его руку.

Последние слова Тайши пронеслись в голове: «окно ждет тебя там».

Дни проходили в безумии. Как-то вечером Гвидо пригласил меня покататься. Держа его за руку, я с любопытством наблюдала, как он кружит по улицам около домов Саймона, Муни и квартир тригеров, где нас могли «поймать». Старые удовольствия быть «плохими», очевидно они ушли навсегда. Я вспомнила объятья в темноте под лестницей на семинаре. «В чреве зверя», — шептал он мне на ухо и прижимал к себе.

Наконец Гвидо припарковал автомобиль в темном переулке, заключил меня в объятия и впился в мои губы греховно, горько и сладостно. Гвидо Манфред дрожал, дрожала и Эллис Лаура Финнеган — дрожали так, как будто готовы были разорваться на атомы, на миллионы мятущихся огоньков, что наполняют вселенную. У нас перехватывало дыхание, мы не могли унять эту дрожь и едва справились с простым поцелуем. Никогда я так не трепетала в чьих-то объятиях, и Гвидо едва мог успокоить меня.

Он высвободил руку и, дрожа, дотронулся моими пальцами до своего пульса.

— Слушай, — пробормотал он, — как скачет. Мы смеялись и опять целовались, то пристально вглядываясь друг в друга, то в темноту, плясавшую за прикрытыми веками, обезумев от легкого, пьянящего воздуха. Я положила ему руку на сердце, он прикрыл ее своей и прижал, как будто давал клятву.

Вдруг Гвидо резко отпрянул и сказал хриплым срывающимся голосом:

— Я отказываюсь думать об этом как о чем-то важном.

— Конечно, — согласилась я. Мне показалось, что он был на грани срыва.

Он отвез меня домой, а на следующий вечер позвонил и сказал, что приедет. Кажется Гвидо осмелел?

Опять зазвонил телефон. Это был Гарри, мой старый друг из воскресной школы. Мы встретились мимолетно на том последнем «грустном семинаре», где Муни, обращаясь к толпе, едва сдерживала слезы.

— Гарри! Я так счастлива слышать тебя! Как случилось, что нам не удалось пообщаться?

Гарри был одним из моих самых близких друзей в группе. После своего изгнания я ничего не слышала о нем и поэтому разволновалась. Раньше он всегда проявлял заботу, беспокоился обо мне.

Сейчас я сама была слишком ошеломлена и угнетена, поэтому не звонила ему. Подсознательно я боялась наказания и перестала общаться с друзьями из воскресной школы. Этот безумный год начался, кажется, с того дня, когда мне позвонила Сьюзен Джонсон: она переживала из-за того, что ее ругал Карлос, а она расплакалась. А за несколько дней до расставания выяснилось, что она меня предала… Голос Гарри отвлек меня от этих мыслей.

— Эллис, мне нужно кое-что тебе сообщить, — по его голосу я поняла, что это серьезно. — Когда тебя вышвырнули, я не звонил, потому что Джим Грубер предупредил меня… [Джим был слушателем воскресной школы, которого все ненавидели за угодничество и безжалостное предательство своей жены.] Он выполнял распоряжения Карлоса. Очевидно, у него был список людей, кому надо позвонить. Список тех, кого Карлос подозревал в хорошем к тебе отношении.

Джим велел мне держать это в тайне от тебя, потому что ты могла бы покончить с собой!

— Что?

— Ты ведь так не поступила бы, правда?

— Гарри, нет. О чем ты говоришь?

— Мне сказали, что я нагружал тебя своими личными проблемами, поэтому ты начала принимать стимуляторы, а за этим, мол, могло последовать самоубийство… Джим клялся, что ты собирала материал для следующего романа и могла использовать все наши признания! Мол, ты тонко маскировалась, а потом предала бы нас. Подозреваю, что за всем этим стоял нагваль, но мы беспокоились за тебя, а не за себя. Все это время я боялся звонить из опасения, что могу способствовать твоему… самоуничтожению. Потом я увидел тебя с Саймоном на семинаре и понял, что должен позвонить. Эллис, что происходит? Что-то случилось с Карлосом? О том дне ходят странные слухи. Многие люди чувствуют, что ведьмы уходят куда-то, и он тоже.

Мне с трудом удалось собраться с мыслями. Я объяснила Гарри, что «слова» Карлоса обо мне, переданные через Джима, лживы от начала и до конца. На самом деле Карлос был разъярен от того, что я не сплетничала и скрывала от него секреты слушателей.

— Гарри, кому еще звонили?

— Я понятия не имею, Эллис.

Это было самое ужасное предательство в моей жизни. Я была ошеломлена и не могла в это поверить.

— Мой бог, Гарри, я… Гарри, что с Ребеккой? Я не верю, что она мертва, ведь это не так?

— Что?

— Нагваль рассказал нам абсурдную историю про тебя. Он сказал, что Ребекка была проституткой, ты был одним из ее любовников, а ее убил Роджер, дружок-сутенер.

— Боже, Эллис, я едва знал Ребекку! И она не мертва. Разве ты не слышала, что случилось?

Ребекка была очаровательным застенчивым подростком, она со своим приятелем путешествовала в фургоне по всей стране в поисках Кастанеды. Они были хиппи, молодые ребята, но как будто из шестидесятых годов. Ребекку пригласили на занятия в воскресную школу, и однажды она исчезла.

Нагваль с мрачным видом поведал нам историю про ее убийство и добавил, что решил провести расследование с помощью частных детективов. В воздухе повисло что-то тяжелое, как будто действительно кто-то умер. Но я не поверила этому, и меня тут же осудили за «цинизм». И все же, спрашивала я себя, почему не было никакого полицейского расследования? И зачем Карлос сочинил такой вычурный и жестокий рассказ?

Гарри продолжал:

— Я слышал о том, что случилось на самом деле. Ребекка была приглашена жить в дом Карлоса. Астрид проинструктировали постоянно за ней следить. Роджер приезжал к дому и ждал за воротами ее появления. Однажды Ребекка прокралась в сад и жестом подозвала его. Она сказала, что у нее только секунда, потому что Астрид следит за ней. Роджер спросил, хочет ли она уехать, и та сказала: «Да, забери меня отсюда». Они сбежали вместе и сейчас живут у матери Ребекки. Она в полной безопасности, Эллис. Но она боится, что Астрид придет и заберет ее, именно поэтому она не будет рассказывать о том, что произошла. Она говорит, что скрывается.

Отвечая на вопросы Гарри, я сказала, что Карлос мертв, и, по словам Муни, ведьмы совершили самоубийство. Я повторила жалобную историю Муни о Клод. Потом сказала Гарри, что когда-то давно Карлос женился и не мог иметь детей, но устроил так, что жена забеременела от друга семьи.

Все произошло, как и было запланировано, объясняла я Гарри. Скоро у Карлоса появился «приемный» сын, которому он периодически помогал и после развода, но исключил из своего завещания. Сын оспаривает завещание, но, как я слышала, нанял неподходящего адвоката и глупо проигрывает. В результате «Клеаргрин» больше не может скрывать смерть Карлоса от общественности, хотя и утаивал этот факт в течение трех месяцев. Все это я рассказывала своим самым близким друзьям и некоторым слушателям воскресной школы. После судебного разбирательства, которое его сын проиграл, на первых страницах газет появились некрологи, а «Нью-Йорк тайме» поместила фотографию другого Карлоса Кастанеды, какого-то историка с тем же именем.

Мой отец умер в семьдесят четыре года от рака поджелудочной железы и осложнений из-за диабета.

Его некролог появился в правом нижнем углу на первой полосе в «Лос-Анджелес таймс», как и у Карлоса. Это совпадение было ужасным. Мать, мой брат и его жена, не предполагая, что я все знаю, в слезах позвонили мне с соболезнованиями. Я была потрясена и не могла им ни о чем рассказать.

После публикации некролога в первый же день на сотрудников «Клеаргрин» обрушился шквал звонков. Они отвечали на безумные вопросы, сообщая, что Карлос «превратился в пламя». Потом отключили свои телефоны и сделали официальное заявление для прессы, которое можно считать памятником неясности и двусмысленности. Вскоре после этого парочка любителей порыться в грязном белье, снимавшая Карлоса тайком, запросила информацию в морге Кавер-сити и выяснила, что на самом деле Карлос умер от рака как обыкновенный человек и при этом страшно пожелтел.

Но вернемся в мою комнату. Когда мы с Гарри переваривали отвратительные новости, позвонили в дверь. Одинаково потрясенные, мы договорились созвониться снова.

В дверях стоял Гвидо, он проследовал за мной в спальню. Я рассказала ему о моем телефонном разговоре с Гарри:

— Теперь многое стало понятно. То, что делал Карлос, — ужасно. А ты знаешь про Ребекку? Она со своей матерью, с ней все в порядке.

Он смотрел в сторону, на пол, на свои руки, только не глядел на меня.

— Я в шоке от всего этого, — продолжала я. — Мне было непонятно, почему никто не поддерживал со мной отношения? Ты тоже прошел через это, помнишь, Гвидо?

Он продолжал молча смотреть в сторону, казался очень испуганным и не торопился высказывать свое мнение. Потом решительно зашагал по комнате, уставившись в пол, как будто хотеть сделал археологическое открытие. Внезапно Гвидо сел на кровать и притянул меня к себе. В каком-то оцепенении, словно тряпичная кукла, я положила голову ему на плечо.

Гвидо пытался пошутить: мол, тот из нас, кто знал Карлоса дольше всего и у кого был самый высокий статус, будет «старейшиной».

— Это ты, Эллис! Ты выиграла приз!

В случайно оброненной фразе был явный намек на историю, которую рассказывал Карлос будто он овладел мной, когда я была пятнадцатилетней девственницей, а потом вместе с Муни пытался удочерить. Гвидо продолжал верить Карлосу.

Где был тот Гвидо, который кричал: «ХВАТИТ ЛЖИ! ХВАТИТ ИГР!»? Я стала рассказывать о том, как меня потрясли откровения Гарри, и какими злобными, расчетливыми и жестокими были поступки Карлоса по отношению ко мне. Мой разум мутился, исчисляя годы разрушений. Где были мои «когорты», где «карт-бланш»?

В изнеможении я замолчала и села рядом с Гвидо, но вдруг он ни с того ни с сего ляпнул:

— Никогда и никому не говори, что я не спал с тобой! — мы напряженно и неуклюже начали ласкать друг друга.

Я чувствовала себя униженной, какой-то дешевкой. Мне нужна была любовь и понимание, но все, что он мог предложить, было подростковым тисканьем. Он молча встал, собираясь уйти, и даже не поцеловал меня на прощание.

Я проводила его к выходу и сказала:

— То, как ты со мной обращаешься, заставляет меня чувствовать себя предметом. Это неправильно. Я…

Он перебил меня:

— Эй, что это? Рождество тайком! О! Замечательно!

Вечный шут. Ну и что?

— Мне это не нравится, Гвидо, я…

Но он уже убежал, чуть не вприпрыжку, и плюхнулся в свою машину.

На следующий день, стоя в пробке на дороге, он позвонил мне с сотового телефона.

— Я рада, что ты позвонил, Гвидо. Я сама собиралась это сделать. Про вчерашний…

— Да, ты знаешь, я думаю, мы должны прекратить все это.

— Как? Ты имеешь в виду навсегда или на время? Гвидо, вчера вечером ты действительно обидел меня. Я говорила тебе, что почувствовала себя дешевкой, ты не поцеловал меня, убежал к машине, как..

— Видимо это было довольно странно, но мне понравилось.

— Мне нет. Я же говорю тебе, что это ранит мои чувства, очень. Когда…

— О, не отключайся, мне звонят, подожди!

Я ждала мужчину, обожавшего меня в лучшие времена, пока тот ответит на звонок какой-то «дорогой Джейн». Он закончил разговор и снова обратился ко мне, но его голос зазвучал надменно.

— О, извини. Я должен был ответить, это одна актриса! Так на чем мы остановились?

— Я спрашивала, ты окончательно решил прекратить отношения?

— Ух, кто же знает, что будет завтра? Ну ладно! Конечно все слишком запуталось, да и вообще. Не так уж это важно. Ведь у нас не было секса. А вчера на вечеринке я встретил эту невероятно милую цыпочку, у нее есть все: внешность, мозги, даже деньги! Слушай, помнишь, как забавно было звонить друг другу и искать значения слов в словарике? Давай еще попробуем. Это, правда, было здорово!

— Я почувствовала себя так, словно меня пнули в живот. Словарик?

— Черт, опять звонят! Пока, дорогая! Увидимся!

Это было мое первое и последнее «прощай» по-голливудски, небрежно брошенное по сотовому телефону с автострады, в ожидании звонка от кого-то более знаменитого. Гвидо прекрасно усвоил сущность пути мага по Карлосу делать все элегантно, изящно, как будто это твое последнее деяние на земле перед Бесконечностью.

Помню, что я до невозможности разозлилась на себя. В самом деле — любить инфанта, а представлять себе короля. Я была слепой идиоткой и, что хуже всего, — кротко сносила это. Нет, мы не были ни магами без эго, ни brujos, ни продвинутыми учениками, последователями нагваля. Мы были людьми, раздавленными скорбью.

Смерть! Смерть загадочного человека пронизывала все наше существование и не поддавалась осмыслению. Потеря вторглась и в мои сны. Я терзалась тем, что Флоринда, Тайша и Астрид кажется покончили с собой — их смерть была то ли правдой, то ли нет, это зависело от прихоти Муни.

Моим первым трезвым поступком стал звонок Ричарду Дженнингсу, которому я рассказала правду о смерти Карлоса и все, что я знала о ведьмах. Ричард приехал немедленно. Я показала ему драгоценности, которые оставили Астрид, Тайша и Фло в небольших конвертах, переданных мне Муни; показала жемчуг Флоринды, с которым я теперь спала, также как и она с моим. Когда он увидел драгоценную булавку Астрид в форме бабочки, то заплакал, как друг, как живой человек. «Я помню ее», — сказал он, взяв сверкающую бабочку. Мы долго плакали вместе. Происходило что-то настоящее

У меня было подавленное настроение. Я медленно бродила по дому, делая круг за кругом, внимательно все осматривала и выбрасывала припасы, которые хранила для Флоринды и Тайши.

На кухне у меня от боли сжалось сердце. Я тщательно осмотрела холодильник: копченый лосось Тайши, сыр, полбутылки «Мерло» — все прочь. Еда Флоринды заняла чуть больше времени. Запасы ингредиентов для ее зернового гормонального хлебца: семена льна, грецкие орехи, клюква — казалось, что они умножались и заполнили шкаф до отказа. Оптовые закупки делала для удобства, экономии, а еще из предрассудка. Если бы у меня были запасы продуктов на много месяцев вперед, возможно, я смогла бы гораздо даль пробыть с человеком, которого нежно любила и служил моей последней связью с Карлосом.

Я положила в мешок недопитую бутылку шампанского Тайши и решила ее выбросить. Наконец я добралась и до кока-колы Флоринды. Кто-то для шика заказал несколько коробок колы в старомодных бутылках. Они были повсюду: в гараже, баре, холодильнике. Я ненавидела, когда что-то пропадает зря, но я не могла иначе, и поэтому решила немедленно все выбросить Мне пришлось вынести полные корзины продуктов на местный рынок, затем вызвать уборщиков, чтобы очистить дом от бутылок.

Одну за другой брала я бутылки и выливала содержимое в раковину, а пустые бросала в мешок.

Ручейки слез привычно текли по щекам, одна за другой, как колонны солдат по протоптанным дорогам, — иногда я вытирала их рукой. Открываю бутылку, выливаю, бросаю в мешок, вытираю слезы. Открываю, выливаю, бросаю.

В этот момент вбежала Муни. Я безжизненно посмотрела на нее и продолжила свою работу — у меня не было никаких сил. Открываю, выливаю, бросаю.

— Не выпендривайся передо мной! — завопила Муни.

Я смотрела на нее невидящим взглядом.

— Флоринда… — начала я.

— Не говори мне про нее. Флоринда МЕРТВА.

Она рывком открыла холодильник и порылась в нем.

— Где моя диетическая пепси?

— О, дай поищу… Я не знаю… — я сунулась посмотреть и не могла найти ни одной бутылки.

— Ни одной диетической пепси?! — завизжала Муни.

— Прости, забыла, когда ездила в магазин то…

— ТЫ БОЛЬШЕ БЕСПОКОИШЬСЯ О КОКА-КОЛЕ ФЛОРИНДЫ, ЧЕМ О МОЕЙ ДИЕТИЧЕСКОЙ ПЕПСИ! Б. ДЬ! Я ухожу и НИКОГДА не вернусь, НИКОГДА!

Я потеряла контроль над собой. Открыла холодильник и стала вышвыривать все ее лакомства: гамбургеры и чизбургеры, маслины, любимые приправы, любимый пудинг из тапиоки.

Я орала:

— Посмотри на это. Вот все твое барахло! Я купила тебе ланч, твое печенье, все! Я ЗАБЫЛА ГРЕБАНУЮ ДИЕТИЧЕСКУЮ ПЕПСИ! Велика важность!

— Ты задница, — издевательски сказала Муни, открывая дверь.

Я схватила ее и прижала к стене, продукты посыпались у меня из рук. — Ты не уйдешь! Не посмеешь! Посмотри на это — как ты можешь говорить, что я не забочусь о тебе!

— Самовлюбленная сука! Ты заботишься о ней больше, чем обо мне! Ты сделала это нарочно!

Я швырнула в нее пудинг из тапиоки. Он ударился о стену в нескольких дюймах от ее головы и потек вниз по стене. Я зарыдала.

Мое бешенство по-видимому привело Муни в чувство. Она порывисто обняла меня и поцеловала:

— Я люблю тебя такой! Я люблю, когда мы деремся и миримся! Видишь, мы любим друг друга, мы созданы друг для друга!

И она ушла, напевая «я люблю-ю тебя-я-я-я…».

Я рухнула как подкошенная, уронила голову на руки и горько заплакала… Наконец рыдания перестали сотрясать мою грудь, я перевела дыхание. Добежав до спальни наверху, я свернулась калачиком в кровати и, зажав в руке аметистовый кулон Флоринды, лежала так, дрожа под простыней.

Потом мы помирились, и Муни рассказала мне о своей любовной интрижке с Гвидо. После этого она перестала отвечать украдкой на его постоянные звонки по сотовому телефону, поэтому я слышала, как она сюсюкает с ним, утешает и заверяет его в своей любви, одновременно строя гримасы и время от времени подмигивая мне. Что было у нее на уме? Она уверяла, что это ее совершенно не трогает и она потакает Гвидо, потому что он ей «кое для чего нужен». Я подозревала, что она, как и Карлос, не отдает себе отчета в своих потребностях. Мне было странно, неужели они не читали «Источник» в свои девятнадцать. Думаю, Гвидо действительно был ей нужен: предстояли громкие судебные разбирательства, а она осталась на капитанском мостике в совершенном одиночестве.

Действительно, кто мог примерить на себя тогу Карлоса? Последние недели тот в бешенстве орал на Муни: «Ты за моей спиной трахаешься с этим идиотом Гвидо Манфредом?! Pendeja!» Даже на смертном одре Карлос Кастанеда был чрезвычайно ревнив: мне кажется, он велел дать обет вечного безбрачия всем своим женщинам.

Я вспомнила слова Тони Карама: «Нагваль весьма своеобразно сообщил мне о своем намерении обучать меня, чтобы потом я стал новым нагвалем. На самом деле это был лишь один из его приемов, который он умело использовал, чтобы попытаться затянуть меня в свой мир. Я должен признать, что это почти сработало, потому что я действительно хотел получить знания нагваля. Тем не менее, я рад, что вовремя увидел многие противоречия и не перестал относиться ко всему критично, что в конце концов уберегло меня от совершения большой ошибки. Мне кажется, что ключом к этой головоломке стало то, что не существовало никакой действенной практики: ни упражнений, ни реальной передачи знаний, — все это, в конце концов, и повлияло на мое решение отойти от группы.

Я уж не говорю о манипуляциях, лжи и полном отсутствии ясности.»

«И коли на то пошло, я не могу не упомянуть о моих глубоких раздумьях обо всем, что касается Карлоса Кастанеды. Среди тех, кого я встречал, он был одним из наиболее интеллигентных, внятных людей, обладающих к тому же харизмой. Я счастлив, что встретил его. Я стал таким в немалой степени благодаря его присутствию в моей жизни. За это и многое другое я благодарен ему. И где бы он ни был, независимо от того, чем он стал, я посылаю ему свою „магическую любовь“».

Я уверена, что у нас с Муни нашлись бы собственные красивые слова, но как женщины, как возлюбленные Карлоса, как его жены, мы переживали потерю совершенно иначе. Иногда она начинала плакать, когда я делала ей массаж, и я понимала, сколь уязвима эта раненая птица.

— Мое сердце разбито… полностью… Карлос разбил его, Эллис. Я не знаю, смогу ли я когда-либо оправиться от этого. Я уверена, мне нужно долго лечиться! — Муни говорила это сбивчиво, пытаясь удержать слезы и смех. В муках она прижимала ладони к груди, а ее пальцы сжимались в кулаки.

Мне не удавалось подобрать слов ободрения, но по крайней мере Муни высказала и, я надеялась, выплакала свою самую глубокую печаль в утешительных объятьях Гвидо. Любовь Карлоса к тайне, с одной стороны, и его вера в неодолимую силу катарсиса с другой — перевернули в нас все, внеся полную путаницу. Вполне вероятно, что некоторым из нас он более внятно разъяснил абсолютную необходимость историй нашей жизни, огромную значимость силы исповеди. Зная, что я выросла в атмосфере семейных тайн, возможно, он вел меня в несколько ином направлении, чем других, — думаю, что я так и не найду ответа. Могла ли правда утолить печаль? Могла ли правда вообще что-то исцелить? Размышления об этом стали для меня опорой для постепенного и неустанного движения на пути к выздоровлению.

Процесс шел медленно, потому что я еще не вполне определилась в своем отношении к Муни, воспринимая ее то как наставника, то как просто травмированную женщину. Иногда она применяла старые трюки. «Карлос спал с твоей матерью», — объявила она однажды, ожидая бурной реакции. Я разразилась хохотом. Муни выглядела разочарованной. Говорил ли ей Карлос, что соблазнил Сильвию, или это была ее игра? Я сильно сомневалась относительно реальности этой истории, но решила проверить.

— Мам, Карлос когда-либо примеривался к тебе?

— Что, солнышко? — она оторвалась от «Нью-Йоркера». — Карлос? Нет!

Она посмеялась абсурдности вопроса и вернулась к журналу Я была убеждена в том, что Муни жаждала признаний от подруги и металась между своими ролями.

Она стойко придерживалась веры в то, что я «имела в жизни все», в то время как она «не имела ничего». Этим она напоминала Карлоса, который во время болезни ко всем обращался с мольбой побыть с ним рядом и тут же обрушивал на всякого, кто бы он ни был, свой гнев. Муни плакала в моих объятьях и с трудом произносила бессвязные фразы об омовении тела Карлоса для кремации и о «переодевании в черные одежды вдовы для исполнения роли скорбящей жены в том месте». Она имела в виду морг?

Мне было очень трудно отделаться от Муни. Она расцвела благодаря нашим драматическим ссорам и примирениям.

«Мне нравится, когда ты злишься, — говорила она, — ты преследуешь меня и заставляешь многое пережить вновь! Ты такая страстная!»

А мне это не нравилось. Это способствовало росту ее эго: Муни заставляла меня потакать ее сексуальным порывам, проявлять дружеское сочувствие в те моменты, когда ей приходилось сбрасывать маску. Мне очень недоставало ее чувства юмора. Когда мы встретились, она казалась такой подавленной, такой бесцветной и забитой. Через некоторое время мы придумали свой язык общения — это был черный юмор, и Муни бывала иногда очень остроумной.

Как только Муни перестала повторять историю про Флоринду, якобы «выгоревшую» прямо перед ней, она начала придерживаться иной версии. Фло, оказывается, уехала в новенькой машине, нагруженной вещами, которой управляла Астрид или Тайша. Эта история расставания с Флориндой, причем НАВСЕГДА, была похожа на ужасную черную комедию.

Муни рассказывала:

— Флоринда собиралась уезжать. Без всякого «я люблю тебя», просто так. Ничего. Это было низко. Внезапно, уже в дверях, она повернулась ко мне и говорит: «Муни, ты когда-либо ревновала нагваля к его женщинам?»

На что я сказала: «Нет, Флоринда, я не ревновала. У меня с ним были другие проблемы, поверь мне, но только не такие… Я не ревновала. Я имею в виду… Ведь я была „сводницей номер два“».

Тогда Флоринда улыбнулась и сказала: «Хорошо. У него было много женщин, ты знаешь».

— Я думала, что она хочет ПОДЕЛИТЬСЯ!

— Но она произнесла «я просто поражена», повернулась и ушла. Никаких объятий, никакого поцелуя, никакого «спасибо», никакого «до свидания» — ничего.

— Возможно, — откликнулась я, — она думала о будущем. Она беспокоилась о женщинах нагваля больше всех. — Муни фыркнула. Она была не очень хорошим психологом.

Я на мгновение задумалась о сводничестве. Была ли «сводница номер два» все же «номером два», но в другой роли? И кто хотел занять положение «номер один»? Я уверена, что Флоринда была адски ревнива, ее сводничество было своего рода методом управления ситуацией, позволяющим ей быть в курсе интимной жизни Кастанеды. Как она обвиняла меня, будто я проявляю участие к Фифи для того, чтобы потом контролировать ее! Именно тогда я поняла, что невольно открыла одну из самых сокровенных тайн Флоринды, без всякого ключа, — это сорвалось с ее уст. Мне бы никогда не пришло в голову оказывать кому-либо дружескую поддержку, а потом контролировать его, но она полагала, что другие действовали именно этим способом. Мое простое желание быть наперсницей и подругой для нее было непостижимо. Это было слишком великодушно, слишком просто, слишком по-человечески с моей стороны. И очень скучно. Невыносимо скучно…

Тайша тоже сводничала, хотя это слово никогда не употреблялось по отношению к ней. Напропалую сводничала Астрид. Меня готовили не только для Сьюзен и Фифи, но и для Миры с Равеной. Я вспомнила, как Флоринда ворчала, узнав, что Фифи вся в слезах вырвалась из объятий Карлоса:

«Теперь нужно начинать все сначала, но с другой!» Я помню, как мы с ней снисходительно смеялись над шокированной всем этим Сьюзен, забавляясь, что каждая из нас — «мадам Карлос». Возможно, если бы я продолжала в том же духе, то стала такой же циничной.

Эллис, говорила она мне, мы должны были испытать силу духа женщины, поэтому «одна из нас приводила к ней другую женщину» — такому остракизму подвергались все, это было обычным делом. Именно в этом состояла истинная причина моей отставки после того, как я приютила Фифи.

Но мне до сих пор непонятно: зачем изгнали новую, готовую работать сводницу?

Я вспомнила рассказ Флоринды о том, что она, живя в вествудской квартире недалеко от Карлоса, ревновала его и подглядывала из-за двери, как приходят и уходят конкурентки. Наконец она победила свои грязные чувства.

«Я не такая, как ты, Эллис, я не обращаю на это внимание. Мне насрать, кто там был раньше или кто придет после».

Однажды она пожаловалась, что ей тяжело обслуживать Карлоса, менять и гладить его простыни, а я совершила оплошность, посоветовав, как нужно поступить. Она впилась в меня взглядом, — я не имела права так шутить, — и предупредила: «Если ты не перестанешь ревновать, подумай, что с тобой произойдет, когда ты увидишь его в кровати с одной или даже несколькими женщинами?

Поверь мне, это вполне может случиться».

Этот разговор напомнил мне одну из первых встреч с Карлосом, когда он сказал, лежа со мной в постели: «Ты моя жена, и теперь ты — львица. Иди и охоться для своего мужа, принеси ему магические дары. Твоя задача — принести своему мужчине энергетические подарки. Ты должна это делать. Я твой мужчина!»

Когда я пришла вечером домой, то взяла ручку, лист бумаги и составила список возможных энергетических подарков для Карлоса Кастанеды. Что можно подарить магу, у которого все есть?

Билет во второе внимание? А существовала ли дорога туда? Я остановилась на сокровище из древнего Египта — маленькой статуэтке в немыслимо дорогом антикварном магазине Беверли Хиллс, покупка которой нанесла существенный урон моему бюджету. Но она была так красива! — некий символ страсти, — ничего подобного в этом магазине больше не было.

Статуэтку упаковали в коробку, и я преподнесла ее Карлосу, ожидая, что он вскроет упаковку, но он отложил подарок в сторону. Эту статуэтку я больше никогда не видела. Когда неделей позже я спросила у Карлоса, понравилась ли она ему, он просто фыркнул. Я была обижена и удивлена:

— Она символизирует страсть, mi amor, — сказала я, оправдываясь.

— Страсть, — пробормотал он, глядя в сторону, чтобы скрыть гримасу. Расстроенная до слез, я рассказала эту историю своей подруге Салли, и она, покачав головой, сказала: «Я говорила тебе, Эйми (она действительно говорила), что „охотиться для своего мужа, как львица“ означает приводить к нему женщин». Салли всегда по-доброму ко мне относилась и ни разу не упрекнула в невежестве или слепоте: она видела, а я нет. В таких вопросах Салли оказывалась права.

Несколько месяцев спустя после смерти Карлоса оставшиеся в городе ученики решили провести вечеринку в моем доме. Мы скинулись на продукты и выпивку. Некоторые из членов группы впервые за десять лет пили коктейль.

Я открыла дверь, чтобы встретить Фифи, с которой мы не виделись целый год.

— Ух ты, ничего себе Эллис… Здорово, ух ты!

Фифи тоже было трудно узнать: в черном парике и солнечных очках, она пьяно споткнулась в дверях, дружок Джой держал ее под руку. Хихикая, она дотронулась до моей груди.

— О, ничего себе, Эллис… у тебя такие классные сиськи!

Избавляясь от ее продвинутости, я повела ее внутрь.

Вскоре я расположилась полулежа в шезлонге на крыше, вкушала клубнику, макая ее в шоколад, и болтала с Саймоном и Патси, пока сумасшедшая парочка качаясь поднималась по лестнице. Фифи соскользнула ко мне и, яростно обняв меня, поцеловала взасос и пробормотала:

— Ты такая ГОРЯЧАЯ!

Замешанная на дружбе и предательстве, между нами уже давно имелось подводное эротическое течение. Это так подавлялось во мне, что по крайней мере у меня никогда вообще не имелось сексуальных фантазий о Фифи. И теперь она сняла крышку. На крыше было полдесятка человек, которые сделали вид, что принимают наши с Фифи ласки и поцелуи за изысканность. Затем мужчин, которые поднимались наверх, мы прогнали, оставив только Джоя, который уже был слишком пьян, чтобы сделать что-нибудь, только хихикал. Несколько девочек — присоединившись к нам — стали целоваться, и теперь годами сдерживаемые эмоции печали, тревоги, тоски и любви приняли форму сексуального раскрытия.

Страстно целуя меня, Фифи прошептала на ухо:

— Ты действительно меня ненавидишь меня, Эллис?

— Нет. Ты верила, когда Карлос говорил это про меня?

— Никогда!

— А ты меня ненавидишь?

— Что?! Конечно нет! И теперь мы можем стать … по-настоящему близки…

Фифи начала в роли страстной соблазнительницы, и вскоре мы занялись чувственной и раскованной любовью. Пока мы с Фифи занимались страстным экзорцизмом, остальные женщины стали целоваться и раздеваться. Я подслушала как Гвидо спросил у Муни:

— Что, черт возьми, здесь творится? Она ответила: «Обе слишком „человеческие“, и отрабатывают свои проблемы. Давай уйдем». Вскоре Фифи развлекалась с другими девочками, а я наблюдала эту сюрреалистическую картину.

Далеко за полночь, когда все разошлись, я почувствовала странное облегчение после этого вызывающе дерзкого поступка. Я действительно испытала катарсис Фифи, чтобы дойти до такого состояния, нужно было напиться, но это в ее стиле, говорила я себе. Да, это был довольно странный способ растопить лед в наших отношениях, но теперь после года молчания, думала я, мы могли бы поговорить о том, что случилось. Нам нужно отделить слова Карлоса от правды наших ощущений.

На следующий день у большинства гостей наступило дикое похмелье, больше эмоциональное, чем физическое. Группа кипела — долго подавляемая сексуальность прорвалась.

Муни ругала Фифи как мать, которая, наказывая «плохую дочку-подростка», выговаривает ей:

«Чтобы это было в последний раз, — прийти на вечеринку, так вырядившись!»

Я была поражена, услышав, что Патси встала на путь отречения. Меня удивила Пуна, принимающая как должное версию о том, будто «Фифи совместила в себе зеленые существа с янтарными существами».

Я даже застонала, услышав это: «Нет! На самом деле произошло лишь то, что вы напились впервые за десять лет. Боже мой, я никогда не слышала ничего более глупого!»

Некоторые женщины испытывали сильное чувство вины, но многие «признавали», что это нужно было сделать давно. Ладно, рассуждала я, возможно, это странное начало позволит перейти к нормальному общению.

Бадди, один из многочисленных «внешних» членов группы, на вечеринке застал нас с Фифи в самом неприглядном виде. Храбро поднявшись по лестнице, он увидел наши переплетенные тела и в ужасе сбежал. Мне рассказали, что на следующий день он появился в «Клеаргрине» и был явно не в себе.

Никто не знал, как к нему подойти. Я позвонила ему в офис. Он был уверен, что его сознательно обманывали. В течение многих лет он жил среди людей, давших обет безбрачия, и был также, как Гвидо, глубоко потрясен увиденным, хотя тот и занимался сексом с Муни. Бадди пришел к выводу, что мы регулярно занималась групповым сексом.

Я убеждала Бадди, что, насколько мне известно, подобного раньше никогда не происходило и никто из мужчин не принимал в этом участия. Объясняя, как там оказался Джой, я, честно говоря, не могла ничего придумать и «по колдовски» сообщила ему правду о том, что мы сами позволили остаться этому пьяному мальчику. Это привело к катарсису.

Молчание было ужасным. Я начала импровизировать: «В магическом мире обмен энергией между женщинами происходит иначе, чем в обычном мире, и прежде этого никогда не случалось».

Это, казалось, смягчило его. Карлос, конечно, говорил нам, что обмен энергией у женщин менее разрушителен — это я повторила множество раз и совершенно искренно. Тем не менее я чувствовала себя виноватой в том, что использовала «колдовской бред», чтобы успокоить его. Теперь я действовала как одна из ведьм, и это было нехорошо. Все-таки у меня был несколько иной образ за занавесом, отделяющим нас от Страны Оз. Но я увидела, что при помощи неопределенной мистической тарабарщины можно легко выпутаться из сложной ситуации.

Я спросила нескольких наиболее близких мне людей из группы, подействовали ли на нас методы по разрушению эго, помогли ли они нашему освобождению, что бы ни подразумевалось под свободой.

И спровоцировала споры. Обсуждать это было трудно, так как существовала опасность возникновения сплетен, слухов и наказания, так что я подходила к этому деликатно. Уходя домой, я размышляла о том, что такое «хорошо» и что такое «плохо».

Гвидо сказал мне, что, если бы он не встретил магов, то попал бы в сумасшедший дом или оказался на улице. Однако, каким бы трагикомичным и эгоистичным он мне ни казался, надо признать, это был ходячий образец многих качеств, страстно осуждаемых Карлосом. Гвидо был творческим, активным и жестким человеком во всем, что касалось его творчества. Кроме того, он искренне признавался, что не был готов к интимной близости и удовлетворению запросов зрелой любви. Он ссылался на отношения, ради которых ненадолго покинул мир магов: «Когда „магическая любовь“ не подействовала на нее, я понял, что никогда не смогу стать совершенным, чтобы решить все проблемы. Но она самый прекрасный человек на свете». Флоринда позже рассказала мне, что речь шла о довольно известной женщине, которая хотела иметь детей и семью, — ее она впоследствие и создала с известным спортсменом. Правда состояла в том, что трагическое, безумное увлечение Гвидо, его вожделенное стремление к женщине своей мечты — все это совершенно не подходило для повседневной жизни.

Пышному цветению любви, как я полагаю, способствуют такие душевные качества, как уважение, великодушие, доверие, восхищение, честность. Карлос, с которым я была рядом на протяжении двадцати семи лет, не поощрял проявления подобных качеств. Воин должен побеждать свои чувства, ведь «воин — только тот, кто ни в ком не нуждается», — подобная философия была создана человеком, нуждающимся в самозащите. Я знала Карлоса Кастанеду, который то избегал близости, то стремился к ней: если бы он не жаждал ее, думаю, он дал бы мне пинка сразу и навсегда. Я была сиреной для Карлоса — одной из многих, — и он зачарованно слушал меня, то подобострастную и робкую, то неповинующуюся и страстную.

Карлос мастерски создавал атмосферу божественной близости, блестяще обрабатывая каждую женщину. Те, кто пережил подобные мгновения, лелеют их как самые счастливые в своей жизни. Это было лучшим подарком от Кастанеды — вкус Небес. Он часто говорил: «Нагваль подобен героину».

Я невольно вздохнула, когда Флоринда подтвердила однажды эти слова на лекции: «Нагваль — это наркотик, наркотик, который внутри нас». К сожалению, они безнадежно противоречили себе, говоря как на духу! «Нет игры без нагваля, нет другого пути из нашего ада, из этого океана горгулий. Вы нуждаетесь в нас».

Что касается близости, то тут Карлос был великолепным спринтером, а если ему отказывали, — марафонцем. Что произошло с ним на заре его юности? Как он стал яркой, но закомплексованной личностью — мужчиной, превратившим свои страхи в рассказы о других измерениях, да такие правдоподобные, что заслужил восхищение миллионов? Он как будто говорил с теми, кто не хотел идти по накатанной дорожке, а мечтал получить от этой жизни нечто большее. Он возродил магию без всякого участия современной науки. Печально, но он загнал себя в угол, когда клялся в своей безупречности и утверждал: «Только мы можем жить как во сне. Между нашими словами и делами нет расхождения. Ни одно человеческое существо, за исключением меня самого и моей когорты, не делает в этой жизни то, о чем говорит». Говоря это, Карлос не вызывал у слушателей страха, сострадания или удивления и вряд ли сам понимал подобную метафору «Сказки о силе» Кастанеды красивы и как будто написаны на одном дыхании. Эта книга — выдающееся достижение в литературе, но удивительная судьба самого автора может служить серьезным предостережением читателям. Я была свидетельницей того, как ценой покупки собственной популярности, стала утрата способности наладить контакт с близкими людьми, и это очень опасно. Когда нет равного тебе, кого ты должен уважать? Кому можно доверять, уступать и находить утешение, сохраняя при этом достоинство и любовь? И не из страха ли перед будущими потерями превозносится одиночество? Так где же приятное расслабление, и где простой мир?

Критический этап на пути к моему исцелению наступил, когда я поняла, что основным механизмом психологической защиты Карлоса была проекция — без всякого сомнения, это было ключевое слово.

Эллис была нуждающейся, Була испуганной, Тайша — завистливой, Тарина — конкурирующей, а Кандиса — ревнивой. Даже Клод была «собственницей». Он никогда не оставлял нас в покое. Мы становились предателями, если бросали его со всей его чистотой. Карлос иногда преодолевал этот комплекс, составляющий его суть, и бросался в другую крайность: копание в своих ошибках, сомнения в собственной непорочности, взваливание на себя ответственности за малейшую жестокость.

Что касается ведьм, то я пришла к выводу, что механизм их защиты имел три модальности: осознание своей особости, отличие от других и собственно женское начало.

Тайша — «милашка» девятнадцати лет, поверила, что ее длинные трогательные рассказы о жизни в диких местах были «сном наяву». Она читала лекции нисколько не сомневаясь, что ее фантазии — правда.

Флоринда — напротив, часто с презрением говорила о магических методах Тайши, утверждая, что путь к истине — это абстрактное знание. Думаю, она знала, что в основе мифов Кастанеды лежат классические легенды, только и всего.

Муни мне показалась противоречивой и сложной. Однажды она действительно как будто поверила, что жила в иной реальности. Потом Муни открыто призналась нам, что жила обычной жизнью. Я отношу многое из их нелогичного и враждебного поведения к поиску смысла, связующего звена между противоречащими утверждениями.

Наверное нужно было иметь ученую степень по психиатрии, чтобы понять одну из любимых историй Карлоса, которую он рассказал нам: «Дон Хуан убил Клод и нарезал из нее длинные полоски вяленого мяса. Мне и Муни, как ее родителям, было приказано съесть это мясо, чтобы забрать у нашего ребенка квинтэссенцию силы. У дона Хуана это считалось последним испытанием покорности и уступчивости ученика. Мы ели, подавляя рвоту, пока дон Хуан не расхохотался — это была всего лишь говядина».

Во время моего ученичества Карлос придумал новую историю о том, как мы встретились, и рассказывал слушателям, что он лишил меня девственности в пятнадцать лет. Меня убедили согласиться с этой версией, я должна была ее запомнить и повторять, чтобы не сбиваться. Но я не торопилась подбирать этот шар, а упрямо придерживалась собственных воспоминаний. Наконец Карлос заставил меня согласиться с тем, что лишил меня девственности энергетически. Остальные мужчинами не считались, так как были летунами, на худой конец обезьянами, или всего лишь людьми. Карлос настойчиво повторял: «Тебя лишил девственности твой муж».

Принесла ли магия хоть кому-то из нас пользу? Я много размышляла над непростой историей Пуны, которая была очень мне дорога. Она рассказывала слушателям в Колорадо, что, когда маги нашли ее, у нее была «аллергия на все». Пуна перенесла необычную болезнь, после которой у нее появилась аллергия практически на себя. Ей приходилось жить в гипоаллергенной среде под постоянным контролем, ожидая ранней смерти. Карлос из баловства написал ей шпаргалку, и она говорила в аудитории: «Я могла носить нижнее белье только из кашемира и есть шарики риса с кусочком огурца внутри». Она, как и Гвидо, клялась мне, что мир магии спас ей жизнь. Пуна, по ее словам, смогла говорить о родителях, потому что отошла на то расстояние, которое ей было необходимо. Я верю, что мир Карлоса спас Пуне жизнь или, по крайней мере, рассудок.

Когда Карлос издевается над Гвидо и Пуной, впрочем, как и надо мной, смотреть на это было просто ужасно. Для тех, кто получал подобные травмы в семье от родителей, диктаторы так же привычны, как пара старых ботинок, может Карлос и в самом деле спас им жизнь. К жестокости можно привыкнуть, это хорошо известно, тем более, если она напоминает семью и таким образом как-то упорядочивает жизнь «жертвы». Я выросла в замечательной семье, хотя супружеские отношения моих родителей ухудшились и моя мать долгое время находилась в депрессии из-за проблем с отцом.

Семья рушилась, несмотря на все усилия моих родителей ее сохранить, — это было единственное, что они пытались сделать как партнеры и как родители. После того как репортеры «Лайф» или фотографы «Пипл» сворачивались и уходили, начиналась реальная домашняя жизнь, которая иногда бывала чрезвычайно бурной. По этой причине мне не составляло труда представить себя на месте Гвидо или Пуны, я могла поверить, что жестокость Карлоса нужна была для нашего же «собственного блага». Некоторым членам группы казалось важным поддерживать видимость стабильности, они очень нуждались в такой семье, где не только существуют тайны и ложь, — они освящены, как мистическая практика. Какое облегчение, когда вместо вины и позора за ложь, чувствуешь себя особенной («нечеловеческой»)!

Те, кого вводили во внутренний круг только для того, чтобы потом жестоко вышвырнуть, демонстрировали разнообразие реакций. Некоторые быстро восстанавливались и двигались дальше, у других это происходило постепенно. Некоторые сломались, их жизнь не сложилась: без работы, семьи, без друзей. Были и такие, которые прожили десяток лет, безуспешно цепляясь за «Клеаргрин». Это придавало смысл их жизни, как поиск Грааля.

Я всегда восхищалась меньшинством — теми, кто забирал свои шарики и уходил домой, поняв, что его ожидает жизнь полная репрессий. Самыми умными были те, кто набирал всего понемногу здесь чуть-чуть философии, там несколько техник — их приводили в восторг изумительные ораторы в период расцвета лекционной деятельности и они никогда не требовали большего. Это те самые, кто не разрушил гармонию жизни и, кажется, извлек самую большую выгоду для себя. Неудивительно, что семинары спровоцировали множество разводов среди слушателей. Некоторые, как мне показалось, поступили мудро: магия дала устоявшейся паре шанс измениться, другие утверждали, что для них семейная жизнь стала обузой.

Посвятив много лет эзотерическим учениям и чтению арканов, мой друг Билл пришел к выводу о том, что наиболее духовно продвинутые учителя пытаются сбить ученика с ног, чтобы забрать его энергию себе. Они блокируют «двери», то есть те выходы, которые мы используем, чтобы устранить дискомфорт, и получить скрытую энергию. Одна последовательница назвала их «дверьми компенсации», и Карлос был знаком с учителями, которые создавали это учение. Дверей в мире — легион. Это секс, наркотики, рок-н-ролл, телевизор, насилие, переедание и пьянство, депрессия, одержимое коллекционирование, строгое сидение на диете и фанатичное выполнение физических упражнений или, как любят в Америке, сверхурочная работа до изнеможения. И конечно, есть двери ухаживания, романтики и любви.

Гедонизм или пуританизм, Аполлон или Дионис, не имеет значения — все это способы выпустить пар. Давление нарастает быстро, когда мы медитируем, занимаемся рекапитуляцией, тенсегрити или боевыми искусствами. Когда кто-то исследует себя при очень ярком свете и слишком быстро, или когда лидер группы слишком торопится, то это ведет или к распаковке печенья в полночь, или к анорексии.

Если мы останавливаем эти действия, тогда что? Путешествие к Бесконечному, как утверждал Карлос? Но как? Мы не знали. Карлос когда-то велел мне «отправляться в пустыню, и разогнаться до максимальной скорости. Как только скорость возрастет до предела, — тебя, машину и все вокруг поглотит Неизвестность». Есть что-то похожее на научную фантастику и в упражнениях по дримингу в «Искусстве дриминга».

Но я не смогла сделать ничего подобного. Некоторые сумели, но когда проснулись, — было все то же проклятое печенье. Или сигареты. Или телевизор. После смерти Карлоса Рамон поехал в Амстердам, снял гостиничный номер и принял большую дозу стимуляторов в надежде «соединиться с нагвалем навсегда». В результате он очнулся в том же Амстердаме в тяжелом похмелье.

Я думаю, надо пройти через все испытания, уготованные тебе жизнью. И не стоит закрывать все двери, которые помогают снять напряжение, — это было бы большой ошибкой. Возможно, неплохим вариантом стало бы сочетание философия Кастанеды с тихим домом отдыха, позволяющим немного расслабиться.

Я часто размышляю над тем, что никого из этих людей прежде не знала. Флоринда часто говорила:

«Ты думаешь, что „X“ сейчас плохой? Ты бы видела его в тот момент, когда он появился у нас! Он был просто невыносим!» Конечно, мне следовало бы услышать версию «X» перед тем, как составить свое мнение о нем. Но Карлос и ведьмы подчеркивали, что счастливые люди никогда не приходят в мир магов, они слишком заняты радостями жизни. Как сказала Муни, «сначала жизнь должна хорошенько трахнуть тебя по башке, чтобы ты оказалась здесь в числе первых. Иначе, кому захочется остаться, несмотря на все издевательства?» А как насчет «непресыщенных сексом», спрашивала я? «Они управляют корпорациями!» — таков был ответ. Большинство людей из внутреннего круга на тот момент, когда их принимали, были чем-то травмированы. Но нередко тонущие обломки принимают за проплывающий мимо роскошный лайнер. С любой точки зрения Кастанеда и его команда не считала себя «соломинкой для утопающего».

Я никогда не забуду слов Флоринды, которые я услышала на своей первой лекции в Беркли. Она отвечала женщине, которая хотела знать, как присоединиться к группе:

— Кто же захочет быть с нами добровольно? Я бы не пожелала этого и собаке! Нас выбрали.

В нашей повседневной жестокой действительности не было ни одного мгновения передышки. Такая правда была слишком страшна, чтобы поместить ее в мою книгу. И редактор заставил меня исключить реальные факты.

Женщина, задавшая этот вопрос была смущена, как и я. Такие особенные, такие очаровательные, избранные — и такие ужасные? И когда в тот же вечер ведьмы сели в свой лимузин, помахав мне приветливо рукой на прощание, я решила, что Флоринда лгала. Позже я узнала силу прерывистого подкрепления: вкус Небес, потом изоляция — цикл, повторяющийся множество раз. Адреналин выплескивается через край. Каждый день — между жизнью и смертью, только так Карлос и его команда считали своей обязанностью вбивать это в нас, иногда слишком рьяно, иногда для нашей же пользы.

Я последовала мудрому совету Карлоса и «выложила все карты на стол». Я пережила самые несчастные годы моей жизни. Потеряла семью, друзей и возлюбленных. Утратила веру в то, чем жила, мои мечты о будущем разбиты.

После смерти Карлоса у меня, также как и у многих членов внутреннего круга, начали появляться серьезные симптомы клинической депрессии. Я просыпалась с криком. Плакала целый день, плакала вечером и засыпала в слезах. Я перестала есть и принимала транквилизаторы. Я попала в автомобильную аварию, объедалась сладким. Устраивала «оргии стяжательства», скупая в магазинах все подряд. Я начала страдать агорафобией[52] и отказывалась выходить из дома неделями. У меня текли ручьями слезы, когда я слышала стихи про любовь. Я прекратила ходить в кино вообще, потому что фильмы напоминали мне о счастливых мгновениях, проведенных с ведьмами. Я не принимала никаких приглашений, потому что не могла встроиться в этот «социальный порядок» безболезненно. Я перестала мыть волосы и носить чистую одежду. Счета накапливались пачками, потому что я не могла собраться, чтобы оплатить их. Я выбрасывала чеки. У меня началась ушная и бронхиальная инфекция и мигрень, от нервного потрясения много месяцев не было менструации.

Хуже всего было не знать, кто мертв, а кто жив. Мы не могли ни спросить, ни обсудить это.

Существовало так много свидетельств «смерти» Карлоса, что это походило на пророчество трех ведьм из «Макбета»: «Когда красота грязна и грязь красива». Не было абсолютно никакого выхода.

Да и где я могла найти группу поддержки для «пропавших без вести самоубийц»?

Наконец я нашла хорошего врача (тайно, против правил группы) и возобновила связи с несколькими любимыми друзьями из прошлой жизни. Я страдала от повторяющихся кошмаров. В этих снах Карлос публично перед всем классом издевался надо мной, а группа собирала трибунал, который признавал меня виновной. Просыпаясь от этого кошмара, я впивалась ногтями в ноги, пока не проступала кровь. В моих снах Флоринда совершала попытки самоубийства, а мои бывшие возлюбленные превращались в Карлоса, который командовал парадом. И там женщины, выкинувшие меня из своего сердца, маршировали передо мной шеренгами.

Я стала читать и обнаружила, что очень многие гуру издевались и избивали своих учеников, это практиковалось не только у дзэн-мастеров, колотивших своих подопечных палками, но и в позорной «Игре» Синанона. Вернер Эрхардт применял вербальное насилие и лишение сна, Гурджиев был известен тем, что приводил учеников к умственному и физическому краху.

Я навсегда запомнила один из первых советов Флоринды: «Эйми, как говорил мне дон Хуан, „это похоже на усталого старого пса. Мы никогда не сможем убить эго, — убери его на задний двор, пусть отдыхает, и обходи стороной“».

Однако Карлос настаивал на применении ховицера[53] по отношению к тем, кто подобно мне, был козлом отпущения. Иногда он давал такое объяснение: оказывается мы были «самыми непреклонными бойцами, способными все выдержать». Карлос был мачо до мозга костей, с такими же ценностями мачо. Когда один из мужчин в группе подошел к нему и спросил, почему его никогда не подвергали критике, Карлос ответил: «Ты не смог бы этого перенести».

После того как моя мать перенесла два серьезных удара, мое состояние ухудшилось. Я стала недееспособной. Обеспокоенные друзья, Билл и Джанни, поместили меня на месяц в пансион с завтраками рядом с их домом в Беркли, так что я могла писать свою книгу вдалеке от места, связанного с плохими воспоминаниями.

Именно там, находясь в полном отчаянии, я получила подарок — медный грош, шанс, за который сразу ухватилась, — написать книгу, — и это стало смыслом моей жизни. Лопнул мыльный пузырь моей мечты, моей фантазии об «уходе в Бесконечное со своей истинной любовью», и выплеснулись наружу забытые, спрятанные глубоко внутри, чувства, которые лишь усиливали боль от безмерности недавних потерь. Как будто возвращалась чувствительность к занемевшим конечностям: чем дальше продвигалась работа над книгой, тем чаще меня стала преследовать мысль о самоубийстве. Но, к счастью, я все яснее понимала, что мне хотелось жить ради того, чтобы увидеть эту историю изданной. И если какой-нибудь читатель остановится на мгновение и передохнет, прежде чем отправиться дальше по собственной воле, значит, все это было не зря. Я решила, что буду беспристрастна, хотя взялась за эту книгу в буквально кровоточащий от страданий год. Я спросила у Билла его мнение. Он любил книги Карлоса и встречался с самыми первыми учителями Кастанеды, Нараньо и Ихазо. Я была поражена его наблюдениями.

«Предполагалось, что он (метод Карлоса) ведет к свободе. На самом деле получается не свобода: устанавливается власть с одобрения подчиненных и создаются автоматы, Живущие в страхе, что их вышвырнут. Эго начинают дубасить и месить с удвоенной энергией, страх усиливается… У „совершенных“ по определению нет эго, поэтому они могут свободно учить других, а сами делают все, что хотят. Никто не может стать таким же совершенным, как лидеры, — процесс этого не позволяет».

Он дал точное определение: это была закрытая система. Когда мы сталкивались с трудными вопросами, ведьмы отвечали: «Вы не готовы к ответу, но когда-нибудь — возможно».

Я продолжаю разделять веру Карлоса в то, что этот мир волшебный, что есть вещи, которые мы никогда не сможем постичь своим умом, — вещи ужасные и великолепные. Я верю в возвышенную любовь и созидание, и, как Карлос, знаю, что наши мечты бесконечны, а стремление человека к совершенству не прервется с последним вздохом.

Но как примирить эти убеждения с мучительной правдой, которую я узнала? За эти годы я видела много людей, простивших Карлоса за блеск его гения. Они были обычными мужчинами, которых не соблазняли и не отвергали, или обычными женщинами, — с ними он никогда не спал. Я не верю, что Карлос был мошенником, который бессердечно добивался только денег и женщин. Думаю, он до последнего мгновения верил в свою мечту, боролся, чтобы она сбыласъ. Уверена, что он совершал ужасные ошибки из-за своей самовлюбленности, слабой самокритичности и болезни, и поэтому в последний десять лет жизни создал ужасный культ. Это совсем не игра в черное и белое, потому что Карлос был не увертливым мелким торгашом, а философом, введенным в заблуждение и развращенным властью. Он сломал и одновременно исправил множество судеб. Я не могу по достоинству не оценить его дары, особенно деликатный совет, побудивший меня выражать любовь к матери, — подарок, который освятил тогда столь дорогие мне взаимоотношения.

1. Имя, данное родителями (мирское имя).

2. Магическое имя (имена).

3. Легенда мага.

4. Легенда в изложении Кастанеды или ведьм.

5. Что в действительности.

CARLOS CASTANEDA

В день, указанный выше, CARLOS CASTANEDA объявил нам, нижеподписавшимся, что настоящий Документ, состоящий из шести (6) страниц, включая страницу, подписанную нами, как свидетелями, является его Последней волей, и просил нас выступить в качестве свидетелей. За сим он собственноручно подписал настоящее Завещание в нашем одновременном присутствии.

В настоящее время CARLOS CASTANEDA находится в совершеннолетних годах, старше восемнадцати (18) лет, и выглядит в здравом рассудке. Нам не известны никакие факты, указывающие на то, что этот документ или любая часть его были составлены под принуждением, угрозой обманным путем или незаконным образом. Каждый из нас находится в возрасте старше восемнадцати (18) лет. В настоящий момент в его присутствии и в присутствии друг друга мы ставим свои подписи в качестве свидетелей.

ПОДПИСАНО в апреле, 23 дня, 1998, в Лос-Анджелесе, Калифорния.

Предупрежденные о преследовании и наказании за лжесвидетельство согласно законам штата Калифорния, мы заявляем, что все вышеупомянутое является истинным и достоверным.

Подпись: Мэри Л. Мюир, проживающая по адресу: 3120, 4-я улица, 23, Санта-Моника, Калифорния, 90405.

Подписи Литарес Е. Поррал, проживающая по адресу: 3120, 4-я улица, 25, Санта-Моника, Калифорния, 90405.