Книга эта посвящена Мику Уэббу и персоналу начальной школы Святого Креста в Стоуке.

Спасибо вам за все, что вы сделали для моих сыновей Джо и Ника.

Снова от всего сердца благодарю мою жену Кэролайн, прогладившую носом каждую главу на выходе из компьютера. А еще Мег, исполняющую обязанности моего агента, а также, безусловно, одного из самых лучших на свете редакторов — Марион, всегда умудряющуюся удержать в рамках мою фантазию и направить повествование в более стройное и ясное русло. Наконец, огромное спасибо моему сыну Джо, обладателю просто выдающихся энциклопедических познаний в области содержания этой серии, который избавил меня от позорнейшей из ошибок. Джо — ты гений.

Сердце Римской империи. 49 г. н. э.

1 — Иллирия; 2 — Рим; 3 — Средиземное море; 4 — Крит; 5 — Александрия; 6 — Кесария; 7 — Сирия.

Римская провинция Крит.

1 — Матала; 2 — Гортина; 3 — Кипрана; 4 — Кносс; 5 — Литт; 6 — Оло.

— Придем в Маталу на следующем галсе,[1] — объявил корабельщик, притеняя глаза ладонью и внимательно вглядываясь в позолоченные вечерним солнцем берега Крита, раскинувшиеся по правому борту.

Возле него на палубе стояли несколько направлявшихся в Рим пассажиров: сенатор-римлянин с дочерью и двое центурионов.[2] Все четверо вместе со служанкой дочери, молодой иудеянкой, сели на корабль в Кесарии. Корабельщик гордился своим судном. Старина «Гор» принадлежал ранее к александрийскому флоту, возившему зерно через море в Рим. Невзирая на возраст, корабль оставался крепким и мореходным, а опытный кормчий был достаточно уверен в своем мастерстве, чтобы при необходимости уходить подальше от берега. Таким-то вот образом после выхода из кесарийской гавани «Гор» направился прямо в открытое море и по прошествии трех дней оказался возле берегов Крита.

— Успеем прийти в Маталу до наступления ночи? — спросил сенатор.

— Боюсь, что нет… — Корабельщик чуть улыбнулся. — Не хочу даже пытаться подходить к берегу в темноте. Корабль тяжело гружен и глубоко ушел в воду. Можем сесть на камни.

— Тогда что будем делать сегодня ночью?

Капитан на мгновение поджал губы.

— Постоим возле берега, а с зарей войдем в гавань. Придется потерять день, но другого выхода нет. Лучше помолимся Посейдону, чтобы, оставив Маталу, мы нагнали потерянное время.

Центурион постарше с разочарованием вздохнул:

— Ох уж это море. Прямых путей по нему не бывает. Лучше было бы ехать по суше.

Его товарищ, высокий и худощавый, голову которого украшала темная и кудрявая шевелюра, рассмеялся и хлопнул по плечу своего коренастого спутника.

— А я-то считал, что являюсь здесь самым нетерпеливым! Не надо, Макрон, мы все равно окажемся в Риме много быстрее, чем если бы ехали по суше.

— Смотрю, ты другую песню запел, а кажется, еще вчера ненавидел море.

— Я от него не в восторге, но у меня есть причины стремиться в Рим как можно скорее.

— Вне сомнения. — Центурион Макрон подмигнул, чуть качнув головой в сторону дочери сенатора. — А я буду рад получить новый пост. Опять в легион, и уже постоянно. Ведают боги, мы с тобой достаточно потрудились, чтобы заслужить повышение… Не так ли, Катон, мой друг? Два года на восточной границе… Хватит с меня жары, песка и жажды. Теперь хотелось бы получить непыльное и уютное местечко где-нибудь в Галлии. В котором можно малость передохнуть.

— Это ты сейчас говоришь, — расхохотался Катон. — Но я знаю тебя, Макрон. Не пройдет и месяца, как ты будешь лезть на стенку от скуки.

— Не знаю. Но хотелось бы вернуться к нормальному воинскому делу. Не по мне эти грязные императорские палаты.

Катон с чувством кивнул. С того самого часа и дня, когда они исполнили свое первое задание на службе Нарцисса, личного секретаря императора и главы имперской шпионской сети, боевых друзей со всех сторон окружали дополнительные опасности — сверх обыкновенных, присущих военной службе. На лице Катона проступило жесткое выражение.

— Боюсь, что это не в нашей власти. Чем больше дел мы уладим, тем больше шансов на то, что нас позовут снова.

— И вправду, — с чувством шепнул Макрон. — Вот дерьмо…

Затем, вспомнив о присутствии сенатора и его дочери, он бросил в их сторону извиняющийся взгляд и кашлянул:

— Виноват, молодая госпожа. Прости мой галльский…

Сенатор улыбнулся.

— За последние месяцы нам пришлось наслушаться куда более худших выражений, центурион Макрон. И, признаться, мы успели привыкнуть к грубым солдатским манерам. Иначе я едва ли стал бы терпеть то внимание, которое Катон оказывает моей дочери, так ведь?

Та ответила с улыбкой:

— Не волнуйся, отец, я скоро укрощу его.

Катон просиял, когда она взяла его под руку и пылко пожала ее. Посмотрев на молодых людей, корабельщик поскреб подбородок.

— Значит, замуж, госпожа Юлия?

Девушка кивнула:

— Как только мы возвратимся в Рим.

— Вот тебе раз, а я-то и сам надеялся просить вашей руки, — пошутил капитан. Он бросил на Катона испытующий взгляд. На лице центуриона не было заметно шрамов, обычных на лицах опытных вояк.

Кроме того, греческому корабельщику еще не приходилось видеть такого юного центуриона, еще не достигшего даже тридцати лет, и он не мог избежать мысли о том, что молодой человек получил свой чин благодаря покровительству некоего влиятельного друга. Впрочем, медали[3] на обмундировании центуриона свидетельствовали о подлинных, ратным трудом добытых отличиях. Бесспорно, в личности Катона было заключено много больше, чем корабел мог заподозрить с первого взгляда. Центурион Макрон, напротив, во всем казался закаленным воякой. Уступая своему спутнику в росте целую голову, он обладал бычьим сложением, а мускулистые руки были покрыты многочисленными шрамами. Казавшийся лет на пятнадцать старше Катона, он коротко стриг темные волосы над пронзительными карими глазами, однако морщинки в уголках глаз указывали на склонность к шутке при случае.

Наварх[4] не без зависти обратил взгляд к младшему из сотников. Женясь на дочери сенатора, центурион Катон обретал опору до конца дней своих, деньги, общественное положение и предпочтение в карьере. Однако при всем том мореходу было ясно, что симпатия между молодым центурионом и сенаторской дочкой вполне реальна. Каждый день, на закате, оба, обнявшись, стояли на палубе, провожая взглядом светило, погружавшееся в искрящиеся светом волны.

Близился вечер, «Гор» шел параллельно берегу, минуя одну из тех бухточек, с которыми хозяин корабля успел познакомиться в те долгие годы, когда служил на торговых судах, вдоль и поперек пересекавших Средиземное море. Когда солнце скользнуло за горизонт, ярко высвечивая последними прямыми лучами ограждавшие сушу холмы и горы, все, кто был на палубе, принялись рассматривать берег. Неподалеку от края воды начинались поля крупного имения, и в сгущающемся сумраке были заметны длинные вереницы рабов, возвращавшихся с полей, рощ и виноградников. Устало шаркая ногами, они брели в свои конуры, подгоняемые кнутами и палками надсмотрщиков.

Юлия поежилась возле Катона, и он спросил:

— Ты замерзла?

— Нет. На них посмотрела. — Она показала на вереницу рабов, втягивавшихся во двор, на закрывающиеся за последним из них ворота. — Жуткая жизнь… Они же все-таки люди.

— Однако у вас дома тоже есть рабы.

— Конечно, но мы хорошо содержим их, и в Риме они пользуются кое-какими свободами. Не то что эти бедняги, обреченные на тяжелый труд от утренней до вечерней зари. И обращаются с ними, как со скотиной.

Катон ненадолго задумался, прежде чем ответить.

— Такова участь рабов, работают ли они в таком вот поместье, в рудниках или на стройках. Немногим из них удается попасть в такое имение, как ваше, или получить возможность пройти обучение в отряде гладиаторов.

— Попасть в гладиаторы? — Юлия удивленно приподняла брови. — И это удача? Как можно считать удачливым человека, обреченного на подобную участь?

Молодой человек пожал плечами.

— Учеба их трудна, но после того, как она заканчивается, жизнь гладиатора не столь уж плоха. Владельцы хорошо заботятся о них, а лучшие бойцы даже сколачивают состояние и живут припеваючи.

— Пока арена не отберет у них жизнь.

— Да, но они рискуют не более, чем любой легионер, и притом живут с большим комфортом. Если гладиатор проживет достаточно долго, он может получить свободу и выйти на покой состоятельным человеком. Подобное удается не столь уж многим из легионеров.

— Истинная правда, — буркнул Макрон. — Жаль, что переучиваться в гладиаторы мне уже поздно.

Юлия удивленно посмотрела на него.

— Конечно, ты шутишь…

— Зачем? Если мое дело — убивать людей, так пусть уж за него хорошо платят.

Увидев недовольную гримаску на лице дочери, сенатор Семпроний усмехнулся:

— Не обращай на него внимания, дитя мое. Центурион Макрон шутит. Он сражается ради славы Рима, а не мошны раба, даже если она туго набита золотом.

Макрон поднял бровь.

— Уж и не знаю, кто из нас шутит…

Катон улыбнулся и взглянул на берег. Жилища рабов уродливым пятном чернели на склоне обращенного к заливу холма. Там было тихо, только единственный факел пылал над воротами, около которых можно было еще различить темный силуэт приглядывавшего за рабами караульщика. Бытовая сторона рабства, почти незаметная для большинства римлян, особенно знатных, таких, как сенатор Семпроний и его дочь. Надушенные и облаченные в одинаковые наряды, рабы богатых домов ничуть не напоминали собой оборванцев, трудившихся в этих латифундиях,[5] всегда усталых, голодных, находившихся под неусыпным контролем на предмет любых возмущений, которые карались с едва ли не зверской жестокостью и стремительностью.

Власть казалась жестокой, но империя — более того, всякий известный Катону культурный народ — нуждалась в рабах, созидавших общее благосостояние и кормивших многолюдные города. Катон вновь увидел перед собой жесткое напоминание об ужасных различиях судеб людских. Худшие проявления рабства, с его точки зрения, позорили род людской, а отказаться от него никак не представлялось возможным.

Вдруг он ощутил, как дрогнула палуба под его сапогами, и поглядел вниз.

— Проклятье! — рыкнул Макрон. — Что это?

Юлия вцепилась в руку Катона:

— Что такое? Что происходит?

По всей палубе раздавались возгласы, полные удивления и тревоги, экипаж судна и прочие пассажиры «Гора» тревожно глядели себе под ноги.

— Наткнулись на камни, — воскликнул Семпроний, хватаясь за поручень.

Корабельщик покачал головой.

— Это невозможно. Мы находимся слишком далеко от берега. Я знаю эти воды. Мелей здесь нет на пятьдесят миль в обе стороны. Клянусь. Только… Посмотрите сюда! На море!

Он протянул руку, указывая на море; повернувшись в указанном направлении, все заметили, что поверхность воды как бы вскипела. Считаное мгновение, показавшееся куда более долгим, чем это положено, море продолжало колебаться под аккомпанемент тупого гула корпуса корабля. Несколько человек попадали на колени и принялись возносить лихорадочные молитвы богам. Обняв Юлию, Катон посмотрел поверх ее головы на своего друга. Макрон скрипнул зубами, ответил ему пристальным взглядом и сжал кулаки… Впервые за время долгого знакомства Катону показалось, что он заметил страх в глазах друга, страх перед непонятным.

— Наверное, морское чудовище шалит, — негромко вымолвил Макрон.

— Морское чудовище?

— Не иначе. Ах ты, дерьмо… и какой преисподней ради согласился я путешествовать морем?

Но тут легкая тряска прекратилась столь же внезапно, как и началась, и мгновение спустя по поверхности моря побежали, как и прежде, ровные волны, непринужденно раскачивавшие судно. Какое-то мгновение никто на корабле не шевелился и не заговаривал, полагая, наверное, что странное явление может повториться опять. Юлия кашлянула.

— Как ты думаешь, это вот… не знаю что, — закончилось?

— Понятия не имею, — негромко отозвался Катон.

Этот короткий обмен фразами нарушил затянувшееся молчание. Макрон от всего сердца глубоко вздохнул, а корабельщик отвернулся от пассажиров и бросил хмурый взгляд в сторону кормчего. Тот как раз выпустил из рук рукоятку громадного рулевого весла, находившегося на корме «Гора», и укрылся под кормовым украшением судна, уже медленно разворачивавшегося под ветром.

— И что, во имя Аида, ты делаешь? — громыхнул наварх. — Живо на свое место, возвращай корабль на курс.

Когда кормчий схватился за рулевое весло, наварх обратил яростный взор к остальным мореходам:

— По местам! Шевелитесь! Живо!

Моряки с заметной напряженностью в движениях вернулись к своим делам, поправив уже затрепетавший по краям парус, когда «Гор» начал терять ветер, но кормчий налег на весло, и корабль вернулся к первоначальному курсу.

Макрон нервно лизнул губы.

— Все и в самом деле закончилось?

Катон прислушался к своим ощущениям и посмотрел на море, казавшееся в точности таким, каким было прежде — до того, как началась тряска.

— Похоже, что так.

— Слава богам.

Юлия кивнула, и тут глаза ее расширились, когда она вспомнила о служанке, придремавшей на своем коврике в каюте, которую она делила со своей госпожой и сенатором.

— Пойду посмотрю, как там Джесмия. Бедняжка, должно быть, в ужасе.

Молодой человек выпустил ее из своих объятий, и она заторопилась по палубе к узкому трапу, уводившему вниз, в каюты, где размещались те, кто мог себе это позволить. Более бедные пассажиры жили и спали прямо на палубе «Гора».

Едва Юлия исчезла из поля зрения, от берега донеслись слабые крики, и Катон, Макрон и Семпроний обратили глаза к суше. В уже сгустившемся сумраке они могли различить фигуры, бежавшие прочь из поместья. Точнее, того, что от него осталось. Стены рухнули, открыв прятавшиеся за ними лачуги; стояли лишь две из них, остальные превратились в развалины.

— Владыки Тартара!.. — Макрон смотрел на руины. — Что же здесь произошло?

— Землетрясение, — отозвался Семпроний. — Другого не придумаешь. Я пережил нечто подобное в Вифинии, когда служил там трибуном. Земля затряслась, послышался глухой рев. Так продолжалось какое-то время, некоторые дома как бы рассыпались или развалились на куски. Находившиеся в них люди оказались заваленными битым камнем. — Он поежился при воспоминании. — Погибли сотни людей…

— Но если это было землетрясение, тогда почему мы ощутили его здесь, в море?

— Не знаю, Макрон. Дела богов превыше человеческого разумения.

— Так-то так, — сухо заметил Катон, — но если земля содрогнется достаточно сильно, вода передаст ее дрожь кораблям.

— Вполне возможно, — согласился Семпроний. — В любом случае нам повезло. Гнев богов в полной мере обрушился на тех, кто находился на суше.

Несколько мгновений все трое рассматривали развалины жилищ рабов, неторопливо уплывавшие назад, за корму продвигавшегося вперед «Гора». В руинах вспыхнул пожар, должно быть, перекинувшийся от кухни, где уже начинали готовить вечернюю трапезу. Языки огня разгоняли сумрак, освещая еще не пришедших в себя людей. Некоторые из них в отчаянной спешке разбирали руины, чтобы высвободить заваленных. Катон с жалостью покачал головой.

— Слава богам, мы в море. Не хотел бы я сейчас оказаться на берегу. Уж хоть за это будь благодарен, Макрон.

— В самом деле? — негромко отозвался ветеран. — Почему ты решил, что боги уже разобрались с нами?

— Эй, на палубе! — донесся сверху голос. — Смотри сюда, наварх!

Моряк, сидевший верхом на рее у самой верхушки мачты, указал свободной рукой на запад вдоль берега.

— Доложи, как положено! — рявкнул снизу вверх наварх. — Что ты там увидел?

После короткой паузы моряк ответил встревоженным голосом:

— Не знаю, господин. Никогда не видел ничего подобного. Линия… прямая, словно стена… выросшая прямо поперек моря.

— Ерунда, парень! Это невозможно.

— Господин, клянусь, это стена… на стену похожа.

— Дурак! — Капитан бросился к борту корабля, ухватился за тросы и полез наверх к впередсмотрящему. — Ну, утырок, и где эта твоя стена?

Впередсмотрящий ткнул ладонью в сторону горизонта, к меркнувшему свету заходящего солнца. Капитан сразу прищурился, а потом, когда глаза его привыкли к свету, он увидел ее. Слабый отблеск отраженного света тянулся от горизонта над темной полосой, пролегшей из моря к самому берегу Крита. Там, где она доходила до суши, бушевала водяная пена.

— Матерь богов, — охнул наварх, похолодев.

Дозорный был прав. На «Гора» накатывала стена… стена воды. Огромная волна надвигалась вдоль берега прямо в сторону корабля — будучи уже всего в двух-трех милях, она мчалась к ним быстрее, чем самый быстрый из скаковых коней.

— Вот это волна. — Глаза Катона округлились. — Какая огромная!

— Как твой клятый утес, — ответил капитан. — И прет вдоль берега прямо на нас.

— Тогда надо изменить курс, — посоветовал Семпроний, — убраться с ее пути…

— На это времени уже нет. В любом случае она протянулась до самого горизонта, уклониться от нее невозможно.

Сенатор и оба центуриона красноречиво посмотрели на наварха, и Семпроний, наконец, промолвил:

— И что же нам теперь делать?

— Что делать? — Корабельщик коротко рассмеялся. — Помолиться, попрощаться друг с другом и ждать, пока волна обрушится на нас.

Катон покачал головой.

— Нет. Ты еще можешь что-то сделать и спасти корабль.

— Говорю тебе, поздно, — вяло проговорил мореход. — Ты еще не видел ее, эту волну. Но увидишь, как только она ударит.

Все глаза обратились к горизонту, и тут Катон заметил как бы темную тень на кромке мира, казавшуюся еще тонкой, ничем не опасной линией. Он попытался рассмотреть ее, после чего повернулся к наварху.

— Но ты же видал всякие шторма, так ведь?

— О, да! Но шторм — одно дело, а такая волна — совсем другое. Надежды нет никакой.

— Вот дерьмо! — возопил Макрон и, обеими руками ухватив наварха за ворот, привлек грека к себе. — Надежда есть всегда. Я выжил в стольких треклятых сражениях не для того, чтобы утонуть на твоем корыте. Только я не моряк. Это твоя работа. Твоему кораблю грозит опасность. Пытайся вывести его из беды. Делай все возможное, чтобы дать нам шанс выжить! Понял меня? — Он встряхнул наварха. — Ну же!

Грек потупился под жестким взглядом центуриона и кивнул:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Так-то лучше, — осклабился Макрон, выпуская наварха. — Может, и мы сумеем чем-то помочь?

Моряк нервно глотнул.

— Если вы не против, не путайтесь под ногами.

Глаза Макрона сузились.

— И только?

— Можете привязать себя к мачте или к чему-нибудь еще, чтобы волна не смыла за борт.

— Хорошо.

Повернувшись к нему спиной, наварх начал раздавать приказания экипажу; моряки принялись распускать рифы[6] на громадном главном парусе. Кормчий у руля, напрягаясь, разворачивал «Гора» носом к закату.

— Что он делает? — возмутился Семпроний. — Этот дурак поворачивает корабль носом к волне.

Катон кивнул.

— Разумная мера. Нос — самая крепкая часть корабля. Встретив волну носом, мы можем пробить ее, если корабль не сумеет вскарабкаться на нее.

Семпроний посмотрел на него.

— Надеюсь, что ты прав. Ради себя самого, ради меня и ради всех нас.

Как только сенатор умолк, Катон подумал о Юлии и, заторопившись к каютам, окликнул Макрона:

— Привяжись к мачте, и сенатора тоже привяжи.

— А ты куда?

— За Юлией и Джесмией. На палубе безопаснее.

Тот кивнул и снова посмотрел на горизонт; волна теперь была видна более отчетливо: огромной полосой она уходила в море, в то время как другой конец ее в облаке водяной пыли разбивался о берег.

— Торопись, Катон!

Молодой человек пробежал по палубе и по короткому трапу соскочил вниз в пассажирское отделение, узкие каютки которого вмещали тех, кто заплатил внушительную сумму за плавание до самого Рима. Отбросив в сторону грубое полотно, которым был завешен вход в каюту Юлии, он засунул голову внутрь. Девушка сидела на палубе, обнимая Джесмию.

— Катон! В чем дело?

— Нет времени объяснять.

Шагнув вперед, молодой человек рывком поднял девушку на ноги. Джесмия встала рядом, глаза ее были полны ужаса.

— Господин Катон, — губы ее дрожали, — я слышала, как кто-то сказал, что там наверху чудовище.

— Никакого чудовища нет, — отрезал центурион, выталкивая обеих из каютки и направляя их вверх по трапу. — Просто надо как можно быстрее подняться на палубу.

Юлия, оступаясь, поднималась по трапу.

— Но зачем? Что происходит?

Бросив короткий взгляд на Джесмию, Катон ответил:

— Доверься мне и делай так, как я скажу…

На палубе уже царили хаос и ужас. Макрон только что привязал сенатора к мачте и поспешными движениями завязывал веревку на себе. Вокруг прочие пассажиры и экипаж старательно привязывали себя к чему-либо прочному. Наварх присоединился к кормчему на его небольшой палубе; оба они крепко держали рулевое весло, вперив мрачные взоры в набегающую волну.

Джесмия в ужасе огляделась и замерла на месте.

Катон схватил ее за руку и потащил к мачте.

— Живо, девчонка! Времени в обрез.

Оказавшись возле Макрона и Семпрония, он толкнул обеих девушек на палубу и схватил конец веревки, которой его товарищ привязал себя к мачте. Посмотрев вверх, заметил, что мчавшаяся с невероятной скоростью вдоль берега волна уже совсем рядом.

— Поднимите руки! — крикнул Катон девушкам.

Охватив веревкой их тела, он перевязал ею мачту, а конец закрепил на петле вокруг тела Макрона.

— А как ты сам, парень? — встревожился, глянув на него, Макрон.

— Нужен еще кусок каната.

Катон распрямился и огляделся. Ни единой свободной веревки уже не было видно — всё расхватали. И тут взор его упал за борт корабля: шагах в пятидесяти посреди моря из воды вынырнула влажная глыба… следом, прямо на глазах Катона выступали все новые и новые камни. Казалось, что ближе к берегу волна всосала в себя всю воду, обнажив рифы и даже корпус разбитого старого корабля. Зрелище это на какое-то время поглотило все его внимание, но тут полный ужаса вопль одного из моряков заставил его перевести взгляд на волну. Теперь ее могли видеть все, кто находился на палубе. Огромное темное чудовище, непрозрачное, стеклянистое, увенчанное пенным гребнем, накатывало на корабль. Перед нею в последних лучах заката на мгновение блеснули белые крылышки чайки, после чего птица полностью исчезла в тени волны.

— Катон!

Повернувшись, молодой центурион увидел, какими глазами Юлия смотрит на него, протягивая руку и пытаясь схватить его ладонь. Катон понял, что привязываться уже нет времени. Он опоздал. Рухнув на палубу, он втиснулся между Макроном и Юлией, постаравшись обхватить обоих за плечи. Легкий ветерок, дувший от кормы вдоль корабля, вдруг утих, и парус провис на рее, как старая шкура, а потом вдруг выгнулся в обратном направлении, гонимый тем воздухом, который гигантская волна толкала перед собой. Перед кораблем вырос целый водный холм, гребень которого поднимался даже над мачтой. Ощутив, как сжался в комок желудок, Катон скрипнул зубами и впился взглядом в набегавшее чудовище.

Палуба вздрогнула, нос корабля подбросило вверх, воздух наполнили полные ужаса крики и стенания, а также страшный грохот волны о борт «Гора». Собравшиеся возле мачты прижались друг к другу, палуба задралась под немыслимым углом, и над сразу сделавшимся крохотным кораблем нависла водяная гора. На какое-то мгновение Катон ощутил невольный трепет перед грозившей судну могучей силой, а потом заметил пену и водяную пыль над гребнем волны. С коротким воплем один из матросов упал с реи на палубу, и голос его умолк, когда голова несчастного разбилась о крышку люка.

В этот самый миг «Гор» прекратил недолгое сопротивление волне и покатился назад. Вода хлынула на судно, захлестнув мачту в десяти футах над римлянами, привязанными к ее основанию. И перед тем как тонны черного потопа придавили корабль, Макрон крикнул волне:

— Плевал я на тебя!

Когда море обрушилось на них, голову Катона ударило о мачту, и на мгновение в глазах его вспыхнул свет. Инстинктивно открыв рот в крике, он ощутил губами соленую воду. Великая сила сносила его с места, вырывая из рук спутников. Покрепче вцепившись в веревку, перехватывавшую тело Юлии, Катон вложил весь остаток сил в пальцы, впившиеся в плечо Макрона. Всякое ощущение направления было утрачено, корабль крутило и вертело. Уши Катона наполнял грохот кипящей вокруг воды. Что-то толкнуло его, к нему протянулись руки; он понял, что это кто-то из моряков. Чьи-то пальцы впились в его лицо, протянулись к глазам. Ощутив угрозу, Катон был вынужден выпустить Макрона и попытаться отбиться. Тут новый поток воды окатил его и пытавшегося зацепиться за него моряка, отбросив обоих во тьму, далеко от обломка мачты. Лишь какой-то миг человек этот боролся за жизнь с отчаянием дикого зверя, а потом его понесло прочь. Катон покатился через голову, крутясь в вихре волны; стиснув губы, он лишь старался сохранить дыхание, но, наконец, терпеть уже не осталось сил, и он открыл рот, стремясь как-то умерить забушевавшее в груди пламя. Соленая вода хлынула в горло и в легкие, и Катон понял, задыхаясь, что умирает.

Между тем волна прокатилась дальше, оставив за собой кружащий водоворот. Постепенно корпус торгового корабля вынырнул на поверхность, посреди пены и водяной пыли. Блеснув бортами под еще не погасшими лучами светила, судно неторопливо начало выравниваться. Когда кромки бортов, а затем и палуба появились над поверхностью моря, надстройки невозможно было узнать. Украшавшая нос фигура египетского бога была снесена напрочь, оставив только расщепленный обрубок. Мачту, парус, оснастку и рулевое весло также унесло с собой море, прихватив заодно капитана и кормчего. Пока вода стекала через шпигаты,[7] «Гор» продолжал раскачиваться, и на мгновение показалось, что судно может перевернуться. Но в последний момент корабль успокоился и остановился, осев поглубже в воде — плавучей руиной, оставшейся от гордого судна. Вокруг «Гора» кружили обломки мачты и такелажа, тянулись щупальца оснастки. Несколько тел вынырнули на поверхность и мокрыми тряпками распростерлись на ней.

Макрон склонил голову набок, открыл глаза и попытался откашляться, изгоняя из легких соленую воду. Тряхнув головой, он огляделся по сторонам. На палубе шевелилась горстка выживших людей — пусть изрядно потрепанных и оглушенных, но все же оставшихся в живых, благодаря веревкам, удержавшим их на корабле. Макрон изверг остатки воды, казалось, уже с самого дна своего желудка, и, очищая рот, плюнул на палубу.

— Очаровательное зрелище…

Повернув голову, он увидел перед собой Семпрония, на лице которого замерла слабая улыбка; сенатор тоже кашлял и отплевывался. Ощутив движение с другой стороны, Макрон заметил болезненную гримасу на лице Юлии — ее тошнило.

— Все в порядке, госпожа?

— О, все превосходно, спасибо, — пробормотала она и вдруг замерла на месте. — Катон! А где Катон?

Макрон бегло осмотрел палубу, однако друга его нигде не было видно. Он попытался пробудить память, как бы снова погружаясь в жуткую морскую тьму.

— Когда на нас накатила волна, он держался за меня. А потом… потом я ничего не помню.

— Катон! — крикнула Юлия в окружавший их полумрак, пытаясь освободиться от веревки, все еще привязывавшей ее к тому пню, в который превратились остатки мачты.

Ослабив узел, она выскользнула и поднялась на ноги.

— Катон! Где ты?

Макрон сбросил с себя охватившие его тело петли и стал рядом с ней. Теперь он уже внимательно осмотрел палубу, однако было очевидно, что Катона на ней нет.

— Катона взяла вода, госпожа.

— Вода? — Девушка повернулась к нему. — Нет. Этого не может быть.

Макрон беспомощно посмотрел на нее и обвел палубу рукой.

— Его здесь нет.

Юлия затрясла головой и шагнув в сторону от центуриона, охрипшим голосом крикнула:

— Катон! Катон! Где ты?

Посмотрев на нее, Макрон повернулся к сенатору, чтобы помочь ему подняться на ноги.

— Благодарю, — буркнул Семпроний. — Лучше посмотри на эту девчонку, на Джесмию.

Кивнув, Макрон повернулся к служанке. Она лежала возле мачты, голову ее болтало из стороны в сторону в такт качке. Молодой человек пригнулся и осторожно взял девушку за подбородок. Глаза ее смотрели куда-то вдаль. А потом он заметил темный синяк, уже начинавший наливаться на ее горле, заметный даже в остатках дневного света. Выпустив из руки подбородок, он заметил со вздохом:

— Ничего не поделаешь. Она сломала шею.

Семпроний шепнул:

— Бедняжка.

— Она умерла? — Юлия обернулась. — Не может быть! Она же была привязана совсем рядом со мной.

— Она умерла, молодая госпожа, — негромко проговорил Макрон. — Ее ударил какой-то предмет, принесенный волной. Кусок дерева, часть мачты. Что угодно.

Юлия пригнулась к своей служанке и обхватила ее за плечи.

— Джесмия! Проснись. Проснись, тебе говорю! Приказываю тебе проснуться! — Она отчаянно тряхнула мертвую девушку, и голова той неприятно качнулась. Макрон опустился на колени перед Юлией и взял ее руки в свои.

— Молодая госпожа, она умерла. Она больше не слышит тебя. И ты ничего не можешь теперь сделать для нее. — Помедлив, он глубоко вздохнул, чтобы успокоить собственные чувства. — Как и для Катона.

Юлия бросила на него гневный взгляд, а затем скривилась и прижала руки к лицу, скрывая рыдания. Макрон нерешительно положил ей руку на плечи и попытался придумать какие-то утешительные слова. Однако таковые в голову вовсе не приходили, и они молча сидели в сгущавшихся сумерках. Теперь, когда волна прошла дальше вдоль побережья, море начало постепенно успокаиваться. Наконец Макрон поднялся на ноги и потянул за рукав туники Семпрония.

— Лучше позаботься о ней, господин.

— Что? — Сенатор ненадолго нахмурился: потрясение, вызванное волной, да и тем, что он остался в живых, еще не успело пройти. Наконец он перевел взгляд на дочь и кивнул: — Да, ты прав. Я пригляжу за ней. Что будем делать, Макрон?

— Что, господин?

— Что мы будем делать теперь?

Макрон поскреб подбородок.

— Попытаемся удержать корабль на плаву, чтобы ночью не потонул. А утром посмотрим, что да как.

— И всё?

Макрон глубоко вздохнул.

— Господин, я не заядлый моряк. Я солдат. Но я сделаю все, что в моих силах. Хорошо?

Как только сенатор уселся и обнял дочь, Макрон распрямился и гаркнул на всю палубу:

— На ноги, сонные увальни! Живо сюда, ко мне. Теперь надо спасти корабль!

Возле него начали собираться люди, Макрон то и дело вглядывался во тьму, все еще надеясь увидеть выходящего из нее Катона, живого и невредимого. Но так и не обнаружил его среди перепуганных и потрясенных людей, собравшихся вокруг оставшегося от мачты пня.

— Ваш капитан погиб, — объявил Макрон. — Как и тот, что стоял возле руля. Кто идет за ними следующим по рангу?

Члены экипажа переглянулись, и вперед выступил пожилой человек.

— Это буду я, господин.

— Сумеешь управлять кораблем?

— Наверное, да, господин. Я разделяю с капитаном обязанности вахтенного. Ну, то есть разделял, пока…

Моряк махнул рукой в сторону кормы и пожал плечами. Макрон понял, что тот еще не совсем отошел после перенесенного потрясения и пока на него трудно положиться.

— Хорошо, пока я возьму бразды правления на себя. Как только корабль сделается вновь мореходным, ты станешь его капитаном. Согласен?

Помощник отстраненно пожал плечами. Макрон оглядел палубу, по которой прокатилась небольшая волна, перехлестнувшая через борт полузатопленного судна.

— Сначала нам надо облегчить корабль. Надо, чтобы все начали выбрасывать груз за борт. Как только борта поднимутся над водой, мы начнем вычерпывать воду.

— С какого груза начать, господин? — спросил помощник.

— С того, что окажется ближе. А теперь открывай палубный люк и приступай к делу.

Доски люка растрескались под ударами груза, когда корабль встал на дыбы. Как только веревки оказались развязанными, Макрон и все прочие оторвали треснувшие доски и побросали их за борт «Гора». Последние лучи солнца уже гасли, когда Макрон перегнулся через комингс[8] и заглянул в трюм. Если при погрузке и соблюдался какой-то порядок, то от него не осталось теперь никакого следа в хаотичной груде битых амфор, мешков с зерном и тюков с тканями, наполнявших трюм. Под ними плескалась вода.

— Берись за работу, — распорядился Макрон. — Берите все, что попадет под руку, и бросайте за борт. — Он ткнул пальцем в ближайших к нему моряков. — Вы, четверо, спускайтесь в трюм и подавайте грузы наверх. Остальные будут принимать и бросать за борт.

Моряки спустили ноги через комингс люка и опустились в трюм, стараясь осторожно ступать на груду груза. Сверху Макрон заметил несколько деревянных сундучков.

— Начнем с них.

Когда первый из сундуков появился на палубе, помощник капитана, уставившись на него, нервно глотнул.

— Господин, выбрасывать это никак нельзя.

— Что так? Почему?

— Эти сундуки принадлежат римскому господину, в них находятся редкие специи. Это большая ценность.

— Какая жалость, — ответил Макрон. — А теперь бери сундук — и в воду его.

Помощник капитана помотал головой:

— Нет, господин. Я не возьму на себя ответственность за это.

Макрон со вздохом нагнулся, поднял сундук, подошел к борту и выбросил его в море. Вернувшись к помощнику, он не мог не удивиться ужасу, написанному на лице моряка.

— Все просто. Видел? Никаких сложностей, если только захотеть. Эй, вы, за работу! И не смотрите на всякие ценности, грош им цена. Все отправляется за борт. Понятно?

Спустившиеся в трюм матросы усердно взялись за дело, поднимая различные грузы на палубу, где их немедленно подхватывали сильные руки собратьев и отправляли за борт. Макрон повернулся к помощнику и негромко процедил:

— А теперь, если у тебя нет возражений, можешь помочь мне спасать твой сраный корабль.

Заметив грозное выражение на лице центуриона, помощник торопливо кивнул и поспешно спрыгнул вниз, чтобы помочь остальным.

— Так-то оно лучше, — кивнул Макрон.

Когда на палубе появились новые сундуки и тюки с мокрой материей, к центуриону подошли Семпроний и его дочь. Сенатор кашлянул.

— Не можем ли мы помочь?

— Конечно, можешь, господин. Чем больше рук — тем лучше. И если эти мореходы начнут лениться, пинай их в задницы. Нам нужно облегчить корабль как можно скорее.

— Постараюсь.

— Спасибо тебе, господин. — Макрон повернулся к Юлии. — А ты, молодая госпожа, можешь пока укрыться на корме.

Юлия возмущенно задрала подбородок.

— Ну нет. Если только я могу чем-то помочь…

Макрон поднял бровь.

— Догадываюсь, что значил для тебя Катон, госпожа. Лучше повоюй со своим горем. К тому же нам нужны только мужские руки. Не хочу обидеть, но ты будешь только путаться под ногами…

— В самом деле? — Глаза Юлии сузились. Она сбросила с плеч промокший плащ на палубу. Склонившись, девушка спрыгнула в трюм, подняла один из сундуков и поставила его на палубу. Поглядев на нее, Макрон пожал плечами.

— Ну, как тебе угодно, молодая госпожа, — лицо его посуровело, — а я, пожалуй, займусь мертвецами.

— Мертвецами? — посмотрел на него Семпроний. — А не кажется ли тебе, что заниматься ими чуточку поздно?

— Нам необходимо облегчить корабль, а значит, им также придется отправиться за борт, господин, — негромким голосом пояснил Макрон. — Мне приходилось встречаться со смертью, так что позволь мне сделать это.

— За борт? — Семпроний посмотрел в сторону оставшегося от мачты пня, около которого в неловкой позе осталось тело Джесмии. — Даже ее?

— Да, господин, — печально добавил Макрон. — Даже ее.

— Как жаль, — задумчиво проговорил Семпроний, глядя на труп. — Девочка так и не успела пожить.

— Иным достается и меньше, господин. Да, смерть ее оказалась не столь уж тяжелой, как могло бы случиться. — Макрону вспомнилась осада Пальмиры, в ходе которой он встретил Джесмию. Если бы крепость пала, девушку вместе со всеми остальными защитниками предали бы мечу после пыток и насилия. Однако сенатор был прав: жизнь Джесмии пресекалась как раз тогда, когда она могла надеяться на какую-то удачу. Вздохнув, Макрон подошел к телу девушки. Оно еще оставалось привязанным к мачте канатом. Центурион извлек кинжал, быстрыми движениями перепилил грубый канат и отбросил концы. Убрав клинок в ножны, он запустил руки под тело и поднял его. Голова Джесмии привалилась к его плечу, словно спала. Макрон ровным шагом подошел к борту корабля и поднял тело девушки над поручнем.

В последний раз бросив взгляд на молодое лицо, он предал Джесмию морю, с плеском бросив ее тело в воду. Волосы и одежда заклубились в воде, а потом небольшая волна бросила тело на корпус судна, и, отхлынув, унесла его прочь. Макрон вздохнул и отвернулся, занявшись поисками следующего трупа. Их оказалось всего три; остальных, как и Катона, смыла за борт титаническая волна, обрушившаяся на «Гор». Ветеран помедлил, вновь вспоминая о друге. Катон был для него чем-то вроде близкого родственника. За годы совместной службы он привык видеть в нем младшего брата. И теперь этот брат погиб. В сердце Макрона уже угнездилась немая усталость, но он знал, что горе придет потом, когда будет время подумать.

— Бедняга Катон, он никогда не любил воду…

Печально покачав головой, Макрон подобрал последний труп — тело невысокого и худого купца, поднявшегося на борт корабля в Кесарии. Крякнув, он поднял тело и отбросил его подальше от корабля, после чего вернулся к люку, чтобы помочь остальным облегчать судно.

Пока «Гор» неспешно огибал мыс, находившиеся на борту сумели получить первое представление об опустошении, которое произвела в порту Маталы гигантская волна. Склады и причалы были разнесены вдребезги, и обломки их унесло вверх по склону к плотной группе домов, обрушившихся под тяжестью ударившей в берег воды. Разбитые рыбацкие лодки и корабли усеивали камни и скалы по обоим берегам бухты. Но и дальше по склону, выше той отметины, куда добралась вода, разрушений было не меньше. Большие и малые дома расплющены как бы ступней некоего титана. Еще выше, на суше, полыхали вырвавшиеся из-под контроля пожары, и столбы дыма уходили в полуденное небо. Среди руин можно было видеть лишь горстку людей, в основном разбиравших завалы в поисках своих родных или каких-нибудь ценностей. Прочие, еще не избавившиеся от потрясения, просто сидели, тупо глядя в пространство.

Макрон судорожно глотнул.

— Что за преисподняя здесь разверзлась?

— Волна, — пояснила Юлия. — Должно быть, она уничтожила порт, прежде чем добраться до нас.

— Тут не только волна потрудилась, — покачал головой Катон. — Волна далеко выплеснулась на сушу, но и там, куда она не дошла, видно множество разрушений. — Он повернулся к сенатору. — Похоже на то землетрясение в Вифинии, о котором ты рассказывал нам.

Семпроний какое-то время рассматривал открывшуюся перед ним картину и ответил не сразу:

— Нет, здесь хуже, много хуже. Никогда не видел ничего подобного.

Они продолжали рассматривать сцену опустошения, пока «Гор» пробирался в гавань. Несмотря на ночной ремонт, течи в корпусе корабля полностью заделать не удалось, и уцелевшие члены экипажа и пассажиры, по очереди сменяя друг друга, выстроившись цепочкой, поднимали наверх воду из трюма. Уровень воды в корпусе неспешно поднимался весь день, заставляя судно постепенно погружаться в волну и еще более замедляя и без того небыстрый ход.

Помощник смотрел в воду, приглядываясь к темным пятнам подводных камней, рассыпавшихся возле мыса. Наконец он выпрямился и указал на полоску галечника под скалой на противоположной стороне бухты.

— Я намереваюсь выбросить корабль на берег в этом месте. Судно теперь недолго продержится на плаву, господин, — пояснил он. — А на берегу его еще можно использовать вместе с той малостью, что еще осталась от груза.

— Разумная мысль, — одобрил Катон. — Впрочем, сомневаюсь в том, что корабль удастся починить в этом порту в ближайшее время. А кстати, и в любом порту на этой стороне острова. То, что произошло здесь, непременно должно было случиться и повсюду.

— Ты действительно так считаешь? — удивилась Юлия.

— Ты видела волну. Что могло преградить ей путь вдоль берега, а потом в море? Не удивлюсь, если окажется, что она дошла до берегов Сирии, и только там выдохлась. — Катон махнул рукой в сторону берега. — Такая волна и землетрясение должны были уничтожить все, что находится у моря.

Память немедленно напомнила ему о картине гибели стана рабов, который они видели еще вчера.

— Погибших должны быть сотни, а может, и тысячи. Похоже, что здесь не осталось ни одного целого дома. Кто знает, с чем мы столкнемся, когда высадимся на берег… скорее всего, с полным хаосом.

— Однако нам нужно починить корабль, — настойчивым тоном проговорила Юлия, — чтобы вернуться в Рим. Если уничтожены здешние корабли, нам придется чинить этот.

— А кто будет это делать? — спросил Катон. — Причалы исчезли. Корабельные мастерские — тоже, да и корабельных плотников, наверное, унесла и потопила волна.

Юлия на мгновение задумалась.

— Тогда что же нам делать?

Катон усталым движением провел пальцами по просоленным волосам.

— Спустимся на берег, попытаемся найти того, кто обладает какой-либо властью. Быть может, узнав о том, что среди нас находится твой отец, римский сенатор, они предоставят нам помощь и кров.

— Кров? — сухо усмехнулся Макрон. — Хорошая идея. Какой может быть кров? Насколько я вижу, зданий уцелело немного, причем большую часть их составляют обыкновенные лачуги.

— Ты прав, — согласился его товарищ. — Но под словом «кров» я подразумевал нечто более широкое.

— Как это?

— Сам думай, Макрон. Остров поставлен вверх ногами. Ты своими глазами видел вчера, что произошло с казармами рабов. Все они теперь на свободе. И, надо думать, так случилось в каждом поместье. Сейчас все будут искать еду и безопасный уголок, чтобы переждать в нем разруху. А потом будут воевать за все это. Нам нужно найти какое-то укрепление или соорудить собственное. Чтобы продержаться, по меньшей мере, до того, как прибудет помощь и восстановится порядок.

Макрон уставился на него кислым взором.

— Клянусь богами, если есть на свете жизнерадостная душа, Катон, так это ты. Едва спаслись из воды, а ты уже пророчишь худшее…

— Ну, прости.

Центурион посмотрел на Юлию.

— И ты еще хочешь выйти за него, молодая госпожа? За человека, у которого амфора всегда наполовину пуста?

Девушка не ответила, но придвинулась к Катону и взяла его за руку.

Следуя приказам помощника, «Гор» боком пересек гавань, направляясь к галечной полосе; приблизившись к берегу, мореплаватели заметили разбросанные по галечнику обломки. Среди разбитых в щепу досок и прядей водорослей можно было видеть несколько распростертых тел. Корабль неуклонно приближался к берегу; помощник кормчего то и дело поглядывал за борт, прикидывая глубину. Когда над его головой вырос высокий утес, ноги Катона ощутили легкий толчок, и палуба остановилась.

— Отвязать парус! — скомандовал помощник кормчего. А когда парус заполоскался под тихим ветерком, глубоко вздохнул и отдал другой приказ: — Спустить парус!

Моряки отвязали веревки, удерживавшие запасной парус, и аккуратно опустили на палубу рею. И тут, наконец, покорившись изнеможению и напряжению наполненных отчаянием ночных часов и целым днем вытаскивания воды из трюма, экипаж и пассажиры дружно повалились на палубу отдыхать.

— И что же нам теперь делать? — спросила Юлия.

— Нам? — поднял бровь Макрон. — Я хочу, чтобы ты, молодая госпожа, оставалась на корабле. Вместе со всеми выжившими моряками и пассажирами. А тем временем мы с Катоном и твоим отцом сходим в Маталу, чтобы узнать, как там дела.

— Я пойду с вами.

— При всем почтении, молодая госпожа, скажу тебе — нет. Пока мы не убедимся в том, что здесь безопасно.

Юлия нахмурилась и перевела взгляд на Катона.

— Возьми меня с собой.

— Не могу, — ответил тот. — Макрон старше по званию. Если он сказал «нет», значит, нет.

— Но Катон…

— Он прав, моя дорогая, — вмешался Семпроний. — Тебе придется остаться здесь. На какое-то время. Мы скоро вернемся. Я обещаю.

Юлия посмотрела отцу в глаза и через какое-то мгновение кивнула.

— Ну, хорошо. Только не рискуйте.

— Ну, рисковать-то мы не станем, — заверил ее Макрон. — Пошли, Катон. Заберем наше вооружение из каюты.

— Вооружение?

— Водой не смыло, я проверял, — пояснил Макрон. — Если на берегу и на самом деле творится такое, о чем ты только что говорил, я предпочту идти туда при оружии.

Кашлянув, сенатор шагнул к столу префекта.

— Центурион Портиллус!

Офицер торопливо повернулся, уловив командную нотку в голосе сенатора.

— Центурион Портиллус, в настоящей экстренной ситуации я возлагаю на себя обязанности правителя. А также верховное командование всеми армейскими и флотскими силами, присутствующими на Крите, начиная с твоей когорты. Ты понял?

Портиллус был явно изумлен подобным поворотом событий, как и все прочие в комнате. Судорожно глотнув и всплеснув руками, он проговорил:

— Но, господин, правитель, как ты только что слышал, назначил меня.

— Правитель действовал, исходя из того факта, что ты являешься старшим среди уцелевших офицеров. Он не мог знать, что на острове присутствую я или эти двое офицеров. Будучи центурионами легионов, они превосходят тебя в чине, а я, будучи сенатором, пользуюсь соответствующими полномочиями. Именно я являюсь подходящей заменой правителя Гирция и потому намереваюсь принять на себя верховное командование. Надеюсь, это понятно?

Портиллус кивнул и прикусил губу.

— Ты оспариваешь мое решение?

— Ну… словом, да, господин. Остается вопрос протокола.

— Протокола? — проворчал Макрон. — О чем это ты?

— Строго говоря, чтобы вступить на землю провинции, сенатор нуждается в разрешении императора, — нервным тоном продолжил Портиллус.

— Что? — возвысил голос Макрон. — Какую чушь ты несешь? Наш сраный корабль течет, словно решето. Куда еще мы могли бы приплыть? Или, по-твоему, нам следовало бы сперва доплюхать до Рима, чтобы получить одобрение императора, который милостивым кивком разрешил бы нам ступить ногой на этот трижды поганый островок?

— Этого требуют правила, господин.

— Вот дерьмо! — возмутился Макрон. — Плевать на всякие правила, дурак.

Вмешался Семпроний.

— Центурион Портиллус совершенно правильно поднимает этот вопрос. Однако с учетом обстоятельств… чрезвычайных обстоятельств, я бы сказал… полагаю, что общепринятую процедуру можно проигнорировать. К тому же, — он повернулся к Портиллусу, — я уверен в том, что ты охотно переложил бы ответственность за когорту на старшего по званию офицера. Разве не так?

Портиллус склонил голову.

— Конечно, господин. Как прикажешь… — Посмотрев на застывшего возле двери гонца, он продолжил решительным тоном: — Однако я естественным образом хочу иметь твою расписку в том, что ты настоял на том, чтобы принять командование, и возлагаешь на себя полную ответственность за свои действия, господин.

— Как тебе угодно, ты получишь такую расписку, — ответил Семпроний, постаравшись изгнать из голоса презрение. — Итак, я принимаю командование. Ты согласен?

— Да, господин.

— Тогда начнем с восстановления порядка в Матале и оказания помощи всем, кто выжил при землетрясении. — Сенатор посмотрел на Катона и Макрона и на мгновение задумался, прежде чем принять решение. — Центурион Макрон, возлагаю на тебя заботу о порядке в Матале. Приказываю тебе сделать все необходимое для того, чтобы помочь местным жителям. Ты распоряжаешься всеми оставшимися запасами съестного и уцелевшими домами. Особое внимание уделяй спасению раненых и засыпанных в руинах. И никаких грабежей, подобных тому, что мы видели на пути сюда. Любыми средствами предотвращай подобные беззакония. Понятно?

— Да, господин.

— Хорошо. Тогда, центурион Катон, мы с тобой немедленно выезжаем в Гортину. Нужно посмотреть, что там осталось от властей провинции. И там нам придется задержаться, чтобы восстановить правление на Крите и управиться с этим хаосом.

Катон кивнул.

— Да, господин. А как быть с кораблем и теми, кто остался на борту?

Семпроний улыбнулся:

— Юлии там пока ничто не грозит.

— Но здесь она будет под более надежной охраной, господин.

— Конечно. Центурион Макрон позаботится и об этом.

Макрон потрепал друга по плечу.

— Доверься мне, брат.

— Можешь, кстати, позаботиться обо всех остальных матросах и пассажирах, — продолжил Семпроний. — Добавь их к составу когорты. Пусть они не солдаты, но люди надежные. Они более чем доказали, что на них можно положиться в беде.

— Я учту это.

— Моряки? — Центурион Портиллус покачал головой. — В Двенадцатой Испанской? Парни не потерпят этого, господин.

— Потерпят все, что я прикажу, — твердым тоном проговорил Макрон. — И судя по тому, что я видел, они окажутся желанной добавкой к бездельникам, валяющимся под стенами акрополя. А теперь, Портиллус, я хочу, чтобы всех солдат и офицеров созвали на построение. Пора познакомить их с новым командиром.

Как только Портиллус поспешил исполнять приказание, Семпроний пожал руку Макрона.

— Удачи тебе, центурион. Делай все возможное. Если что-то потребуется, посылай ко мне гонца в Гортину.

— Да, господин. И как долго ты намереваешься там остаться?

Подумав мгновение, Семпроний пожал плечами.

— Пока будет необходимо, наверное. Только богам известно, что мы там обнаружим и какова ситуация в остальной части провинции. Ознакомившись с ней, я пришлю тебе известие в Маталу.

Макрон с усталым вздохом закончил чтение рапортов, которые потребовал от офицеров и чиновников когорты. Снаружи уже наступила ночь, и из окна покоев префекта было заметно неровное мерцание факелов на стенах акрополя. Он моргнул, потер глаза и протяжно, во весь рот зевнул, прежде чем возвратиться с прежним вниманием к работе. Стопа сложенных на его столе восковых дощечек описывала силу каждой центурии в когорте, имена лучших людей были подчеркнуты их центурионами. Убитые или пропавшие без вести были помечены крестами. Кроме того, на столе находился подробный рапорт обо всех имеющихся в когорте припасах, составленный квартирмейстером, и донесение единственного в когорте помощника хирурга. Сам хирург во время землетрясения находился в порту и так и не объявился с тех пор. Служившее лазаретом помещение казармы было полно раненых, и помощник хирурга требовал выделить ему помощников, для того, чтобы он смог справиться с таким потоком раненых.

В дополнение к своим прочим делам Макрон отправил в бухту отряд, поручив ему найти пассажиров и экипаж «Гора» и проводить их к акрополю. Здесь им надлежало предоставить кров, и Макрон намеревался предложить пригодным к службе пополнить собой ряды когорты до окончания чрезвычайного положения.

Приняв на себя командование когортой, он провел тщательный осмотр людей, выстроившихся по центуриям во дворе акрополя. Ситуация оказалась именно такой, какой описывал ее Портиллус: лишь половине его людей удалось пережить поразившее Маталу землетрясение. Среди уцелевших многие еще не оправились от потрясения, вызванного утратой товарищей и смертным ужасом перед богом, которому было угодно обрушить всю свою ярость на порт. Пока Макрон неторопливо шествовал вдоль рядов Двенадцатой Испанской, его опытный глаз подметил, что когорта ничем не отличается от прочих гарнизонов, расквартированных в наиболее благополучных провинциях империи. Она была укомплектована усталыми ветеранами, подорвавшими здоровье в походах и переведенными на Крит, где им приходилось исполнять необременительные полицейские функции. К ним добавлялась горстка скудоумных тощих юнцов, которым можно было доверить оружие, надеясь разве что на то, что они не причинят им вреда ни себе, ни окружающим.

Макрон покачал головой. В таком виде когорта не представляла собой особой пользы с точки зрения восстановления порядка и помощи мирному населению. В расчете на предстоящие дни он хотел бы располагать людьми более боеспособными и в большем количестве. Ну а пока следует сделать все возможное, полагаясь на наличные ресурсы. А их, ресурсов, имелось не слишком много, со вздохом признавался он себе. Согласно описям квартирмейстера выходило, что за последние годы резервы когорты весьма оскудели. Губернаторы, один за другим, изо всех сил старались сэкономить на управлении провинцией, чтобы добиться благоволения императора и римского сената. Изношенное военное снаряжение не заменялось, и солдатам приходилось покупать недостающее на местном рынке. Посему они пользовались странной смесью римского доспеха и старинных галльских и греческих шлемов и мечей. Пращей оказалось очень немного, и еще меньше свинцовых пулек к ним; съестное и вода также были запасены в весьма умеренном количестве. Две из имеющихся на акрополе цистерн оказались совершенно сухими, третья была заполнена всего лишь наполовину, причем едва пригодной для питья водой, что Макрон обнаружил лично, в сопровождении квартирмейстера спустившись в вырубленные в живой скале прохладные недра цистерны.

— Мерзость какая! — Выплюнув застоялую воду, ветеран насухо вытер губы тыльной стороной ладони, прежде чем выбраться наверх. — И когда же эту цистерну в последний раз вычерпывали и чистили?

Квартирмейстер пожал плечами:

— Не знаю, господин. Наверное, еще до меня.

— А давно ты здесь служишь?

— Семь лет, господин.

— Семь лет, — ровным голосом повторил Макрон. — И ты предпочел не обращать на воду никакого внимания?

— Никак нет, господин, — возмутился квартирмейстер, человек тощий, морщинистый и смуглый, шрамы на теле которого говорили Макрону о его участии в военных действиях. — Это сам префект не велел мне заниматься ими. Сказал, что раз мы-де находимся на гарнизонной службе и в провинции стоит мир, нет смысла готовиться к осаде.

— Понятно. Теперь все изменилось. Я хочу, чтобы с первым светом ты спустился сюда вместе с подчиненными. Цистерну следует осушить, тщательно вычистить, починить и приготовить к первому же дождю.

— Да, господин.

Макрон посмотрел на квартирмейстера.

— Слушай… как там тебя зовут?

— Корвин, господин. Люций Юнилл Корвин.

— Так вот, Корвин, ворон то есть… — ухмыльнулся Макрон, — тебе идет это имя. Значит, так: город полон людей, нуждающихся в нашей помощи. И мы намереваемся помочь уцелевшим. Нам нужно откопать засыпанных в развалинах; всех — здоровых и раненых — накормить и напоить, позаботиться о том, чтобы у них была крыша над головой. И вообще потрудиться, чтобы здесь восстановился порядок. Если съестные припасы подойдут к концу, тогда наша задача по поддержанию мира станет весьма сложной. И на сей случай мне нужно, чтобы Двенадцатая Испанская до последнего человека была должным образом экипирована и готова к боевым действиям. А это означает, что я хочу, чтобы ты достал палец из задницы и обеспечил наших людей всем необходимым. Понятно?

— Да, господин. Я сделаю все, что могу.

Макрон покачал головой.

— Что могу — нам не подойдет. Ты сделаешь все, что я потребую от тебя. Если ты не сумеешь справиться, тогда я разжалую тебя в рядовые и подберу такого человека, который справится с делом.

— Н-но, господин, у тебя нет права на это, — запротестовал Корвин. — Я буду жаловаться префекту. Ты не вправе разжаловать меня.

— Можешь жаловаться сколько угодно. Префект мертв.

— Мертв?

— Погиб в Гортине во время землетрясения… вместе с большинством старших в ранге сановников провинции. Поэтому сенатор Семпроний взял здесь власть в свои руки. Поэтому я поставлен во главе когорты. И поэтому ты начнешь честно отрабатывать свое жалованье впервые за последние несколько лет.

Макрон умолк и дружелюбно толкнул собеседника в грудь.

— Все теперь зависит от нас обоих, Корвин. Только мы с тобой можем избавить население этого города от голода и хаоса. А теперь я спрошу тебя один только раз: справишься ли ты со своим делом?

Корвин глубоко вздохнул и кивнул.

— Молодец! А теперь мне нужна полная опись снаряжения когорты к концу первой ночной стражи, так что начинай без промедления.

— Да, господин.

Отсалютовав, Корвин направился прочь, торопясь по двору к арсеналу и складам. Проводив его быстрым взглядом, Макрон вздохнул. Оставалось только надеяться, что нынешнее назначение останется самым недолгим в его послужном списке. Придется поставить когорту на ноги и справиться с кризисом в Матале до прибытия нового префекта. А потом с Катоном и всеми остальными он продолжит свое путешествие в Рим. И чем скорее, тем лучше, решил Макрон на пути в резиденцию префекта.

Закончив чтение навощенных табличек, ветеран послал за Портиллусом. Ожидая его, он налил себе вина из одного из небольших кувшинов, которые префект хранил на небольшом стеллаже в углу комнаты. Провалившиеся внутрь черепицы разбили кувшины, остававшиеся на верхней полке, но стоявшие внизу уцелели. Вытащив затычку, Макрон принюхался. Тонкий аромат коснулся его ноздрей, и центурион улыбнулся. Покойный префект явно умел потешить свою душу. Прищурясь, Макрон заглянул внутрь кувшина.

— И наполовину полон. — Он еще раз улыбнулся, отнес кувшин и серебряную чарку к себе на стол и наполнил последнюю почти до края. — Катастрофа оказалась не всеобъемлющей.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Портиллус открыл ее и вошел в палату. По лицу его пробежала мимолетная недовольная гримаса, когда он увидел вино на столе перед центурионом и перевел взгляд на кувшины в углу комнаты. Макрон немедленно понял, что Портиллус сам рассчитывал на этот напиток — теперь, когда бывший его обладатель в подобных земных развлечениях уже не нуждался.

— Хм-хм, ты посылал за мной, господин.

— Да. Закрой дверь.

Как только дверь оказалась закрытой, а Портиллус остановился перед его столом, Макрон кашлянул и начал:

— Когорта находится в неважном состоянии, центурион, и тебе, конечно же, это известно. Дисциплина хромает, личный состав никудышный, а офицеры — еще хуже. Однако, — продолжил он, — такое положение надо менять. А поскольку ты второй по чину после меня, будешь помогать мне исправлять ситуацию. Ясно?

Портиллус кивнул с явным сомнением на лице.

— Не слышу ответа, центурион.

— Да, господин, конечно.

— Хорошо. — Макрон постучал по восковым табличкам. — Мне нужны восемь десятков лучших людей когорты для организации боевой центурии. Им пойдет лучшее вооружение, командовать ими будет лучший офицер. Кого рекомендуешь?

Портиллус в раздумье надул губы, прежде чем ответить.

— Центуриона Милона, господин. Его прислали из легионов всего год назад.

— Значит, еще не успел размякнуть. Отлично, пусть будет Милон. Пусть выберет себе знаменосца, оптиона и писаря, кого захочет.

— Да, господин.

— Что касается всех остальных… пусть с рассветом выходят работать в город. Панцири и все прочее можно оставить в казарме, но мечи пусть возьмут с собой и разделятся на две группы. Половину из них придется занять извлечением людей из развалин и переноской раненых к месту лечения. Остальные пусть прочесывают руины в поисках еды и вина. Несколько человек можно отрядить возить воду в цистерны из ближайших ручьев.

— Но чтобы наполнить цистерны, потребуется целая вечность, господин.

— Ну что ж, торопиться нам некуда, так ведь, Портиллус?

— Так, господин.

— Отлично, такими и будут приказы на завтра. Прикажи людям воздержаться от грабежей, это важно. Если они встретят шайки грабителей из горожан, пусть разгоняют их. Если потребуется, пусть разбивают им лбы, но мечи в ход не пускают. Здешние люди уже достаточно пострадали. И еще, последнее. По словам Корвина, у нас есть в запасе палатки. Конечно, они старые и ими не пользовались много лет, но для ночлега горожанам сгодятся. Пусть их разобьют на обращенном к акрополю склоне за городом.

Портиллус кивнул и, пожевав губами, спросил:

— Господин?

— Что?

— Мне вот что пришло в голову. Большая часть еды в Матале хранилась на складах. Возле главного рынка.

— И что с того?

— Волна разрушила весь этот район и утащила за собой все, что могла. Оставшаяся провизия наверняка испорчена. Другой пищи, кроме той, что находилась в домах во время землетрясения, мы не найдем. Но ее будет очень мало, господин.

— Гмм, разумное соображение. — Макрон откинулся назад и почесал щеку. — Что ж… все равно придется собрать все, что возможно спасти, а потом заняться поисками других источников пропитания. Есть ли неподалеку от порта какие-нибудь поместья?

Портиллус на мгновение задумался.

— Ближайшее находится чуть дальше по побережью, принадлежит сенатору Канлию. Там производят оливковое масло и зерно.

— Для начала неплохо. Я пошлю туда людей с фургонами. Пусть возьмут там всё, что нам нужно, и пусть хозяин поместья выставляет нам счет, когда известие придет к нему в Рим.

— Сенатору Канлию это не понравится, господин.

— Нетрудно догадаться, — фыркнул Макрон. — Но к этому времени проблема будет уже не моей, а потому плевать. Нам нужен надежный запас продовольствия, чтобы наши люди и горожане не голодали, пока мы устанавливаем здесь порядок.

— Будем надеяться, что нам это удастся, господин.

— Еще как удастся, — улыбнулся Макрон. — Я не допущу ничего другого. Ну, на этом пока все, Портиллус. Я прикажу писарям написать задания для каждого подразделения. Приготовив все нужное, они присоединятся к тебе и остальным офицерам. Словом, я хочу, чтобы с восходом солнца Двенадцатая Испанская приступила к службе.

В дверь снова постучали.

— Войдите!

Дверь отворилась, на пороге появился солдат вспомогательной когорты и отсалютовал:

— Из бухты возвращается патруль, господин.

— Экипаж и пассажиры идут с ним?

— Да, господин.

— Хорошо. Как только они войдут в ворота, пусть мужчин проводят в казарму, распредели их как-нибудь. А как только они окажутся там, скажешь им, что они призваны на военную службу в когорту и должны подчиняться армейской дисциплине. И растолкуй им подоходчивей, что это значит, ладно?

Солдат ухмыльнулся:

— Да, господин.

— Женщин и детей пусть проводят в базилику. Они могут разместиться в административном зале. А потом спроси дочь сенатора, не соблаговолит ли она присоединиться ко мне.

— Да, господин.

Солдат отдал честь и вышел из комнаты.

Центурион Портиллус приподнял бровь:

— Дочь Семпрония? Посреди общего сброда? Сомневаюсь в том, что дочери человека, носящего тогу с пурпурной полосой, понравится подобный ночлег.

Макрон припомнил то отчаянное время, когда он познакомился с Юлией во время осады пальмирской крепости. Она рисковала собой наравне с прочими защитниками цитадели и не требовала ничего свыше положенного всем скудного рациона, целиком посвятив себя уходу за ранеными и умирающими. Юлия не принадлежала к числу изнеженных аристократок и доказала свое достоинство.

— Она справится, — ответил Макрон. — Она не из слабых. Юлия Семпрония крепко стоит на ногах. И потом, у нее нет выбора.

Портиллус поджал губы:

— Лучше скажи это ей, чем мне, господин… Что ж, мне пора идти. Служба и все такое.

— Да, приступай к делам, — ворчливо напутствовал его Макрон. — И не забывай того, что я сказал. Отныне в когорте не место никакой расхлябанности, и это относится ко всем: и к офицерам, и к рядовым.

— Понимаю, господин.

Портиллус склонил голову и поспешил вон из комнаты. На мгновение Макрон остался в одиночестве. Ласково посмотрев на чарку с вином, он с жадностью поднес ее к губам и осушил.

— Отменный напиток!

Центурион стер струйку вина с подбородка и с удовлетворенной улыбкой откинулся назад в кресле. Тело его ныло после тяжких трудов вчерашнего дня, глаза саднило. На мгновение он закрыл их, наслаждаясь утешительным отдыхом и коротким покоем. Вино еще освежало гортань и уже согревало желудок… Он сложил руки на животе.

— Отдохну-ка немного, — сказал он себе самому сквозь подступающую дремоту. — Одно мгновение…

— Не помешаю?

— Ч-ч-что? — Макрон выпрямился в кресле и протер глаза. На пороге его покоев стояла улыбавшаяся Юлия.

— Я про то, что ты слишком громко храпел…

— Храпел? — Макрон виновато покрутил головой. — Вот дерьмо. Я просто разговаривал сам с собой.

— С закрытыми глазами.

Макрон нахмурился.

— Я умею делать два дела одновременно, как тебе известно, молодая госпожа.

— Прости, Макрон, не хотела задеть тебя. После всех недавних испытаний ты, наверное, на ногах не стоишь. Как и все мы.

— И куда девались эти мои поганые манеры? — буркнул Макрон себе под нос, вскакивая на ноги и пододвигая к столу второе кресло. Похлопал по сиденью. — Ну вот, молодая госпожа Юлия. Садись.

— Спасибо. — Она глубоко вздохнула. — Итак, где мой отец и Катон?

— Ускакали, госпожа.

— Ускакали? Куда?

— В Гортину. Сразу, как только мы узнали, что правитель провинции, его приближенные и старшие офицеры погибли во время землетрясения… были убиты на месте. Твой отец сказал, что должен взять правление в свои руки. Они с Катоном взяли двух лошадей из конюшни и уехали, не теряя ни мгновения.

— Обычная картина, — с легкой горечью произнесла Юлия. — И никакой весточки мне не оставили, так?

— Э… весточки как таковой, собственно, не было.

— А что Катон?

— Ну, он, конечно, велел передать, что любит тебя, и велел, чтобы я позаботился о тебе до его возвращения.

Глянув на центуриона, Юлия покачала головой.

— Ты совсем не умеешь лгать, Макрон. Лучше оставь это занятие таким людям, как мой отец, знающим его в совершенстве.

— Ну, если ты так говоришь…

Юлия огляделась вокруг, посмотрела в окно — на склон, противоположный акрополю. Там уже горели несколько костров, к жару которых жались крохотные фигурки.

— Поверить не могу в то, что все, что мы видели по пути сюда, существует на самом деле, — негромко проговорила она. — Я думала, что это нам досталось на корабле. Но тут…

— Нам действительно досталось на корабле, молодая госпожа. И нам повезло уже в том, что мы добрались сюда. Но ты права, на порт обрушилось худшее бедствие. Портиллус рассказал мне, что они услышали оглушительный рев и грохот, а потом начали дрожать и рушиться дома, начиная с самых старых и ветхих. А в таких, естественно, селилась самая здешняя беднота. Тысячи людей оказались погребенными под руинами. А потом тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся в живых бедняги уже было решили, что все закончилось. — Макрон поежился. — Но тут на порт обрушилась волна, прокатилась вверх по ложбине, все разрушая и всех убивая на своем пути. Портиллус сказал, что она унесла столько же жизней, сколько взяло землетрясение.

Какое-то мгновение Юлия просто смотрела на него, а затем затрясла головой и пробормотала:

— Великие боги… что же эти люди могли натворить здесь, чтобы заслужить подобную кару?

— Кому ведома воля богов? — Макрон зевнул. — Но чем бы ни заслужили люди Крита подобное наказание, за свой грех они дорого заплатили.

Юлия поглядела в окно, все еще пытаясь охватить умом все разрушения, которые видели пассажиры корабля, поднимаясь наверх. Трудно было даже представить себе, сколько городов и селений разделили участь Маталы. Наконец она с тревогой спросила:

— Как, по-твоему, все закончилось? Может ли повториться землетрясение?

— Не имею представления, молодая госпожа. Я — всего лишь солдат, а не прорицатель. — Макрон склонился вперед и попытался придать своему голосу самую убедительную интонацию. — С той поры как мы высадились на берег, земля больше не тряслась. Остается только молиться богам, чтобы те избавили нас от новых страданий.

— Да, это так. Если только молитвы действительно помогают.

— Ну, во всяком случае, они не вредят.

— Не спорю. — Юлия на мгновение притихла, а потом снова посмотрела на Макрона. — Как ты думаешь, им ничто не грозит в этой тьме? Моему отцу и Катону?

— Не вижу причин для беспокойства. Они вооружены мечами, а здешние жители, должно быть, слишком углублены в собственные дела, чтобы чинить им препоны. С ними все будет в порядке, молодая госпожа. Катон — парень крепкий. Он приглядит за тем, чтобы твой отец благополучно добрался до Гортины и они могли бы заняться нужными делами. Поверь мне, Катон знает, что делает. С ними все будет в порядке.

— Какого же рожна мы там делали? — сквозь стиснутые зубы ворчал Катон, пока сенатор перевязывал его рану своим шейным платком. — Вообще нам следовало дождаться света, прежде чем выезжать.

— Тихо! — Семпроний бросил нервный взгляд на соседние деревья. — Они могли увязаться за нами.

— Сомневаюсь. Мы отъехали почти на две мили, прежде чем не выдержал конь.

Катон умолк, так как его ногу пронзила жгучая боль. Когда она утихла, центурион глубоко вздохнул и продолжил:

— Не сомневаюсь в том, что они отказались от погони задолго до этого.

— Будем надеяться на это. — Семпроний завязал узел и проверил, не соскользнет ли импровизированная повязка. — Вот. Так будет нормально. Я виноват, Катон. Мне следовало замедлить шаг, как только мы оторвались от преследователей. Было просто безумием нестись галопом по такой дороге во тьме. Просто чудо, что твоя лошадь не пала раньше и что уцелела моя.

— Однако теперь на двоих у нас один конь, — мрачно усмехнулся Катон. — Так что ни о каком галопе речи больше быть не может.

Раненого коня Катона они оставили на дороге — на том месте, где животное упало с кровавой пеной на губах и ноздрях. Семпроний подсадил Катона на круп своего коня, и еще милю они проехали вдвоем; наконец дорога превратилась в узкую тропу посреди сосновой рощи, и они остановились, чтобы перевязать рану Катона. Зубец пронзил мышцу на задней поверхности ноги, не задев кость и не разорвав крупных кровеносных сосудов. Рана обильно кровоточила, однако, невзирая на боль, Катон обнаружил, что все-таки может ступать на ногу. Он прошел несколько шагов и присел, позволив Семпронию осмотреть и перевязать рану — насколько это было возможно в скудном свете молодого месяца и звезд.

Семпроний отодвинулся назад и сел на землю, скрестив на животе руки.

— И что, по-твоему, нам теперь остается делать?

— Не стоит рисковать, мы не можем позволить себе встречи с еще одной шайкой взбунтовавшихся рабов… Лучше дождаться первого света, когда мы сможем видеть перед собой дорогу и избегать неприятностей.

— Да, ты прав. — Семпроний повернул голову, бросив взгляд в направлении дороги. — Но ты уверен в том, что это были рабы?

— Скорее всего. Все они были в лохмотьях, и, кроме того, подкараулили нас возле поместья, где мы видели… — Воспоминание было слишком мучительным, и Катон шумно откашлялся. — Должно быть, вышли на дорогу в поисках легкой поживы. Нам повезло… Мы сумели удрать. Но если бунтующие рабы и зрелище, которое мы видели по пути, успели стать этой ночью обыденностью на этом острове, тогда мы оказываемся перед перспективой куда более страшной, чем я предполагал.

— С чего бы?

— Что, если нам предстоит столкнуться с восстанием рабов?

— Восстанием? Едва ли. Скорее всего, это какие-то временные волнения. Вполне естественно, что, воспользовавшись ситуацией, рабы обращают свой гнев на надсмотрщиков. Но как только эти ничтожества напьются до бесчувствия и очнутся в похмелье, готов держать пари, что никакого представления о том, что делать дальше, у них не будет. Некоторые попробуют убежать в горы и присоединиться к разбойникам, но остальные будут слоняться вокруг поместья, пока кто-нибудь не явится и не приберет их к рукам.

— Ты так думаешь? — с сомнением проговорил Катон. — По-моему, ты недооцениваешь опасность, господин.

— Это всего только рабы, мой мальчик. Цепные… нижайшие из низших, немногим лучшие зверей. Поверь мне, они не привыкли принимать самостоятельные решения. Без надсмотрщика, без способного возглавить их человека они не поймут, что надо делать в такой ситуации.

— Надеюсь, что ты прав… Однако что делать, если среди них обнаружится вожак? Что тогда?

— Этого не случится. Я достаточно перевидал поместий на своем веку и прекрасно знаю, как они устроены. Всякого, в ком есть хотя бы унция духа или независимости, либо продают в школу гладиаторов, либо ломают наказаниями в качестве назидания всем остальным. Рабов мы усмирим достаточно быстро. Как только выявят и поймают главарей, ответственных за ту жуткую картину, свидетелями которой мы были, их распнут, а тела оставят гнить на потеху воронам. На мой взгляд, подобная мера станет достаточным назиданием, которого рабы долго не забудут.

Катон кивнул. И все же на душе его было неспокойно. Кто знает, сколько рабов находится на острове. Если они сумеют объединиться и найти вожака, тогда их армия может представить серьезную угрозу римским интересам на Крите. Впрочем, опасаться следовало не только рабов. В горах всегда водились разбойники, преступники, беглые и отверженные, всегда готовые воспользоваться хаосом. Если рабы и разбойники объединят свои силы, ничто, кроме регулярной армии, не сможет сохранить остров в составе империи.

Катон переменил позу и привалился к стволу упавшего дерева.

— На мой взгляд, нам нужно отдохнуть, господин. Мы с тобой не спали почти два дня. Беру на себя первую стражу. Я разбужу тебя, когда настанет твоя очередь.

— Честное решение, но не забудь разбудить меня. Я не могу позволить, чтобы тобой овладела усталость, когда мне нужна будет твоя помощь в Гортине.

— Я разбужу тебя, господин. Честное слово.

— Ну, хорошо.

Семпроний окинул взором окрестности и выбрал местечко возле соседнего дерева, под которым насыпалась мягкая горка сосновых иголок. Закутавшись в плащ, он опустился на землю, положив голову на корень. Совсем скоро дыхание его сделалось ровным и глубоким; наконец, он начал похрапывать.

Откинув голову назад, Катон посмотрел в небо. Ночь выдалась светлой, звезды и луна блистали на темном бархатном пологе. Зрелище это помогло ему на мгновение успокоить взбудораженный ум, и он подумал, как было бы хорошо, если бы Юлия сейчас была с ним, устроившаяся возле плеча так, чтобы волосы ее касались его подбородка. В памяти его словно повеяло ее любимыми духами, и центурион улыбнулся. Затем внимание его привлек вдруг вспыхнувший вдалеке огонь, и, опустив взор от небес, Катон попытался вглядеться в царящую на земле темную ночь. Пламя разбушевалось над равниной в нескольких милях от обоих римлян, и на его глазах языки огня скоро поглотили все здание. Он долго смотрел на этот огонь, ощущая, как крепнет в груди ощущение мрачного предчувствия.

Принявший от него стражу сенатор Семпроний разбудил Катона перед самым рассветом. Шевельнувшись, центурион обнаружил, что укрыт плащом сенатора. Кивнув в сторону плаща, он пробормотал слова благодарности.

— Он был нужен тебе больше, чем мне, — улыбнулся Семпроний. — Мне нетрудно походить взад и вперед, чтобы согреться. И кстати, это напомнило мне молодые годы, когда я служил на Рейне младшим трибуном[18] в Девятом легионе. Никаких удобств там предусмотрено не было, скажу я тебе. Впрочем, забыл, ты, кажется, служил на той же границе, не так ли?

— Да, господин. И отслужив там одну зиму, человек уже не надеялся пережить вторую. Холодно, как в Аиде.

— Что ж, помню. — Семпроний зябко поежился, а затем подал Катону руку. — Вставай, пора ехать.

Поднявшись, Катон невольно застонал. Раненая нога одеревенела и немедленно начала пульсировать, когда он перенес на нее вес своего тела.

Семпроний озабоченно посмотрел на него:

— Как нога? Плохо?

— Бывало и хуже. Когда рану омоют, после нескольких дней отдыха буду в полном порядке.

— Боюсь, что возможности отдохнуть нам никто не предоставит.

Поднявшись в седло, сенатор склонился, подавая руку Катону. Конь переступил на месте, принимая дополнительный вес. Когда Катон обхватил его руками, Семпроний прищелкнул языком, направляя коня по тропке в сторону дороги. Выехав из сосняка, центурион посмотрел в сторону огня, который видел ночью, но там никого не было… стояли только обгорелые остатки стен. Черными пятнами среди окружающего ландшафта виднелись другие обгорелые строения, далекая вереница людей пробиралась по полю. Были то рабы или свободные люди, Катон сказать на таком расстоянии не мог. Впереди обоих римлян на дороге никого не было, и Семпроний направил коня к Гортине ровной рысью.

После того как поднявшееся солнце пролило на земли провинции свой ласковый свет, они заметили еще несколько отрядов людей. Возле дороги им иногда встречались уцелевшие горожане, копошившиеся в руинах своих домов, разыскивая ценности. Некоторые из них сидели среди развалин и безучастно смотрели на путников, в то время как другие протягивали руки и просили поесть. Семпроний упорно не обращал на них никакого внимания; не отводя глаз от дороги, он лишь подгонял пятками коня, заставляя животное поторопиться. То и дело им попадались тела с ножевыми и рублеными ранами, дополнявшие число жертв землетрясения. По мере того как двигалось время к полудню, Катон, оказавшись перед лицом столь масштабных разрушений и смертей, начинал все больше и больше сомневаться в том, что они с сенатором смогут каким-либо образом способствовать тому, чтобы в провинции восстановился порядок. Перспектива уже казалась ему совершенно безнадежной.

Наконец, уже перед полуднем, дорога обогнула холм, и оба путника увидели столицу провинции — город Гортину. Город раскинулся на равнине, северную часть которой занимал расположенный на укрепленном холме акрополь. В городских стенах зияли бреши, они обваливались целыми пряслами[19] между башен. Возле главных ворот, там, где дорога входила в город, как и положено, стояла стража. С дороги было видно, что почти все крыши были в той или иной мере разрушены или повреждены; черными дырами зияли даже красные черепичные кровли устоявших крупнейших общественных зданий и храмов. К городской стене с одной стороны от ворот жалось скопище палаток и сооруженных на скорую руку навесов, над которыми в синее небо уходили дымки кухонных очагов.

Притенив рукой глаза, Семпроний окинул взглядом теперь уже совсем близкий город:

— Похоже, что разрушений здесь меньше, чем в Матале.

— Это понятно. Здесь людям не пришлось иметь дело еще и с волной. Впрочем, не сказал бы, что это такое уж великое благодеяние.

Когда двое людей на одном коне подъехали по мощеной дороге к воротам, выставленные возле них стражники зашевелились. Едва конь оказался не больше чем в футах[20] пятидесяти от ворот, предводитель стражи поднял руку и крикнул:

— Довольно! Оставайтесь на месте! Что вам понадобилось здесь?

Семпроний поднял руку с кольцом.

— Я, римский сенатор Луций Семпроний, хочу видеть правителя провинции.

Переступив на месте, стражник указал на Катона:

— А это кто?

— Центурион Катон. Мы плыли вдоль критского берега к Риму, когда корабль наш поразила гигантская волна.

— Волна? — Стражник не без опаски подошел к чуть приблизившемуся к воротам Семпронию. — Мы слышали, что на берег обрушилась жуткая волна, господин, но рассказывают нечто невероятное… что она уничтожала пристани и прибрежные селения.

— Это правда, — подтвердил Семпроний. — Мы высадились в Матале… точнее, у ее развалин. Там мы узнали, что правитель тяжело ранен. Я приехал, чтобы прояснить ситуацию.

— Дела плохи, господин. В гарнизоне не осталось ни одного живого офицера; почти все они собрались во дворце правителя, когда началось землетрясение. Лишь горстке гостей удалось спастись из пиршественного зала, а остальных раздавила крыша.

— А где сам правитель?

— Он находится в дворцовой конюшне, господин. Она почти не пострадала, и ею пользуются как госпиталем. То есть туда мы сносим раненых.

После недолгой паузы Семпроний спросил:

— В каком он состоянии?

Стражник прикусил губу:

— Приказано говорить, что он выздоровеет.

— Но?..

Часовой огляделся и понизил голос:

— Как говорит мой начальник во дворце… Если тебе нужно повидать правителя, господин, поторопись.

— Хорошо, пропусти же нас.

Стражник кивнул и обратился к своим подчиненным:

— Откройте ворота!

С громким стоном правая створка ворот под руками навалившихся на нее стражников стронулась с места и поползла. Стон превратился в оглушительный скрежет и, наконец, в пронзительный визг, после чего створка остановилась, не желая двигаться далее. В приоткрывшуюся щель едва проходил всадник верхом на коне, и стражник почтительно извинился:

— Прости, господин, но кладка поколебалась, и дальше ворота не открываются.

Семпроний кивнул в знак благодарности и направил коня в щель. Внутри города перед обоими римлянами предстала уже привычная картина разрушений: мостовая главной улицы была засыпана битым камнем. Среди руин и полуразрушенных зданий копошились люди; их было заметно больше, чем в Матале, и впервые за последние дни Катон ощутил некую толику надежды. Итак, думал центурион, некоторые поселения понесли заметно меньший ущерб, чем он предполагал; получается, что Матала приготовила его к худшему. Конь нес обоих римлян вперед, к центру города, мимо рыночной площади, мимо обвалившихся лавок, их погубленного товара, в котором копались уцелевшие горожане. Когда они оказались в центре города, вдоль улицы с обеих ее сторон выстроились крупные общественные здания, и на месте рухнувших сооружений Катон видел поваленные колонны, похожие на стволы огромных деревьев или рассыпавшиеся на мостовой на отдельные барабаны, и лестницы, прежде поднимавшиеся к дверям храмов, а ныне заканчивавшиеся грудами битого камня.

Дворец правителя располагался в самом центре Гортины, на пересечении двух главных улиц. В высокой внешней стене была устроена впечатляющая привратницкая с двумя арками, за которой располагался просторный мощеный двор. Сам дворец, внушительное и впечатляющее сооружение из белого камня, казалось, только что подвергся обстрелу метательных осадных машин. В стенах зияли проломы, и лишь несколько крытых черепицей участков намекали на прежние очертания кровли.

Семпроний затаил дыхание.

— Удивительно то, что в нем вообще можно было выжить.

— Да, — согласился Катон. — А вон там как будто бы находятся конюшни.

Он указал на высокие стены дворика, прижавшегося сбоку к главному зданию. Возле входа в него собралась небольшая толпа стоявших или сидевших на корточках людей; некоторые из них держали детей на руках или поддерживали ожидавших приема родных, едва способных стоять на ногах. Больными занимались два армейских врача в черных туниках, принимавшие в первую очередь самых тяжелых. Было ясно, что толпа находилась в угрюмом настроении, и, уже приблизившись к конюшне, Катон услышал сердитый ропот.

— Расступись! — крикнул Семпроний. — Дорогу мне, я сказал!

Люди нехотя разошлись перед конем, и недовольство тех, кто оказался рядом с обоими римлянами, приобрело еще более выраженный облик.

— Молодой-то, вишь, ранен, — буркнул какой-то старик, — смотри-ка, в ногу угодило.

— Сукин сын, лезет поперед очереди, — раздался еще один голос, и по толпе немедленно пробежал раздраженный ропот, а остававшиеся перед Семпронием все еще отказывались расступиться.

— Дождитесь своей очереди, как ждут все остальные!

Семпроний повел раздраженным оком в сторону кричавшего:

— Я — римский сенатор, недоумок! Делай, как тебе сказано, и отойди в сторону.

— Хрен тебе!

— Богатым один закон, бедным — другой! — выкрикнул еще один мужчина.

— Как и положено! — рявкнул Семпроний. — Как и должно быть. А теперь разойдитесь с моего пути, иначе я сам расчищу себе дорогу!

Чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, он извлек меч, на тот случай, если кто-то в толпе рискнет воспротивиться ему. Люди жгли его яростными взорами, но когда Семпроний ударил пятками в бока коня, толпа расступилась перед ним.

Проехав под аркой, он направился в глубь двора. Из толпы кто-то из мужчин погрозил ему кулаком и выкрикнул:

— Проклятые аристократы! Народ мрет как мухи, а они всё о себе!

Послышались новые недовольные и полные горечи голоса, однако Семпроний с выражением высшего высокомерия на лице подвел коня к коновязи и выскользнул из седла, чтобы привязать животное. После него спешился и Катон, скривившийся, когда острая боль пронзила ногу. Прижав руку к бедру, он огляделся и заметил человека в темной тунике с красной оторочкой на рукавах, вышедшего из одного из стойл.

Мужчина указал на ногу Катона:

— Надо бы взглянуть, что там у тебя такое. — Приближаясь к новоприбывшим, он грязной тряпкой стирал кровь с рук. — Римляне?

Катон кивнул.

Хирург указал на перевязанное бедро центуриона:

— Как это случилось?

— Мы наткнулись на беглых рабов. Один из них ударил меня вилами.

— Нехорошо. Давай я посмотрю твою рану.

— Потом. Нам надо поговорить с правителем, — Катон показал на Семпрония, — у нас к нему срочное дело.

— Как и у всех вокруг, — хирург безрадостно усмехнулся. — Увы, он, бедняга, не способен сейчас говорить с кем бы то ни было.

— Как это ни плохо, — проговорил Семпроний. — Я настаиваю на том, чтобы он принял нас. Немедленно…

Хирург покачал головой.

— Я не могу разрешить тебе волновать моего пациента. Лучше отыщи Марка Глабия, если тебе нужно знать, что происходит.

— Кого?

— Теперь здесь командует Глабий. Вчера он уговорил правителя назначить его своим преемником…

— А какую должность занимал прежде этот Глабий? — поинтересовался Катон. — Гражданского администратора? Или военного?

— Ни ту ни другую. Он был одним из сборщиков налогов в провинции.

— Сборщик налогов? — Семпроний не мог скрыть своего недоверия. — Да с какой вообще стати Гирций вручил власть какому-то сборщику налогов? Неужели среди его приближенных не нашлось человека более высокого ранга?

— Нет, все они были на пиру, когда это произошло. Глабий опоздал к началу пира по не ведомой мне причине. Иначе… — хирург провел по волосам усталой рукой. — В любом случае, оба они — близкие друзья и деловые партнеры. Объяснять, надеюсь, не надо?

Катон мог без труда назвать условия сделки. Правитель Гирций продал Глабию сбор налогов в провинции за сногсшибательную цену. В качестве условия оба они заключили тайное соглашение, согласно которому Гирций получал процент от налогов, выжатых с островитян и купцов, плативших налог с товаров, покидающих Крит или прибывающих на остров. Общепринятая в империи комбинация, являвшаяся одним из средств, позволявших правителям провинции скапливать огромные состояния за время своего пребывания у власти. Схема эта законом не приветствовалась, но, поскольку правителям провинций приходилось отчитываться перед собственными собратьями, многие из которых также стремились получить подобное назначение, шансов на обвинительное заключение было немного. Считалось, однако, что правитель не должен извлекать из провинции слишком много дохода, чтобы не привлечь к себе слишком пристального и опасного внимания императора. Не столь уж редко случалось, что император расправлялся с богатым римлянином, чтобы конфисковать его состояние.

— Вот что, веди нас к правителю, — твердым тоном сказал Семпроний. — Немедленно.

— Если тебе угодно, — хирург склонил голову. — Сюда, господин.

Семпроний предложил руку Катону, и вместе они последовали за хирургом вдоль линии стойл, пока не добрались до большого складского помещения в конце конюшни. Все лишнее из него вынесли и возле дальней стены поставили кровать. На тюфяке лежал человек. Лежал неподвижно, если не считать то опадавшей, то снова вздымавшейся груди. Дыхание с трудом давалось ему. Они пересекли помещение, и Семпроний, заметив простую скамью возле одной из стен, обратился к хирургу:

— Помоги мне перенести ее.

Когда они поставили скамейку возле кровати, правитель Гирций повернул к ним голову. Свет небольшого окошка над головой позволил Катону заметить, что одна сторона головы лежащего полностью закрыта бинтами. Легкое покрывало прятало под собой тело и ноги раненого. Как только Семпроний и Катон уселись на скамью, хирург подошел к ложу и спустил покрывало с груди правителя. Нагое тело по всему правому боку покрывали черные и лиловые синяки. Мышцы и кости под изменившей цвет кожей показались Катону раздавленными. Сломанная рука была заключена в лубок.

Семпроний наклонился вперед и проговорил утешающим тоном:

— Приветствую тебя, Авл Гирций. Мы с тобой встречались раз или два в Римском сенате.

Правитель облизнул губы, едва заметно кивнул и охрипшим голосом прошептал:

— Луций Семпроний… я помню тебя… Что ты здесь делаешь?

— Я прибыл для того, чтобы принять управление провинцией.

Глаза Гирция округлились, он попытался поднять голову и резким тоном спросил:

— Кто тебя прислал?

Легкое движение вызвало приступ мучительной боли, пробежавший по всему телу правителя, и голова его вернулась на прежнее место со стоном и скрежетом зубовным.

Хирург с озабоченным видом склонился к больному:

— Лежи смирно, господин. Ты не должен шевелиться.

Семпроний подождал, пока судорога боли оставила тело правителя и он задышал спокойнее. Тогда лишь сенатор заговорил:

— Никто не посылал меня. Мой корабль плыл вдоль острова, когда случилось землетрясение. Я узнал, что ты ранен, мой друг, и явился, чтобы предложить собственные услуги. Теперь, когда я вижу тебя, мне стало ясно, что тебе потребуется время, чтобы поправиться. Как высший сановник из всех находящихся в провинции, я должен принять на себя дела до тех пор, пока ты не сможешь вернуться к исполнению своих обязанностей.

— В этом нет необходимости… я уже нашел нужного человека.

— Понимаю. Но, Гирций, я не могу позволить сборщику налогов возлагать на себя такую ответственность. Эти псы в лучшем случае развращены. Мы с тобой не можем позволить такому человеку управлять Критом.

Гирций, протестуя, поднял руку. Взяв ее, Семпроний доброжелательно погладил пальцы лежащего.

— Теперь, когда я здесь, тебе не о чем беспокоиться. Твоя провинция в надежных руках. Клянусь в этом своей собственной честью.

— Нет… — Гирций с глухим стоном осел на постель, мышцы лица свела волна муки, которую он старался преодолеть. Наконец, тело его расслабилось, и на лбу выступили бисеринки пота. Неровно дыша, он посмотрел в потолок и пробормотал: — Моя жена… ее уже отыскали?

— Жена? — Сенатор повернулся к врачу и прошептал: — Как она?

— Ее звали Антонией. Говорят, что она ушла с пира незадолго до начала землетрясения. И с тех пор ее никто не видел. Однако мы до сих пор обнаруживаем в грудах обломков тела. Боюсь, что в самом скором времени найдется и ее тело.

— Понимаю. — Какое-то мгновение Семпроний смотрел на мучающегося правителя, а потом повернулся к хирургу: — Оставляю его на твоем попечении. Делай для него все возможное.

— Конечно, господин.

Сенатор понизил голос:

— На пару слов, если не возражаешь…

Он поднялся со скамьи, дав знак остальным последовать его примеру. Возле двери остановился и негромко шепнул хирургу:

— Гирций будет жить?

— Я делаю для этого все возможное. По прошествии должного времени он может оправиться…

— Избавь меня от врачебной лжи. Он будет жить? Да или нет?

Хирург облизнул губы и покачал головой:

— Обе ноги раздавлены. Повреждены внутренние органы, сломаны ребра. Едва ли он протянет больше нескольких дней.

— Понимаю. Тогда делай все возможное, чтобы облегчить его страдания.

Хирург кивнул.

Катон бросил взгляд на ложе:

— И еще. К Гирцию более никого не пускать. Не так ли, господин мой?

— Да, — согласился Семпроний. — Конечно. Таков мой строгий приказ.

— И даже Глабия? — переспросил хирург.

— Его-то в первую очередь, понятно? Ни к чему волновать правителя. Всем заинтересованным говори, что Гирций обрадовался, узнав о том, что я решил взять власть в свои руки. Он полностью доверяет мне и передал в мои руки всю власть над провинцией до собственного выздоровления или прибытия из Рима назначенного сенатом преемника. Такова наша повесть, и ты будешь придерживаться ее. Понятно?

— Да, господин.

— Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты осмотрел рану центуриона. Промой ее и наложи свежую повязку. Он понадобится мне, когда я пойду освобождать Глабия от временного назначения.

Макрон вытер лоб и прищурился в сторону полуденного солнца, пылавшего на совершенно безоблачном небе. От караульной при воротах акрополя он мог видеть группы солдат когорты, аккуратно разбиравших руины в поисках уцелевших. Когда таковые обнаруживались, начинался длительный процесс извлечения. Достать некоторых было относительно просто, однако находились и такие, кто подавал признаки жизни под несколькими футами завалов, претерпев при этом жуткие увечья. Насколько можно было понять, Портиллус со своими людьми методично продвигался по городу в сторону ведущего к порту оврага. Вместе с солдатами трудились рабы — те из них, которые не стали бежать после землетрясения. Почти у каждого из выживших в катастрофе рабов был шанс вырваться на свободу. Беглецов с течением времени найдут и накажут, отметил Макрон. Среди рабов было много клейменых, которые не могли даже надеяться затеряться среди свободных людей. Таким оставалось только укрываться в глуши, влача жалкое существование, лишь немногим лучше рабства.

На склоне горы рядом с Маталой были расставлены палатки из козлиных шкур, найденные на складе вспомогательной когорты, и теперь несколько сотен людей укрывались от солнца в их тени. Кроме них, насчитывалось еще две тысячи потерявших свои дома, которым приходилось ночевать под открытым небом или искать себе укрытие среди деревьев, росших выше по склону. Там же бурлил ручей, приносивший воду с гор, образовывавших становой хребет острова. Макрон видел силуэты горожан, носивших меха и амфоры с водой к палаткам, а у подножия небольшого водопада возле вершины холма, под серебряным каскадом, весело плескались несколько ребятишек.

В воде у них не было недостатка, а самой главной проблемой являлась еда. Прошло уже три дня после того как Макрон принял командование когортой, и за это время стало окончательно ясно, что в порту обнаружилась отчаянная нехватка припасов. Некоторое количество съестного удалось раздобыть в поместье Канлия и извлечь из руин Маталы, присовокупив к скудным запасам, хранившимся на акрополе. Макрону даже пришлось объявить, что все личные запасы продовольствия следует сдать на склады когорты, откуда всем уцелевшим будет выделяться дневной рацион. Тех, кто будет застигнут с собственными припасами или за торговлей съестным на рынке, он намеревался лишать рациона и изгонять из города и его окрестностей. Пойманных при попытке вернуться назад ожидало заключение в одной из цистерн, выбранной Макроном в качестве временной тюрьмы. Последний пункт его указа подразумевал, что пойманных за кражей еды из запасов когорты будут казнить.

Когда эдикт[21] прочли в лагере, послышались негодующие крики, и недовольство толпы немедленно обрело уста в виде главы торгового братства, коренастого торговца по имени Аттикус, который вполне мог бы сойти за брата Макрона, если бы у него был таковой. Протесты не смутили Макрона, который сперва воздевал к небу руки, умиротворяя толпу, а когда это не подействовало, извлек меч и принялся колотить им о край щита одного из своих людей. Когда гневный ропот улегся, он набрал воздуха в грудь и указал на Аттикуса.

— Мне безразлично, что ты там себе думаешь. Мы должны экономить имеющуюся у нас пищу, иначе начнется голод. Как только возобновится подвоз еды в город, можно будет вернуться к нормальному положению дел. А до тех пор следует затянуть пояса и терпеть.

Аттикус фыркнул:

— Ты хочешь, чтобы мы поверили в то, что ты и твои люди не будут брать себе больше, чем честно положено, так?

— Я сам присмотрю за тем, чтобы пища делилась по-честному, — ответил Макрон зычным, привыкшим к командам голосом, так чтобы все могли слышать его. — В первую очередь рацион будут получать те, кто помогает искать среди развалин уцелевших и еду. И те, кто отвечает за поддержание порядка.

— Ха! — Аттикус всплеснул руками. — Так я и знал. Армия заботится о своих людях, а до остальных ей нет дела! Нет, центурион, мы не согласны. — Он повернулся, чтобы обратиться к толпе: — А я говорю, что свою еду мы оставим себе! И пусть солдаты заботятся о себе сами!

Публика с одобрением встретила его слова, и Аттикус еще некоторое время наслаждался успехом, бодро грозя кому-то поднятыми над головой кулаками; наконец, он скрестил руки на груди и с улыбкой посмотрел на Макрона.

— Тих-ха! — взревел Макрон. — Молчать, я сказал!

Однако на сей раз толпа не отреагировала, и из ее недр посыпались насмешки, свист… замелькали угрожающие жесты.

Наконец всеобщий гам надоел Макрону, и он повернулся к двум десяткам солдатам, которых взял с собой для подкрепления собственных слов.

— Ну-ка, пусть послушают вас, парни!

Солдаты-ауксиларии[22] достали мечи и принялись стучать ими о край щитов, наполнив воздух оглушительным грохотом, заглушившим крики разбушевавшейся толпы. Постепенно люди утихли, и Макрон приказал, чтобы солдаты перестали шуметь.

— Так-то лучше. Итак, я рассказал вам, каким образом вы будете жить, и быть посему. И я не потерплю никаких попыток подорвать мой авторитет… власть действующего префекта когорты. Тем, кто захочет увеличить свою порцию, придется поработать на разборке завалов, помочь солдатам обыскивать руины. Кроме того, мне нужны люди на замену тем, кто погиб в катастрофе. Если среди вас есть люди, имеющие опыт военной службы, они могут прийти на акрополь и записаться на службу.

— Не делайте этого! — обратился к толпе Аттикус. — Не предавайте своих. Если мы объединимся против этого солдафона, он ничего не сможет сделать!

— Довольно! — Макрон щелкнул пальцами. — Наслушались! Первая шеренга! Взять этого человека, немедленно!

Аттикус в изумлении открыл рот, однако прежде чем он успел как-то отреагировать, солдаты окружили его, и двое из них, вложив в ножны мечи, заломили ему руки за спиной. Он безуспешно сопротивлялся какое-то мгновение, в толпе послышались сердитые протесты… Макрон, бесстрастно наблюдавший за происходящим под насмешки и оскорбления толпы, отдал приказ своим людям возвращаться на акрополь. Затем занял место возле Аттикуса и удерживавших его людей.

— Сам виноват, не надо было распускать язык.

Аттикус огрызнулся:

— Так говорят все тираны…

— Тиран? — Макрон поджал губы. — Это я-то тиран? Нет, ошибаешься, я всего лишь солдат, старающийся сделать свое дело, а ты, приятель, — просто болтливая затычка в жопе. Так что нечего брехать про свободу и тиранию. Береги свои идеи… выскажешь, когда все закончится.

Аттикус ожег его яростным взором:

— Теперь я в твоих руках, центурион, однако однажды настанет время сводить счеты…

— Конечно. — Макрон кивнул. — Я возьму тебя на заметку.

— Я еще отделаю тебя! — плюнул Аттикус. — Свинья!

Макрон внезапно развернулся и кулаком двинул Аттикуса прямо в висок. Тот, вскрикнув, обмяк в руках державших его с обеих сторон солдат. Макрон пожал плечами.

— Это ему за тиранию. Бросьте его в цистерну и позаботьтесь, чтобы по пути с ним не случилось ничего плохого. Пара дней отдыха в прохладном и тихом месте не повредит этому парню… после его можно будет и отпустить.

Небольшая колонна солдат прокладывала непрямой путь по главной улице, возвращаясь к акрополю. Вступив на рампу,[23] Макрон заметил, что у ворот стоит Юлия. Утром он отправил в город нескольких солдат, чтобы те отыскали для нее в городе подходящие наряды, и теперь девушка встречала его в голубой, длинной, до щиколоток, тунике. Макрон в знак приветствия склонил голову:

— Доброе утро, молодая госпожа. Хорошо ли почивала сегодня?

— Да, спасибо тебе. — Девушка слегка улыбнулась. — Из Гортины никаких вестей?

— Еще рано. Вчера я послал гонца. Вернется, наверное, к вечеру. Так что пока волноваться не о чем.

— Надеюсь на это. — Юлия тронула прядь своих темных волос. — Но я не могу не волноваться, когда речь идет об отце и Катоне. Конечно, Катон и сам пришлет нам весточку, когда станет ясно, что они в безопасности.

— Если здесь все более-менее под контролем, то в Гортине, по моему мнению, они по горло увязнут в делах. Но будь уверена, они пришлют нам весть о себе в первый же подходящий момент. Не беспокойся, госпожа Юлия. Твой отец — крепкий орешек, а Катон у нас из молодых, да ранних. Поверь мне: с ними ничего не случится.

Юлия кивнула с легкой неуверенностью, на мгновение умолкла и лишь после небольшой паузы продолжила:

— А сколько времени, по-твоему, нам придется провести здесь?

Макрон отошел от солдат, расстегнул ремешок шлема и вытер лоб.

— Трудно сказать. Крит посещают многие корабли, поэтому известие о здешней катастрофе должно скоро добраться до Рима.

— Но я еще не видела ни одного корабля в гавани после нашего прибытия.

— Правда, — согласился Макрон. — Волна, должно быть, погуляла не только тут. С кораблями, находившимися у берега, она, скорее всего, разделалась. А остальные, узнав горестную новость, не спешат высаживаться на берега Крита. Но рано или поздно какой-нибудь корабль зайдет в один из портов острова. Узнав о случившемся, они доставят весть в Рим. А там, получив известие о здешнем опустошении, император непременно пришлет помощь.

— Помощь? Какую помощь?

— Войска, еду и нового правителя, как только он назначит такового. И как только они прибудут, твой отец и все мы сможем оставить этот остров и с первым же кораблем вернуться в Рим.

— А сколько времени пройдет до появления помощи?

Нахмурясь, Макрон прикинул сроки и расстояния.

— Рассуждая логически, я бы сказал, что первый корабль придет из Рима не раньше чем через два месяца.

— Через два месяца? Через два месяца! — Юлия указала на палатки. — При наших запасах еды эти люди не протянут два месяца. Должен найтись более быстрый способ получения помощи. Как насчет ближайших провинций? Египта, Кипра или Греции?

— Они сделают то, что в их силах. Однако беда в том, что, на мой взгляд, они остерегутся что-либо предпринимать, не запросив разрешения в Риме.

Юлия тряхнула головой.

— Но это глупо.

— Это называется бюрократической машиной, молодая госпожа.

— Тем не менее мы должны помочь этим людям.

— Мы и помогаем им. В первую очередь они нуждаются в порядке, и порядок этим людям даю я. Как только он будет окончательно установлен, тогда я смогу заняться едой и удостовериться в том, что каждый накормлен так, как это позволяют наши припасы. Всем нам придется нелегко, госпожа. Откровенно говоря, не имею привычки миндальничать с толпой горожан.

— Вижу, — едким тоном отозвалась Юлия, глянув на колонну и Аттикуса посреди нее. — Ситуация была разрешена самым удачным образом. Не сомневаюсь, что любовь здешних граждан нам обеспечена.

— Ну, это по обстоятельствам, — Макрон нахмурился. — Я же не выставляю свою кандидатуру на выборах, моя госпожа. А просто хочу сделать для выживших все возможное. Я хочу, чтобы им удалось пережить это несчастье и вернуться к нормальной жизни. И если это означает, что мне приходится пользоваться методами, которые не по вкусу толпе и смутьянам, подобным этому вот Аттикусу, что ж, тем хуже.

— Для кого? Для тебя или для них?

— Для всех нас. — Макрон вернул на место фетровый подшлемник и водрузил на него шлем. — Если у тебя все, молодая госпожа, мне пора вернуться к работе.

Он направился вслед за своими людьми, на ходу застегивая пряжки шлема. Юлия проводила его взглядом, прекрасно понимая, что правда не на ее стороне. Она была знакома с Макроном достаточно давно и потому знала, что прямолинейные и жесткие методы в его исполнении всегда преследуют добрую и честную цель. Но к тому времени, когда она все-таки решила извиниться, Макрон уже вошел в базилику и исчез из вида.

Рассердившись на себя, Юлия хлопнула по ноге, а потом отвернулась от акрополя и принялась рассматривать уставленный палатками склон. Толпа, собравшаяся, чтобы заслушать указ Макрона, расходилась неспешно; кучки людей оставались на месте, вне сомнения, изливая свое раздражение. В данный момент, подумала она, они подчиняются Макрону, но когда провиант станет заканчиваться, голод и отчаяние разрушат нынешний хрупкий порядок. Перспектива заставила девушку поежиться, и она неторопливо направилась через ворота в акрополь. Здесь ей нечего было делать. Она уже предлагала свои услуги хирургу когорты, но тот с ходу отверг ее предложение ухаживать за ранеными, сказав, что госпиталь не место для сенаторской дочери. Когда она попыталась оспорить его решение, сказав, что ей уже приходилось заниматься этим делом во время осады Пальмиры, хирург едко ответил, что восток населен варварами. На Крите же другие нормы.

Хотя Юлия и надеялась на правоту хирурга, она успела достаточно повидать мир, чтобы понимать, что всякая цивилизация находится всего в нескольких шагах от анархии и кровавого хаоса, всегда сопутствующих голоду. Эта мысль немедленно вызвала у нее желание оказаться возле отца и Катона. Она уже томилась по молодому человеку, желанное общество которого приносило ей ощущение безопасности.

Небольшой отряд выехал из Маталы на рассвете. Макрон взял сорок копейщиков из своей боевой центурии в качестве охраны четырех фургонов, ибо на большее количество повозок оставшихся в живых коней и мулов не хватало. Горсточка горожан вызвалась в качестве возниц и грузчиков. Аттикуса, заросшего щетиной и моргающего, извлекли из цистерны и посадили на скамейку возницы первой повозки. Увидев Макрона, когда тот прошел мимо него в голову колонны, он скривился. Центурион Портиллус уже снабдил центуриона указаниями относительно дороги к поместью, и Аттикусу оставалось проводить фуражиров оттуда до сельца. Распоряжаться в городе в свое отсутствие Макрон оставил Портиллуса. Располагая помощью центуриона Милона и пяти десятков боевой центурии, а также людьми, посланными в поисковые отряды, он обладал достаточными силами, чтобы уладить любые неприятности с беженцами в отсутствии Макрона.

В последний раз оглядев колонну и удостоверившись в том, что все в порядке, Макрон взмахнул рукой и указал вперед. Первые десятки шагнули вперед, хрустя подбитыми гвоздями сапогами по сухой дороге. За хрустом раздалось ровное цоканье копыт коней и мулов, за которым последовал глухой грохот тележных колес. Несколько следивших за отбытием беженцев провожали взглядом два замыкавших колонну десятка. Отдав дань любопытству, они, наконец, возвратились к повседневным заботам, к поискам среди руин пропитания и ценностей, которые можно будет сохранить до тех пор, пока кризис не завершится и вновь начнется нормальная жизнь.

Дорога поначалу вела вверх и в глубь острова, а потом соединилась с главной дорогой, протянувшейся вдоль южного побережья Крита. Милевые столбы отмечали расстояние до Гортины, и Макрон повел колонну именно в этом направлении. От Катона и Семпрония до сих пор не пришло и слова, и Макрон уже начинал беспокоиться. Возможно, с ними что-то случилось на дороге к столице провинции, однако, не послав к ней разведывательный отряд или не пройдя весь путь самому, ничего выяснить было нельзя. Попытавшись прогнать из своей головы тревогу, Макрон вглядывался в окружающий ландшафт. Как только дорога вышла на плодородную равнину, занимавшую большую часть южной оконечности острова, с обеих сторон потянулись возделанные земли, усыпанные лачугами мелких землевладельцев, внушительными сооружениями поместий и время от времени попадавшимися деревеньками. Они дошли до отмеченного милевым камнем перекрестка, и, следуя инструкциям, полученным от Портиллуса, Макрон увел свой отряд с главной дороги на более узкую, идущую к поместью Деметрия. Колонна топала по мирной дороге, а по обеим сторонам над цветами лениво жужжали насекомые.

— Господин! — Один из возглавлявших колонну ауксилариев вдруг указал вперед.

Сперва Макрон заметил как бы груду грязного тряпья, но тут же понял, что видит труп. Подняв руку вверх, он крикнул:

— Стой!

Пока люди и телеги останавливали ход, Макрон осторожно направился к телу по каменистой дороге, внимательно поглядывая по сторонам. Убитый при жизни впечатлял своей мощью, вопреки редким седым волосам и изрезанным морщинами лицу. Труп лежал на боку, свернувшись в клубок. Израненная кожа почернела от синяков. Натягивавшие кожу шишки и выступы указывали на множество переломов; некогда крепкая челюсть был раздроблена на мелкие куски, так что изуродованное лицо едва ли мог признать даже человек, знавший убитого при жизни.

Макрон присел на корточки, чтобы обследовать тело, наморщив нос от густого запаха мертвечины. Туника пошита из хорошего материала, пояс украшен серебром. На ногах покойника армейские сапоги, далеко не новые, но ухоженные… Крепкий кожаный хлыст туго охватывал его горло. Язык вывалился из распухших губ, глаза выкатились из орбит. На лбу его четко выделялось клеймо с изображением Митры,[24] и Макрон понял, что видит перед собой ветерана-легионера. Уволившись из армии, он стал надсмотрщиком за рабами. Суровый быт легионов делал отставников подходящими для такого занятия, но также превращал их в первую мишень гнева восставших рабов.

Подсунув руки под тело, Макрон откатил его с дороги в траву на обочине. Встав в полный рост, он махнул рукой своему отряду, посылая его вперед, мимо трупа. Люди старались не смотреть на него… заметив этот знак опасности, более опытные и нервные начали вглядываться в окружающий ландшафт. Невдалеке от покойника начиналась оливковая роща; миновав ее, дорога выходила на просторную площадь к многочисленным строениям и пустым зерновым ямам. Чуть поодаль находились впечатляющие ворота, за которыми виднелась вилла владельца поместья. В четверти мили от нее располагались казармы рабов. В ограждавшей их стене зияли громадные бреши, сквозь которые Макрон видел руины длинных бараков, в которых рабов запирали на всю ночь. Теперь внутри не было никаких признаков жизни.

В воздухе плыл легкий запах дыма, и Макрон немедленно остановил свою колонну перед воротами.

— Первый десяток, за мной!

Стиснув в кулаке рукоятку меча, Макрон с опаской вошел на территорию виллы Деметрия. Одна створка ворот еще оставалась на месте, а вторая была сорвана с петель, так что Макрон вел восьмерых своих солдат, оглядываясь по сторонам. Просторный открытый дворик окружала крытая колоннада, перед землетрясением поддерживавшая черепичную кровлю. Теперь колонны окружали груды битой черепицы. Напротив ворот находились обгорелые руины собственно резиденции. Почерневшие стены и обугленные балки вырисовывались на фоне ясного неба. В центре двора находились остатки большого костра: пепел, головни, непонятные груды черной материи. Возле костра находились три столба с поперечинами. К каждому из них, лицом к огню, было гвоздями приколочено тело. Спины их оставались невредимыми, их еще прикрывала цветная ткань. Однако обращенные к огню лица свидетельствовали о том, что людей этих зажарили на медленном огне. Ткань обуглилась, кожа почернела и пошла пузырями. Жар заставил несчастных оскалиться, и жуткие, обнажившие зубы улыбки приводили в ужас остановившихся под ними солдат.

Взяв слегка обугленную жердь, Макрон поворошил кострище.

— Похоже, что здесь кого-то сожгли, — обернувшись, он принялся рассматривать землю, и заметил дыру, в которой стоял четвертый брус. Конец его все еще торчал из остатков костра. — Вот оно. Похоже, что рабы бросили одного из этих людей в костер.

— Ох, мать твою, и поганая же это смерть, — пробормотал один из солдат.

Отбросив жердь, Макрон оглядел внутренность двора.

— А красивой смерть, понимаешь, и не бывает… Ладно, ребята, пошли. Уже насмотрелись. Сделать здесь ничего нельзя.

Остававшиеся снаружи с любопытством разглядывали пепельные физиономии десятка, побывавшего вместе с Макроном внутри. Центурион подошел к фургону, к скамье которого был прикован Аттикус, и приказал вознице снять с него цепи. Аттикус потер лодыжки и кивнул в сторону виллы.

— Деметрия там не видно?

— Не знаю, на кого он был похож. В любом случае, сказать, кем были эти люди, попросту невозможно.

Аттикус бросил на него торопливый взгляд.

— Что там произошло?

— Похоже, что рабы решили отомстить своему господину и его семье. Испекли их живьем.

— Милостивые боги. — Аттикус глотнул, нервно огляделся по сторонам. — Как, по-твоему, они еще слоняются где-нибудь неподалеку?

Макрон покачал головой.

— Едва ли, если у них есть хотя бы капля ума. Им известен закон: если кто-то из рабов убьет своего господина, следует казнить каждого раба в доме. Думаю, что как только они осознали, что натворили, то сразу убежали в горы.

Лицо Аттикуса сделалось жестким.

— Тогда их нужно выследить и перебить до единого.

— Всему свое время, — ровным тоном ответил Макрон. — А сейчас я хочу, чтобы ты проводил нас к продуктовым запасам Деметрия.

— Да, конечно. — Аттикус бросил последний взгляд на ворота виллы, глубоко вздохнул и показал на узкую тропу, уводившую к далекому сосняку. — Нам туда.

Колонна продолжила движение вперед, радуясь тому, что зловонное пожарище осталось позади. Но прежде чем они добрались до деревьев, от одного из фургонов донесся крик; повернувшись, Макрон увидел, что возница показывает на скопление камней за открытым пространством в полумиле от них. На самой высокой из глыб стояли трое людей, наблюдавших за приезжими.

— Рабы, — прошипел Аттикус сквозь стиснутые зубы. — Нужно схватить их. Центурион, пошли своих людей за этой дышащей убийством сволочью.

Среди ближайших солдат послышался одобрительный ропот, но Макрон покачал головой.

— Не дело это, Аттикус. Мы не можем выделить людей на погоню за ними. К тому же при полном вооружении мои парни попросту не смогут догнать их. В любом случае, рабы знают эту местность много лучше. Скорее всего, они заведут наших людей в ловушку.

— И ты готов отпустить их безнаказанными? — не скрывая удивления, проговорил Аттикус.

— Другого выхода у меня нет. И потом, сейчас у меня есть более важное дело. А рабы пока могут и подождать. — Хмыкнув, Макрон выкрикнул: — Прибавить шагу! Заснули, ленивые увальни?

Они вступили в сосняк, под пятнистую жидкую тень сосен. Макрон вглядывался и в дорогу впереди, и в тени по бокам ее… Так они преодолели еще полмили.

— Не хотелось бы, чтобы ты ошибся в отношении этого запаса провианта, — невозмутимо заметил он.

— Я знаю дорогу, — ответил Аттикус. — Остается только надеяться на то, что рабы не побывали там до нас и не разграбили его. О запасах Деметрия должен был знать далеко не один человек.

Макрон кивнул:

— Будем надеяться на то, что им хватило ума не сжигать съестное. Рабам тоже надо есть.

Дорога резко свернула налево и свернула в ущелье с высокими стенами, представлявшее собой идеальное место для засады, как решил Макрон, рассматривая торчавшие над склоном глыбы. Если обрушить их вниз на колонну, они в прах разобьют повозки, раздавят все на своем пути, будь то конь или человек.

— Далеко ли еще?

— Пришли. — Аттикус поднял руку. — Видишь, там, за деревьями?

Прищурившись, Макрон заметил, что в сотне шагов впереди тропа выходит на открытое место. Склоны по обе стороны ущелья раздвинулись. Как только колонна оказалась на прогалине, он увидел высокий частокол высотой в два человеческих роста. На каждом углу его высились сторожевые башни, тропа заканчивалась у прочных с виду ворот. Перед деревянными стенами валялись тела, пронзенные стрелами и дротиками.

— Похоже, что рабы все-таки нанесли сюда визит, — заметил Макрон. — И хозяева дали им от ворот поворот.

— Стоять на месте! — прозвучал со стены голос, и Макрон заметил нескольких человек, появившихся над заостренными верхушками образовывавших стену бревен. Каждый из них был вооружен копьем. Шевеление началось и на сторожевых башнях, куда по лестницам поднимались лучники. Стоявший над воротами человек поднес ладонь ко рту и снова закричал:

— Я сказал: стоять на месте!

— Стоять! — приказал Макрон. Шагнув вперед, он поднял руку в знак приветствия. — Мы из Маталы. Двенадцатая Испанская. Центурион Макрон.

— Центурион Макрон? Ни разу не слышал о тебе.

— Я высадился на берег сразу после землетрясения.

— Как интересно! — донеслась от ворот едкая реплика. — Проваливайте! Пока я не приказал своим лучникам стрелять.

Макрон бросил взгляд через плечо:

— Аттикус! Вперед!

Солдаты вспомогательной когорты расступились, пропуская Аттикуса, остановившегося рядом с Макроном.

— Ты знаешь этого человека? — указал Макрон.

Аттикус прищурился и улыбнулся:

— Ну, да! Это Деметрий.

Шагнув вперед, он проговорил:

— Деметрий из Итаки, это я, Аттикус!

После короткой паузы человек над воротами заговорил снова, уже с облегчением:

— Аттикус! Ты выжил. Не удивляюсь. Кто твой друг? Я знаю всех офицеров Двенадцатой, но этого вижу впервые.

— Прибыл уже после землетрясения, как он сам и сказал.

— Хорошо. — Деметрий повернулся и окликнул стоявших внизу у частокола. — Откройте ворота!

Слабо скрипнув на служивших петлями канатах, створки повернулись внутрь, и мгновение спустя в них показался улыбающийся Деметрий, направившийся к Аттикусу и Макрону. Обменявшись рукопожатием с другом, владелец поместья повернулся к центуриону.

— Родственник Аттикуса?

— Едва ли, — фыркнул Макрон.

— Вас можно принять за братьев.

— В самом деле? Ну, знаешь ли, теперь придется терпеть и это.

— Смотрю, колючий у тебя друг, Аттикус.

— Он мне не друг, — отрицательно покачал головой Аттикус. — Что здесь произошло? Мы прошли через руины виллы. И когда увидели там трупы, я уже стал бояться, что ты погиб.

Деметрий нахмурился:

— Какие трупы? Что ты хочешь сказать? Что произошло с моей виллой?

— Неужели ты не знаешь?

— Если бы знал, то не спрашивал бы. Рассказывай.

Макрон прокашлялся:

— Ее дотла сожгли рабы. На подходе к вилле мы обнаружили тело надсмотрщика, внутри обнаружились еще четыре трупа.

Кровь отхлынула от лица Деметрия:

— Когда я перевез сюда свою семью, на вилле остался управитель с горсткой доверенных людей.

— Что здесь произошло? — спросил Макрон. — После землетрясения?

Деметрий помолчал некоторое время, собираясь с мыслями.

— В тот вечер рабы работали допоздна, и едва они вернулись с полей, как ударило землетрясение. Вся моя семья находилась в саду. Будь мы в доме, нас ожидала бы судьба кухарей и кухарок — мы были бы раздавлены или заживо погребены. Ну а так мы потеряли только их. Я отдал приказ, чтобы рабы по возможности починили разрушенное, пока мы с семьей будем пребывать тут. Управитель в первый вечер после землетрясения доложил мне, что надсмотрщики удерживают рабов в повиновении, а бреши в стене начали заделывать. Поэтому я решил, что все в порядке, однако на следующий вечер он не пришел… не пришел и на следующий за ним. Тут они и нагрянули. — Он показал на трупы. — Явились уже в сумерках и потребовали, чтобы я открыл ворота. Когда я ответил отказом, они полезли на стены. Я приказал своим людям остановить их, и, как вы видите, они справились с делом. Уцелевшие растворились среди деревьев. С тех пор мы постоянно следим за окрестностями, — усталым тоном закончил Деметрий. — Кто бы ни явился оттуда.

Макрон кивнул в сторону трупов:

— Так это не твои рабы?

— Один или двое. Остальные мне не знакомы.

Глубоко задумавшись, Макрон рассматривал трупы.

— Это меня тревожит. Я надеялся, что бунт имеет местный характер. Однако похоже, что твоих рабов возглавили чужаки. Возможно, разбойники, спустившиеся с гор, чтобы воспользоваться сумятицей и пограбить, или рабы из соседнего поместья. Но, так или иначе, твои рабы подняли открытый мятеж. И с ними придется расправиться, как только я получу такую возможность.

— Расправиться с ними? — встревожился Деметрий. — Но я потратил на них целое состояние.

— Ухнуло твое состояние, вот что тебе скажу, — ровным тоном отозвался Макрон. — Ухнуло так, что спалило виллу и поджарило управляющего и иже с ним.

— Когда я найду зачинщиков, они дорого заплатят мне, — с горечью заметил Деметрий, торопливо переведя взгляд на Макрона. — Но вы-то зачем явились сюда? На выручку к нам?

— Нет, но я приглашаю тебя и всех остальных вернуться с нами в Маталу.

— Так почему же вы здесь?

— Я пришел, чтобы забрать все запасы зерна, маслин и прочего продовольствия, которые ты хранишь здесь, за частоколом.

Глаза Деметрия сузились:

— Так ты хочешь забрать мою собственность?

Макрон кивнул:

— Я здесь для того, чтобы конфисковать ее. Все, что мы погрузим на фургоны, будет надлежащим образом переписано, и ты сможешь потребовать компенсацию, когда на Крите восстановится порядок. А теперь, если ты не возражаешь, я хочу, чтобы фургоны загрузили насколько возможно быстро. Если по округе разгуливают мятежные рабы, нам следует вернуться в Маталу до темноты. — Макрон повернулся и выкрикнул приказ ожидавшей колонне: — Загоняйте фургоны за частокол и грузите их!

— Подожди! — Деметрий вцепился в руку Макрона. — Ты не можешь забрать мою собственность. Я запрещаю тебе!

— Жителям Маталы нужно есть. В городе нет еды, и поэтому нам нужны твои запасы. Прости, но другого выхода нет, — Макрон посмотрел на руку грека. — А теперь, если тебе не трудно, отойди в сторону, чтобы мои люди могли исполнить свое дело.

— Нет… Нет! Ты не вправе этого сделать. Я не позволяю тебе…

Макрон вздохнул:

— Понимаю. Что ж, тогда… Первый десяток! Арестуйте этого человека. Разоружите его сторонников. Если будут сопротивляться, лупите по головам.

— Что такое? — Деметрий огляделся по сторонам одичалым взором, когда двое солдат Макрона схватили его за руки.

Остальная часть колонны вместе с повозками втянулась за частокол. Как и рассчитывал Макрон, лишившись своего вождя, прислужники Деметрия быстро побросали оружие и замерли под стражей, пока солдаты и добровольцы из числа горожан начали грузить мешки с зерном и кувшины с оливковым маслом в фургоны. Деметрий продолжал громко жаловаться на несправедливость. Наконец, Макрон извлек меч и хлопнул его плоской стороной по своей ладони.

— Вот что, добрый человек, помилуй, заткнись, наконец, а? Иначе мне придется тебя уделать.

— Не посмеешь, — плюнул возмущенный Деметрий.

— Посмеет, — вмешался Аттикус. — Поверь мне. Лучше делай, как он говорит. И не медли.

Владелец поместья бросил короткий взгляд на друга, после чего плечи его поникли; отойдя в сторону, он тяжело опустился на один из мешков с зерном, занимавших невысокие навесы внутри частокола.

— Вот это правильно, — ободрил его с улыбкой Макрон.

Фургоны загрузили почти до отказа, так что оси и колеса поскрипывали и стонали, когда возницы повели их из частокола назад по тропе в сторону виллы. Макрон сделал последнюю попытку убедить Деметрия отправиться вместе с ними, однако владелец поместья был непреклонен в том, что должен защищать оставшуюся часть своих припасов. После недолгих колебаний к колонне примкнули несколько людей Деметрия. Горсточка оставшихся с ним провожала взглядами колонну, постепенно втягивавшуюся в сосняк, росший по обеим сторонам ущелья.

Уже на тропе Макрон повернулся к Аттикусу и буркнул:

— Твой друг глуп. Вчера он еще мог отбиться от рабов. Но если они наберут силу, то в следующий раз придут с более решительными намерениями. Скорее всего, Деметрия и всех, кто остался с ним, ждет тот же самый конец, что и тех, кого мы видели на вилле.

— Ты и в самом деле так считаешь?

— Уверять не буду, — согласился Макрон. — Но, похоже, что рабы стали организовываться. А если так, то перед нами встает серьезная проблема. Положение дел на острове может стать совсем скверным.

Аттикус на мгновение умолк.

— Надеюсь, что ты ошибаешься.

— И я тоже, — ответил негромко Макрон, вглядываясь в стенки ущелья, пока тяжело груженная колонна неторопливо пробиралась по тропе.

Как только они выбрались из ущелья, центурион облегченно вздохнул. Но дорога скоро втянулась в густой сосняк, и вот уже впереди она вынырнула из деревьев на открытую равнину и впереди замаячили очертания виллы. Макрон повернулся к Аттикусу, чтобы пошутить по поводу леса, и тут где-то среди деревьев послышался треск, словно хрустнула ветка. Макрон торопливо вгляделся в тени под ветвями деревьев.

Сумрак кишел силуэтами, украдкой подбиравшимися к колонне с обеих сторон. Обнажив меч, Макрон набрал полную грудь воздуха и завопил:

— Засада!

От деревьев понесся дружный нежданный вопль; его подхватили голоса нападавших, со всех сторон бросившихся из теней к отряду Макрона. Центурион выдвинул вперед правую ногу, обратив свой щит к ближайшим врагам, выставил меч, готовясь нанести удар.

— Сомкнуться! Лицом к ним! — крикнул он своим людям, перекрывая шум.

В большинстве своем солдаты отреагировали мгновенно и, выставив копья, повернулись лицом к врагу. Однако внезапность нападения ошеломила некоторых, отшатнувшихся пред лицом натиска.

— Продолжай движение! — приказал Макрон первому вознице.

Когда нападавшие вышли из тени, Макрон заметил, что все они одеты в старые потрепанные рубахи, в большинстве своем босы и вооружены разного рода ножами, топорами и вилами. Мечи находились в руках немногих, и они явно не умели ими пользоваться. Враги напирали, крутя мечами над головами, на лицах их были написаны ужас и дикая ненависть. Впрочем, времени озираться по сторонам уже не было, так как первый из них, скрежеща зубами, с безумным, остановившимся взглядом рубанул Макрона косой. Центурион принял скользящий удар на щит и опорной ногой подсек рвавшегося вперед раба. Пока тот пытался восстановить равновесие, Макрон вонзил ему меч в грудь между ребер, и сразу же вырвал оружие из раны. Брызнула кровь. Нападавший согнулся пополам, выронил косу и, попытавшись зажать рану руками, рухнул на землю, корчась от мучительной боли.

Макрон огляделся. Из-под деревьев валили новые рабы. О числе их трудно было судить, однако они явно превосходили числом солдат Макрона. Тем не менее его ауксиларии, солдаты вспомогательной когорты, были опытными и хорошо вооруженными бойцами. Макрон видел, что люди его удерживают свои места, методично рубя рабов, наступавших неорганизованной толпой.

Внезапный рык заставил Макрона вновь обратить свое внимание на приближавшегося к нему раба, размахивавшего мясницким топором. Центурион едва успел выбросить вверх свой щит, так что тяжелое лезвие, прорубив бронзовую окантовку и кроша дерево, вонзилось в край щита и застряло в нем.

— А теперь дай вдарить и мне! — огрызнулся Макрон, рубанув сбоку по голове нападавшего.

Клинок звякнул, прорубив кожу и кость, хлюпнули мозги. Раб с недоуменным выражением на лице пал на колени, Макрон вытащил меч и отбил в сторону гардой засевший в щите топор. Тут чьи-то пальцы вцепились в его лодыжку, и, посмотрев вниз, Макрон увидел, что первый из сраженных рабов, ухватив его за лодыжку, собирается впиться зубами в голень.

— И не думай! — Макрон стряхнул руку и старательно, всем весом, наступил на ладонь врага подбитой гвоздями подошвой. После чего вырубил поверженного раба ударом нижнего края щита по голове. — Раз тебя уложили, лежи и не дергайся!

Макрон направился вдоль тропы, держась возле передового воза. Посмотрев налево, он заметил, что кое-кто из его людей слишком увлекся битвой и забыл про то, что фургоны движутся вперед.

— Не останавливаться! — закричал центурион. — Защищайте долбаные телеги!

Несмотря на скверное вооружение и на то, что их рубили десятками, рабы не останавливали свой отчаянный натиск, будто не имея страха перед смертью. Макрон заметил одного из них, проткнутого копьем во время атаки; окровавленный наконечник копья уже торчал из его спины, но раб все-таки тянул руки вперед, пытаясь достать до головы солдата. Выпустив копье, тот выхватил меч и ткнул в горло раба. Захлебываясь полным ярости воплем, раб потянулся в сторону своего противника, брызжа на него кровью, и только тут силы, наконец, оставили его, и он рухнул на колени, опираясь на застрявшее в теле копье. Ауксиларий отступил назад, торопливо оглянулся, чтобы удостовериться в том, что не нарушает свободный строй своих товарищей, шедших вдоль дороги, делая все возможное, чтобы защитить возы. Земля по обе стороны дороги уже была усеяна трупами, но рабы не ослабляли натиск. Макрон зарубил беззубого старика, годящегося ему в отцы, и тот умер, проклиная центуриона.

На плечо Макрона легла рука, и он повернулся, готовый ответить ударом, но успел вовремя остановить меч, увидев, что рука принадлежит Аттикусу.

— Дай мне оружие, — попросил тот, — пока меня не искрошили на мелкие куски!

Бросив короткий взгляд вокруг себя, Макрон заметил вилы, лежавшие возле тела юного, почти мальчишки, раба.

— Вон вилы! Бери.

Аттикус поднял вилы и прочно обхватил пальцами древко, направив зубья на человека, бежавшего к нему с шипастой дубинкой. Раб занес дубинку по коварной дуге, прицеливаясь Аттикусу в голову. Тот отразил удар, с размаха вонзил вилы в желудок раба и, крякнув от напряжения, вознес врага над головой. Тот завопил от боли, ощущая, как тяжесть собственного тела еще прочнее накалывает его на железные острия вил. Повернув вилы вбок, Аттикус сбросил врага на землю. Поставив ногу на грудь поверженного противника, он вырвал вилы и огляделся по сторонам, выискивая новую угрозу.

— Добрая работа, — оскалился Макрон.

Передовой воз уже выкатил из леса на открытое место и продолжил свое движение к разрушенной вилле, возница то и дело пощелкивал кнутом, подгоняя коней и мулов вперед. Впереди него паре солдат пришлось подняться на край откоса, прежде чем их столкнули вниз. Скрипнув зубами, Макрон догнал фургон и крикнул:

— Не гони так быстро, дурак!

Возница, не обращая внимания, гнал вперед; примеру его последовали и остальные повозки, оставив добровольцев и солдат отбиваться от рабов, наседавших на колонну роем разъяренных ос. Один из людей Макрона, шедший за последним фургоном, споткнулся и упал, распростершись на мелком гравии. Тут же с кровожадными, полными ярости воплями на него набросились сразу несколько рабов, принявшихся рубить и колоть поднимавшегося с земли солдата. Пронзительно вскрикнув, тот сразу умолк под градом посыпавшихся на его голову ударов топора.

Опасность была очевидна Макрону. Если его людям в колонне не удастся держаться вместе, их перебьют по одному. Нужно было замедлить движение головного фургона. Ругнувшись, ветеран выпустил рукоятку щита и отбросил его в сторону, чтобы не мешал на бегу. К счастью, нападавшие не дали ему времени надеть поножи, да и панцирь не был слишком тяжелым. Бросив в ножны меч, центурион со всех ног рванулся вперед мимо тяжелых задних колес. Повозка подскочила на камне, и тяжелый кувшин с оливковым маслом, едва не угодив в Макрона, разбился на каменистой тропе. Перепрыгнув через груду черепков, центурион поравнялся с возницей, ухватился за край скамейки и вспрыгнул на подножку. Возница бросил на него испуганный взгляд, но, заметив своего, успокоился и вновь щелкнул кнутом.

Макрон не стал тратить времени на уговоры и, поднявшись на ноги, двинул кулаком вознице под дых, так что тот со стоном перегнулся, выронил кнут и вожжи и, задыхаясь, осел на скамейку. Подхватив вожжи, Макрон потянул их на себя, осаживая лошадей.

— Тпру! Тпру же!

С испуганным ржанием кони замедлили шаг, чему помогла и чуть пошедшая вверх дорога. Макрон перевел животных на ровную рысь, после чего огляделся. Рядом оказался Аттикус, отмахивавшийся вилами от двоих рабов. Теперь, когда колонна оказалась на открытом месте, Макрон мог точнее оценить ситуацию. На поле, по обе стороны дороги можно было видеть две-три сотни рабов. Став свидетелями массовой бойни своих собратьев в момент нападения, остальные двигались теперь более осторожно и держались поодаль от колонны, выжидая удобного мгновения, чтобы напасть на отставших или вклиниться между возами и защищающими их людьми.

— Аттикус! — крикнул ему Макрон. — Сюда!

Купец сделал выпад в сторону ближайших к нему рабов и с опаской потрусил рядом с передовым фургоном. Склонившись к нему, Макрон ухватил его за руку и помог взобраться на скамью возницы.

— Вот, бери вожжи. И не гони… Смотри, чтобы скорость была такой, чтобы за тобой могли угнаться не только фургоны, но и люди. Понятно?

Аттикус кивнул, все еще тяжело дыша после напряжения боя. Взяв вожжи в одну руку, он крепко стиснул в другой древко своего оружия. Подождав мгновение, чтобы попасть в шаг, Макрон тяжело соскочил с фургона. Оказавшись на земле, он выпрямился и достал меч из ножен.

— Двенадцатая Испанская! К фургонам!

Солдаты вспомогательной когорты и добровольцы, похватавшие оружие живых и раненых, образовали редкую цепь вокруг возов, и колонна продолжила движение по дороге размеренным шагом. Рядом держались и рабы, остававшиеся на расстоянии длины копья от края телег. Некоторые из них начинали подхватывать с земли камни и швырять их в римских солдат. Неровные звуки ударов импровизированных снарядов о металл сопровождали колонну на всем пути к руинам виллы. Отбросивший свой щит Макрон старательно уклонялся от замеченных камней, однако один из них все-таки ударил его в плечо. Везло не всем лишенным доспехов добровольцам: Макрон видел, как один из них получил камнем по голове. Несчастный вскрикнул, прижал ладонь к виску и сошел с дороги. К нему немедленно подскочил раб, державший в руках молот, и обрушил свое орудие на беднягу, превратив череп в кровавую кашу мозгов и костей.

Миновав виллу, они продолжили свой путь к перекрестку дороги на Гортину. Рабы все не отставали. То и дело они нагибались к земле за камнями и кидали их в идущих римлян. Солдаты вспомогательной когорты со своей стороны не опускали щитов, а когда позволяла ситуация, отвечали меткими бросками. Путь отряда Макрона отмечали трупы и тела раненых рабов, среди которых осталась горстка солдат и горожан.

— Долго еще они будут преследовать нас? — спросил Аттикус, пригнувшийся к коням на месте возницы.

— Пока не надоест, — отрывисто бросил Макрон, пригибаясь к земле, чтобы забрать щит у одного из своих людей, упавших в голове колонны. Крупный камень попал в колено этому человеку, и он, скрипя зубами от боли, опустился на землю. Макрон повернулся к ближайшим из своих людей.

— Помогите ему забраться в фургон!

Те вдвоем потащили стенающего солдата к задней части воза и помогли ему взобраться наверх, Макрон тем временем прикрывал их своим щитом. Тем временем град камней ослабел, и центурион заметил, что рабы отступили. Сотнях в двух шагов от дороги, на основании обрушившейся стены, стоял человек, выкрикивавший приказы рабам. В отличие от всех остальных, он был в кожаном доспехе с поручами и в кожаном подшлемнике. На переброшенной через плечо перевязи висел меч. Позади него стояли еще несколько человек в подобном обмундировании. Когда рабы собрались перед ним толпой, он приступил к указаниям: решительными жестами указал в сторону дороги, и отряд рабов немедленно бросился к ней. Остальные вернулись к колонне и возобновили свое занятие, забрасывая ее камнями различного размера. Однако на сей раз они избрали новую цель, сконцентрировав свое внимание на передовом фургоне.

— Они целят в животных… в коней и мулов! — сообразил Макрон. — Прикрыть их!

Солдаты обступили по бокам животных, впряженных в первый воз, стараясь самым лучшим образом защитить их. Однако мишени были слишком большими, и то и дело, получив очередной удар, несчастная тварь ржала и дергалась в упряжи. Аттикус изо всех сил старался сдержать коней, но из-за частых остановок колонна теперь едва ползла. Макрон в негодовании скрипел зубами, вполне осознавая, что убежавшая к главной дороге часть рабов, вне сомнения, готовит новое нападение. Посмотрев на небо, он понял, что уже вечереет. Если они не ускорят шаг, то вполне возможно, что ночь встретит их на дороге в Маталу в окружении врагов. Если такое случится, тьма станет на сторону рабов.

Макрон вновь посмотрел на предводителя восставших. Тот шел возле тропы в сотне шагов от центуриона, время от времени останавливаясь и наблюдая за продвижением своей армии, по-прежнему старавшейся по возможности замедлить продвижение фургонов.

— Думаешь, все будет по-твоему, приятель? — буркнул Макрон, поворачиваясь к своим людям. — По моему слову первые три десятка следуют за мной. Быстро, прямо, производя как можно больше шума. Приготовьтесь…

Напрягая мышцы, Макрон неторопливо шагал по дороге, наблюдая и выжидая, дожидаясь того мгновения, когда нападающие рабы совсем обнаглеют. Некоторые из них с презрительными ухмылками и оскорблениями подбегали к колонне футов на десять, прежде чем бросить камень в солдат. Макрон дождался, пока несколько человек оказались совсем рядом с колонной — со своими метательными снарядами и оскорблениями, — и набрал воздуха в легкие.

— Вперед! — Он бросился с дороги на рабов, отчаянно работая ногами. — Бей их, ребята! Смерть им!

С гортанным рыком солдаты его обрушились на рабов, продвигаясь в сторону их вожака. Ближайшие из нападавших повернулись и бросились наутек, в спешке мешая друг другу. Трое из них, споткнувшись, повалились в жесткую траву. На мгновение задержавшись, Макрон пронзил мечом одного из них, пытавшегося подняться и уже вставшего на четвереньки. Меч глубоко ушел между лопаток неудачника, и раб рухнул плашмя, едва Макрон вырвал клинок и бросился вперед, вопя во весь голос. Силы рабов, пусть и не обремененных панцирями подобно солдатам вспомогательной когорты, подтачивал изнурительный многолетний труд; среди них были и немолодые люди. Так что римляне косили их без труда и пощады. Макрон вместе со своими людьми бежал вдоль дороги, убивая всякого, кто попадался им навстречу.

Вражеский предводитель извлек меч и приказал своим сподвижникам остановиться и сопротивляться. Стоявшие возле него хорошо вооруженные люди сомкнулись вокруг своего вождя, достали мечи и приготовились к схватке. Когда первые из беглецов оказались возле него, предводитель яростно обругал их. Встретив такой свирепый отпор, они повернулись к римлянам лицом, образовав грубое подобие строя, способного сопротивляться даже столь разношерстным оружием. У некоторых в руках были одни только подобранные с земли камни, другие стояли перед солдатами вспомогательной когорты с пустыми руками.

Макрон решил, что три его десятка добились всего, чего можно было достичь за счет внезапности. Дальнейшее преследование врага только утомит их, а теперь, когда рабы повернулись к ним лицом, эффект неожиданности оказался полностью утраченным. Тяжело дыша, центурион остановился.

— Двенадцатая, стоять! Стройся возле меня, ребята!

Вырвавшиеся вперед его люди прекратили погоню и торопливо собрались вокруг Макрона. Горстка сорвиголов успела забежать подальше, прежде чем они увидели выжидавший вражеский строй. Тут они остановились и отошли на надежное расстояние от врага, прежде чем трусцой присоединиться к своим товарищам, выстроившись в одну линию по обе руки центуриона.

— Живо! — закричал им Макрон. — Живо… как только можете!

Один из рабов выкрикнул оскорбление вслед отступавшим римлянам, однако кровь, стучавшая в ушах Макрона, помешала ему вдуматься в смысл ругательства. К брани присоединились новые голоса, и буквально за мгновение воздух наполнился презрительными воплями, насмешками и свистом рабов, провожавших отодвигавшихся римлян. Отступая к основной колонне, Макрон не мог сдержать язвительной улыбки. Вопреки поднятому гвалту, рабы отнюдь не стремились бросаться вслед за римлянами и прогонять их обратно к фургонам. Должно быть, то же самое ощущал и их вожак, понимавший, что возможность для контратаки вот-вот ускользнет из его пальцев. Окликнув приближенных, он зашагал вперед сквозь непоседливую массу рабов в сторону солдат, призвав остальных следовать за ним. Они выходили вперед сперва по одному, а затем уже толпой направились в сторону уступавших в числе римлян.

— Вот дерьмо, — выругался Макрон. — А я думал, что они нескоро оправятся от испуга.

Глянув через плечо, он заметил, что колонна успела продвинуться вперед за время их короткого и отчаянного натиска. Теперь его солдаты поравнялись с последним из фургонов, а остальные десятки центурии выполняли приказ, держась возле животных, увлекавших вперед возы.

— Хорошо, ребята! — гаркнул Макрон. — По моему приказу поворачиваемся и бежим к последнему фургону. Там становимся в арьергард… Исполняй!

Повернувшись на месте, они пробежали пять десятков шагов свободной земли, отделявшей их от конца колонны. За спиной римлян рабы с радостным воплем бросились в погоню за Макроном и его людьми, перепрыгивая через убитых собратьев. Как только солдаты вспомогательной когорты оказались возле последнего фургона, Макрон повернулся и выставил вперед щит. Солдаты выстроились по обе стороны от него, образовав плотную стену щитов, готовую принять на себя натиск нападающих. Первый из рабов ударил в щит Макрона грубой дубиной. Мгновение спустя в бой вступили уже все его люди, отражая удары, коля мечами, отступая, оставаясь рядом с возами. Предводителя рабов Макрон заметил справа от себя, вступившим в поединок с крепким солдатом когорты. Раб пытался обнаружить брешь между щитами, чтобы нанести удар своим мечом — прекрасно украшенным мечом гладиатора, блиставшим под вечерним небом. Солдат сделал выпад, и раб непринужденно уклонился в сторону, прежде чем ответить собственным выпадом, едва не попав в лицо римлянину; острие чиркнуло по наличной гарде. Раб посмотрел в сторону Макрона, на мгновение их взгляды пересеклись. В глазах врага промелькнул огонек узнавания, Макрон в этом не сомневался.

После этого серией яростных ударов раб отогнал своего противника к самому борту воза. Солдат слишком поздно заметил опасность, и сплошной деревянный диск колеса поверг его на землю и прокатился по его телу, ломая бедра и позвоночник, оставив на лице несчастного изумленное выражение. Рот его открылся и закрылся, руки задергались, началась агония.

Односторонний характер боя еще раз напомнил о том, что дорога позади последнего фургона была усеяна телами павших рабов, среди которых осталось только трое солдат когорты. Главарь восставших рабов отозвал своих людей, и, закончив погоню за римлянами, они, тяжело дыша, остановились возле него, провожая взглядами колонну, громыхавшую по дороге на Гортину. Когда колонна отошла от рабов шагов на сто, Макрон опустил меч в ножны и направился вдоль возов, проверяя своих людей и состояние коней и мулов. Камни и камешки различной величины нанесли множество синяков и ссадин людям и животным, однако движение вперед продолжалось.

— До дороги осталось совсем немного, ребята! — попытался подбодрить своих людей Макрон. — Эти ублюдки получили урок и больше не будут досаждать бойцам Двенадцатой Испанской.

Однако он поторопился. Едва фургоны и рабов разделило надежное расстояние, предводитель восставших повел своих людей вперед, держась вровень с колонной римлян. Макрон настороженно приглядывал за ними, однако, когда оказалось, что расстояние это никто не собирается сокращать, ему пришлось удовлетвориться тем, что каждый шаг приближал его подчиненных к безопасной Матале. Прикидывая перспективы, он считал, что у них есть хорошие шансы пробиться в город и еще несколько дней кормить горожан Маталы привезенным на возах хлебом и маслом.

— Господин!

Макрон повернулся на голос и увидел, что один из его людей забежал перед колонной на небольшой пригорок. Он размахивал копьем, чтобы привлечь внимание Макрона.

— Что там у тебя?

Вкатившись на этот пригорок, первый воз остановился на месте, Аттикус поднялся со скамейки возницы и уставился вперед на дорогу. Макрон пробежал мимо фургонов.

— Почему стоим, дурак? Какого хрена ты остановился?

— Смотри сам! — Аттикус указал рукой вперед.

Поравнявшись с первым возом, Макрон посмотрел в указанном направлении. С пригорка он видел дорогу на Гортину, находившуюся едва ли не в сотне шагов, и насыпь, поднимавшуюся к ней от той колеи, на которой они находились. Перекресток занимала толпа рабов, посланных, чтобы преградить путь колонне. Выковыряв из дороги несколько каменных плит и спешно срубив немного деревьев, они успели соорудить примитивную баррикаду. Макрон прикинул на глазок, что возле перекрестка собралось более двух сотен рабов, и еще две сотни двигались следом за фуражирами. Ловушка оказалась надежной. Конечно, такая баррикада не могла остановить солдат Макрона, однако фургоны не смогут продолжить путь, пока ее не уберут. Узкая насыпь намекала на то, что объехать баррикаду не удастся: на крутом склоне возы могли опрокинуться. Альтернатива была проста: либо бросить фургоны и возвратиться в Маталу с пустыми руками, или же, продолжив движение, попытаться прорваться через заслон и одновременно отбиться от нападающих с тыла. Если колонна застрянет, Макрона и его людей окружат и по одному перебьют.

— Что будем делать? — спросил Аттикус. — Что скажешь, Макрон?

— Дерьмо, — выругался сквозь зубы центурион. — Продолжаем движение. Захватываем баррикаду, убираем ее и прорываемся к городу. Матала погибнет без еды. Вперед!

Глубоко вздохнув, Аттикус ударил коней вожжами. Дернувшись, его повозка сдвинулась с места. После недолгой паузы за ней последовали остальные возы и сомкнувшие щиты солдаты вспомогательной когорты. Приближаясь к баррикаде, Макрон видел, как мрачные рабы готовились к обороне, выставляя в сторону римлян грубо отесанные жерди и вилы. Некоторые складывали возле себя подходящие для броска камни. Глянув через плечо, Макрон увидел, что второй отряд рабов прибавил шагу, стремясь приблизиться к охраняемой им колонне. Нас ждет кровавая передряга, отметил он, и шансов на благополучное возвращение в Маталу с фургонами, едой и людьми становится все меньше и меньше. Однако другого выхода нет, подумал отрешенно ветеран. Единственный путь к безопасности пролегает через эту баррикаду. Чуть наклонив голову, Макрон покрепче сжал меч, ровным шагом направляясь в сторону врага.

И вдруг мятежники, державшиеся слева от колонны, отвернулись от приближавшихся повозок и уставились на ведущую в Маталу дорогу. Мгновение спустя некоторые из них начали пятиться, а потом, побросав наземь свое оружие, первые из них бросились наутек через поле к ближайшей масличной роще. Паника молниеносно охватила всю толпу, и еще до того, как римляне добрались до баррикады, возле нее не осталось ни одного раба.

— Владыки Тартара, что там еще?

Фургоны остановились, и Макрон повернулся к дороге. Как только грохот колес и скрипучий солдатский шаг утихли, он уловил новый звук — далекий гром конской поступи, приближавшейся по дороге. Из-за поворота дороги показались погонявшие лошадей первые всадники в красных туниках и галльских шлемах. В руках их были копья, щиты заброшены за спину. Возглавлял направлявшийся к перекрестку отряд воин в пластинчатом доспехе… На голове его красовался шлем центуриона, султан которого развевал ветер.

— Наши! — просиял Макрон. — Наши!!!

Рассыпалась и вторая, гнавшаяся за фургонами, банда рабов. Лишь их предводитель и его спутники оставались на месте. Увидев приближающихся всадников, главарь восставших коротко глянул на фургоны. Соприкоснувшись взглядом с Макроном, он с насмешкой отсалютовал гладиаторским мечом, а затем присоединился к остальным рабам, улепетывавшим к сулящей спасение оливковой роще.

Макрон вновь повернулся к приближавшимся всадникам, перешедшим с галопа на рысь и приблизившимся к баррикаде. Предводитель всадников осадил коня и аккуратно объехал край препятствия, приблизившись к фургонам.

— Центурион Макрон, — послышался знакомый голос. — Какого рожна ты тут делаешь?

— А, это ты, Катон! — рассмеялся Макрон. — Слава богам! А ты-то за каким хреном сюда пожаловал?

— Семпроний послал меня за тобой и Юлией, — пояснил Катон и, спрыгнув с коня, скривился, наступив на раненую ногу. Неловко ступая, он подошел к другу и пожал руку Макрона. — Мы нужны ему в Гортине.

Заметив его хромоту, ветеран кивнул:

— Что это там у тебя, парень?

— Один ублюдок пырнул в бедро, но жить буду.

Глянув через плечо Макрона на фургоны, Катон заметил раненых среди людей и животных.

— Я заметил рабов с дороги. Похоже, что они путались у тебя под ногами.

— Не то слово, — отозвался Макрон. — Просто сами бросались на мечи. Вот уж не думал, что рабы способны так упорно сражаться. Кстати, Гортина находится с той стороны от нас. А ты приехал из Маталы.

Катон кивнул:

— Я сначала побывал там. Центурион Портиллус сообщил мне о том, куда ты направился. Мы с сенатором проезжали здесь несколько дней назад и видели взбунтовавшихся рабов. Вот я и подумал, что лучше лично убедиться, что с тобой все в порядке.

— Ну, что ж, теперь все в порядке. — Макрон указал на турму[25] всадников-эквитов,[26] оставшуюся по ту сторону завала. — А эти откуда?

— Четвертая Батавская ала,[27] расквартированная возле Гортины. Во время землетрясения они потеряли половину коней и больше сотни людей. Учитывая все опасности на дороге, сенатор предоставил нам эскорт.

— Опасности? Так, значит, рабы разгулялись не только здесь?

— Нет. — Катон понизил голос. — Рабы взбунтовались вдоль всего южного берега острова. В основном в крупных поместьях, но среди них есть беглые и из городов. Следовало ожидать, что они постараются воспользоваться ситуацией. Нам сообщили о нескольких нападениях бунтовщиков на фермы и мелкие поселения. Они даже напали на отряд, который Семпроний выслал для охраны поместий на дороге из Гортины.

Катон кивнул в сторону остановившейся позади Макрона колонны:

— Но это? Тебе следовало взять с собой целую сотню.

Он посмотрел в сторону деревьев, среди которых засели рабы. Горстка их маячила на опушке, с опаской наблюдая за римлянами.

— Они наглеют. Нам следует как можно скорее вывести твою колонну на дорогу в Маталу.

Несколько батавов преградили путь возможному нападению из оливковой рощи, в то время как остальные спешились, чтобы помочь людям Макрона расчистить дорогу. И в скором времени колонна уже громыхала по дороге в Маталу, а батавы ехали в две цепочки по обеим сторонам повозок, чтобы отразить любую возможную атаку. Отдав коня на попечение одного из своих людей, Катон шел рядом с Макроном.

— А как обстоят дела в Гортине? — спросил последний.

— Неважно. Город не настолько разрушен, как Матала, но почти все старшие чиновники и офицеры погибли или получили ранения из-за обрушения крыши в доме правителя.

— Правитель еще жив?

Катон покачал головой:

— Умер через несколько часов после нашего прибытия. Но, может, лучше было бы, если бы он погиб на месте.

— Как так?

— Бедняга сильно страдал, но главная беда в том, что он передал власть одному из своих людей — Глабию.

— Догадываюсь… Глабий наслаждается властью и не намеревается уступать ее Семпронию.

Катон сухо улыбнулся:

— Именно. А поскольку он окружил себя друзьями и целым войском телохранителей, то может диктовать свои условия. Поэтому сенатору пришлось пойти на компромисс. Теперь он делит власть с Глабием, который правит в Гортине, в то время как Семпроний распоряжается в остальной части провинции.

— Вот здорово, — нахмурился Макрон. — Этого нам не хватало. Междоусобной войны за власть между двумя политиками на развалинах мира.

— Правильно. Но все это ненадолго, — продолжил Катон. — Семпроний разослал послания во все находящиеся на острове когорты и гарнизоны, где описал ситуацию в Гортине и сообщил, что принял на себя временное командование всеми войсками. Как только они окажутся на нашей стороне, у Глабия не будет оснований упираться. Тогда мы сможем справиться с рабами и восстановить порядок.

— Легче сказать, чем сделать. Если остальные рабы будут вести себя так же, как эта вот банда, тогда нас ждут тяжелые времена, Катон. Поверь мне. Если их правильно вооружить и обучить, эти бунтовщики превратятся в крепкий орешек.

— Семпроний сомневается в этом, — ответил Катон. — По его мнению, их можно не опасаться до тех пор, пока среди них не появится вожак.

— Уже появился. Я видел его. — Перед мысленным взором Макрона предстал человек, которого он видел раздающим приказы рабам. — Достойный противник. Наверняка гладиатор. И вот что еще.

— Что?

— Похоже, он знает меня.

— В самом деле? — Катон приподнял брови.

— Да, мы встретились с ним глазами. И он узнал меня… Это ясно как день.

Катон мгновение помолчал.

— А ты его узнал?

— Не думаю, — нахмурился Макрон. — Сомневаюсь. Должно быть, мы с ним встречались, но где и когда? Но точно не в легионах. Он молод. Не старше тебя, я бы сказал. И, судя по шрамам на лице, побывал в паре-тройке сражений.

— Тогда, может быть, он — профессиональный боец, скажем, гладиатор. Таких на острове немного, поэтому, вернувшись в Гортину и расспросив кого надо, мы довольно скоро узнаем, кто он. Тем не менее, если он и впрямь гладиатор и командует бандой рабов, которая напала на тебя, тогда ты прав: перед нами встает проблема.

— Проблема? — сухо хохотнул Макрон. — Мы находимся в провинции, опустошенной землетрясением и самой распревысокой, трижды долбаной волной, которую мне приходилось видеть в своей жизни. Правитель и почти все его клевреты мертвы. Народу суждено голодать, если только кто-то не поделится запасами съестного. На всем острове едва ли найдется горстка опытных солдат, а теперь у нас еще в окрестностях завелся новый Спартак…[28] и ты говоришь, что у нас проблема. Не могу не восхититься тем, что в легионы до сих пор набирают самых смышленых и лучших. Вот и все, что я могу сказать.

Катон пожал плечами:

— Могло быть и хуже.

— Неужели? И как именно?

— Мы могли бы снова оказаться в Британии.

Недолго помолчав, Макрон прикусил губу и сдался:

— Всегда ты так.

— Вопрос состоит в том, чего наш общий друг-гладиатор надеется добиться своим восстанием? — принялся размышлять вслух Катон. — В данный момент он свободен, как и все его последователи. Первый порыв должен был увести его в горы — подальше от нового пленения и наказания. Рабы должны понимать, что дело только во времени… рано или поздно за ними будет послано сильное войско. Однако землетрясение все переменило. Теперь здесь есть за что бороться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам сказал это, Макрон. У нас есть только горстка людей, на которых мы можем положиться. Нам надо оборонять руины городов, руки наши заняты поддержанием порядка и необходимостью накормить уцелевших. Нам сейчас не до рабских восстаний, какими бы мелкими они ни казались. Если этот гладиатор сумеет уговорить присоединиться к нему других беглецов, не говоря уже обо всех прочих, оставшихся у своих хозяев рабах, то кто может сказать заранее, куда заведет честолюбие этого человека?

Обдумав сказанное, Макрон поджал губы:

— Ты хочешь сказать, что он может замахнуться на весь остров?

— Кто знает? Он способен на это. Однако он может и попытаться заключить сделку с Семпронием, чтобы освободить себя и друзей.

— Сенатор не пойдет на это! — фыркнул Макрон. — Если Рим начнет освобождать взбунтовавшихся рабов на Крите, кто сможет сказать, куда заведет нас такая политика? Семпроний никогда не согласится на такое предложение.

— Конечно. А когда он не согласится, наш гладиатор окажется перед сложным выбором. Если он сдастся, тогда главари будут распяты. И это будет всего лишь началом казней. Поэтому ему придется искать какую-то возможность бежать с Крита — или заняться нами. Вот тут-то и кроется настоящая опасность. Если мы не получим подкреплений, он нас одолеет. А если он вырежет нас…

— Вот дерьмо! Это попросту невозможно. — Макрон расхохотался. — Как только в Риме узнают о том, что здесь произошло, сюда немедленно пришлют армию.

— Вне сомнения. Но к этому времени зло будет уже содеяно. По империи прокатится известие о том, что рабы на Крите восстали и отобрали остров из рук своих господ. Такой пример вдохновит рабов в каждой провинции, находящейся под властью Рима. Вот в чем на самом деле проблема. Семпроний не может позволить себе выпустить власть из своих рук. Да и мы тоже, кстати. Если запахнет жареным, можешь не сомневаться, император постарается найти виноватых. Неужели ты думаешь, что его остановит главная политическая фигура на Крите? Семпроний первым пойдет под топор, и, по моему мнению, мы, в свою очередь, окажемся недалеко от него.

— Экое дерьмо… но ты прав, — пробормотал Макрон, бросив взгляд на далекий холм, где небольшой отряд рабов еще следовал за колонной. — Ну, почему это мы всегда оказываемся в самом дерьме? Всегда мы с тобой?

Посмотрев на своего друга, Катон улыбнулся:

— Однажды я уже задавал тебе этот вопрос.

— В самом деле? И что я сказал?

— Ты посмотрел на меня полными чистой доброты глазами, как у тебя это водится в обычае, и сказал… — Кашлянув, Катон достаточно точно воспроизвел интонацию, с которой Макрон общался с самыми тупыми из своих рекрутов: — Почему мы? Потому что мы здесь, парень. Вот почему!

Макрон посмотрел на Катона:

— Прямо так и сказал?

— Именно. Тогда я решил, что этот афоризм стоит запомнить. Сказано в чисто стоическом духе…

— Скорее в дерьмовом духе. И если я еще раз скажу что-то подобное, ты имеешь право пнуть меня в задницу.

— Ну, раз ты настаиваешь…

Новых нападений на приближавшуюся к Матале колонну уже не последовало. В сгущавшихся сумерках следившие за римлянами рабы повернули назад и растворились среди опускавшихся на ландшафт теней. Перед въездом в город Макрон предпринял последнюю предосторожность. Во время короткой остановки на Аттикуса снова надели цепи, приковавшие его к скамье возницы. Вожжи принял один из ауксилариев. Аттикус ожег Макрона яростным взором и, подняв ногу, потряс тяжелыми звеньями железной цепи.

— С чего бы это вдруг, центурион? Я не заслужил подобного обхождения после всего, что было сделано сегодня.

— Ты принес нам пользу, — согласился Макрон. — Однако ты — отпетый смутьян, и в данный момент я не могу допустить, чтобы ты сеял дерьмовые бредни среди жителей Маталы.

— Я рисковал своей жизнью ради того провианта, который ты везешь в своих повозках!

— Прости. Сам знаешь, какая у леопарда шкура… пятнистая. Пока я не могу доверять тебе. Время еще не пришло.

— А когда оно придет?

— Когда я решу, и ни мгновением раньше.

— А теперь ты скажешь, что оставляешь меня в цепях ради блага моего народа?

— Твоего народа? — хмыкнул Макрон. — Это когда ж эти люди стали твоим народом? Ты говоришь то, что хочешь сам, а не то, что думают они. А теперь будь добрым арестантом, ладно? Мне не хотелось бы прибегать к другим методам убеждения. — Он сжал ладонь в кулак. — Я выразился понятно?

— Твоя угроза чрезвычайно красноречива, — прохладным тоном ответил Аттикус. — Сейчас я в твоей власти, Макрон, но когда ты освободишь меня, я отплачу тебе… отплачу с процентами.

— Ну, конечно. Я даже рассчитываю на это. — Макрон шлепнул по крупу ближайшего к нему коня из упряжки, везшей первый воз, и животное шагнуло вперед. Ауксиларий щелкнул кнутом, и вся упряжка тронулась с места. Прозевавший движение Аттикус повалился спиной на мешки с зерном, уложенные за спиной возницы, вызвав смешок Макрона.

— А ты не слишком жесток по отношению к нему? — спросил Катон.

— Возможно, — Макрон пожал плечами. — Однако я не могу допустить никакого риска до тех пор, пока мы не овладеем ситуацией.

— Кто знает, сколько придется ожидать этого?

Колонна обогнула последний поворот дороги, и перед обоими центурионами открылись руины Маталы и лагерь беженцев. Заметив тяжело груженные возы, наверху которых сидели раненые, они принялись окликать друзей и родных и поспешили из своих палаток и навесов к дороге. Увидев поток людей, хлынувший по склону, Катон бросил взор на редкую цепочку пехотинцев и всадников.

— Декурион![29] — обратился он к командиру турмы. — Прикажи своим людям окружить возы. Не позволяй этим людям приблизиться к ним.

— Да, господин! — Отсалютовав, декурион повернулся к своим людям, отдавая им приказание.

Всадники направили своих коней на обочину дороги, преградив путь к фургонам приближающейся толпе. Катон посмотрел вперед. До рампы, ведущей к воротам акрополя, оставалась еще половина мили. На дорогу перед колонной высыпали первые горожане. Встав рядом с возницей передового фургона, Макрон приложил к губам сложенные рупором руки.

— Эй, с дороги!

После недолгих колебаний горожане отошли на обочину и замерли, пожирая возы голодными глазами. Сзади к ним подходили все новые и новые люди, и давление толпы начало выталкивать стоявших в первых рядах на дорогу. Возница первого фургона инстинктивно потянул на себя вожжи, замедляя ход, чтобы кони не потоптали ближайших к ним горожан.

— С дороги! — вновь завопил Макрон. — С дороги, проклятущие!

Когда стоявшие первыми попытались отступить, исполняя приказ, сзади в толпе раздались гневные крики тех, кто опасался не попасть к раздаче еды. Макрон повернулся к декуриону:

— Возьми восьмерых людей и очисть дорогу.

— Да, господин! Следуйте за мной. — Декурион легко тронул пятками бока коня, направив его шагом вперед; за ним последовали его всадники, расходившиеся веером по обе руки от своего командира.

Они приближались к толпе, и Катон уже видел испуг на лицах старательно пытавшихся отодвинуться назад горожан. Паника распространялась по плотной толпе как лесной пожар… Люди бросились врассыпную от коней всадников декуриона. Макрон повернулся к вознице и буркнул:

— Следуй вровень с ними.

Под сухой треск кнута фургон стронулся с места, загрохотав по мощеной дороге к развалинам городских ворот. Катон, ауксиларии и добровольцы прибавили шагу, продвигаясь вперед мимо обступившей колонну враждебно настроенной толпы.

— Проклятые римляне! — погрозил из толпы кулаком человек в разорванной тунике. — Они хотят все забрать одним себе!

Гнев его подхватили сограждане, и воздух немедленно наполнили злобные крики и насмешки. Молодая мать подняла своего младенца повыше, так чтобы его видали всадники, и пронзительным голосом закричала, что ребенок ее вот-вот умрет, если его не накормят досыта. Катоном владело желание успокоить толпу, обещать всем, что еда будет делиться по-честному, однако он сразу понял, что этот жест окажется бесполезным. Голос его утонет в царящем вокруг колонны шуме, и поэтому сам он покажется толпе слабым.

Отвлеченный криками толпы, он не сразу заметил, что Аттикус пробирается к сложенным на передовом фургоне мешкам с зерном. Когда цепь остановила его, Аттикус упал на живот и таким образом сумел дотянуться до задней стенки повозки. Отвернувшись от толпы, Катон обнаружил, что Аттикус лежит на животе, вытянувшись во весь рост.

— Что он там делает? — спросил один из ауксилариев, шедший возле Катона.

Опершись ногами, Аттикус толкнул руками самые задние мешки с зерном.

— Остановите его! — крикнул Катон, бросаясь к повозке. Однако было уже слишком поздно. Самый верхний из мешков, перевалился через край и шлепнулся на дорогу, раскрывшись при приземлении. Зерно потекло на дорогу с тихим и быстрым шипением. Второй мешок уже валился следом за первым, когда, поравнявшись с фургоном, Катон вспрыгнул наверх. Увидев, что Аттикус старается столкнуть еще один мешок, он со всей силой наступил на его руку. Подбитая гвоздями кованая подошва впилась в плоть грека, и, закричав, он попытался другой рукой столкнуть сапог Катона. Нагнувшись, молодой центурион подхватил третий мешок, не позволив ему упасть. Но прежде чем он успел что-то сделать, в толпе послышался взволнованный вопль, и, скользнув между коней, один из мужчин начал горстью набирать зерно в подол своей рубахи. К нему немедленно присоединились другие, и напор толпы, пытавшейся добраться до просыпанного зерна, оттеснил ауксилариев в сторону.

Наклонившись, Катон с яростью заглянул в глаза Аттикусу и стиснул рукой его горло.

— Попробуй сделать хоть что-то еще в этом роде, и клянусь, я немедленно перережу тебе глотку. Понятно?

Задыхаясь, Аттикус кивнул. Катон на мгновение усилил хватку, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, и посмотрел на возню позади повозки. Первый фургон еще двигался вперед, пользуясь пространством, расчищенным декурионом и его людьми. Однако отчаянный напор толпы, ринувшейся к зерну, разделил вереницу возов на две части, заставив остановиться остальные три фургона и их охрану.

Повернувшись к Макрону, Катон крикнул:

— Езжайте дальше! Я займусь остальными возами.

Макрон кивнул, и центурион спрыгнул на землю, переступил на месте, чтобы сохранить равновесие, и достал меч. Пробившись ко второму возу, он неподвижно замер перед копошащейся над просыпанным зерном толпой.

— Ауксиларии! Ко мне! Стройся клином!

Катон остановился посреди дороги, и солдаты Двенадцатой построились клином за его спиной. Убедившись в том, что люди его готовы, он набрал полную грудь воздуха и во всю глотку крикнул:

— Щиты ста-авь, копья к бою!

С грохотом древки копий ударили в ободья щитов, составленное из железных наконечников острие обратилось в сторону толпы.

— Ша-агом! — гаркнул Катон, задавая ритм. — Раз… два… раз… два!

Клин ровным шагом приближался вперед, и лица в толпе начали оборачиваться к наступающему строю. Хватая последние горсти зерна, горожане пытались протиснуться в безопасное место.

— Нас убьют! — прозвучал пронзительный голос, и с полными паники воплями горожане разбежались перед наступающими солдатами. Катон крикнул через плечо:

— Фургоны — вперед! Не останавливайтесь, пока мы не доберемся до акрополя.

За спиной грохотали колеса, Катон размеренным шагом шел вперед, сапоги ауксилариев топтали рассыпанное зерно. Перед самым строем какой-то старик, споткнувшись, упал на землю и пытался подняться на ноги, один из солдат движением щита отбросил старика в сторону. Тяжко рухнув на колено, тот свернулся клубком и застонал, держась за ушибленный сустав. Ауксиларий опустил копье, направив острие в старика, но Катон остановил его движением меча.

— Не надо! Пусть живет… переступи через него.

Старика оставили лежать на земле, и когда возы приблизились к нему, тот в ужасе уставился на сотрясавшие землю прочные колеса тяжелых фургонов. Кони аккуратно переступили через лежащего, однако ужас его никак не мог воздействовать на колеса, и Катон, оглянувшийся на тонкий, полный муки крик, с облегчением увидел, что старик все-таки сумел в последний момент вывернуться из-под колеса. Центурион продолжал свое движение по дороге, и задержавшиеся на ней горожане стремились убраться подальше от смертоносных наконечников копий.

Уже перед самыми разрушенными воротами из толпы вылетел камень, ударившийся в щит всадника. Через мгновение за ними последовали другие, чередуясь с комками грязи и навоза, брызги которого разлетались вокруг.

— Не обращать внимания! — рявкнул Катон. — Вперед!

Арьергард колонны втянулся в город и продолжил свое движение по главной улице, уже расчищенной от обломков организованными Макроном рабочими бригадами. Некоторые из горожан увязались следом за ними, все еще бросая в солдат все, что попадалось под руку, но, наконец, сдавшись, они отступили и повернули к своим шатрам, выкрикивая последние оскорбления. Макрон ожидал их на откосе, ведущем к воротам акрополя. Увидев Катона, как раз смахивавшего грязь с плеча, Макрон горестно улыбнулся:

— Что я говорил… Мы всегда в дерьме по самые уши.

— Не скажу, что получил удовольствие, однако мы доставили фургоны в безопасное место, — заметил Катон. — Хватит еды хоть на какое-то время.

— После чего нам придется выйти из города и повторить операцию, — Макрон повернулся к первому фургону и ткнул пальцем в сторону Аттикуса. — Отлично сработано, приятель. Едва не развязал кровопролитие среди своих же собратьев. Доволен?

Аттикус затряс головой:

— Моей вины здесь нет.

— Есть, и еще какая. Если бы ты не выкинул эту штучку, никаких хлопот у нас не возникло бы. — Макрон дал знак двоим своим людям. — Этого обратно в тюрьму. И не кормить следующие два дня.

— Что?!

— В порядке компенсации за выброшенное тобой на землю зерно.

Когда Аттикуса в цепях спустили с фургона и увели, глянув в сторону лагеря беженцев, Катон устало покачал головой:

— Мало нам мятежников на свою голову, так еще и свои горожане во враги лезут.

— Сын мой, благодарностей мы не дождемся, — согласился Макрон, жестом предложив остальным повозкам подниматься к воротам акрополя. — И, невзирая на это, обязаны делать все возможное ради спасения этих людей.

— Ты прав, — ответил Катон и, помолчав несколько мгновений, негромко добавил: — Не хотелось бы говорить так, но если мы не получим никакой помощи извне, причем без особой задержки, в провинции воцарится полный хаос… кровавая баня. И мы почти не способны помешать этому.

— Как, по-твоему, Портиллус годится для такой работы? — спросил Катон, когда они на следующее утро выехали из Маталы. Позади обоих центурионов ехал кавалерийский эскорт. Юлия сидела рядом с возницей в небольшой повозке, находившейся посреди колонны всадников.

— Он знает, что надо делать, — ответил Макрон. — Вечером я отдал ему все необходимые распоряжения. Кормить народ. Удерживать подальше от города восставших рабов. Дело простое. С ним способен справиться даже Портиллус. Если случится что-либо неожиданное, пусть посылает гонца в Гортину и просит указаний. В любом случае, ему не придется иметь дело с Аттикусом.

Макрон кивнул в сторону колонны, в хвосте которой между двумя крепкими всадниками ехал этот нарушитель спокойствия.

— Что ты намереваешься делать с ним?

— Он отважен и стоек, а если научится держать язык за зубами, его можно будет зачислить в Гортине в одну из когорт.

— А если он не согласится?

— В таком случае я предложу ему на выбор другой вариант. Либо ты берешь в руки копье, либо остаешься в цепях.

— С твоей стороны это честное предложение, — кивнул Катон, возвращаясь мыслями в Маталу. Положение в городе оставалось достаточно надежным. Хотя защитить лагерь беженцев не представлялось возможным, у Портиллуса было достаточно людей для того, чтобы защитить акрополь, в котором хватало места, чтобы разместить всех горожан при возникновении внешней опасности. Катон мысленно укорил себя за то, что допустил возможность нападения мятежных рабов на город. Однако предвидеть следует любую ситуацию. Даже такую. — Он справится… не сомневаюсь.

Пока колонна, озираясь по сторонам, пробиралась по дороге в Гортину, солнце неторопливо поднималось на чистое синее небо. Время от времени всадники замечали движение в отдалении, замечали оборванцев, провожавших их взглядом. Мятежных банд не было видно, так что, уверившись в том, что непосредственной опасности нет, Катон придержал коня и, дождавшись, пока повозка Юлии догонит его, пустил животное шагом рядом с ней.

— А я уж гадала, когда это ты почтишь меня своим присутствием, — улыбнулась Юлия. Понизив голос, она продолжила тем же легкомысленным тоном: — Учитывая… э… вчерашние события, я уже было решила, что ты из тех, кто погулял и бросил. Как твой приятель Макрон.

Повернувшись к ней, Катон увидел знойный взор и не мог не улыбнуться при мысли о вчерашнем вечере. Они устроились в небольшом и полузабытом террасном саду, должно быть, служившем предметом гордости и радости одного из предыдущих начальников гарнизона, тосковавшем о своей вилле в Испании. Руины раскинувшегося внизу под ними города окутывала густая и бесформенная тьма, лежавшая там, где совсем недавно горели факелы, мерцали светильники, откуда еще недавно доносились голоса гуляк, веселившихся на улочках возле форума.[30] Теперь внизу царила тишина, окутывавшая даже лагерь беженцев… Наконец небольшая группа горожан, окружавших один из костров, неспешно завела песню, бодрая мелодия которой понеслась над разрушенным городом. Юлия прислонилась к плечу Катона, и он укрыл ее своим плащом.

— Странно, что они еще поют, — негромко проговорила она, — после всего пережитого и потерянного.

— Пожалуй, что так… однако песня принадлежит к числу того немногого, что не могло украсть у них землетрясение или унести волна.

Катон повернулся к девушке и ласково поцеловал ее в лоб. Зажмурив глаза, он вдыхал запах ее волос. Юлия вдруг задрожала.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ничего? Неправда, я знаю тебя.

Юлия шевельнулась и посмотрела на его едва освещенное звездами лицо. Проведя пальцами по его щеке, она сказала:

— Катон, любимый мой, той ночью, когда на нас обрушилась волна, я едва не похоронила тебя. Когда волна нахлынула, я посчитала, что все мы погибли. Оказавшись под ней, в холодной морской тьме, я сдалась ужасу и в последние мгновения утешала себя тем, что там, по ту сторону смерти, мы будем с тобою вместе.

Судорожно глотнув, она продолжила:

— А потом, когда корабль вынырнул из волны, я увидела, что тебя нет рядом. Я осталась в живых, но тебя отняли у меня. — Она отвернулась, вытирая глаза. — В это мгновение мне казалось, что сердце мое вырвали из тела. Помню, как хотелось мне умереть. Броситься в море, чтобы соединиться с тобой. Какое-то мгновение я не хотела ничего другого.

— Но ведь этого не произошло.

— Катон, это не смешно. Я и в самом деле была готова пойти на это. Я даже не представляла себе, как много ты значишь для меня до того самого мгновения, когда посчитала тебя умершим.

— Но я не умер. — Он поцеловал ее ладонь. — Так что слава богам. Мы с тобой живы, и даже очень живы, любовь моя, и нам есть ради чего жить.

— Понимаю, — задумчиво кивнула Юлия. — И то, что мы оба понимаем это, быть может, стало полезным итогом всего пережитого нами.

Они смотрели на лагерь беженцев на склоне горы напротив акрополя. К костру, около которого пели, подходили новые люди, добавляя свои голоса к песне. Мелодия теперь сделалась более ясной, и Катон с Юлией какое-то время прислушивались к ней. Молодой центурион был растроган контрастом между тяжким бременем еще не изжитой трагедии и полной бодрости и света мелодией, пронзавшей тьму тяжелым пологом придавившей окрестные горы ночи. Он привлек Юлию к себе и негромко шепнул ей на ухо:

— Я хочу тебя.

— Сейчас? — прошептала она. — Прямо здесь?

— Да.

Недолго посмотрев на Катона, Юлия припала к его губам и, обняв за шею, привлекла к себе, опускаясь навзничь в прохладную траву сада. Тепло прихлынуло к начинавшим твердеть чреслам Катона. Они целовались, наслаждаясь прикосновением, теплотой и запахом друг друга. Наконец, Юлия пошире развела ноги и сказала:

— Сейчас, мой Катон. Сейчас. Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Только не разбереди свою ногу…

Катон вспоминал эту сценку с обновленным пылом. Он улыбнулся Юлии, раскачивавшейся в повозке.

— Знаю, о чем ты думаешь, — рассмеялась она.

— Неужели мои мысли настолько очевидны?

— Очевидны, поверь мне. Ты же мужчина. Чего тут гадать.

Оба расхохотались. Ближайшие всадники с удивленными выражениями на лицах повернулись к молодым людям, после чего вновь обратили свое внимание на окрестности в поисках признаков опасности.

Без каких-либо приключений они приехали в Гортину уже в сумерках. Город открылся перед ними, появившись на повороте из-за склонов холма. После Маталы Макрон с удивлением отметил, насколько меньше пострадала от землетрясения столица провинции, чем ее порт. Возле дороги, ведущей к главным воротам, располагался походный лагерь. Десяток ауксилариев охранял вход. Макрон указал на них.

— Кто это?

Катон подъехал к нему поближе.

— Подразделения Пятой Галльской и Десятой Македонской из гарнизонов Кносса и Аксо. С севера нам сообщили, что разрушения там были не такими серьезными, и Семпроний приказал, чтобы они направили подкрепление в Гортину. В ближайшие несколько дней к нам подойдут войска из других городов.

— Ну, это хоть что-то, — одобрительно кивнул Макрон. — Если только они находятся не в таком состоянии, как парни из Двенадцатой Испанской. Чтобы привести здешние дела в порядок, нам нужны надежные руки. Как бы мне хотелось располагать сейчас несколькими когортами Второго легиона!..

— Не все ауксиларии таковы, как в Двенадцатой, — возразил Катон. — Те люди, которыми мы с тобой командовали при Бушире и Пальмире, были отличными бойцами. Не хуже легионеров. Ты сам так говорил.

— Не стану возражать, — согласился Макрон. — Но только потому, что мы с тобой, Катон, работали над ними не покладая рук. Гоняли на учениях крепко и часто. Мы готовили их к войне. Беда гарнизонов заключается в том, что офицеры распускают своих солдат. Нередко те становятся ничуть не лучше лежебок из городской стражи. Готов побиться о большой заклад в том, что вспомогательные когорты на Крите скроены из того же самого материала.

— Возможно. Однако заранее это сказать трудно.

Макрон уставился на него.

— В самом деле? Ты готов поспорить на большие деньги, что среди них найдется хотя бы один человек, достойный занять место в рядах Второго легиона?

Обдумав пари, Катон на мгновение умолк, после чего покачал головой:

— Трудно представить себе более простой способ избавиться от лишних денег.

Эскорт остался возле городских ворот, и декурион, получивший приказ сдать Аттикуса в одну из пеших когорт, направился со своими людьми в лагерь на противоположной стороне Гортины. Макрон и Катон спешились и повели своих коней в поводу по главной улице, тележка с Юлией последовала за ними. Внутри городских стен разрушенные кварталы города были полны самодельных шатров и временных укрытий. Они миновали несколько бригад рабов, разбиравших завалы и ремонтировавших храмы и деловые постройки. Катон отметил, что рабы надежно скованы попарно и за всеми ними внимательно присматривают надсмотрщики с тяжелыми дубинками. Беднейшие дома Гортины были оставлены их хозяевами, все еще копавшимися в развалинах в поисках ценных вещей и любых продуктов, не испортившихся на жаре, что последовала за землетрясением. Возле больших домов и окружавших городской форум складов была выставлена стража.

— Похоже, что Глабий заботится о своих, — невозмутимо прокомментировал Макрон.

— Пока что, — отозвался Катон. — Но не думаю, чтобы Семпроний примирился с таким положением дел.

— Почему бы и нет? Богатые всегда заботятся друг о друге.

— Ты спрашиваешь — почему? — вступила в разговор Юлия. — Потому что отец мой не дурак, центурион Макрон. Он понимает, что клин, вбитый между местными жителями, будет только вредить всем усилиям по восстановлению провинции и поможет делу восставших рабов. Вот поэтому.

Макрон поскреб щетину на подбородке.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Верь мне, — продолжила девушка. — Отец поступит именно так, как надо. Он всегда выбирает правильный путь.

Катон вполне мог поверить ее словам. В характере сенатора присутствовали строгая моральная жилка и чувство долга пред Римом, перевешивающие любую личную выгоду. Именно поэтому Семпроний так и не шагнул выше должности квестора.[31] Если бы он хотел и умел брать и давать взятки, то уже давно стал бы правителем провинции.

Они вышли на форум, где отчаявшиеся торговцы расставили немногочисленные прилавки, надеясь за свой товар получить деньги и купить на них еду для своих семей. И хотя было уже поздно, и в обыкновенный день они давно уже сидели бы по домам, торговцы терпеливо ожидали возможных покупателей посреди почти полностью опустевшей площади. Дворец правителя располагался недалеко от форума. Двоих римских офицеров и повозку с Юлией пропустили без малейшей задержки, и когда они вышли во двор, Катон отметил, что дворец охраняют ауксиларии. Здесь не было городской стражи и телохранителей, остававшихся верными Глабию.

Макрон окликнул одного из дворцовых рабов:

— Эй, ты, где находится сенатор Семпроний?

— Вон там, господин, — склонив голову, раб указал в сторону конюшенного двора.

— Прими коней, — приказал Макрон, передавая вожжи рабу.

Катон помог Юлии спуститься с повозки, и втроем они направились к входу во двор. Возле него уже не толклась беспорядочная толпа ожидавших лечения; от зданий и различного рода хранилищ по обе стороны двора веяло ощущением покоя и порядка. Находящиеся справа помещения все еще использовались в качестве временного госпиталя, а те, что располагались по левую руку, Семпроний занял под свой штаб. Когда Макрона, Катона и Юлию провели в бывший фуражный склад, они увидели сенатора, сидевшего за столом, поставленным у задней стены. Перед ним высилась стопка навощенных табличек с отчетами. Опустив на стол медный стилус,[32] сенатор, невзирая на всю явную усталость, улыбнулся. Выпустив руку Катона, Юлия подбежала к отцу и обняла его.

— Не задуши, моя дорогая! — усмехнулся он, нежно целуя дочь в щеку. Макрон и Катон замерли возле двери в неловком молчании, наконец, Семпроний дал им знак приблизиться. Юлия выпрямилась и уселась на скамейке писцов сбоку стола.

— Рад снова видеть вас, благородные римляне, — приветствовал центурионов Семпроний. — Садитесь. Как обстоят дела в Матале, Макрон?

— Не столь уж плохо, господин. Пищу раздаем ежедневно, запасов хватит еще на несколько дней. Люди, конечно, не рады, но мы справляемся с их недовольством. Однако сейчас, — он бросил взгляд на Катона, — основную опасность представляет собой восстание рабов.

— Восстание? — Семпроний нахмурился. — Сомневаюсь, чтобы горстку мелких волнений можно было назвать восстанием.

— Дело зашло дальше мелких волнений, господин. — Макрон коротко описал нападение рабов на колонну фуражиров, упомянув о том, что рабами руководил человек в кожаной каске.

— Говоришь, гладиатор? — переспросил Семпроний, когда Макрон завершил свой рассказ.

— Так мне кажется, господин. И если я прав, его личность нетрудно будет установить. Я опишу твоим писцам все, что о нем помню, и, быть может, его узнают по этому описанию.

— Должно быть, узнают, но зачем это нам?

Макрон удивился:

— Ну, господин, знать имя своего врага всегда полезно.

— Но ты же сказал, что он знает тебя.

— Так мне показалось. Впрочем, сам я не вспомнил его. Пока еще. Если мне удастся узнать о нем побольше, то я, быть может, сумею припомнить, кто он такой, и получу представление о степени опасности, которую представляет этот раб.

Ненадолго задумавшись, Семпроний кивнул:

— Хорошо. Я позабочусь о том, чтобы его описание разослали. Хотя не понимаю, каким образом один гладиатор может расстроить мои планы по восстановлению порядка на Крите. Он представляет собой не большую угрозу, чем любой другой раб из всей этой засевшей в горах шушеры.

Юлия наклонилась вперед:

— Отец, Риму уже случалось недооценить опасность, которую представляет собой беглый гладиатор. Центурион Макрон прав в своих опасениях.

Семпроний нахмурился, а потом, осознав намек, усмехнулся:

— Но это же Крит, моя дорогая, а не Кампанья. Гладиаторских школ здесь много меньше, чем вокруг Капуи. Нового Спартака здесь можно не опасаться. К тому же я сомневаюсь, что во всей империи найдется хотя бы один раб, не знающий о той жуткой участи, которая постигла тех, кто последовал за Спартаком. Они могут бежать и скрываться, но любой беглый убоится оказаться вовлеченным в общее восстание. Их скоро поймают, вернут к хозяевам и накажут.

Макрон втянул в себя воздух, вспоминая фанатический пыл, с которым рабы нападали на его отряд.

— Хорошо сказано, господин, надеюсь, что ты прав.

— Я в этом не сомневаюсь. — Выражение на лице Семпрония смягчилось. — А сейчас перед нами стоят куда более насущные проблемы, чем этот ваш гладиатор.

— В самом деле? — Макрон приподнял брови.

— В самом деле, — ответил Семпроний. — Мне до сих пор приходится бороться с этим тупицей, Марком Глабием. Я убедил его передать мне дворец правителя, но он занял акрополь и окружил себя телохранителями. Кроме того, он захватил контроль над продовольственными припасами и перенес их в хранилища акрополя. А пока он контролирует запасы еды, он контролирует и Гортину, а в известной мере и мои войска, поскольку я вынужден обращаться к нему за солдатскими рационами. Вообще, я мог бы приготовиться к тому, чтобы смотреть на все это сквозь пальцы, если бы Глабий кормил людей и помогал бы им оправиться после землетрясения, но он не делает этого. Он защищает собственность своих друзей, открыто позволяет им наживаться на нехватке продовольствия за счет своих запасов, тратит средства провинциальной казны на закупку зерна и мяса для раздачи бедным по неслыханным ценам. Зерно часто испорченное, мясо гнилое. Сложилось нетерпимое положение дел, — заключил Семпроний.

— Тогда почему ты миришься с ним, господин? — спросил Катон.

— Почему? — Семпроний поднялся из-за стола и направился к двери во двор. — Пойдемте со мной, и я покажу вам причину…

Он вывел их на середину конюшенного двора и показал на акрополь, возведенный неподалеку на холме, доминировавшем над центром города. Узкая дорога, огибая склон, поднималась к воротам, защищенным с обеих сторон крепкими башнями.

— Как вы можете видеть, Глабий выбрал себе безопасное место, чтобы пересидеть кризис. Чтобы захватить акрополь, потребуется целое войско, а он располагает провизией, чтобы выдержать осаду, в то время как у меня ее нет совсем, — даже для того, чтобы послать войска к его стенам. К тому же, учитывая все стоящие пред нами проблемы, будет безумием пытаться подчинить Глабия силой.

— Что же ты в таком случае предлагаешь, господин? — спросил Макрон.

— Я намереваюсь собрать здесь достаточно солдат, чтобы не случилось народного восстания, вызванного неспособностью Глабия к власти. Также я намереваюсь восстановить порядок на фермах и поместьях южной части острова и утихомирить рабов, которые так тревожат вас. Как только это будет достигнуто, я улажу свои взаимоотношения с Глабием.

Катон покачал головой:

— Сомневаюсь, чтобы это было хорошей идеей. Ты позволишь мне высказать свое мнение?

— Что ты хочешь сказать?

— Глабий является сборщиком налогов, господин. Ты прекрасно знаешь, какие у таких, как он, связи в Риме. Ты наживешь опасных врагов, если попытаешься сместить его.

— А не сделав этого, я рискую утратить контроль над провинцией.

— Это так, — согласился Катон. Сенатор действительно оказался в чрезвычайно трудном положении.

Посмотрев на акрополь усталым взором, Семпроний продолжил:

— Сегодня утром я отослал в Рим подробный отчет о здешней ситуации. И сказал, что буду ждать указаний относительно Глабия.

Макрон и Катон торопливо переглянулись. Сенатор намеревался последовать легким путем, дожидаясь приказа, снимая с себя ответственность за ситуацию на Крите. Потребуется месяца два, чтобы ответ добрался до Гортины. И все это время Глабий будет иметь возможность пользоваться ситуацией, ставя под угрозу безопасность не только одной провинции, но и всей империи, если известие о воцарившемся на остове безвластии распространится по Средиземноморью. Важно, что сенатор осознает необходимость устранения Глабия. Даже вопреки тому, что таким образом наживет себе врагов в Риме, отметил Катон. Он кашлянул.

— Господин, едва ли мы можем позволить себе дожидаться инструкций из Рима. Нам придется действовать самостоятельно. До того, как Глабий успеет озлобить местных жителей против римской власти.

Семпроний поднял бровь:

— Что ты предлагаешь в подобном случае?

Уважительная интонация сенатора по отношению к нижестоящему не прошла мимо Макрона, и ему пришлось постараться сдержать удивление, когда Катон ответил:

— Нам придется взять под контроль все съестные припасы, господин. А это означает, что нам нужно арестовать Глабия и разоружить его телохранителей. Как только это будет сделано, народ станет на нашу сторону.

— И мы сделаем друзей Глабия своими врагами. — Семпроний недолго помолчал. — И здесь, и в Риме.

— Этого не избежать. К тому же арифметика ситуации вполне очевидна, господин. Голодающих здесь много больше, чем друзей Глабия. Какую партию нам выгоднее привлечь на свою сторону?

Семпроний поджал губы и, окинув взглядом собеседников, обратил беспомощный взор к стенам акрополя. Юлия взяла отца под руку.

— Катон прав. Тебе нужно действовать. Без промедления.

Помолчав, сенатор задумчиво кивнул:

— Ну, хорошо. Глабий получит свое.

На следующее утро сенатор Семпроний вызвал к себе своих старших офицеров. Кроме Макрона и Катона, присутствовали командиры трех вспомогательных когорт. Префектом Батавской кавалерии был Марцелл, худощавый, суровый ветеран, совершенно седой, наделенный проницательными темными глазами. Подразделения двух пехотных когорт привели центурионы Альбин и Плотий, прослужившие в своих когортах с первого дня службы. Нехорошо это, решил Макрон, с неудовольствием подумавший, что свой ранг они могли бы заслужить и в легионах.

— Жаль, — шепнул он Катону, пока сенатор представлял присутствующих. — Но придется примириться.

Бросив на него недовольный взор, Семпроний продолжил:

— Макрон, действующий префект Двенадцатой Испанской в Матале. Центурион Катон, исполняющий обязанности моего военного советника и начальника штаба…

Марцелл бросил испытующий взгляд на Катона:

— Могу ли я узнать действительный ранг Макрона и Катона?

— Конечно. — Семпроний кивнул. — Оба центурионы высшего легионерского ранга, ожидающие нового назначения по прибытии в Рим.

— Понятно. — Марцелл кивнул с ноткой удовлетворения. — Тогда, как префект, я являюсь старшим из присутствующих здесь офицеров.

— Технически — да, — согласился ровным тоном Семпроний. — Однако в качестве высшего сановника провинции я имею решающее слово в замещении должностей. И в настоящее время я полагаю уместным назначить Макрона командующим нашими силами.

— Должен заявить протест, господин. Макрон является всего лишь действующим префектом. Мне же этот чин принадлежит на постоянной основе. Посему командовать должен я.

— Твой протест принят, префект Марцелл; однако я уже вынес решение. Префект Макрон возглавит моих людей.

— Понятно. — Марцелл кивнул. — Но я бы хотел, чтобы это отметили письменно.

— В самом деле? — Семпроний явно удивился, но тут же спросил. — А тебе это действительно надо?

Невозмутимо встретив его взгляд, префект батавов покачал головой:

— Вообще говоря, нет. В конце концов, какая разница? Едва ли командиры будут удостоены наград за действия по разрешению этого кризиса.

— Именно, — согласился Семпроний. — Мы заняты лишь охраной порядка, господа. Наши цели — восстановить порядок, накормить людей и поймать рабов, бежавших от своих хозяев. Только и всего.

Он окинул взглядом своих подчиненных.

— Рассмотрев ситуацию, я наметил следующие меры достижения поставленных нами целей. Батавская конница и Пятая Галльская займутся ловлей беглых рабов и всяких прочих бандитов, грабящих народ и провинцию. — Пожевав губу, он после некоторой паузы продолжил: — Командовать ими будет префект Марцелл.

Макрон кашлянул.

— Прошу прощения, господин. Мне казалось, что ты назначил меня главнокомандующим.

— Я это сделал.

— Тогда не следовало ли мне возглавить этот отряд?

— Твои особые дарования пока необходимы мне здесь.

— Какие, господин?

— Объясню позже. — Семпроний повернулся к центуриону Плотию. — Десятая Македонская когорта останется в Гортине, чтобы поддержать порядок и помочь с восстановлением города. Центурион Катон назначит рабочие задания твоим людям.

— Да, господин, — кивнул Плотий.

— Вопросы есть?

Марцелл проговорил:

— Да, господин. На выполнение поставленной задачи моим людям потребуется не один день, и нам необходим запас продовольствия. Дело в том, что Марк Глабий не склонен делиться запасами, которые он собрал здесь на своем холме.

— Я слышал об этом.

— Дело в том, что он выделяет мне половину того, что необходимо для людей и коней, да еще на дневной основе. Мне необходимы припасы по меньшей мере на десять дней, причем полностью всё, что положено.

— Я уже затребовал их у него, — ответил Семпроний. — Однако Глабий известил меня о том, что сперва должен накормить жителей Гортины. Он может предоставить тебе — по его собственным словам — лишь пятидневный запас провианта при половинном рационе для твоих людей и коней.

Марцелл помрачнел.

— Так не пойдет, господин. В любом случае, кто он такой, чтобы решать, сколько может или не может выделить провианта из своих запасов?

— Действительно, кто он такой? — вяло улыбнулся Семпроний. — Глабий сидит на ларе с провиантом. Причем сидит на этом ларе наверху — на акрополе. Пока ситуация не изменится, распределение припасов находится в его руках. Тем временем ты и твои люди возьмете то, что он выделяет нам, а когда рационы закончатся, будете питаться с земли.

Катон наклонился вперед.

— Прошу прощения, господин…

— Что у тебя?

— Префект Марцелл и его люди будут вести военные действия не на вражеской территории. Во всяком случае, не враждебной к ним сейчас. У местных жителей и без того не много еды, и если явятся наши войска и начнут обирать их, тогда нам едва ли придется рассчитывать на лояльность этих людей… причем озлобление возникнет в самые ближайшие дни.

— Ну и что с того? — взволнованным тоном отозвался Семпроний. — Нам нужно кормить своих солдат.

— Это так, но будет лучше, если они будут брать во всех селениях на своем пути понемногу, и если будут обязательно расплачиваться за провизию…

— Расплачиваться? — фыркнул Марцелл. — Мы — армия… армия, а не торговцы, парень. Армия не платит, она берет.

Катон закусил губу.

— При нынешнем положении дел я рекомендовал бы тебе платить за провиант, господин. Если мы не хотим, чтобы крестьяне, рабы и разбойники объединились против нас.

— Пусть только попробуют, — нахмурился Марцелл. — Тогда я втопчу их в землю.

— Я бы не рекомендовал тебе это делать, заметил Семпроний. — Не думаю, что императору доставит удовольствие известие о том, что количество налогоплательщиков на этом острове снизилось ниже необходимого. Делай, как говорит тебе Катон, — плати за припасы и не оставляй за собой голодающих. Это понятно?

— Да, господин.

— Хорошо, тогда я хочу, чтобы ты и центурион Альбин приготовили своих людей к выступлению с первым светом. Дальнейшие приказания будут присылаться с гонцами. И я хочу регулярно получать от тебя отчеты о твоем продвижении, Марцелл. Каждый второй день…

— Да, господин. Это всё?

Посмотрев на него мгновение, Семпроний кивнул:

— Да. Совет закончен. Все могут идти, кроме центурионов Катона и Макрона.

Оба офицера остались на своих скамьях, в то время как трое других отодвинули кресла, отсалютовали и оставили комнату. Как только дверь за ними закрылась и звуки шагов по брусчатке конюшенного двора удалились в достаточной мере, Макрон, откашлявшись, задиристо наклонился вперед.

— Могу я спросить, почему командование отрядом, направленным на усмирение рабов, не было доверено мне?

— Вопрос не в доверии, — вздохнул Семпроний. — Дело в том, что я не сомневаюсь в тебе много больше, чем не уверен в Марцелле.

— Э?.. Не понимаю тебя, господин.

— Ты видел, что это за человек. Честолюбивый и обидчивый. Марцелл прослужил на Крите достаточно долго, чтобы предпочитать мне своего человека — пусть и подобного Глабию. Могу ошибаться в его отношении, однако рисковать не готов. Так что предпочту, чтобы он находился подальше от Гортины, пока мы будем разделываться с Глабием. Охота на беглых рабов и расправа над ними займет его на какое-то время. К тому же, — Семпроний улыбнулся, — я ведь говорил, Макрон, что нуждаюсь в твоих талантах именно здесь.

— Да, господин?

— На мой взгляд, настало время уладить мои разногласия с Глабием и убедить его уйти в отставку с занимаемого поста. Я не имею малейшего намерения отпускать Марцелла на юг провинции при недостатке провианта. Посему нам надлежит со всей возможной скоростью наложить свои лапы на припасы и на акрополь.

Глянув на Катона, Макрон подмигнул:

— Вот и я предлагал нечто подобное.

Катон посмотрел на Семпрония.

— Что ты задумал, господин?

— Некую уловку, которую мы приведем в действие, как только Марцелл окажется на порядочном расстоянии от Гортины. Где-нибудь завтра днем. — Семпроний не смог сдержать легкой ухмылки. — И тогда мы проверим, есть ли у Глабия хребет. Пока это всё, господа.

Макрон и Катон были уже возле двери, когда Семпроний окликнул их:

— Кстати. Я выяснил, кем может оказаться этот самый гладиатор. Похоже, что жена правителя приобрела его во время своей поездки в Рим несколько месяцев назад. Будучи восходящей звездой, он обошелся Антонии в небольшое состояние.

— Но зачем? — спросил Катон. — Зачем может понадобиться гладиатор римской матроне?

Макрон и Семпроний переглянулись, и Макрон возвел очи к небу.

— Ах да. — Катон покраснел. — Не подумал об этом. А как его звали?

— Этого я не узнал, — ответил Семпроний. — Знаю, что он сражался под кличкой «Железный Фракиец». Боюсь, отсюда многого не вытянешь. Однако если он уцелел в землетрясении, то вполне мог возглавить рабов.

Когда солнце начало опускаться за громаду акрополя, Семпроний в компании двоих людей в туниках простых писцов, на плечах которых висели сумки с письменными принадлежностями, — направился вверх по дороге, ведущей к главным воротам акрополя. Около полудня он послал к Глабию вестника, затребовав встречу для обсуждения снабжения войск. Глабий дал согласие и на встречу, и на время, предложенное Семпронием.

На склоне, ведущем к акрополю, уже сгущались тени, наполнявшие сумраком узкие переулки между домами, теснившимися внизу. Наверху, по верху стены, окаймлявшей вершину холма, расхаживала горстка людей Глабия; темные силуэты их вырисовывались на фоне ослепительного неба. На Семпронии была белая туника с широкой красной полосой по подолу, соответствовавшая его высокому общественному положению. Через плечо его была переброшена перевязь, на которой из богато украшенных ножен выступала рукоять меча, передававшегося в его роду из поколения в поколение и уцелевшего при кораблекрушении.

Подъем становился все круче, дорога начала вилять по склону, и Макрон, повернувшись к Катону, пробормотал:

— У нас ничего не получится. Жаль, что мы поддались на уговоры.

— Если помалкивать и не нервничать, все будет в порядке. — Катон постучал пальцем по губам.

Макрон стиснул зубы и отрешенно помотал головой. Ступал он несколько неловко из-за привязанного на спине кинжала. Катон тоже шел неуклюже, чуть прихрамывая из-за не совсем еще зажившей раны бедра. Голову его прикрывала фетровая шапочка: чтобы не узнали люди Глабия, которые могли побывать в штаб-квартире сенатора. Сам он также встречался с Глабием, и тот вполне мог узнать его при встрече, но тогда сборщик налогов уже вряд ли смог бы что-то предпринимать.

Небольшое движение внизу привлекло внимание Макрона, и он увидел цепочку ауксилариев, украдкой пробиравшихся по узким закоулкам между домами и лавками, сгрудившимися под холмом. Эта часть города не пострадала настолько серьезно, как остальные, но даже при этом центуриону Плотию и его людям приходилось находить путь между редкими завалами так, чтобы не встревожить часовых на стенах вверху.

Двое караульщиков при воротах поднялись и взяли в руки копья, завидев сенатора и сопровождавших его писцов. Оба они, отметил Катон, были рослыми и тяжеловесными; расплющенные носы свидетельствовали либо о прошлом кулачных бойцов, либо о времени, проведенном в уличных бандах, непременно присутствующих в каждом крупном городе империи. Они шагнули, преграждая путь к закрытым воротам, и один из них поднял руку, останавливая Семпрония.

— Назови свое дело, господин, — проговорил он без тени смущения.

— Я пришел на встречу с Марком Глабием. Он ожидает меня.

С непринужденной улыбкой стражник ответил:

— Правитель Марк Глабий разрешил пропустить тебя, господин, но ничего не сказал о твоих спутниках.

Семпроний сдержал гнев:

— Эти двое служат мне личными секретарями. Они нужны мне, чтобы делать записи во время разговора. Теперь пропусти нас.

Сенатор шагнул к воротам. Стражник свистнул, и его напарник преградил путь Семпронию.

— Убирайся с моего пути, — процедил Семпроний.

— Не спеши, господин, — проговорил страж. — Прежде чем пропустить вас, я должен обыскать эти сумки. — Он показал на сумки, свисавшие с плеч Макрона и Катона. — Положите на землю и отступите на два шага.

Исполнив требование, оба центуриона наблюдали за тем, как стражник, нагнувшись, по очереди открыл обе сумки, пошевелил в них вощеные таблички и стили, после чего закрыл их и отошел в сторону.

— Берите.

Забирая свою сумку, Катон буквально ощущал, как крепнет гнев в душе Макрона, и посоветовал другу успокоиться. Приблизившись к воротам, стражник громко крикнул, чтобы ворота открыли. Изнутри донесся тупой скрежет — отодвигали засов, и через какое-то мгновение одна из створок застонала на петлях и качнулась внутрь. Стражники отступили в сторону, и Семпроний, прищелкнув пальцами, повел Макрона и Катона внутрь.

Подобно многим греческим городам, на акрополе возвышались храмы и святилища богов, наиболее почитаемых местными жителями. Кроме того, здесь располагалось некоторое количество административных зданий и казарм, построенных рядом со стенами, огибавшими край холма. Жрецов не было видно. Горстка мужей в нарядных туниках, устроившись в тени деревьев, попивала вино из тонкогорлой амфоры.

— Похоже, что первые люди Гортины ни в чем недостатка не знают, — пробормотал Макрон.

Возле одной из казарм крупная группа людей следила за игрой в кости, еще шестеро расхаживали по стенам, время от времени поглядывая в сторону города и простиравшейся к Матале равнины или в сторону поднимавшихся за Гортиной холмов. Землетрясение разрушило один из малых храмов и повредило кровли всех остальных. Двухэтажное административное здание оказалось в основном целым, если не считать рухнувшего портика, остатки которого грудами битого камня лежали по обе стороны от входа.

Минуя храм Юпитера Лучшего и Величайшего, Катон заметил, что здание это оказалось самым новым и наименее поврежденным на всем акрополе. За окружающими храм колоннами он заметил мешки с зерном и штабели амфор, сложенные возле внешних стен. Главные двери были открыты, и в сумрачном покое угадывались груды разных припасов. Ускорив шаг, Катон поймал на себе взгляд Семпрония и кивнул сенатору в сторону храма.

— Хватит на долгое время — и на всех жителей города, и на наших людей.

— Знаю, — холодно отозвался Семпроний. — Проклятый Глабий…

Он подвел центурионов к административному зданию, где на страже стоял еще один из наемников Глабия. Семпроний вновь объяснил свое дело, после чего стражник кивнул и резким жестом пригласил их следовать за собой. Они миновали главный зал, занятый прекрасными коврами, мебелью, статуями и ящиками для свитков. Должно быть, из дома Глабия, подумал Катон: перенесено на хранение в акрополь до тех пор, пока кризис не завершится. Дверь на противоположной стороне зала открывалась в небольшой дворик с колоннадой. Лестница на дальней стороне дворика поднималась на второй этаж, к комнатам, построенным на самой стене. Стражник провел их по узкому коридору до двери в самом конце его. Остановившись, он постучал по раме.

— Входи! — донесся изнутри высокий голос, и стражник поднял задвижку и отступил вбок, пропуская Семпрония и его людей.

Окна узкой и длинной комнаты выходили на одну сторону, открывая прекрасный вид на город. Небольшие оконца, высоко проделанные в противоположной стене, пропускали внутрь янтарные лучи близящегося к закату солнца. Глабий сидел за столом возле одного из окон. Перед ним лежала стопка вощеных табличек; одна, раскрытая, находилась перед ним. Увидев гостей, он торопливо сделал последнюю заметку и закрыл табличку.

Шагая по комнате, Макрон приглядывался к человеку, разговаривать с которым они явились. Марк Глабий был невысоким, на целую голову ниже самого Макрона, однако покрывавший все тело толстый слой жира заставлял его щеки обвисать и трястись. Хотя морщины на лице Глабия намекали на солидный возраст, Макрон с удивлением обнаружил, что голова его покрыта кудрявыми черными волосами, и только потом заметил, что это парик. Сборщик налогов был одет в шелковую тунику, ноги его облекали мягкие сапоги оленьей кожи, зашнурованные ниже колен. Поднявшись на ноги, Глабий поклонился гостям.

— Приветствую тебя, сенатор… — Он бросил проницательный взгляд на Макрона; Катон предпочел остановиться за плечом Семпрония. — Не ожидал, что ты явишься не один. Заручился свидетелями нашей беседы, так?

— Эти люди являются моими секретарями, а не свидетелями, — ответил прохладным тоном Семпроний. — Они будут записывать.

— Оба? Хватило бы и одного.

— Чиновнику меньшего ранга — возможно, — возразил Семпроний. — Но, как сенатор и действующий правитель острова, я сам выбираю, сколько мне нужно людей.

— Действующий правитель? — улыбнулся Глабий. — Увы, ты не имеешь прав на этот титул. Мой бедный друг Гирций самым определенным образом засвидетельствовал это в последние часы своей жизни.

— Тем не менее я принял правление на себя и запросил подтверждение в Риме.

Недовольная гримаса скользнула по лицу Глабия, он снова улыбнулся:

— Как странно. Я как раз отправил письмо своему доброму другу, императорскому секретарю Нарциссу, с просьбой подтвердить мои собственные претензии на этот пост. Значит, мы скоро узнаем, кого из нас предпочтет Рим. Во всяком случае, я полагаю, что вы пришли сюда с запросом на питание для своих солдат.

Макрон наклонился и открыл свою сумку. Начав одной рукой перебирать ее содержимое, он украдкой завел другую за спину. Сенатор Семпроний кашлянул, покачал головой и ответил сборщику налогов:

— Нет, не на этот раз. Я закончил с запросами, Глабий. Не будет больше и платежей по несусветным ценам за те скудные припасы, которые ты предоставляешь моим людям. Я пришел забрать у тебя контроль над собранной здесь провизией. Далее, я хочу, чтобы ты, твои друзья и наемные бандиты немедленно покинули акрополь…

На мгновение глаза Глабия тревожно расширились.

— К моему сожалению, сенатор, я не могу выполнить оба твоих желания. — Выйдя из-за стола, так, чтобы иметь перед собой свободную дорогу к двери, он проговорил: — А теперь, если вы не возражаете, я, по моему разумению, обязан пригласить собственных… м-м, свидетелей.

Он уже открыл рот, чтобы набрать в грудь воздуха и кликнуть стражу, когда Семпроний повернулся к Макрону и кивнул:

— Сейчас.

Центурион вскочил на ноги с кинжалом в руке, бросился на Глабия и ударом отбросил его к стене, заставив задохнуться от внезапной боли. И прежде чем сборщик налогов успел прийти в себя, Макрон развернул его к себе, схватил рукой за нижнюю челюсть и приставил лезвие кинжала к горлу.

— Не шевелись, — прошипел он на ухо Глабия. — Кинжал у меня как бритва: перережет твою глотку при малейшем нажиме.

Глабий попытался вывернуться, и Макрон левой рукой стиснул его гортань.

— Я же сказал, не дергайся. И если пискнешь без моего разрешения, больше тебе никогда и ничего говорить не придется. Понятно?

Глабий решил было кивнуть, но обоснованно передумал и проскулил:

— Да.

Катон наклонился к столу и повернул к себе табличку, над которой трудился Глабий. Раскрыв ее, он пробежал глазами колонки цифр под исключающими непонимания заголовками и негромко присвистнул.

— Похоже, что ты уже состряпал маленькое состояние на закупках зерна… Да что я говорю — маленькое! Огромное, клянусь богами. Этот документ мне потребуется. — Он повернулся к Семпронию за разрешением: — Каково твое мнение, господин?

— Бери и клади в сумку. Не сомневаюсь в том, что Нарцисс будет восхищен, узнав, как ловко его друг доит провинциальную казну.

— Да, господин.

— Отлично. — Улыбнувшись, Семпроний встал перед Глабием и скрестил руки на груди. — Теперь, когда я располагаю твоим полным вниманием и содействием, слушай меня внимательно. Ты сделаешь в точности так, как я тебе скажу. Если сделаешь, останешься жить. Если напортачишь, попытаешься убежать или выкрикнуть предупреждение, тогда центурион Макрон прирежет тебя на месте. Так что слушай. Вот что тебе предстоит сделать…

В последующие дни Катон занимался организацией питания жителей Гортины и беженцев, расположившихся в руинах и за стенами города. Ознакомившись с подробным перечнем припасов, собранных на акрополе, он решил, что их хватит местному населению, по крайней мере, на месяц. Теперь каждое утро с акрополя съезжали телеги, направлявшиеся к раздаточным пунктам, где за дневной порцией уже строились очереди. Возы сопровождали десятки ауксилариев, защищавших продовольствие и приглядывавших за тем, чтобы все терпеливо дожидались получения положенной порции продуктов.

В то же самое время были конфискованы запасы съестного, сделанные друзьями Глабия, а ставшее несъедобным зерно и мясо, которыми они торговали, сожгли в яме за городом. Поначалу торговцы протестовали, требовали компенсации и угрожали послать жалобы в Рим. Катон сдержанно рекомендовал им не медлить с жалобами и добавил, что пошлет собственный рапорт о безнравственном расхищении имперских фондов по сговору с Глабием. Коммерсанты немедленно притихли, а некоторые из них, более осведомленные о жестком характере императорского правосудия, даже предлагали вернуть крупные суммы, полученные ими от торговли испорченными продуктами по завышенным ценам.

Катон рассылал отряды по сельскому краю, занимавшему южную равнину, в поисках продуктов, чтобы пополнить запасы, хранящиеся на акрополе. Поступление и наличие продуктов каждый день изменялись, посему ему приходилось вести учет потребления, пока, наконец, однажды вечером, когда Семпроний обедал на акрополе в своих новых покоях, Юлия не предложила взять на себя это дело. Трапеза стала привычной, сенатор, его дочь, Катон и Макрон располагались на ложах перед невысоким столом. Семпроний сидел рядом с дочерью, Макрон располагался слева от сенатора, а Катон — справа от Юлии. Блюда были простыми, поскольку сенатор считал своим долгом во всем разделять лишения населения города Гортины. Тем не менее горстка уцелевших в землетрясении и не разбежавшихся кухонных рабов умела подать эти скромные и скудные кушанья с таким же шиком, как и подаваемые на великом пиру, и Макрон потреблял их с большим наслаждением.

— Чудесно! — проговорил он, поставив блюдо рубленой свинины с медовым гарумом[34] и слизывая с губ капельку соуса. — Всю ночь ел бы это вот.

— Как и все здешние горожане, оставшиеся за этими стенами, — заметил неторопливо жевавший Семпроний. — Однако нам приходится руководить, подавая всем пример, что, конечно, известно столь многоопытному центуриону.

— Что ж, — вздохнул Макрон. — Всему свое время и место.

— Увы, да. — Сделав глоток, Семпроний ненадолго задумался. — Скоро нам опять потребуется продовольствие.

— А как насчет Египта? — поинтересовался Катон. — Уж там-то, конечно, зерна более чем достаточно?

Семпроний кивнул. Расположенные вдоль Нила поля славились своей урожайностью и служили крупнейшим источником зерна для кишащего многолюдием Рима, давно привыкшего полагаться на оплачивавшиеся императорами регулярные раздачи хлеба.

— Я хорошо знаю тамошнего легата, Гая Петрония. Мы вместе служили на Рейне. Петроний был одним из трибунов конницы… Он хороший человек. Я мог бы попросить его, однако шансы на экстренные поставки невелики. Рим является первым и единственным претендентом на египетское зерно. И по правде говоря, нам следует рассчитывать только на собственные запасы. А это значит, что тебе надлежит вести доскональный учет их расходования, поступления и наличия.

— Согласен. Но мне потребуется помощь в ведении описей, господин. Вот если бы ты выделил мне нескольких твоих писцов…

— Мне их самому не хватает. Но я посмотрю, что можно сделать.

Юлия опустила тарелку и повернулась на ложе:

— А как насчет меня, отец? Я могла бы помочь Катону.

— Ты? — Семпроний приподнял брови.

— Почему бы и нет? Ты платил за мое образование лучшим учителям Рима. Думаю, подсчет мешков и амфор не окажется для меня трудным делом.

— Не сомневаюсь в этом, но я платил этим дорогим и лучшим учителям не для того, чтобы ты выполняла работу простого писца.

— Ну, конечно, — продолжила Юлия шаловливым тоном. — Но как там насчет руководства посредством личного примера? Разве в подобной ситуации эта идея относится не ко всем нам? Это покажет местным жителям, что даже высокопоставленные римляне разделяют их трудности. Тонкий политический ход, разве не так?

Бросив на нее короткий взгляд, Семпроний скорбно покачал головой.

— Благородные римляне, если хотите выслушать совет, слушайте: никогда не заводите детей. Или, если этого никак не удается избежать, никогда не балуйте их, иначе посадите себе на голову.

— Пью за благое пожелание! — рассмеялся Макрон и, подняв кубок с вином, одним глотком отпил половину содержимого.

Юлия нахмурилась:

— Разве я когда-либо не выказывала тебе должного почтения, отец?

— Ну, раз уж ты сама это упомянула…

Переглянувшись, оба разразились легким смешком.

Юлия похлопала отца по руке и потянулась к яблоку. С ласковой улыбкой посмотрев на дочь, сенатор негромко проговорил:

— Иногда ты так напоминаешь мне свою мать. Видят боги, как мне не хватает ее.

Он потупил взгляд, кашлянул, а потом торопливо взял чашу и протянул ее Макрону.

— Наполни ее, центурион. Я присоединяюсь к твоему тосту.

Когда ободки их чаш соприкоснулись, Юлия повернулась к Катону, взяла его за руку, погладила тыльную сторону ладони большим пальцем и улыбнулась.

— Во всяком случае, таким образом, мы сможем проводить вместе много больше времени…

— Однако все равно придется не забывать об обязанностях.

— Это уж что как называть, — прошептала она, смутив этим Катона, и рассмеялась.

Семпроний оглянулся.

— О чем это ты, моя девочка?

— Так, ни о чем. Личная шутка.

— Понимаю, — Семпроний перевел взгляд на Катона. — Последи за тем, чтобы она работала, и работала усердно.

— Да, господин.

После продолжительного молчания сенатор снова повернулся к Макрону.

— А как идет подготовка людей?

Приняв командование над остающимися в Гортине войсками, Макрон начал суровую подготовку ауксилариев. Поначалу Семпроний не испытывал уверенности в том, что подобная трата времени настолько необходима. Войска были нужны ему для поддержания порядка на улицах и в лагере беженцев, были нужны, чтобы помогать добровольцам из числа местных жителей и отрядам рабов разбирать мусор и ремонтировать дома, сточные канавы и небольшой акведук, по которому в город поступала вода. Однако Макрон слишком хорошо помнил свирепость, проявленную рабами, с которыми он сражался, обороняя направлявшийся в Маталу караван возов с продовольствием, и настаивал, что людей нужно как можно скорее приготовить к бою. Посему солдаты Десятой Македонской были разделены на две группы, попеременно занимавшиеся работами в городе и боевой подготовкой на располагавшемся за стенами Гортины плацу.

Помедлив немного, Макрон ответил:

— По правде сказать, парни Десятой занимаются охотно, и моральное состояние когорты меня удовлетворяет, что в наших обстоятельствах даже удивительно. Беда в том, что они слишком много времени провели на гарнизонной службе и размякли. Среди них едва ли найдется человек, способный с полной выкладкой пройти пятнадцать миль и в конце перехода построить укрепленный лагерь. Перестраиваются слишком медленно, в строю расхлябаны. Но мы растем. Еще месяц-другой, и никакая банда рабов им будет не страшна.

— Надеюсь на это. Судя по сообщениям, которые я получаю от Марцелла, рабы особой опасности не представляют. Он прочесал равнину и загнал их в горы. А теперь намеревается заморить их голодом или хотя бы достаточно ослабить, перед тем как самому пойти в горы, обнаружить их стан и раздавить всякое сопротивление.

Макрон одобрительно кивнул.

— Разумная последовательность действий. Удачи ему. Но мне все же кажется, что рабы вряд ли утратили боевой дух. Во время нашей вылазки за продовольствием они прямо-таки рвались в бой.

— Но, быть может, это ты со своими людьми заставил их приуныть. В конце концов, ты же сам писал в своем рапорте, что нанес им тяжелые потери.

— Что было, то было, — ровным тоном отозвался Макрон. Убийство плохо вооруженных и необученных военному делу рабов не доставляло ему удовольствия. Но вопрос стоял так: или он, или его, и времени на сожаление отведено не было.

— Итак, они загнаны в угол, — заключил Семпроний, — мы избавились также от Глабия и его клевретов и располагаем достаточным количеством продовольствия, чтобы пережить кризис. Как мне кажется, худшее уже позади. Император одобрит наши усилия, и как только провинция успокоится и из Рима прибудет новый правитель, мы сможем продолжить наше путешествие домой. — Он благосклонно улыбнулся Макрону и Катону. — На мой взгляд, у нас есть основания для удовлетворения, благородные римляне.

— Очередной тост? — Макрон поднял чашу.

— Действительно. — Семпроний рассмеялся. — За успех.

Чаши их соприкоснулись краями, и сенатор повернулся к Катону.

— Что такое? Где твоя чаша? Поднимай кубок, Катон.

Тот заставил себя улыбнуться.

— Раз ты просишь, господин. За наш успех.

Выпив, он поставил чашу на стол. Юлия стиснула руку Катона:

— Откуда такое уныние?

— Я еще не уверен в успехе, — пожал плечами Катон. — Должно быть, по привычке. Я просто никак не могу увериться, что здесь не возникнет новых проблем.

На лице Юлии проступило разочарование:

— А я-то думала, что имею дело с оптимистом, полным молодой радости.

— Действительно, я еще молод, — согласился Катон. — И все же я успел повидать больше в этом мире, чем многие из моих ровесников, да и тех, кто постарше. Что-то подсказывает мне, что история эта еще не закончилась. Помяните мои слова.

Парфянин поднял взгляд от иглы с нитью из жилы ягненка. Меч солдата оставил на бедре гладиатора длинный порез. К счастью, рана оказалась неглубокой и чистой, и обильное кровотечение вымыло из нее грязь и пыль. Мышца повреждена незначительно, так что рана легко срастется. Гладиатор стоял перед ним в одной набедренной повязке. Торс его покрывали несколько шрамов, каждый из которых, если судить по виду, мог бы искалечить или вовсе отправить к праотцам человека более слабого. И хотя он был крепок и ловок еще до того, как стал рабом, два года усердных тренировок сделали его тело совершенным. Парфянин никогда не видел подобных ему в те дни, когда обрабатывал раны телохранителей своего господина.

А добрая была жизнь, промелькнуло в памяти, до той самой пограничной стычки, в которой его захватили и потом продали в качестве хирурга семейству состоятельного греческого торговца. А потом началась бесконечная процессия рабов обваренных, рабов с вывихнутыми лодыжками и кистями, рабынь с венерическими болезнями из принадлежавшего торговцу афинского борделя. Парфянин путешествовал по острову со своим господином, когда на Крит обрушилось землетрясение. Он находился на улице, возле той гостиницы, где остановился его грек со своими приспешниками, когда земля взревела и загрохотала под ногами, выбив из-под них опору. Когда землетрясение миновало и он встал на ноги, на месте гостиницы осталась только груда камней, из-под которой не доносилось ни звука.

Воспользовавшись возможностью, парфянин бежал в горы, по которым бродил два дня, не имея крохи во рту, постепенно становясь голодней и голоднее, пока, наконец, не наткнулся на гладиатора и его банду рабов. Сперва он довольствовался теми объедками, которые ему доставались, и намеревался вернуться к побережью и пробраться украдкой на борт уходящего на восток корабля. Но за это время он успел подружиться с гладиатором. В этом человеке было нечто такое, что напомнило парфянину о господине, которому он служил на родине: неистребимая аура властности и не знающей препятствий решимости. Как только гладиатор узнал о его врачебном опыте, парфянина попросили остаться с рабами и заняться их лечением. Впервые в жизни ему предложили выбор, и, оценивая новизну ситуации, решая собственную судьбу, он заметил на себе прямой взгляд гладиатора, дожидавшегося ответа. И в этот самый момент парфянин понял, что выбор сделан.

В последовавшие дни банда гладиатора росла как на дрожжах, к ней присоединялись новые рабы, молившие о возможности с оружием в руках поквитаться с бывшими господами. Гладиатор принимал всех, отделяя способных сражаться. Остальных он отсылал на вершину большого плоского холма, служившего рабам базой. Подступы к вершине уже были защищены рвами и палисадами, и тысячи рабов поселились на нем в грубых укрытиях или просто под открытым небом. Невзирая на все трудности и не оставлявший всех страх пред римскими солдатами и поимкой, они были счастливы и наслаждались каждым проведенным на свободе днем.

Парфянин наклонился к ране, внимательно обследуя ее. Трех стежков будет достаточно, чтобы сшить поврежденную мышцу. Еще девять или десять потребуется, чтобы стянуть рану, решил он, поднимая глаза.

— Будет больно. Ты готов, Аякс?

— Приступай.

Гладиатор остался стоять, а хирург наклонился вперед и ткнул иглой в рану, соединяя два края мышцы. Пронзив мускул, он надавил иглой дальше, делая стежок за стежком, и, наконец, завязал узлом остаток нити и обрезал ее. Он посмотрел вверх.

— Нормально?

Аякс кивнул, не отводя взгляда стальных глаз от раскинувшейся внизу панорамы. Омытый теплым утренним светом, он стоял на краю скалы, поднимавшейся над узкой расщелиной. Солнце встало уже с час назад, и первые лучи его уже проникали в недра теснины, освещая трупы римских солдат, лежавших — кто разбросав руки, кто скорчившись — возле узкой тропы. С ними мешались лошадиные трупы и тела сотен рабов, сражавшихся с попавшими в засаду римлянами. Битва была кровавой, Аякс еще не мог изгнать ее сцены из памяти. Отчаянной храбрости его людей противостояла броня, оружие и военное искусство римлян. Последнего из врагов поймали и убили перед самым рассветом. Теперь его люди избавляли убитых от всего, что могло послужить нуждам его растущей армии. Еще вчера взбунтовавшиеся были вооружены разного рода мечами, ножами, косами, копьями, вилами и топорами. Теперь у них появилось полное вооружение, и Аякс знал, как им пользоваться. Некоторые из его людей также были гладиаторами, и они уже начали учить лучших среди рабов военному делу. Те, в свой черед, передадут полученные знания другим рабам; прежде чем закончится месяц, в его распоряжении будут тысячи бойцов, и ничто тогда не сможет стать на пути восстания.

Он вздрогнул, когда хирург свел вместе открытые края раны и, пропустив иголку сквозь кожу, ловко натянул нить, прежде чем провести иглу сквозь плоть в противоположном направлении. Боль была жгучей, однако, стиснув зубы, Аякс старался не выдать свои страдания. Боль свидетельствует о жизни, говорил его первый учитель в гладиаторской школе возле Брундизия.[35] Умение терпеть боль есть мера мужа, продолжил тренер, обходя строй новобранцев и ударяя каждого из них в лицо. Дергавшихся или скуливших он бил снова и снова, пока они не падали в крови на землю. На следующий день он повторил упражнение, на следующий за ним — тоже, и к концу первых десяти дней все они научились принимать удары с каменными выражениями на лицах.

Поэтому Аякс стоял как неприступная скала, пока парфянин неспешно зашивал его рану, и не глядел вниз, пока сам хирург не встал с иглой в окровавленных пальцах, другой рукой потянувшись к тряпке из своей сумки.

— Ну, вот и всё. Вечером я снова посмотрю твою рану. И постарайся сегодня не слишком перенапрягать ногу: шов может разойтись.

Гладиатор — что было не в его привычке — улыбнулся:

— Сегодня ее напрягать незачем, Кярим. Рабы добыли свою победу; будем праздновать ее. Перевязав свои раны и похоронив убитых, мы возвратимся в свой стан. Заколем стадо коз, зажарим их, устроим пир, достойный богов.

— Чьих богов? Моих или твоих?

Аякс рассмеялся и хлопнул парфянина по плечу:

— Не твоих, и не моих, а может, и твоих, и моих. Какая разница? Пока мы свободные люди, кому интересно, в каких богов мы веруем? Жизнь и так хороша, но еще более сладкой ее делает поражение этих ублюдков-римлян.

— Да, — Кярим кивнул, насухо вытирая руки тряпкой и глядя на распростертые внизу тела. Он недолго помолчал. — Как жаль, что этот мальчик…

Улыбка на лице Аякса померкла, когда он вспомнил мальчишку, заведшего римлян в ловушку.

— Он знал, на что идет. Поллион был воистину отважен.

Аякс медленно стиснул пальцы в кулак.

— Мы не забудем его. Он оплатил нашу победу собственной жизнью. В память его я убью пленных римлян.

Парфянин посмотрел на него полными тревоги глазами.

— Но почему ты так ненавидишь их?

— Странный вопрос. Они сделали меня рабом.

— Они ничем не хуже других рабовладельцев. Но ты не ненавидишь их так, потому что они римляне.

— Ты прав, — Аякс чуть улыбнулся. — На самом деле у меня есть собственные основания ненавидеть империю и, в частности, нескольких римлян. Но это ничего не значит. И пока моя ненависть питает стремление к свободе — моей, твоей, всех рабов, готовых последовать за мной, — пусть существует себе, ладно?

Они обменялись улыбками, а потом Аякс нахмурился, заметив небольшую группу пленников, которых под охраной вели к нему вдоль края утеса. Возглавлял цепочку молодой человек, высокий и широкоплечий; он расплылся в улыбке, приблизившись к своему вождю. Скрестив руки на груди и выпрямившись, Аякс с суровым выражением на лице посмотрел на подведенных к нему пленников.

— Хилон, что такое? Я же приказал не брать пленных.

— Да, Аякс, я не забыл. Но этот вот. — Хилон повернулся и, схватив одного из пленников за плечо, грубо толкнул его вперед так, что тот споткнулся и едва устоял на ногах. — Это центурион. Я поймал его вместе с остальными, прятавшимися под повозкой в хвосте колонны. Они не стали сопротивляться и просто побросали мечи. А я-то считал, что центуриону положено умереть, но не сдаваться.

Аякс бросил взгляд на римского офицера:

— Он говорит правду?

Центурион, уставившись в землю, кивнул.

— Но почему? Скажи, почему ты обесчестил себя и людей, которыми командовал?

— Почему? — Центурион перевел нервный взгляд на Аякса. — Мы были разгромлены, дальнейшее сопротивление показалось мне бесполезным.

— Трус! — завопил Аякс. — Трус! Сопротивляться нужно всегда, до последнего издыхания! Всегда… И поэтому я стою здесь как победитель. А ты склоняешься поверженным. Ты унижен, римлянин, — и еще более, потому что предпочел позор смерти. Раб живет в позоре и покорности, он всегда пребывает в страхе. В этом у него нет выбора, и смерть является для него просто освобождением от унижения и смерти. Вот, что узнал я, когда Рим сделал меня рабом.

Смолкнув на мгновение, он с насмешкой посмотрел на центуриона.

— Вот почему эти рабы победили тебя, римлянин. Они знают, что умирать стоит только за собственную свободу. И все же ты и эти ничтожества предпочли сдаться, отказаться от своей свободы, чтобы не умереть. И поэтому мы победили вас. Поэтому мы одолеем всех римских солдат на Крите. Потому что наша воля крепче вашей.

Центурион молча смотрел на него, ужасаясь полного ярости взгляда Аякса. После напряженной паузы гладиатор набрал воздуха в грудь и спросил:

— Как твое имя, центурион?

— Центурион Микон, господин. Вторая турма Второй Батавской конной когорты.

— Что ж, центурион Микон, похоже, что Второй Батавской конной когорты больше не существует. Посему она больше не нуждается в центурионе. — Аякс быстрым движением извлек кинжал и схватил Микона за ремни на кольчужном нагруднике, свидетельствовавшие о его офицерском чине. К ним были прикреплены три награды за кампании. Аякс с улыбкой подсунул лезвие под кожаный ремень на плече центуриона — римлянин вздрогнул — и быстрым движением разрезал ремень. Потом проделал подобную операцию на другом плече, разрезал тесемки на поясе и сорвал ремни с медалями с груди Микона. Подняв их повыше, чтобы видели все его люди, он брезгливым движением зашвырнул награды в ущелье. Наблюдавшие за этой драмой рабы приветствовали этот жест одобрительным ревом.

— Ты больше не центурион, — фыркнул Аякс. — Ты всего лишь последний ошметок твоей драгоценной когорты. — Он повернулся к Хилону: — Бери своих пленников и сбрасывай их по одному с этой скалы.

Хилон ухмыльнулся.

— Да, полководец! С удовольствием.

— Нет! — выкрикнул один из батавов-ауксилариев. — Ты не смеешь этого сделать! Мы же сдались!

— И зря, — холодно ответил Аякс. — Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из вас пощадил меня, если бы я молил о пощаде на песке арены. Хилон, действуй.

Хилон и двое его людей схватили ближайшего к ним ауксилария и бесцеремонно повлекли его к краю обрывавшейся в ущелье скалы. Извивавшийся в их хватке римлянин визжал и просил пощады. Сопротивляющегося солдата подтащили к краю, остановившись на безопасном расстоянии; двое рабов держали его за руки. Хилон зашел за спину ауксилария, а потом, пнув сапогом пониже спины, послал солдата вперед; оба раба одновременно разжали руки. С полным ужаса воплем, размахивая руками и ногами, батав полетел с края утеса. Тело его вращалось, он пытался вцепиться в воздух. Вопли его прекратились мгновением позже, когда голова его ударилась о скальный выступ и разлетелась, как зрелый арбуз. Тело отскочило от камня и с хрустом рухнуло в валуны у подножия скалы. Один за другим подобную смерть приняли и его товарищи; рабы приветствовали каждого из них, ведомых к краю утеса, и осмеивали тех, кто сопротивлялся сильнее.

Наконец остался в живых только Микон. Рухнув на колени, содрогаясь всем телом, он дожидался своей участи. Люди Хилона потащили его к краю скалы, однако еще на некотором расстоянии от него их остановил голос Аякса:

— Довольно!

Хилон и его люди повернулись к своему предводителю с вопросительными выражениями на лице.

— Отпустите его. — Аякс жестом подозвал всех к себе. — Пусть живет. Приведите его сюда.

Трясущегося римлянина бросили на землю перед гладиатором, и Аякс молча, с отвращением рассматривал этого человека, жалким образом бормотавшего свои ничтожные благодарности.

— Молчи, пес! — Он пнул римлянина. — Слушай меня. Я хочу, чтобы ты вернулся в Гортину и рассказал своим начальникам — всем встречным и поперечным — о том, что видел здесь. Ты расскажешь им, что рабы останутся свободными и что мы огнем и мечом уничтожим всякого, кто посмеет встать между нами и свободой… А теперь встань, трусливая тварь. На ноги! Пока я не передумал.

Сотрясаясь всем телом, Микон поднялся на ноги и встал перед Аяксом.

— Римлянин, ты понял, что тебе следует сделать?

— Д-да.

Аякс повернулся к Хилону:

— Найди ему коня и проводи подальше отсюда — так, чтобы наши парни не соблазнились возможностью погнаться за ним и прирезать. Отвези подальше. И там отпустишь. Это понятно?

Хилон склонил голову.

— Да, полководец. Как прикажешь.

Макрон явился в кабинет Семпрония в облаке легкого аромата, подтверждавшего, что центурион действительно контролировал ремонтные работы в городской сточной канаве. Он кивнул Катону в знак приветствия, отдал честь сенатору и обратил полный любопытства взор к центуриону Микону.

— Теперь все собрались, рассаживайтесь. — Семпроний сложил руки вместе. — И пусть центурион Микон доложит о происшедшем. Насколько я понимаю, ты еще ни о чем не знаешь, Макрон?

Тот посмотрел на Катона и покачал головой:

— Ничего совершенно не знаю. Слышал только какие-то вопли на форуме, направляясь сюда.

— Вопли?

— Да. Ничего похожего на праздник в их голосах не было.

— Нашему другу, центуриону Микону хватило ума рассказать свои новости на форуме прежде, чем явиться сюда. К ночи их будет знать вся Гортина.

— Новости? — Макрон нахмурился. — Во имя владык Тартара, скажи мне, господин, что здесь произошло?

— Полное поражение. Марцелл и его отряд полностью уничтожены восставшими рабами. Центуриону Микону удалось спастись. Но лучше выслушаем его самого.

— Конечно, — согласился Макрон, бросив на Микона холодный взгляд. — Рассказ о том, как банда рабов вырезала едва ли не целую тысячу, стоит того, чтобы его услышать.

Семпроний наклонился вперед.

— Тогда слушай.

Воздев к небу руки, Макрон откинулся назад и посмотрел на Микона.

— Будь другом, рассказывай.

Критический тон начальника не смутил центуриона Микона; мгновение помолчав, чтобы собраться с мыслями, он откашлялся и приступил к рассказу.

— Это случилось вчера, в сумерках, в тридцати милях к востоку от Гортины. Как вам известно из рапортов префекта Марцелла, мы выслеживали отряды рабов и прогоняли их от города. И все время они отступали от Гортины в сторону гор. Мы не сомневались в том, что они бегут. Мы прогнали их с равнины и думали, что, заперев в горах, настигнем их, окружим и уничтожим раз и навсегда. Марцелл был уверен, что закончит кампанию менее чем за месяц. И тут, три дня назад, один из наших разъездов поймал раба. Молодого парнишку, лет двенадцати или тринадцати. Его допросили; он сказал, что рабами командует великий гладиатор, поклявшийся привести рабов к свободе или умереть. Наши стали осмеивать его; тогда он сказал, что лично знаком с гладиатором и принадлежит к числу его слуг. Тут он сообразил, что сказал слишком много, и замолчал. Но было уже поздно. Декурион, командовавший разъездом, отвез парня к Марцеллу. Сначала он отказывался говорить. Тогда префект вызвал следователей… — Микон сделал паузу и оглядел присутствующих офицеров. — Вам известно, как хорошо умеют они развязывать языки. Однако им понадобился почти час, чтобы сломать мальчишку. Его избили, прошлись каленым железом, а потом принесли долота. Один только взгляд на них заставил его сдаться. И все же, — задумчиво проговорил центурион Микон, — никогда не видел такой силы духа в подростке… или в рабе.

— Пожалуйста, продолжай, — вмешался Семпроний.

— Да, господин. Так вот, он сказал нам, что знает, где расположились мятежники, и что отведет нас туда, если Марцелл обещает вернуть его бывшему господину без новых пыток. Естественно, префект обещал ему это. После этого Марцелл созвал офицеров, угостил нас вином и сказал, что мы вернемся домой с триумфальной победой, гоня перед собой тысячи пленных рабов, а их предводитель в цепях будет влачиться следом за своими людьми.

На следующее утро он созвал все разъезды и приказал людям готовиться к ночному нападению на стан рабов. Центурион Альбин предложил ему отослать рапорт в Гортину, убеждая не торопиться с атакой, но Марцелл объявил, что куда проще вернуться в город вместе с пленниками после успешного нападения. Ничто не говорит так красноречиво, как успех — таковы были его слова. И мы выступили в горы, следуя указаниям мальчишки, привязанного к коню Марцелла. Поначалу все шло гладко… тропа была широкой, но когда стало смеркаться, а потом и темнеть, оказалось, что тропа сужается и становится все круче. Затем, после двух или трех часов пути, мы заметили неяркий свет на холме, расположенном в миле от нас. Это и был лагерь, как заверил нас мальчишка. Мы продолжили путь с большей осторожностью, Марцелл выслал вперед разведчиков. Какое-то время ничего плохого с ними не было, пока мы не оказались в полумиле от лагеря рабов. Тут один из разведчиков вернулся к нам с известием о том, что дорога пролегает по узкому ущелью, а потом круто взбирается на вершину холма. Марцелл усомнился и приказал колонне остановиться, чтобы снова допросить мальчишку. Тот был непреклонен, и утверждал, что попасть в лагерь можно только по этой тропе, если не считать обходной дороги, по которой в лагерь не придешь и к рассвету. Марцелл приказал нам идти вперед.

Ущелье оказалось очень узким, шагов двадцать шириной, стены его были крутыми, слишком крутыми, чтобы по ним можно было залезть наверх, и мы старались двигаться как можно тише, ибо звуки нашего движения гуляли по нему вдоль и поперек. Когда голова колонны уже начинала выходить на открытое место, вверху над нами на кромках скал вдруг загорелись огни. В руках рабов оказались облитые маслом вязанки хвороста, которые они поджигали и бросали на нас.

Микон снова умолк, вспоминая ужасы вчерашней ночи.

— Огонь был повсюду, вязанки рассыпались искрами вокруг нас. Кони, обезумев, бросались друг на друга, топтали пехоту. Огни осветили нас, и враги — то есть рабы — начали скатывать на нас камни… камни и бревна, в которые они вогнали железные шипы и крючья. Это была чисто мясорубка, господин. Марцелл погиб одним из первых, но все же успел достать меч и перерезать глотку мальчишке. Это было ужасно. Когда все случилось, парень остановился и разразился смехом. Прежде чем умереть, он плюнул в лицо Марцеллу. А мгновение спустя префекта раздавило бревно. Погиб на месте. Командира не стало, и некоторые из нас бросились вперед, к выходу из ловушки. Остальные повернули назад, третьи пытались укрыться от камней под скалами.

— И что ты предпринял? — спросил Макрон.

— Повернул назад, — признался центурион Микон. — Что мне еще оставалось делать? Я созвал всех своих уцелевших людей, и мы повернули назад через колонну тем путем, которым приехали в это место. Но рабы уже успели завалить путь, и ехать было некуда. Некоторые из солдат пытались расчистить завал, однако у рабов по обеим сторонам оврага были выставлены пращники, так что наши люди гибли как мухи. Однако они освободили проезд, и я повел по нему своих людей. — Микон украдкой посмотрел на остальных офицеров. — Мы поскакали к пращникам, чтобы дать всем остальным возможность расчистить баррикаду и вырваться из западни. Однако тут как из-под земли появились копейщики. Они лежали за пращниками, и когда мы помчались вперед, пращники бросились врассыпную, а мы оказались перед самыми остриями. После того как погиб последний из моих людей, я повернул назад и по тропе поскакал к равнине, прорвавшись по пути через горстку рабов, преграждавших путь к отступлению. Я не останавливался, пока не отъехал от ущелья на внушительную часть мили. Тогда я осадил коня, оглянулся и увидел полыхавшее в расщелине пламя. Гулявшие между скал крики и вопли наших людей до сих пор звучат в моих ушах. Копейщики рабов перекрыли путь к отступлению и перебили всех наших людей, пытавшихся вырваться из ловушки.

Центурион Микон поник головой.

— У наших людей не оставалось и полшанса, господин. И я не знал, что делать… возвращаться ли назад, в бой, или выполнить свой долг и явиться сюда с донесением.

— Итак, ты решил спасать свою шкуру, — фыркнул Макрон. — Вместо того чтобы ринуться на помощь погибающим друзьям. Типичное поведение засранца-ауксилария…

Катон склонился вперед:

— Ничего другого центурион Микон сделать не мог.

— Он мог погибнуть, как подобает солдату, а не бежать, поджав хвост, словно пес от плети, бросив своих солдат на смерть.

— Тогда кто доставил бы нам эту весть?

Макрон втянул воздух сквозь зубы. В легионах существовала нерушимая и прочная, как камень, традиция, требовавшая, чтобы центурион не отступал в бою ни на шаг. Очевидно, в когортах царили более вольные нормы.

— Ну, он наверняка мог найти кого-то и послать с донесением…

Семпроний постучал пальцем по доске.

— Довольно! Подобный разговор никуда нас не приведет. Вопрос состоит в том, что нам теперь делать? Этот разгром в корне переменил все соотношение сил. Марцелл увел с собой наших лучших людей и бездарно погубил их. Теперь мы располагаем несколькими небольшими подразделениями на севере острова, Десятой Македонской и когортой в Матале. Сколько всего наберется? В лучшем случае шесть сотен. — Семпроний покачал головой. — Владыки Тартара, каким образом эти ничтожные рабы сумели победить нас? Как могли они победить обученных солдат? Я недооценил и этих рабов, и этого их вожака-гладиатора.

Помалкивая, Катон пытался справиться с охватившим его гневом и негодованием. Вина за неправильную оценку положения, за недооценку его серьезности лежала на самом сенаторе. Они с Макроном представляли себе всю тяжесть ситуации, однако Семпроний пренебрег их опасениями. Соблазнительно было немедленно найти виноватого, однако теперь было не время для разборок. Любые разногласия между ними, людьми, распоряжавшимися в провинции, способны сделать опасную ситуацию еще хуже.

— Итак, — продолжил Семпроний, посмотрев на Макрона и Катона, — вы располагаете практическим боевым опытом. Что мы должны делать?

— Что мы можем сделать? — холодным тоном переспросил Макрон. — Мы оказались в меньшинстве, нас перехитрили и отвесили добрый пинок. Ничего лучшего, чем послать за помощью и затвориться в городе до ее прибытия, я не вижу.

Предложение явно не понравилось Семпронию, и он повернулся к Катону.

— А ты как считаешь?

— Макрон прав, господин. При таком количестве войск у нас нет другого выхода. Будет безумием с оставшимися силами выступать против рабов. Следует оборонять Гортину.

— Оборонять? — Семпроний поднял брови. — Но как? Землетрясение проделало в городской стене два-три десятка брешей.

— Это так, господин. И нам придется заделать их до того, как рабам приспичит пойти на Гортину.

— И ты думаешь, что они способны на это?

— На их месте я поступил бы именно так. Мы находимся в их руках, они могут ставить условия, угрожая уничтожить нас.

— Значит, необходимо немедленно приступить к починке стен.

Макрон покачал головой:

— Это невозможно, господин. Ущерб от землетрясения слишком велик. Даже если мы отправим на ремонтные работы всех мужчин, женщин и детей, потребуется слишком много дней.

Катон на мгновение задумался.

— Значит, нам придется оставить Гортину. Придется перевести всех ее жителей сюда, на акрополь.

— А хватит ли места для всех? — спросил Семпроний. — В городе более пятнадцати тысяч жителей. Условия жизни будут отвратительными.

Катон строго посмотрел на него:

— Либо они поднимаются сюда, либо пытаются договориться с рабами.

— А как насчет Маталы? — вмешался Макрон. — Какую-то часть людей можно было бы отослать туда. Если они выйдут без промедления, то успеют добраться до порта, прежде чем туда с востока придут рабы.

— Нет. Это слишком рискованно. Рабы могли уже выслать дозоры на разделяющую нас равнину. Для защиты отправленных в Маталу горожан нам придется послать сильное войско. А все люди нужны нам здесь, для защиты столицы провинции. — Катон на мгновение умолк. — Однако нам следует послать предупреждение центуриону Портиллусу и известить его о случившемся. Ему придется защищать жителей Маталы. Разумно также приказать ему перевести все городское население в акрополь.

Семпроний осел в кресле.

— Боги мои, эти рабы обратили нас в бегство… Они запрут нас в городе, как крыс в норе… Когда об этом узнают в Риме, я могу считать себя конченым человеком.

Кашлянув, Катон негромко произнес:

— Но если мы не попытаемся сделать все возможное, чтобы спасти оставшееся, господин, мы можем потерять всю провинцию. Этого император никогда не простит. — Дав своим словам попасть в цель, он продолжил: — Главное в том, что мы просто не должны были оказаться здесь. И лишь по слепой случайности наш корабль оказался возле берегов острова, когда по ним ударила волна.

— И что с того?

— То, что я не вижу, за что можно призвать тебя к ответу. Ситуация едва ли могла оказаться хуже, и ты сделал все возможное, чтобы восстановить порядок.

— Спасибо на добром слове, Катон, но я сомневаюсь в том, что император согласится с тобой. Вне зависимости от того, что мы могли или не могли, именно нас он сочтет ответственными, если эти рабы покусятся на римские интересы.

Макрон тяжело вздохнул:

— А это значит, что ты, господин, намереваешься предпринять экстренные меры.

— Предпринять? — беспомощным тоном произнес Семпроний. — Что, собственно, я могу предпринять?

— Обзавестись новым войском, новыми солдатами.

— Но как? Не могу же я извлечь их из здешнего воздуха.

— Займи их в Египте, — отрывистым тоном посоветовал Макрон. — Ты ведь говорил, что знаешь тамошнего императорского легата, так ведь? Гая Петрония. Он ведь из сословия всадников…

Семпроний кивнул.

— А ты сенатор. И потому превосходишь его в ранге. Прикажи ему прислать подкрепления.

Семпроний задумался на мгновение, прежде чем ответить:

— А если он не пришлет их?

— Тогда скажешь ему, что если Крит будет захвачен рабами, ты постараешься, чтобы в Риме узнали, что ты просил его о помощи, и он отказал тебе. В таком случае ты хотя бы не окажешься единственным объектом императорского гнева. — Макрон кисло улыбнулся. — Я просто не вижу никаких соображений, которые способны помешать Петронию избежать возможности оказаться у Клавдия на плохом счету.

— Макрон прав, господин, — проговорил Катон. — Ты ничего не потеряешь, если самым настойчивым образом попросишь помощи у египетского легата. Если ты направишься на побережье и сядешь на первый же оказавшийся в гавани корабль, то уже через несколько дней будешь в Александрии, а через месяц вернешься сюда с подкреплениями. Если ты привезешь с собой достаточно людей, не стоит даже сомневаться в том, что восстание скоро будет подавлено.

— По-твоему, это так просто сделать? — с удивлением посмотрел на него Макрон.

— А что здесь сложного — если не следовать примеру Марцелла?

Семпроний прокашлялся.

— Я не покину Гортину. Об этом не может быть и речи.

— Почему? — уставился на него Катон.

— Ну, подумай сам, Катон. Рабы уничтожили большую часть имевшихся в провинции войск… жители ее зависят от милости победителя. И в этот самый момент персона, исполняющая обязанности правителя Крита, срывается с места, чтобы найти в Египте подкрепления, оставляя своих подчиненных и многие тысячи граждан лицом к лицу с мятежниками. Не самый вдохновляющий пример руководства в такой ситуации, не так ли?

— Это уж пусть говорят другие, господин. А пока тебе придется забыть о подобной возможности. Тебе необходимо отправиться в Египет. Ты знаком с легатом. Только человек, наделенный твоим авторитетом, способен уговорить Петрония прислать подкрепления.

— Ты прав, — согласился Семпроний и неторопливо кивнул, обдумывая проблему. Потом губы его сложились в едва заметную улыбку, и он посмотрел на офицеров. — Однако мы сможем добиться поставленной цели, если я пошлю вместо себя достаточно авторитетного человека, наделив его соответствующими полномочиями. Очевидно, человек, о котором идет речь, должен обладать нужными способностями для переговоров с легатом.

В тот же самый момент сенатор и Макрон обратили свои глаза к Катону. Повинуясь внезапному приливу тревоги, тот выпрямился и замотал головой.

— Нет. Только не меня.

— Почему, собственно говоря? — осведомился Семпроний.

— Я еще слишком молод. Легат с первого взгляда усомнится в том, что меня можно серьезно воспринимать в качестве центуриона, не говоря уже о посланнике правителя Крита. Пошли Макрона.

— Что? — Макрон вздрогнул и посмотрел на Катона яростным взором. — Спасибо тебе.

Семпроний коротко улыбнулся:

— При всем уважении к политическим дарованиям Макрона, его военные таланты найдут самое лучшее применение при обороне Гортины. В Александрии наша просьба о подкреплениях потребует одаренного дипломата. Я считаю, что ты соответствуешь этому определению.

— Да, — ухмыльнулся Макрон. — Я знаю тебя, парень… ты способен уговорить осла добровольно пожертвовать на нужды города заднюю ногу, а после морально обосновать необходимость такого поступка. Сенатор прав: ехать в Александрию надо тебе.

Ощутив, что ситуация выходит из-под его контроля, Катон предпринял последнюю попытку протеста.

— Господин, прошу тебя, измени свое решение. Я и так один из самых молодых центурионов во всей армии Рима. Даже если Петроний согласится с моими аргументами, он едва ли доверит мне войско, способное сокрушить рабов.

— Тогда мне придется повысить тебя в чине, — решил Семпроний. — Конечно, в качестве временной меры, до окончания кампании.

— Повысить меня? — Эта идея ошеломила Катона, однако он понял, что в ней есть смысл. Очень уместная и своевременная мера. — Но в качестве префекта я буду еще более смешон, чем в ранге центуриона. К тому же легат Египта будет обладать старшинством.

— Кто здесь говорит про префекта? Я посылаю тебя в Египет в ранге гражданского трибуна.

— Трибуна? — Теперь Катон был воистину потрясен. В Риме этот ранг считался почетным титулом, однако до сих пор иногда присваивался сановникам, отправлявшимся в провинции с полномочиями императора и его сената. Катон закусил губу: — А ты имеешь право на это?

— В качестве исполняющего обязанности правителя провинции я обладаю такой властью от имени императора. Пока все именно так. Потом, как я уже сказал, что мне терять? Я напишу соответствующий документ и запечатаю его губернаторским перстнем. Впрочем, тебе лучше взять с собой мое фамильное кольцо в качестве доказательства, что именно я послал тебя. Оно вместе с твоим быстрым разумом поможет делу.

— Обязательно поможет, — добавил Макрон. — Иначе мы окажемся по уши в дерьме.

— Не только по уши, — заметил Семпроний. — И если в конечном итоге мы победим, тогда мне остается надеяться на то, что император не станет обращать внимания на тот факт, что я преступил рамки собственных полномочий.

Катон едко улыбнулся:

— А если он не соизволит этого сделать, тогда уже меня возьмут за превышение служебных полномочий. Случалось, что людей обвиняли в измене за подобные вещи. Пожалуй, я предпочту остаться здесь, лицом к лицу с рабами.

— Тогда считай себя покойником так или этак, — пожал плечами Семпроний. — Что тебе терять?

Плечи Катона поникли.

— Ну, ладно, согласен. Еду.

— Вот хороший мальчик! — хлопнул его по спине Макрон. — Езжай в Александрию и найди нам солдат. А не найдешь — всем нам конец.

— Спасибо за напутствие.

— Не за что, — ухмыльнулся Макрон. — Тебе досталась легкая часть дела. Это нам придется иметь дело с этими рабами и гладиатором, который командует ими. Что напоминает мне… — Он повернулся к центуриону Микону, молчавшему во время разговора в несомненной надежде на то, что подобного рода незаметность поможет присутствующим забыть о его позорном бегстве с поля боя, где погиб его командир и все его люди. Тот вздрогнул под взглядом Макрона.

— Господин?

— Этот гладиатор. Тот пойманный вами парень называл его имя?

— Да-да, называл, господин, — Микон кивнул. — Он говорил, что гладиатор этот фракиец, и его зовут Аяксом.

— Аяксом? — Макрон поскреб подбородок, и вдруг пальцы его застыли, а глаза округлились. — Аякс! — Он повернулся к Катону. — Как ты думаешь, такое возможно?

— Так, значит, это имя что-то говорит тебе? — спросил сенатор.

— Говорит. Во всяком случае, мне так кажется. Он узнал меня при встрече, я в этом уверен. Однако, насколько я помню, мне доводилось встречать только одного Аякса, и трудно поверить, что он может оказаться тем самым человеком.

Катон глубоко вздохнул:

— Но если это действительно так, и ему известно, что мы находимся на острове, тогда нам грозит куда большая опасность, чем я предполагал. Аякс не будет знать покоя, пока не насладится местью в полной мере.

— Какой еще местью? — с негодованием прошипел Семпроний. — Быть может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Кто этот Аякс, и что он имеет против вас?

— Повесть долгая, — заметил Макрон. — Однако у него есть все причины ненавидеть нас. Его отец командовал пиратским флотом, орудовавшим возле берегов Иллирии до тех пор, пока мы с Катоном не положили конец их деловой активности. Мы захватили в плен Аякса, его отца и большинство пиратов. И получили приказание наказать их с примерной жестокостью.

Он передернул плечами.

— Словом, это мы с Катоном распяли его отца и продали самого Аякса в рабство.

Через два дня после того как известие о поражении достигло Гортины, Катон приехал в небольшую рыбацкую деревеньку Кипрана, находившуюся на южном побережье острова. Гавань эту рекомендовали ему, потому что она была отрезана от внутренних областей Крита окружавшими ее крутыми горами. С равниной Кипрану связывала почти нехоженая тропа, кружившая по крутым склонам и ущельям. Рабы едва ли могли просто услышать об этой деревушке, не говоря уже о том, чтобы найти дорогу к ней. В этом укромном уголке должно было найтись какое-нибудь суденышко, способное переправить Катона в Александрию.

Он ехал верхом в компании четверых отборных солдат, на всех были алые туники римских легионеров. Катона снабдили роскошной вышитой туникой из гардероба покойного правителя Гирция, а также его сапогами, которые были чуточку велики, но все же достаточно удобны для ног Катона после долгих лет, проведенных в подкованных сапогах легионера. В запечатанной кожаной трубке, висевшей на тонком ремешке на шее Катона, хранились два документа и фамильное кольцо сенаторского рода Семпрониев. Первое письмо временно присваивало ему ранг трибуна и было подписано и запечатано сенатором Семпронием от имени императора Клавдия. Катон и сенатор надеялись на то, что послание произведет должное впечатление на египетского легата и заставит его послать на Крит необходимую помощь. Подробный отчет, содержавшийся во втором документе, описывал в деталях общую ситуацию на острове и грозные для провинции последствия промедления. Семпроний закончил свое послание требованием, чтобы легат Петроний прислал целую эскадру кораблей и военный отряд, достаточный для того, чтобы усмирить бунтовщиков.

Требования эти, как понимал Катон, были весьма и весьма высокими. Петроний имел все основания отказать или промедлить с оказанием помощи до тех пор, пока из Рима не придет подтверждение запросов Семпрония. Такая задержка могла оказаться фатальной для всех заинтересованных сторон, и сенатор постарался внушить Катону необходимость воспользоваться всеми возможными методами для достижения согласия со стороны Петрония. Придется блефовать и уговаривать, думал Катон. Отнюдь не вдохновляющая перспектива.

Следуя вместе со своим эскортом за пастухом, которого послали проводить их до деревни, Катон размышлял о тех опасностях, которые ожидали Юлию и Макрона в Гортине. Известие о разгроме войска повергло горожан в ужас, и некоторые из них предпочли собрать пожитки и бежать на север, за высокие горы, образовывавшие становой хребет острова. Не имея еды и защиты, они окажутся отданы на милость непогоды и разбойников, нападавших на путников из своих крепостей. Однако спорить с теми, кто предпочел такой риск смерти от рук мятежных рабов, было бесполезно.

Макрон бесстрастно наблюдал за тем, как беженцы уходили из города.

— В любом случае несколькими голодными ртами меньше.

— Верно. — Катон проводил взглядом беженцев чуточку дальше, чем это только что сделал Макрон, и обернулся к своему другу. — Ты и в самом деле считаешь, что сможешь удержать Гортину в случае нападения рабов?

В дни, последовавшие за отбытием Катона, Макрон занимал людей тяжелыми работами по восстановлению городских стен. Заделаны были бреши в стене; кроме того, во время землетрясения обрушились одни из городских ворот, и уцелевшие каменщики пустили на их восстановление камни располагавшегося неподалеку храма, не выдержавшего труса земного. Приготовления Макрона не ограничивались стенами — его рабочие бригады, снабженные армейскими инструментами, рыли в жесткой каменистой земле оборонительные рвы напротив наиболее поврежденных участков стен. Тяжелый грунт не позволял даже думать о том, чтобы окопать рвом весь город. Поэтому Макрон обратился к другим методам отражения вражеских атак.

Призвав к себе на акрополь часть городских кузнецов, он познакомил мастеров с одной из любимых в легионах разновидностей оборонительного оружия. На задворках арсенала хранился небольшой ящик «железного чеснока», и Макрон взял из него одну рогульку для всеобщего обозрения. Он повертел перед собой эту снабженную четырьмя шипами железку, а потом уронил на стол перед собой с грохотом, от которого кузнецы подпрыгнули.

— Вот, — показал Макрон. — Видите, как он приземляется: острием вверх? Так будет всегда, и, если рассыпать колючки в траве, враг не увидит их, пока не наступит. Шип пронзает ногу и калечит свою жертву. Практически гарантированно останавливает атаку. — Макрон ласково посмотрел на железку. — Очаровательная вещица. Сколько раз она спасала мою шкуру от неприятностей, я и сосчитать не могу. — Он перевел глаза на кузнецов. — Вопрос состоит в том, сумеете ли вы навертеть их в достаточном количестве до прихода Аякса и его толпы?

Один из кузнецов подошел к столу, чтобы рассмотреть предмет повнимательнее. Взяв колючку, он взвесил ее в руке и кивнул.

— Сделать несложно, но могу ли я предложить усовершенствование?

— На здоровье, — предложил Макрон, которому хотелось узнать, как грек может усовершенствовать римскую конструкцию.

— Такие острия легко извлечь. Ранив своего врага, ты не лишишь его подвижности.

— В самом деле? — Макрон приподнял бровь. — А мне казалось, что засевший в ноге такой вот поганый шип надолго сотрет улыбку с лица любого вояки. Или не так?

— Ну да, — согласился грек. — Нисколько не сомневаюсь. Но все дело в том, что жертва этого приспособления может или дохромать до поля битвы, или, наоборот, уйти с него. Что, если мы зазубрим концы? Тогда извлечь колючку становится невозможно, и врагу придется остановиться, чтобы вырезать ее, или ждать, пока его вынесут с поля боя.

Макрон покачал головой:

— Нет. Если эта хренова штуковина зазубрена, тогда раненый уносит ее с собой с поля боя. А какой в этом смысл? А вот если она сделала свое дело и ее отбросили в сторону, тогда она ждет на поле свою следующую жертву. Понятно?

— Это так, — вмешался еще один кузнец. — Но ты забываешь о том, что для того, чтобы увести раненого с поля боя, нужен, по меньшей мере, еще один человек. Так что зазубренная колючка лишит врага тех же двоих человек.

Первый грек прищелкнул пальцами:

— А что, если те, кто поведет раненого с поля боя, также будут наступать на эти штуковины? Тогда число раненых возрастет и в два, и в четыре, и в восемь раз.

— Что-что? — заморгал Макрон, поднимая руки. — Остановимся на этом! Вот что, я просто хотел, чтобы вы сказали мне, можете ли наделать подобных штуковин. Вот и всё. Так можете или нет?

— Конечно, можем. — Грек был явно задет. — Но почему бы заодно не улучшить твою колючку? Вот что я хочу сказать.

— Мы могли бы образовать проектный комитет, — с надеждой в голосе предложил кто-то из кузнецов.

— Нет! — возразил Макрон.

— Опробовав несколько вариантов, мы могли бы обеспечить тебя более эффективной конструкцией, центурион.

— Времени нет, — Макрон начал волноваться. — К тому же проклятая штуковина и без того работоспособна. Так?

Расстроенный грек прикусил губу.

— На мой взгляд, ее работоспособность несколько ограничена.

Макрон на мгновение зажмурил глаза, а открыв их, ткнул пальцем в грудь кузнеца.

— Просто делайте их. Столько, сколько сможете. Причем именно так, а не иначе. Надеюсь, это вам совершенно ясно? Нет, не надо говорить, просто кивните.

Кузнецы кротко кивнули в знак согласия.

— Спасибо, — вздохнул с облегчением Макрон. — Тогда приступайте к работе. Известите меня, когда будет готова первая партия. А теперь ступайте.

Подойдя к двери, Макрон настежь распахнул ее, приглашая кузнецов покинуть его кабинет. Как только помещение оставил последний из них, ветеран закрыл дверь, вернулся к столу и сел, рассматривая «чеснок» и давая время улечься своему раздражению.

— Греки… — пробормотал он. — Вечно у них тысяча слов там, где можно обойтись одним.

Помимо укрепления обороны города, Макрон занялся набором новобранцев для укрепления боевой мощи ауксилариев. Поначалу Семпроний считал необходимым ограничиться добровольцами, но когда на отмеренном центурионом плац-параде за городскими стенами объявилась неполная сотня горожан, пришлось прибегнуть к более строгим мерам. В город отправили несколько десятков ауксилариев разыскивать пригодных к военной службе мужчин, которых отводили на плац-парад. Там их поставили перед Макроном, выбиравшим способных, на его взгляд, усилить местный гарнизон. Подробные сведения о каждом из них — имя, фамилия, улица, на которой живет, и род занятий — были предоставлены Макрону, сидевшему за походным столиком под тентом.

Эта процессия недовольных мужчин, способных носить оружие, но не желавших защищать собственный город и свои семьи, была неприятна ему. Среди них оказался высокий и мускулистый молодой человек, одетый в дорогую тунику. Темные волосы его были аккуратно подстрижены, подбородок украшала ровная бородка. Макрон не сразу узнал его, но потом вдруг сообразил, что видел этого парня на акрополе среди приближенных Глабия в день смещения сборщика налогов.

— Имя?

— Пандар, сын Полокрита.

Макрон бросил на него грозный взгляд.

— Далее ты будешь обращаться ко мне «господин». Понятно?

— Не вижу необходимости называть тебя господином, римлянин.

— Это еще почему? — многообещающе улыбнулся Макрон.

— Потому что я не солдат и никогда им не буду. Далее, я намерен протестовать по поводу подобного обращения со мной в высоких инстанциях. У моего отца есть политические связи в Риме. Как только там узнают, что скромный офицер посмел вытащить свободного человека из родного дома и под угрозой насилия заставил его вступить в армию, на твою голову обрушится беспримерное наказание.

Довольный своим кратким монологом Пандар покровительственно улыбнулся Макрону.

— Пока еще не поздно положить конец разыгранной тобой мелкой драме. А точнее, комедии.

Повернувшись, он показал на цепочку выстроившихся под солнцем мужчин, ожидавших приема у Макрона. Со стороны очереди донесся согласный ропот.

— Отпусти нас, римлянин, и я окажу тебе любезность: так уж и быть, не донесу о твоей преступной деятельности твоему римскому начальству.

Выпрямившись и скрестив на груди руки, он сверху вниз посмотрел на сидящего Макрона. Коротко глянув на него, последний с усталым вздохом опустил стиль на восковую табличку.

— Пандар, ты закончил?

— Закончил? — Пандар сперва нахмурился, а потом возмутился: — Ты что, считаешь, что я говорю несерьезно?

— Ну что ты, конечно, серьезно; просто я не склонен воспринимать тебя всерьез, — ответил Макрон. — Ну, сам посуди. Разодет, как дешевая девка. И не духами ли от тебя разит?

— Мужской запах. Кстати, очень дорогими духами.

— То есть ты выглядишь, как девка мужского пола, и пахнешь, как она же. Ну, это мне безразлично… пока безразлично. А вот что не безразлично, так это почему подобные тебе люди считают себя слишком хорошими, чтобы пачкать ручонки о рукоять меча… чтобы защитить свое собственное достояние: свой город, свою семью, своих друзей, если у тебя есть таковые. Что делает тебя таким особенным? Почему ты считаешь, что не должен встать в общий строй готовых к битве мужей?

— Мой отец платит налоги, — попытался возразить Пандар. — Он выплачивает столько, что его родственникам не нужно сражаться; мы оставляем это дело таким ничтожествам, как ты.

Он не смог отказать себе в высокомерной насмешке, однако, произнеся эти слова, сообразил, что совершил оплошность.

— То есть я хотел сказать, что…

— Заткнись! — крикнул прямо в лицо ему Макрон. — Жалкий и пустой трус! Это ты и тебе подобные ничтожны. Ты и все те, у кого нет сердца, нет отваги, нет чувства чести и долга в такой мере, что они думают, будто за деньги можно купить все на свете. Впрочем, деньги должны тревожить сейчас тебя в наименьшей степени. За стенами твоего города собралась армия рабов, дожидающихся удобного момента, чтобы напасть на этот город. Ты и в самом деле считаешь, что тебя с твоей родней не прирежут только потому, что у тебя есть связи в Риме? Долбаный идиот. — Макрон покрутил головой в крайнем гневе. — Во всей этой ситуации у нас есть один-единственный шанс уцелеть, и то если все способные держать оружие выйдут на стены, готовые к тому, чтобы убивать или быть убитыми. И сейчас мне совершенно все равно, кто ты — юный извращенец или сын самого императора. Ты берешь меч и занимаешь свое место в общем строю. Ты будешь учиться сражаться среди ауксилариев. А потом будешь драться, как лев, чтобы прогнать ублюдков-мятежников от родного города, а если потребуется, умрешь как сраный герой, с клинком в руке, извергая проклятия в лицо своим врагам. Я донес до тебя свою мысль?

Макрон резко дернул головой в сторону Пандара, едва не стукнувшись с ним лбами, и грек нервным движением отступил.

— Я не хотел сказать ничего плохого, — всплеснул руками Пандар.

— Господин! — взревел Макрон, поставив обутую ногу за пяткой молодого человека и толкнув его в грудь, так что тот споткнулся и повалился на землю. Шагнув вперед, Макрон поставил колено на грудь Пандара, выхватил кинжал и поднес клинок к глазам юного грека. — Последний раз говорю. Разговаривая со мной, ты называешь меня господин. Понял?

— Да-да, господин! — проскулил Пандар.

— Так-то оно лучше! — Макрон поднялся. — Теперь бери снаряжение и доложись центуриону на учебной площадке вместе с прочими рекрутами. Подымайся! На ноги, живо!

Пандар вскочил на ноги и поспешил к повозке, с которой оптион вспомогательной когорты и четверо его подчиненных выдавали меч, шлем, панцирь и щит всякому, кого посылали в эту сторону. Макрон повернулся к череде ожидавших мужчин. Очередь по большей части составляли простые горожане, среди которых, впрочем, некоторые были одеты получше. Он прошел мимо всей цепочки, обозревая их, а затем вернулся в тень своего навеса.

— Есть среди вас такие, кто предпочел бы не вставать в боевой строй рядом со мной и с моим героическим другом Пандаром? Ну?

Никто не хотел смотреть ему в глаза, все молчали. Макрон кивнул:

— Это хорошо.

Повернувшись, он подошел к своему табурету, сел за стол и взял в руку стилус.

— Следующий!

Аякс в сопровождении Кярима внимательно наблюдал за продвижением своего войска. Хилон успел не раз доказать свою отвагу, с тех пор как во главе небольшого отряда беженцев примкнул к Аяксу в самые первые дни восстания. Однако храбрости его была присуща и некоторая беспечность, которую Аякс подметил еще в самой первой стычке восставших рабов с римским разъездом. Казалось, будто Хилон лишен страха смерти, хотя он и любил свою новую жизнь, свободную от жутких оков рабства. Среди всех ближайших подручных Аякса Хилон явно пользовался наибольшей популярностью у окружающих. Он был рожден свободным, сыном афинского купца. И когда деловой партнер его отца бежал со всем серебром фирмы перед самой уплатой ежегодного налога, семья Хилона разорилась. Сборщик налогов, в соответствии со своим правом, предписал продать неудачливого торговца вместе с семьей в рабство. Пятилетнего тогда еще Хилона разлучили с семьей, так как на рынке рабов его купил римский сановник и отослал на Крит домашним рабом в тамошнее свое поместье.

Все это Аякс постепенно узнал из рассказов у лагерного костра во время похода его войска по разрушенной провинции. Однако о годах своего рабства Хилон говорил мало, и когда он вспоминал о них, в глазах его загоралась жгучая ненависть, которую Аякс вполне понимал. Он уже давно постиг различие между теми, кто был рожден рабом, и теми, кого в рабов превратили. Первые в какой-то мере принимали подобное состояние. Да, они присоединялись к его войску и достаточно хорошо сражались, но в большинстве своем были лишены фанатизма Хилона и тех, кто вместе с ним видел в рабском состоянии печать позора. Каждая перенесенная ими обида и несправедливость глубоко проникала в их душу. Их действие было подобно медленному яду. Это понял когда-то Аякс, размышляя над собственными переживаниями.

Отец его командовал небольшой пиратской флотилией, много лет водившей за нос римский флот. Но, наконец, ее застигли и уничтожили в небольшом заливе на иллирийском берегу. Отец распятием оплатил непокорность Риму. Аякса вместе с прочими взятыми в плен людьми продали в рабство. По иронии судьбы его купил и обучил владелец гладиаторской школы, и теперь он расплачивался со своими прежними хозяевами полученным им на арене мастерством, причиняя им как можно большие страдания. Каждый убитый им римлянин, каждое захваченное и разграбленное поместье, каждый глоток свежего воздуха понемногу изгоняли из его души отраву рабства.

Тревожила его разум одна лишь неопределенность будущего. У него и в мыслях не было затевать восстание, когда после землетрясения он бежал из дворца правителя. Тогда им владело одно лишь врожденное желание бежать, освободиться, спастись с Крита и найти себе где-нибудь тихий уголок, в котором удастся постепенно стереть с души пятно рабства. Когда здание содрогнулось и гнев Посейдона с ревом обрушился на остров, он находился с женой правителя в одной из кладовых позади кухонь, куда она вызвала его. Антония припала спиной к стене, приняв в себя его член, царапая длинными ногтями и перстнями его спину. Когда стены затряслись, она вскрикнула и оттолкнула его от себя, и в этот самый момент Аякс решил стать свободным. Свободным от нее, свободным от униженного положения сексуальной игрушки, свободным от рабства. Короткий удар по лбу лишил похотливую бабу сознания. Перекинув мясистое тело через плечо, Аякс бежал из рушившегося дворца, бежал из дома правителя на улицу, где никто не обратил внимания на мужчину, уносящего от смерти раненую женщину.

Оказавшись за городскими стенами, Аякс ощутил желание прикончить Антонию: задушить… размозжить череп камнем… Однако, обдумав такую месть, он решил, что баба эта должна пострадать столько же, сколько страдал он сам. Ей надлежит в полной мере познать страдания и позор рабыни, прежде чем ей позволят умереть. Так, со связанными руками, в кожаном ошейнике и на поводке, жирная патрицианка волочилась за своим похитителем, искавшим укрытие в холмах за Гортиной. Но укрытие в этих холмах искал не только Аякс. В первую же ночь своей новообретенной свободы он наткнулся на нескольких оборванцев, мужчин и женщин, бежавших из соседнего поместья. Они пригласили его к своему костерку, поделились едой и уже через день признали в нем своего вожака. Они также хотели убить Антонию, и Аякс не испытывал особого желания препятствовать им, однако в конце концов решил, что бывшая хозяйка его пострадала еще в недостаточной мере.

К его банде группами, большими и малыми, и поодиночке присоединялись другие рабы, среди которых оказалось несколько мужчин, прошедших гладиаторскую школу, и даже горстка бывших солдат, разорившихся дотла или просто осужденных на рабство. Этих он определил учителями — преподавать рабам военное дело. Поначалу у них было мало оружия, однако они импровизировали: привязывали ножи к жердям, пускали в ход вилы и косы, выискивали в захваченных поместьях и деревнях мечи и копья.

Сначала Аякс был готов командовать рабами до той поры, пока не удовлетворит собственную жажду мести, после чего он думал возвратиться к своему первоначальному плану: бежать с острова и отыскать себе дом как можно дальше от глаз своих бывших хозяев. Но чем большее количество беглых рабов начинало видеть в нем своего предводителя, чем более явной становилась для него их верность, тем меньше испытывал он желание расставаться со своими людьми. Их связывала взаимная преданность, которую он признал и с которой смирился. Душевное качество, не встречавшееся ему в людях до того, как он стал рабом.

Но раз уж Аякс не мог оставить их, тогда чувство долга требовало, чтобы он постарался избавить их от возвращения к рабскому состоянию. Собрав вокруг себя своих лучших людей, он назначил их командирами отрядов. Они были обязаны научить своих подопечных пользоваться оружием, занимать места в простейшем боевом строю, а также организовывать распределение провианта и трофеев. С самого начала Аякс дал всем понять, что захваченное продовольствие является общей собственностью. Поднявшись на полуразрушенную стену, он обратился к своей разношерстной толпе и сказал, что примет к себе всякого, кто будет исполнять его правила. Он пообещал всем отомстить бывшим хозяевам и привести к свободе. Лишь горстка ехидных скептиков и робких душ решила покинуть лагерь восставших. Оставшаяся же толпа провозгласила месть и вынесла смертный приговор своим бывшим владельцам.

Первым сражением рабов стало нападение на небольшую колонну римских фуражиров, вышедшую из Маталы. Невзирая на тяжелые потери, Аякс был глубоко впечатлен той отвагой, с которой его мятежники бросались на копья и щиты римских солдат. Впоследствии их отвага привела к разгрому большего отряда, по самоуверенности позволившему себе угодить в засаду. Ну а потом, всего три дня назад, его людей ждал еще более крупный успех. Аякс улыбнулся. Об этой победе он охотно поведает этим римлянам, в случае если им хватит храбрости выбраться из-за городской стены, чтобы поговорить с ним.

— Смотри-ка! — Кярим кивнул в сторону города. — Похоже, что римляне клюнули на уговоры Хилона.

Аякс посмотрел в сторону Гортины. Калитка в воротах медленно отворилась. Из нее появилось несколько ауксилариев, выстроившихся боевой цепочкой недалеко от ворот. Мгновение спустя из калитки вышли еще двое мужчин, остановившихся за строем. Хилон, отреагировав на их появление, повернул коня и рысью подъехал к вышедшим, осадив коня прямо перед ближайшим к нему солдатом. Тот нервно отступил на несколько шагов. После короткого обмена словами, Хилон развернул коня и галопом понесся к Аяксу и его спутникам.

Сумерки уже опускались на равнину, из-под копыт его коня разлетались камешки, поднималась пыль.

— Стратег, — ухмыльнулся он. — Похоже, они готовы к переговорам.

— Переговорам? — Аякс пренебрежительно улыбнулся. — Ах, да, поговорить они любят. Но захотят ли слушать?

— Послушают, если хотят жить, — негромко промолвил Кярим. — Хочешь, чтобы я вывел этот воз вперед?

Аякс кивнул:

— Не снимай только покрышку: откинешь ее, когда будешь в пяти десятках шагов.

— Да, стратег.

Кярим развернул своего коня и галопом направился в обоз. Глубоко вздохнув, Аякс жестом пригласил с собой Хилона. Шестеро рабов, шестеро бывших гладиаторов, которых он выбрал в телохранители, рысью взяли с места и последовали за ними, внимательно наблюдая за римлянами в ожидании какой-то уловки. Аякс не имел никаких иллюзий, что его враги обязательно будут соблюдать принятые правила переговоров. Он остановил своего коня на расстоянии, не доступном римскому копью, и дал знак остановиться своим людям.

— Хилон, оставайся здесь вместе с остальными. В случае каких-нибудь неожиданностей подъезжайте ко мне.

— Полководец, им нельзя доверять. Пусть они приблизятся к нам.

— Нет, я хочу, чтобы они видели, что я не боюсь их. — Щелкнув языком, Аякс направил коня вперед. — Оставайся на месте, Хилон. Это приказ. Когда Кярим подведет сюда воз, проследи, чтобы его остановили позади моих телохранителей.

— Да, полководец.

Аякс направил своего коня шагом на открытое место. Лучи заходящего солнца обливали багрянцем сухую траву, каменистую почву и стоявших перед ним римлян. Ауксиларии щурились, некоторые пытались загородиться от света упертыми в землю древками копий. Он понимал, что покажется им темным силуэтом, более высоким, чем обыкновенный человек, и куда более грозным. Яркий свет, правда, превращал его в удобную мишень, однако любому из римлян, собравшемуся бросить дротик или копье, придется прищуриться, тем самым нарушая прицел. Аякс остановился в двадцати шагах от ближайшего из ауксилариев. Конь его фыркнул и ударил в пыльную землю копытом.

— Кто ты такой? — спросил его человек, стоявший за линией римлян.

— Аякс, полководец и вождь армии свободных людей! — Он повел рукой в сторону своего уже устраивавшегося на ночлег войска. — Я пришел назвать свои требования. Лично правителю. Или его заместителю, если правителю не хватает смелости говорить со мной.

— Я не боюсь, — прозвучал надменный ответ. — Ни тебя, ни твоей банды.

— Тогда докажи это! Выйди вперед и стань передо мной лицом к лицу. — Аякс резким движением опустил руку вниз, указывая на землю. — Здесь, без защиты своих людей.

Оба римлянина, стоявшие за цепочкой охраны, смело шагнули вперед, миновав строй, и остановились в десяти футах от Аякса. На одном из них был панцирь, алый плащ и шлем, в руках он держал жезл центуриона. По спине Аякса пробежал холодок. Он узнал этого человека. Это был тот самый офицер, что вел колонну фуражиров. Однако он видел его прежде, видел в каком-то другом месте; Аякс в этом не сомневался, хотя в данный момент не мог вспомнить, где это было. Он повернулся к другому, более рослому римлянину, облаченному в белую тунику с широкой красной полосой. Скрестив руки на груди и выпрямившись во весь рост, тот обратился к Аяксу:

— Говори, с чем пришел, раб.

Аякс с раздражением огрызнулся:

— Я более не раб, и в моем войске ты не найдешь ни одного раба, будь то мужчина или женщина…

— В войске, говоришь? Где здесь войско? Вижу один только сброд.

Аякс не мог не улыбнуться:

— Но этот сброд перебил тысячу твоих лучших людей, Семпроний.

Римлянин стиснул зубы.

— К тому же, — продолжил Аякс, — мое войско контролирует теперь большую часть южного Крита. Мы ходим, куда хотим, а вы, римляне, прячетесь за своими стенами и молите об избавлении. Но ваши боги оставили вас. Ничто теперь не отделяет вас от верной смерти, кроме меня самого.

— Вижу, ты явился, чтобы спасти нас, — усмехнулся Семпроний.

— Я пришел, чтобы дать тебе шанс спасти собственную жизнь и жизни всех, кто находится за стенами Гортины — мужчин, женщин и детей.

— И как я могу спасти их?

— Вернув нам свободу и гарантировав свободный проезд с острова на восточную границу империи.

Семпроний с горькой усмешкой спросил:

— Это всё?

— Честная плата за ваши жизни, ты не находишь?

— Нет. Об этом не может быть и речи. Я не обладаю необходимыми для этого полномочиями.

— Но ты правитель. Ты действуешь от имени императора и сената. Ты можешь даровать нам свободу.

— Какой в этом смысл? — усмехнулся Семпроний. — Ты сам только что сказал, что вы более не рабы.

— Я хочу, чтобы это было написано на бумаге, — уверенно произнес Аякс. — Я хочу иметь гарантию от имени Рима.

— Но зачем? — настаивал на своем Семпроний. — Какая в этом разница?

Аякс улыбнулся:

— Я-то знаю, как вы, римляне, любите всякие бумажонки. Я хочу, чтобы о нашей свободе было объявлено официально.

Семпроний на мгновение смолк:

— Хочешь утереть этой бумагой нам нос, так? Отомстить то есть?

— Да…

Полная муки фигура пригвожденного к кресту и оставленного умирать отца со всей болью и ясностью возникла в памяти Аякса.

— Я имею право отомстить за все страдания, которые претерпел от рук твоих римлян. Как и все, кто следует за мной. Твой император должен радоваться, что я предъявляю столь умеренные требования.

— Но ты должен понимать, что император Клавдий не пойдет на это. И сенат не поддержит. И сам римский народ. Если император начнет выполнять требования рабов, плебс разорвет его на мелкие клочки.

— Полагаю, что у тебя, правитель, есть основания не считать меня обыкновенным рабом, — резким тоном бросил Аякс. — Иначе мы с тобой не говорили бы здесь.

— Ну, хорошо, пусть. Давай предположим в порядке обсуждения, что я соглашаюсь на твои требования. С чего ты решил, что остальные римские чиновники признают мое решение? В любом случае ты нигде не сможешь найти достаточно кораблей, чтобы вывезти свое войско с Крита. Каким образом ты хочешь заставить Рим выполнить свою часть сделки?

— Все просто. Я возьму в заложники тебя и каждого римлянина и всех лучших граждан Гортины. Вы пройдете с нами весь путь… каждый шаг его. И только когда мы достигнем границы, ни мгновением раньше, мы освободим вас. Если император или кто-то из его подчиненных попытается воспрепятствовать нам, тогда я начну убивать заложников, начиная с тебя.

Семпроний коротко вздохнул:

— Этот вариант не пройдет. Я же говорил тебе, что Рим не примет твоих условий.

— Тогда ты должен убедить в этом императора. Как я понимаю, ты с юных лет натаскан в риторике. Причем, вне всякого сомнения, учил тебя ей какой-нибудь дорогой греческий раб. Теперь тебе представляется возможность использовать свои знания для благой цели. От этого зависит твоя жизнь.

— Это нелепо. Я не могу принять твои требования. И ты знаешь это, — Семпроний остановился и набрал полную грудь воздуха. — А теперь дай мне высказать мои требования. Первое: вы складываете оружие и сдаетесь. Второе: называете мне своих главарей. Третье: все прочие рабы должны незамедлительно вернуться к своим хозяевам. В свой черед, я отошлю тебя и прочих главарей в Рим, чтобы император и сенат вынесли вам приговор. Со своей стороны я использую все юридически доступные мне средства, чтобы уменьшить наказание рабам, добровольно вернувшимся к своим хозяевам.

Аякс невозмутимо рассматривал римлянина. Он предвидел высокомерный тон Семпрония и отказ на все его требования. Наступало время продемонстрировать этим римлянам, какая опасность им угрожает.

— Сенатор, твои требования для меня столь же неприемлемы, как мои для тебя. Однако между нами есть разница, и заключается она в том, что положение не позволяет тебе требовать чего-то от нас. — Аякс повернулся в седле и крикнул своим людям: — Хилон! Гони телегу сюда!

Линия всадников расступилась, пропуская вперед тяжелый крытый воз, в который были запряжены две пары волов. Рядом с возницей на передке сидел человек, буквально покрытый грязью. Туника его превратилась в лохмотья, обнажившаяся кожа была покрыта, помимо грязи и крови, ранами и синяками. Он был прикован к возу за руки и за ноги, голова свисала на грудь.

— Что это? — спросил Семпроний.

Аякс повернулся к нему.

— Наверное, ты удивлялся тому, что мы не пошли на Гортину сразу после удачной засады. Я привез ответ в этом фургоне. Видишь ли, моя армия обошла Гортину стороной, ночью, восемь дней назад. Вместо твоего города мы двинулись на Маталу. Командир тамошнего римского гарнизона оказался таким же надменным, как и ты, Семпроний. Он успел собрать большую часть своих людей на акрополе. Тех, кто остался в лагере возле стен города, мы предали мечу. Я послал вестника к воротам акрополя, потребовав его сдачи. Я сказал твоему центуриону Портиллусу, что на акрополе мне нужна только еда, а не он и его люди. Сдавшись, они могут идти на все четыре стороны. Но, если он не откроет ворота акрополя в течение двух дней, я возьму его штурмом и перебью всех, кого найду внутри стен. С радостью скажу, что Портиллус оценил мое предложение и сдался на следующий день… — Аякс умолк, так как грохочущий на камнях воз повернул к городу боком и остановился чуть сзади его. Ощутив трупную вонь и услышав за спиной жужжание мух, он продолжил: — Правда, к прискорбию людей Маталы, мне показалось необходимым сделать из них пример для вас, — чтобы вы поняли, как важно в точности следовать моим указаниям.

— И что же ты с ними сделал? — спросил остававшийся позади Семпрония центурион.

— Только то, что было необходимо. Я вывел гарнизон и горожан из города и приказал своим людям убить их.

Семпроний покачал головой:

— Ты лжешь.

— Я предусмотрел такую реакцию. И посему привез доказательства. Хилон, сними покрывало.

Морща нос от отвращения, Хилон послал коня к борту воза и взялся за угол покрова. Могучим усилием он сдернул ткань с воза на землю. Клубящаяся туча насекомых взмыла в вечерний воздух. Прикрыв рот ладонью, Семпроний отступил на шаг. Ближайший из ауксилариев заглянул в воз и согнулся в блевоте. Аякс с тихим удовлетворением смотрел на реакцию римлян на нагруженный отрубленными головами воз.

— Вот все, что осталось от солдат Двенадцатой Испанской. Остальных мы бросили на прокорм псам и воронам. — Аякс повернулся к вознице фургона и указал ему на прикованного рядом человека. — Освободи его! А потом оставь здесь фургон и возвратись в лагерь.

— Да, полководец, — ответил возница и нырнул под скамью, освобождая чеки, удерживавшие оковы. Закончив с делом, он столкнул со скамьи несчастного, мешком повалившегося на землю и застонавшего.

— Вставай! — приказал Аякс.

Пригнувшись в седле, Хилон схватил узника за волосы и рывком поднял его на ноги. Получив пинок от Хилона, пленник шагнул к Аяксу и двум римлянам.

— Сейчас трудно узнать этого человека, — Аякс с пренебрежением посмотрел на римлян, — однако, полагаю, вы узнали центуриона Портиллуса, бывшего командира гарнизона Маталы. Я решил пощадить его, чтобы он мог подтвердить мои слова. Вот, сенатор, получай твоего узника.

Хилон толкнул Портиллуса в сторону Семпрония, который невольно отшатнулся от представшего перед ним грязного и вонючего существа. Нервно сглотнув, сенатор заставил себя говорить спокойным голосом и обратился к Портиллусу.

— Это правда?

— Да, господин, — пробормотал Портиллус, не имея мужества глянуть в лицо правителю.

— И все они мертвы?

— Да, господин. — Голос центуриона дрогнул. — Я видел, как их убивали. Всех моих людей. И всех горожан, всех до последнего, даже младенцев.

— Понятно. — Семпроний гневно воззрел на него. — И это правда, что вы сдались без боя?

— У нас не было другого выхода, — возразил Портиллус. — Они угрожали предать нас мечу. Ты сам слышал.

— И тем не менее вас перебили. — Выражение на лице Семпрония сделалось жестким. — Ты опозорил себя.

— Не будь слишком строг к нему, — вмешался Аякс. — Я обманул его. Он никак не мог…

— Чего он не мог? — рявкнул Семпроний. — Не мог знать, что нельзя верить рабу на слово?

— Что значит мое слово? Или твое? — Аякс на мгновение смолк. — Оно означает сейчас только то, что тебе теперь известно, какие последствия ждут тебя, если ты откажешься выполнить мои условия. В последний раз говорю, сенатор: ты сдаешь мне Гортину. В противном случае и тебя, и всех остальных ждет участь жителей Маталы. Даю тебе время на раздумья над моим предложением до завтрашнего полудня.

Направив коня к стану рабов, он помедлил и повернулся, указав на Портиллуса:

— Я возвращаю тебе этого человека. Мне он больше не нужен.

Семпроний бросил короткий взгляд на центуриона Портиллуса, а потом кашлянул.

— Мне он тоже не нужен. Трусу не место среди нас.

Аякс пожал плечами:

— Да будет так. Хилон!

— Да, полководец?

— Кончай его.

Кивнув, Хилон спешился. Достав из-за пояса широкий кинжал, он подступил к Портиллусу с жестокой улыбкой на лице. Глаза последнего наполнились ужасом, и он рванулся было к Семпронию, однако цепи заставили его упасть на колени.

— Пощади меня! Пожалей… запрети ему!

Семпроний торопливо отступил назад.

— Не смей просить меня о пощаде, пес!

Хилон остановился за спиной Портиллуса и, ухватив его одной рукой под подбородок, прежде чем тот успел издать членораздельный звук, полоснул центуриона по горлу. Кровь потоком хлынула на землю. Отпустив голову, Хилон сделал шаг назад. Какое-то мгновение Портиллус пытался зажать рану рукой, но вдруг осел, а затем повалился на бок, дергаясь и исходя кровью.

Хилон вытер клинок о тунику поверженного.

— Ублюдок, — взвыл центурион, сопровождавший Семпрония. Достав свой меч, он шагнул вперед.

— Убрать меч! — скомандовал Семпроний.

Не обращая внимания на эти слова, центурион решительным шагом направился в сторону Хилона.

— Давай-ка посмотрим, насколько ты хорош против вооруженного человека!

— Пусть уйдет! — Семпроний ухватил офицера за плечо. — Приказываю тебе, центурион Макрон! Пусть уходит.

Аякс словно окаменел. Замерев на мгновение, он изогнулся в седле, чтобы посмотреть на римского офицера.

— Макрон? Центурион Макрон?

Сердце его наполнила буря эмоций. Горькая ненависть, ярость и странное радостное волнение. Руки его затряслись, он испытывал почти нечеловеческое желание немедленно наброситься на Макрона и растерзать римлянина на части. Кровь колотилась в его висках, пальцы сами сжимались, стремясь обхватить шею ненавистного врага. Но затем этот миг прошел, вернулось самообладание. Не сейчас. Не сейчас, пока не достигнута более высокая цель.

— Итак, Аякс, сын пирата, — неторопливо кивнул Макрон, готовый с мечом в руке встретить любое внезапное нападение, — вспомнил меня, как я вижу?

С рыдающим стоном в груди Аякс попытался сдержать ярость.

— А я тебя прекрасно помню, парнишка, — продолжил Макрон. — И отца твоего помню. Когда эта заварушка закончится, помяни мое слово, тебя ждет его участь. Клянусь в этом владыками Тартара… А может, хочешь сразиться? Прямо сейчас. Один на один! — Он поднял меч. — Ну же.

Аякс глубоко дышал. Чувства его обрели лихорадочную остроту… он ощущал каждый звук, каждый запах, каждый предмет вокруг так, как случалось с ним всякий раз, когда он выходил на арену и слышал сигнал к началу боя. Медленно, неторопливо заставил он себя отказаться от желания немедленно наброситься на Макрона, заставил правую руку опуститься вдоль тела, заставил себя выпрямиться и в упор посмотреть на римлянина.

— Мы еще сразимся с тобой, центурион. Не здесь и не сейчас. Но это время придет. И никакой бог, человек или судьба не откажут мне в праве убить тебя вот этими самыми руками.

Аякс резко развернул коня, ударил пятками в его бока и галопом понесся к своей армии. Сердцем его владела неколебимая решимость. А когда Макрон будет побежден, тогда этот римлянин узнает, что это такое — умирать той долгой, унизительной и мучительной смертью, на которую он отправил отца Аякса.

— И зачем ты устроил эту сцену там, за стенами? — спросил Семпроний, когда они вошли в его кабинет на акрополе. — Ты раздразнил его. Ты видел выражение на его лице в конце твоего разговора? Он был вне себя. Какое-то мгновение мне уже казалось, что он вот-вот набросится на тебя с голыми руками.

— Так было бы лучше для нас, господин, — невозмутимо ответил Макрон. — Тогда я мог бы завалить его. Как по-твоему, сколько времени после смерти Аякса продержалась бы его так называемая армия?

Семпроний бросил на него оценивающий взгляд:

— Почему ты решил, что сумел бы победить его? Человек этот показался мне одним из лучших бойцов среди тех, кого я видал на арене; потом, он научен убивать…

— Как и я. Причем у меня много больший опыт в этом занятии. К тому же весь его гладиаторский опыт не стоил бы ни медного асса,[40] если бы он потерял голову и ринулся в бой.

Семпроний кивнул:

— Понимаю. Теперь понимаю, на что ты рассчитывал. И почему дразнил его.

— Ну, конечно, господин. Первое правило войны — всегда заставляй врага сражаться на твоих условиях.

— Ну что же, должен принести извинения. На мгновение мне показалось, что ты утратил власть над собой.

— Я? — Макрон был явно задет. — Это я-то потерял власть над собой?

— В любом случае благодаря твоему вмешательству я сомневаюсь в том, что Аякс будет щадить кого бы то ни было, если возьмет Гортину.

Семпроний опустился за стол и повернулся лицом к городу. Макрон приказал, чтобы на стену подали факелы и жаровни на тот случай, если мятежники предпримут нападение под покровом тьмы. Обычный караул удвоили, а остальных людей разместили в домах, расположенных возле стены. Примерно в полумиле от города полукругом горели костры, образовывая огромную дугу вдоль охватывающих его сзади холмов. С наступлением ночи из Гортины отправили несколько десятков солдат — разбрасывать «чеснок» на подходе к самым слабым участкам стены. Повсюду царила напряженная тишина: защитники города видели вражеское войско и ждали.

Семпроний отвернулся от окна.

— Если город падет, он возьмет заложников и перебьет всех остальных. Я в этом не сомневаюсь.

— А это значит, что мы не должны сдать ему Гортину.

— Легко сказать, Макрон. Сперва надо продумать все имеющиеся варианты.

Глаза Макрона округлились.

— Неужели ты серьезно можешь думать о сдаче?

— Нет, — ответил Семпроний. — Однако как вариант подобный исход подлежит рассмотрению. Нам придется изложить ситуацию городскому совету. Они должны знать.

Макрон покачал головой:

— Господин, если позволить штатским открывать рты… ну, они непременно примут предложения спасать собственную шкуру.

— Тогда мы должны объяснить им, что Аяксу нельзя доверять.

— Но зачем их вообще спрашивать? Нужно просто сказать им, что мы не сдаемся и будем сражаться с мятежниками до последнего человека — или до того мгновения, пока не вернется с подкреплением Катон.

— Мы должны держать их на своей стороне. Хотя я сомневаюсь, что идея борьбы до последней капли крови заслужит среди них какую-то поддержку. Нам придется придерживаться версии о скором снятии осады извне. — Семпроний зевнул и провел рукой по седеющим волосам. — В любом случае, мы должны созвать совет и объяснить ситуацию горожанам. Я велел собрать их здесь через час. И я хочу, чтобы ты был со мной.

Макрон на мгновение поник.

— Было бы лучше, если бы я остался на стене, господин. На тот случай, если враг решит что-нибудь предпринять.

— Нет. Тебе надо быть здесь. Это приказ. Если этот город можно защитить, тогда они должны услышать это от профессионального солдата. Нам придется отговорить их от сдачи, так что тебе придется быть убедительным, Макрон… Менее всего нам нужен город, разделившийся за нашей спиной перед лицом мятежников.

С наступление рассвета Яннис разбудил Катона, чтобы указать ему на дымный столб, поднимавшийся к небу над горизонтом. Милях в двух по правую руку от них простирался берег Египта, низкий и ничем не примечательный, на котором иногда можно было заметить несколько хижин и рыбацких лодок. Ненадолго причалив к берегу в Дарнисе, чтобы набрать воды, они плыли с тех пор вдоль берега. У побережья не было никаких дорог, и Катону посоветовали продолжать путешествие морем. После того как центурион освоил начатки парусного дела, они с Яннисом по очереди правили лодкой, в то время как прочие римляне старались не путаться у них под ногами в маленьком и тесном, вонючем суденышке. Погода стояла отличная, а устойчивый западный ветер значительно сократил проведенное в плавании время. После того как они покинули Дарнис, стало возможно не приставать к берегу каждую ночь, ибо луна освещала их путь, простирая по волнам искрящуюся дорожку. Но, невзирая на то, что они продвигались вперед достаточно быстро, Катон все время тревожился, возвращаясь памятью к оставшимся в Гортине друзьям. Вот и теперь, когда Яннис аккуратно потрогал его за плечо, ему снилась Юлия, и рыбак с любопытством смотрел на пробудившегося Катона, который спросонья пробормотал:

— Да-да, что такое?

— Уже виден маяк. Я подумал, что это будет тебе интересно.

Катон неловко оторвался от борта лодки и, раскачиваясь в такт движению лодки, стал возле Янниса. Он немедленно заметил столб дыма, у основания которого что-то блестело.

— Сколько нам еще плыть?

— Я слыхал, что верхушка маяка видна с расстояния в двадцать-тридцать миль во все стороны. Солдатом я несколько раз бывал в Александрии. Блеск заметил? Там у них находится отполированное медное зеркало. Днем оно отражает свет солнца, а ночью — пламя костра, который горит на верхушке башни.

Катон читал о великом Александрийском маяке, и потому мысль о том, что он вот-вот увидит это архитектурное чудо, повергала его в восторг. Однако, судя по тому, что он помнил, маяк был всего лишь одной из достопримечательностей этого города, основанного величайшим полководцем истории. Александрию населяли самые блестящие умы, собравшиеся сюда со всех концов мира к колоссальному собранию книг великой библиотеки. И Катон твердо решил побродить по городу, если у него обнаружится немного свободного времени.

С парусом, наполненным стойким западным ветром, рыбацкая лодка ковыляла по волнам. Солнце поднималось все выше. Сопровождавшие Катона солдаты просыпались, замечая далекое сооружение, медленно выползавшее из-за горизонта. Миновали часы; Катон натянул на голову фетровую шапочку и спустил бахрому, чтобы защитить глаза от блеска воды. К полудню порт, за которым раскинулся великий город, оказался совсем близко. Сердце Александрии образовывали огромные комплексы храмов, рынков, дворцов и великой библиотеки: громадные сооружения, достойные города, почти не уступавшего Риму по численности населения. Яннис указал на две гавани, к ближайшей из которых следовало приближаться весьма осторожно из-за опасных мелей и скал у входа. Впереди виднелось несчетное множество кораблей, стоявших на якоре и возле причалов, по которым между судами и длинным рядом складских зданий сновало муравьиное множество мелких фигурок, переносивших грузы с кораблей и на корабли.

Яннис направил свою лодку вокруг Фароса ко второй, меньшей гавани. И только когда они оказались рядом с маяком, построенным на оконечности острова, Катон в полной мере осознал величину сооружения, воздвигнутого по приказу Птолемея Второго.[41] Широкое квадратное основание со стенами и невысокими башнями служило фундаментом главной башни, поднимавшейся вверх более чем на четыре сотни футов. Первый, квадратный уровень ее пронизывали ряды окон. На нем располагалась восьмигранная часть, увенчанная последним, самым невысоким, круглым уровнем, имевшим форму цилиндра. Огонь разжигали на самых верхних этажах башни, над которой блистало огромное медное зеркало. Вокруг верхушки маяка закружил прозрачный водоворот белых пятнышек — должно быть, кто-то из смотрителей бросал объедки чайкам. Сама высота этого сооружения ошеломила Катона и прочих римлян. За всю свою жизнь им не приходилось видеть ничего подобного — даже в Риме при всем величии его зданий. Увидев их потрясенные физиономии, Яннис расхохотался:

— Трепет вселяет, не правда ли? Так вы по-прежнему уверены в том, что Рим является центром вселенной?

— Никак не представлял себе такого величия, — признался Катон. — Но как люди сумели построить такое?

Он был воспитан на представлении о всесилии родного города. Рим был величайшим среди городов, люди его — могущественнейшими среди народов, боги — самыми всевластными среди богов. Ему хватало ума не воспринимать эту дерзкую догму как данность, однако он повидал всю империю, от Британии до Пальмиры, и нигде не видел ничего, что могло бы соперничать с величием Рима. До этого самого дня.

Лодка миновала оконечность острова Фарос. Немного погодя Яннис изменил курс и направил суденышко в порт, открывшийся позади маяка. Ветер теперь задувал с траверза,[42] и суденышко накренилось, когда Яннис поправил главный парус. Основной путь кораблей пролегал справа от них, и Катон заметил, что на них идет целый флот крупных судов. Яннис принял в сторону, чтобы избежать столкновения.

— Хлебный флот, — пояснил он.

Катон кивнул, пытаясь рассмотреть корабли повнимательнее. Высокие, с выпуклыми бортами, они напоминали «Гор», однако были крупнее. Пурпурный вымпел трепетал на верху каждой мачты. Суда проплывали мимо едва ли не с державным величием, так как слабой волне не хватало силы приподнять их. До отказа набитые зерном корабли следовали в Рим, где их груз пойдет на прокорм населению города в ближайшие четыре месяца, а флот вернется в Александрию за следующим грузом. С тех пор как император Август окончательно аннексировал Египет и сделал его римской провинцией, орошаемые великим Нилом плодородные земли стали житницей Рима. К сожалению, плебс привык полагаться на хлебные раздачи, и сменявшие друг друга императоры не смели положить им конец, вне зависимости от того, в какую сумму они им обходились.

Пути флота и рыбацкой лодки разошлись. Яннис вел суденышко к небольшой гавани у основания защищавшего ее полуострова. В укрытых им водах располагался флот римских военных кораблей, за ним ступеньки и откосы поднимались от моря к большому дворцовому комплексу.

— Это старый, царский порт, — проговорил Яннис. — Дворцы были построены еще Птолемеями. Кроме того из них, что находится справа. Это и есть Великая Библиотека…

Катон посмотрел на указанное Яннисом здание. Он уже решил было, что видит очередной дворец, но, посмотрев внимательно, заметил у сводчатого входа ручеек людей, двигавшихся в обоих направлениях. Прочие посетители на балконах верхних этажей расхаживали возле стеллажей со свитками или разговаривали, сойдясь небольшими группками.

Когда рыбацкая лодка приблизилась к одному из выходящих из моря откосов, Яннис отвязал паруса и передал их концы в руки двоих людей Катона:

— Отпустите по моей команде…

Он точно рассчитал расстояние, и когда лодка оказалась всего в пяти десятках футов от берега, крикнул:

— Бросай!

Парус захлопал и затрепетал на ветру, и рыбацкая лодка тотчас потеряла ход. Как раз перед тем как причалить, Яннис налег на рулевое весло, кораблик чуть развернулся и мягко стукнулся об уходившую под воду каменную рампу. Появление их не оказалось незамеченным стражей, охранявшей ведущую ко дворцу лестницу, и десяток легионеров во главе с оптионом бодрым шагом направился вниз по откосу.

— Что это тут еще объявилось? — гаркнул оптион. — Вам, ребята, превосходно известно, что местным здесь высаживаться запрещено. Не позволено. Только для армейских, так что отваливайте.

Катон почувствовал раздражение. После восьми почти бессонных ночей, проведенных на тесной рыбацкой лодке, ему отчаянно хотелось ступить на твердую землю. Он уже собрался разжаловать оптиона за неподчинение начальству, когда осознал, что невероятная усталость мешает ему думать. Его собственная одежда, как и одежда его спутников была перепачкана, после отъезда из Гортины никто не брился. Так что не стоит удивляться тому, что оптион принял их за простых рыбаков.

— Чего вы ждете? — Оптион скрестил на груди руки. — Уматывайте, пока я не приказал ребятам задать вам хорошую взбучку.

Катон кашлянул:

— Дам тебе хороший совет, оптион: не зная броду, не суйся в воду. Я — трибун Квинт Лициний Катон, а эти люди сопровождают меня.

Глаза оптиона сузились, подозрительно уставившись на поднявшихся на ноги в лодке оборванцев, он покачал головой.

— Черта с два ты трибун.

Катон протянул руку к кожаной трубке, снял с нее крышку и вынул письмо о назначении, подписанное и запечатанное Семпронием:

— Вот. Читай.

Оптион посмотрел на море, плескавшееся перед носками его сапог, и покачал головой.

— Нет, неси свою бумагу сюда. Только ты, понял? Остальные пока остаются на местах.

Катон перепрыгнул через борт лодки, оказавшись по колено в воде. Выйдя на сушу, он сунул письмо оптиону. Тот принял документ, развернул его и, быстро пробежав глазами содержание, с опаской посмотрел на Катона.

— Так ты, значит, трибун Катон?

— Как здесь написано. Мне необходимо немедленно повидать легата Петрония.

— Подожди мгновение, господин. Что произошло?

Катон обратил к нему жесткий взор и со стальной ноткой в голосе ответил:

— Оптион, ты считаешь, что для начала я должен изложить свое дело тебе?

На мгновение прикусив губу, оптион отдал ему честь.

— Прости, господин. Приказывай, я повинуюсь.

— Так-то оно лучше. Теперь я хочу, чтобы моих людей накормили и отвели отдыхать. Пусть твой десяток займется ими. А ты отведешь меня к легату.

Оптион кивнул, а потом приказал своим подчиненным помочь Яннису причалить лодку и проводить прибывших в гарнизонные казармы. Повернувшись к Катону, он склонил голову.

— Если тебе угодно последовать за мной, господин.

Он повел Катона вверх по рампе через арку, украшенную фризами с изображениями египетских божеств. На противоположной стороне двора начиналась изящная колоннада, окружавшая его с трех сторон. Напротив арки, в сотне шагов широкий лестничный марш уводил к входу в главный дворец. Перед ним под ослепительным солнцем дежурил десяток легионеров, опиравших копья и щиты о землю под полуденным солнцем. Арка по правую сторону открывалась на оживленную и весьма широкую улицу, полную людей и вьючных животных. Уличный шум отчасти заглушала колоннада, но, тем не менее, городское столпотворение своей живостью отрадно напомнило Катону о Риме.

Когда они шли по двору, оптион повернулся к Катону и улыбнулся, глядя на шаткую походку трибуна.

— Значит, успел поплавать по морю, господин?

Катон кивнул.

— А не расскажешь, чем ты и твои парни занимались все это время в рыбацкой лодке?

— Охотно.

— Э?..

После недолгого изумления до оптиона дошла двусмысленность его вопроса. Он словно проглотил язык, и дальнейший путь они продолжали молча, поднимаясь по ослепительно белым ступеням к входу во дворец. Часовые отсалютовали копьями оптиону, постаравшись глядеть прямо перед собой и не замечать идущего рядом с их офицером пропахшего рыбой бродягу. За входом оказался большой зал, полный просителей, дожидавшихся возможности изложить свою жалобу легату или одному из его подручных. В конце зала располагалась высокая дверь, по бокам которой находились еще восемь легионеров. Перед дверями громоздился стол, за которым восседал центурион в легкой тунике. Жезл его лежал на столе. Он как раз читал одно из прошений, когда оптион и Катон подошли к столу.

— Да? — проговорил он, не поднимая глаз.

Оптион стал навытяжку.

— Разреши доложить о прибытии трибуна Квинта Лициния Катона, господин.

— Да-да, один момент, — автоматически пробормотал центурион, прежде чем осознал услышанные слова. Он посмотрел вверх — на оптиона, потом перевел взгляд на Катона: — Это трибун? Что за ерунду ты городишь?

— Чистая правда, господин. Он показал мне свои документы.

— В самом деле? Позволь и мне посмотреть.

Катон нетерпеливым жестом достал свое письмо. Центурион внимательно прочитал его, тщательно обследовал печать, после чего с шумом вздохнул и, наконец, повернулся к Катону.

— Похоже, что подлинное. Что привело тебя к нам, трибун? Кораблекрушение и спасение на рыбацкой лодке, судя по запаху.

— Я прибыл к легату по делу огромной важности. Меня послал сенатор Семпроний, исполняющий обязанности губернатора Крита.

— Значит, ты хочешь видеть легата?

— Немедленно.

— Сложное дело, господин. Он находится в личных термах.[43] И оставил мне приказ не беспокоить его.

— Очень плохо. Я должен немедленно поговорить с ним.

Центурион сопоставил тяжесть приказа с явным нетерпением Катона и кивнул.

— Ну, ладно, господин. Оптион, проводи трибуна в висячий сад. В личные термы легата.

— Да, господин.

Оптион отдал честь и жестом пригласил Катона следовать за ним, в то время как центурион возвратился к своим прошениям, прикидывая, какие из них способны предоставить ему возможность выжать внушительную взятку. Часовые открыли двери перед Катоном и оптионом, и они оказались во внутреннем помещении. Направо и налево из прихожей разбегались коридоры, а прямо вверх уходила лестница, уводившая к свету и солнцу. Катон последовал за оптионом вверх по лестнице. Они вышли в широкое пространство, огражденное высокими стенами. Сюда доносились лишь отголоски звуков городской жизни, к которым примешивался легкий плеск фонтанов. Пальмы посреди геометрически устроенных цветочных клумб бросали прозрачную тень на мощеные дорожки, пересекавшие устроенный на крыше сад. Возле дальней стены располагалось несколько невысоких строений, мерцала вода бассейна. Дым валил из печи, дававшей тепло парилке и теплым комнатам личных терм легата.

Когда они приблизились к бассейну, Катон увидел группу людей, сидевших в воде и занятых праздной беседой. Еще двое возлежали на мягких скамьях, а рабы-массажисты умащали их спины надушенным маслом.

— Что такое? — воскликнул один из мужчин, увидев подходящих к бассейну Катона и оптиона. — У нас гости! Легат, один из твоих людей привел к нам уличного оборванца.

Послышался смех, офицеры с любопытством посмотрели на оптиона, ставшего навытяжку перед скамьей и отдавшего честь одному из массируемых.

— Господин, разреши сообщить, что с тобой хочет поговорить трибун Катон.

Легат повернул голову в сторону оптиона, а когда он обратил свой взгляд в сторону Катона, по лицу его пробежала тень беспокойства.

— Трибун Катон? Никогда не слышал о таком. Ты его раб? Передай своему господину, чтобы записался ко мне на прием обычным путем. То есть через моих писцов. А теперь ступай.

Катон остался на месте с решительным выражением на лице.

— Я и есть трибун Катон.

— Ты? Трибун? Не верю.

— Я уже предъявлял документ о своих полномочиях двоим твоим офицерам; могу показать и тебе, если хочешь.

— Потом. Сперва скажи мне, что трибун делает в Александрии. Кто прислал тебя? Нарцисс?

Катон не сумел не улыбнуться при упоминании личного секретаря императора. Будучи личным секретарем Клавдия, Нарцисс также руководил внушительной сетью шпионов и убийц, защищая интересы своего патрона.

— Я прибыл не из Рима, господин. Я приплыл сюда с Крита.

Петроний наморщил нос.

— От тебя пахнет тухлой рыбой.

— Для того чтобы добраться сюда, мне удалось найти только рыбацкую лодку. А теперь отошли этих людей, легат Петроний. Мы должны поговорить с глазу на глаз.

— Отослать их прочь? Как ты смеешь?!

— Я должен переговорить с тобой наедине, ибо дело мое не терпит отлагательств. Меня прислал сюда своим приказом исполняющий обязанности губернатора Крита.

— Исполняющий обязанности? Так этого дурака Гирция сместили?

— Гирций мертв вместе со всеми высшими сановниками провинции.

— Мертв? — Легат оттолкнул руки массажиста и сел на скамье лицом к Катону. — Как это произошло?

— На остров обрушилось землетрясение. В тот самый момент, когда это случилось, правитель принимал в своем дворце своих чиновников и местную знать. Крыша дворца обрушилась и похоронила под собой Гирция вместе с его гостями.

— Землетрясение? — Легат поднял бровь. — В городе поговаривают о том, что Крит разрушен огромной волной.

— Остров никуда не делся. Но волна была, и вместе с землетрясением она превратила в руины почти все города и селения острова.

— А кто сейчас распоряжается на Крите?

— Сенатор Люций Семпроний. Мы путешествовали вместе с ним, когда на наш корабль обрушилась та самая волна. Судно едва сумело дойти до ближайшей гавани, где мы и узнали о той беде, что поразила остров. Он взял руководство на себя.

— Семпроний? — задумался легат. — Когда-то мы были знакомы. Отличный был офицер… Так, значит, сейчас он распоряжается на Крите? Что ж, неплохо для него. Однако прости меня, но как я могу убедиться в том, что ты говоришь правду? Что, если тебя только что выловили из моря с какой-то выдумкой? Почему я должен верить тебе?

Достав кольцо из кожаного футляра на шее, Катон передал его Петронию.

— Вот, узнаешь герб?

Приняв кольцо, Петроний всмотрелся в рисунок, изображавший волчью голову над скрещенными молниями, и кивнул:

— Кольцо принадлежит Семпронию… Ну, хорошо, так зачем же он прислал тебя сюда?

Катон многозначительно посмотрел на остальных гостей, прислушивавшихся к разговору в красноречивом молчании.

— Господин, я и в самом деле настаиваю на том, чтобы говорить с тобой наедине.

— Наедине, говоришь? — Петроний бросил короткий взгляд на Катона, а потом хлопнул в ладоши. — Уходите! Оставьте нас! Немедленно.

Его офицеры и прочие гости поспешно выбрались из бассейна, подобрали свои одеяния со скамей и сидений, расставленных вокруг бассейна, и направились в дальний угол сада, где терраса смотрела на гавань. Как только последний из них оказался за пределами слышимости, легат отослал оптиона.

— Стань вон там, в конце бассейна… если я позову, явишься бегом.

— Да, господин, — оптион, отсалютовав, удалился.

Катон не мог не улыбнуться, отметив принятые легатом предосторожности.

— Я и понятия не имел, что должность легата Египта настолько опасна.

— Человек в моем положении должен вести себя осторожно, — Петроний вздохнул. — Египет важная имперская провинция. Легата сюда назначает сам император. Посему этот легат всегда является предметом зависти сенаторов. Кроме того, ему постоянно грозит возможность разочаровать императора, а тебе известно, к чему это приводит.

— Известно.

— Итак. — Петроний взял свою полотняную тунику с конца массажной кушетки и через голову прикрыл ею тело. — Чего от меня хочет сенатор Семпроний? Продовольствия, инженеров, чтобы помочь в ремонтных работах и расчистке завалов?

— Мы будем рады им, господин, однако на острове сложилась куда более серьезная ситуация. Крит охвачен крупным восстанием рабов. В данный момент оно ограничено южной половиной острова, однако мы утратили контроль над положением. Рабы уничтожили посланное против них войско, а уцелевшие солдаты и чиновники заперты в нескольких городах и селениях.

— Скверная новость. — Петроний погладил подбородок и проницательно посмотрел на Катона. — Итак, надо думать, ты явился ко мне за тем, чтобы попросить войско, способное управиться с мятежниками.

Катон кивнул. Настало время проявлять способности златоуста, однако тело его до сих пор боролось с головокружением после долгих и долгих проведенных на море дней, а ум сковывала усталость. Вновь откупорив кожаный футляр, он извлек из него второй свиток.

— Это от правителя.

Катон передал письмо Петронию, сломавшему печать и развернувшему свиток. Прежде чем читать, он посмотрел на трибуна.

— Полагаю, ты не откажешься от питья? И от еды?

— Да, господин.

Петроний указал своему гостю на столы, оставленные его офицерами. На них находились несколько блюд с деликатесами и фруктами, а также серебряные кувшины с вином.

— Садись и угощайся, пока я буду читать.

— Благодарю.

Катон подошел к столам, взял винограда и апельсинов, наслаждаясь их вкусом после долгих дней, проведенных на жесткой сушеной рыбе и твердых сухарях. Опустившись на мягкий табурет, он налил себе чашу разбавленного водой вина и принялся жевать, в то время как Петроний погрузился в чтение краткого сообщения о ситуации на Крите. Наконец легат скатал папирус и, опустившись напротив Катона, налил и себе чашу вина.

— Массаж всегда пробуждает во мне жажду. — Он улыбнулся. — Впрочем, здесь, в Египте, любое дело всегда вызывает жажду. Однако в Александрии климат хотя бы терпим. Но вверх по течению Нила становится нестерпимо жарко, а в пустынях по обе стороны реки нет почти ничего живого. У вас-то на Крите хорошо. — Он постучал свитком о стол. — Во всяком случае, раньше было так.

— Не могу сказать, чтобы у меня было время заметить это, — ответил Катон. — Неудача привела нас к берегам Крита в тот самый момент, когда на острове разразилось землетрясение.

— Неудача с твоей точки зрения. А Криту, возможно, повезло, что там оказались столь высокопоставленные сановники, способные взять власть в свои руки.

— Наверное, — осторожно согласился Катон. До сих пор легат не оспаривал его ранг, и было необходимо убедить Петрония помочь прежде, чем им овладеют сомнения относительно законности присвоения Катону ранга трибуна.

— Семпроний пишет, что нуждается в военной помощи, но не говорит, сколько человек ему нужно. Известны ли тебе его потребности?

— Да, господин, — Катон глубоко вздохнул. Сенатор и оба его старших офицера старательно просчитали силы, необходимые для гарантированной победы над мятежниками. — Один легион, две когорты вспомогательной пехоты, две кавалерийские когорты, а также эскадра кораблей для перевозки и береговых операций.

Выразительно посмотрев на него, Петроний расхохотался.

— Ты шутишь. Это же едва ли не половина всего гарнизона провинции. Нас и так здесь негусто.

— Однако в настоящее время ты не ведешь никакой войны?

— Это так, — согласился Петроний.

— И тебе нет нужды усмирять какое-либо восстание?

— Нет. Но только потому, что у меня хватает людей, чтобы не высовывались местные и пустынные арабы…

— Я понимаю это, господин, но твои войска будут нужны Семпронию только для того, чтобы подавить мятеж рабов. Как только Аякс…

— Аякс?

— Предводитель рабов, господин. Беглый гладиатор. Как только он будет разбит, твои войска смогут немедленно вернуться в Египет. Правитель дает свое слово.

— Спасибо ему на том. — Петроний преувеличенно громко вздохнул. — Слушай, трибун, всегда рад помочь соседней провинции, но Семпроний просит невозможного. У меня здесь два легиона. Двадцать Второй стоит выше по течению, в Гелиополе.[44] Третий Киренаикский распределен по побережью, а ауксиларии занимают гарнизонные города в Дельте. Пройдет не один день, а может, даже и месяц, пока я сумею собрать такое войско, какое нужно Семпронию. К тому времени ваше восстание, возможно, выдохнется само собой.

— Сомневаюсь в этом, — возразил Катон. — Оно набирает силу с каждым днем. Господин, насколько я вижу, ты не понимаешь всей серьезности ситуации. В одном-единственном сражении рабы истребили тысячу наших людей… каким-то образом этот Аякс сумел слепить из них армию, и я опасаюсь, что он намеревается освободить на Крите всех рабов.

— Тогда пусть этим делом занимается Рим. Если ситуация настолько критична, тогда императору придется собрать армию, чтобы подавить восстание.

— Но ему не придется этого делать, если мы предпримем срочные меры, — помедлив, Катон решил перейти к другим аргументам. — Господин, если ты не сумеешь послать помощь Семпронию, тогда Крит будет потерян для империи. Как ты сам говоришь, потребуется большая армия, и, быть может, не один год, чтобы отбить остров у мятежников и выжечь их последнее гнездо. Затраты императора окажутся огромными. И что будет, если он поймет, что восстание можно было подавить раньше, если бы вмешались сторонние силы? Ты сам сказал, что быть человеком императора в Египте — дело нелегкое. Если ты промедлишь сейчас, то, конечно же, разочаруешь императора, а ведь ты сам только что говорил о том, чем кончается подобное разочарование.

Петроний жестко посмотрел на него:

— Ты смеешь шантажировать меня?

— О нет, господин. Нам с Семпронием просто не придется этого делать. Упущенная возможность покажется очевидной всякому, а плебс, к сожалению, имеет привычку во всякой беде искать виноватого. — Катон помедлил. — Действуй немедленно, и окажешься человеком, который спас Крит.

Легат откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Но что если я уведу войска из Египта, а в мое отсутствие здесь разразится восстание, в результате которого мы потеряем провинцию? Как, по-твоему, трибун, отреагирует на это плебс?

— Такая возможность в принципе существует, — согласился Катон. — Но в данный момент здесь царит полный порядок. Едва ли здешний народ возмутится так скоро.

— Ну а если?

— Тогда ты и так, и так в проигрыше, господин. Куда лучше спасти Крит, и сделать это быстро, а потом вернуть своих людей в Александрию.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Я просто перебираю возможные варианты, господин.

Петроний поднялся и медленно пошел вокруг бассейна, склонив в размышлении голову и соединив руки за спиной. К столу он вернулся уже с готовым решением.

— Я не могу оставить Египет. Если в мое отсутствие здесь что-то произойдет, император отрежет мои яйца себе на завтрак. Далее, я не готов предоставить тебе все силы, о которых ты просишь. Поэтому я предлагаю компромиссное решение, трибун. Здесь у меня стоят восемь когорт Третьего легиона вместе с когортой ауксилариев и когортой всадников — в лагере в двадцати милях от города. Оставив в Александрии две когорты легионеров, я сумею поддержать порядок в городе. Что касается остальных войск… Мне придется переместить своих людей в дельте, но с этим можно справиться. Словом, мое предложение таково. Шесть когорт легионеров, по одной конницы и ауксилариев. В дополнение к кораблям. Или бери, или отказывайся.

Катон задумался. Хватит ли двух с половиной тысяч легионеров и тысячи ауксилариев, чтобы уничтожить Аякса и его армию рабов? Конечно, нет сомнения в том, что качество количеством не заменить, и тяжело вооруженные легионеры прокосят себе дорогу сквозь любую армию рабов. Однако при всем том они будут существенно уступать численно восставшим рабам. Особого смысла в том, чтобы привлечь войско, не имеющее достаточно сил для завершения задачи, не было. С другой стороны, если Семпроний получит возможность нанести удар достаточно быстро, пока положение еще не стабилизировалось, он может одержать победу над мятежниками. Катон кашлянул.

— Это щедрое предложение, господин. Не сомневаюсь в том, что сенатор Семпроний будет вечно благодарен тебе.

— Хрен с ним, твоим Семпронием. Мне важно избежать внимания Нарцисса. Теперь, когда все согласовано, советую тебе как следует отдохнуть. Хорошенько попарься и не забудь при этом побриться. Я прикажу своим людям собраться в Александрии. Подозреваю, что моим штабным офицерам придется потрудиться в ближайшие несколько дней. Но это само по себе и неплохо. Недолгое возвращение к солдатскому делу пойдет им на пользу.

— Да, господин. — Катон ощутил, что с плеч его свалилась огромная тяжесть. — Благодарю тебя.

— Не надо благодарить. Еще рано. Едва ли всем нам удастся спокойно передохнуть, пока этот гладиатор не будет пойман и приколочен к кресту.

Первый штурм Гортины начался через несколько часов после возвращения Аякса в лагерь. Ближайшим сподвижникам еще не приходилось видеть своего вождя в таком гневе, в каком он пребывал, шагая мимо телохранителей в полуразрушенную ферму, выбранную им в качестве штаб-квартиры. Сорвав с плеч плащ и отбросив его в сторону, он потянулся к кувшину с вином, хлебу и сыру, оставленным ему на ужин. Некоторые из его людей при первой же возможности спешили насладиться самыми роскошными деликатесами, которые можно было взять в захваченных войском рабов виллах. Сам Аякс не возражал против подобных слабостей. После прожитой в услужении жизни у них было право наслаждаться свободой во всех ее обличьях. Сам же он предпочитал простую диету, питающую тело, но не разрушающую его, и не делал тайны из своей скромности, понимая, что она еще теснее привяжет к нему последователей.

Теперь он заставил себя усесться за стол и налил себе чашу вина. Разом осушив ее, налил вторую и, обмакнув в вино кусок хлеба, принялся методично жевать, глядя в растрескавшуюся стену перед собой. Владелец фермы был, очевидно, человеком небедным, однако начисто лишенным вкуса. Стены этой комнаты, служившей ему столовой, покрывали росписи, темой которых была вакханальная оргия. Прямо перед Аяксом на стене изображена была пара гладиаторов; секутор,[45] каким был и сам Аякс, с напряжением вглядывался в вооруженного сетью ретиария. Вокруг них были изображены гости, пьющие, жрущие, хохочущие, подгоняющие гладиаторов. Одна из женщин, густо накрашенная, с волнением наблюдавшая за поединком, держала за пенис своего мужчину. В центре пирушки расположился хозяин, веселый и лысый толстяк в съехавшем набок венке из листьев на блестящей макушке; он поднимал в воздух наполненную до краев чашу.

— Ублюдки! — взревел Аякс, хватая кувшин и изо всех сил запуская его в стену. Кувшин раскололся, разлетевшись во все стороны осколками и брызгами вина. По фреске потекла темная жидкость, искажая изображения. Сердце Аякса отчаянно колотилось, он смотрел на стену расширившимися глазами. За спиной его скрипнула петлями дверь.

— Стратег… С тобой все в порядке? — встревоженным тоном спросил Хилон, тут же умолкший, заметив на полу черепки кувшина и винное пятно на стене. — А, стратег?

Аякс не торопился с ответом, стараясь прогнать переполнявшую его черную ярость. Память о собственном рабстве все еще оставалась в его сердце открытой раной, но над памятью о перенесенных им боли и унижении царил образ центуриона Макрона, одного из тех, кто распял его отца и продал в рабство его самого. Макрона и того высокого и тощего офицера — его, Аякса, ровесника, — а также командовавшего ими легата по имени Веспасиан. Но если два последних находились вне пределов его досягаемости, служа своей империи, служа проклятому Риму, Макрон находился в его руках и в его власти. Гладиатор пробормотал себе под нос клятву, пообещав всем чтившимся им богам, что отомстит за отца, отомстит за себя и отдаст Макрона на все возможные муки, прежде чем позволит ему умереть.

Хилон кашлянул:

— Стратег? Чем могу услужить?

Глубоко вздохнув, Аякс повернулся к нему лицом. Хилон командовал лучшим отрядом армии рабов, вооруженных отборным оружием и доспехами, захваченными у римлян.

— Да. Созови своих людей. Построй их. Помнится, мы приготовили лестницы…

— Да, полководец, есть несколько, только они не связаны воедино… Их придется хорошенько связать, прежде чем они понадобятся нам на стенах Гортины.

— Тогда займись этим делом. Немедленно. Мы пойдем на стену сразу же, как только лестницы будут готовы.

— На стену? — Хилон не мог скрыть удивления. Открытый характер был одной из причин, по которой Аякс выбрал его в свои ближайшие друзья. Он не мог ничего скрыть от своего полководца, в особенности признаков сомнения или измены. — Но, полководец, люди шли сегодня целый день. Они собираются спать.

— Это плохо. К тому же римляне видели, что мы разбиваем лагерь. Они не станут ожидать штурма сразу после нашего прихода к городу. Вот почему мы должны пойти на приступ. Чтобы застать их врасплох. — Аякс на мгновение задумался. — Пойдем к тому участку стены, что около главных ворот. Его успели починить, однако стена с виду не прочна, и они не смогли вывести его вровень с остальной стеной. — Он кивнул себе самому. — Да. Мы нападем там, из темноты.

Шлемы часовых на стенах уже поблескивали в мерцающем свете факелов, когда Аякс поднял руку вверх, останавливая идущую за ним колонну. Хилон повторил жест, и люди остановились, безмолвные и тихие, словно тени. Аякс приказал им оставить в лагере все лишнее, вообще все, что могло шумом выдать их приближение. В полумиле за их спинами находился куда больший отряд Кярима, готовый прорваться в захваченную брешь или раскрытые изнутри ворота. Люди его были вооружены самым разношерстным оружием и почти не имели доспехов. Однако сердца их переполняла решимость броситься на врага, как только представится такая возможность.

Люди Хилона шли босиком, на них были пластинчатые панцири и шлемы, в руках — щиты и копья, за перевязи мечей были заткнуты кинжалы. Аякс махнул рукой, рабы аккуратно поставили на землю щиты и скрючились возле них. Аякс опустил на землю свой щит и копье, снял шлем, тихо приказав Хилону сделать то же самое.

Жестом пригласив последнего последовать за ним и пригнувшись, он направился к стенам, находившимся не более чем в сотне шагов от них. Они старались не распрямляться и двигаться медленно, приближаясь к свету пылавших на стене факелов. Ворота находились как раз справа от них, и пламя на жаровне, размещенной на приземистой надвратной башне, время от времени вспыхивало, взрываясь клубами быстро гаснувших искр. Аякс намеревался подобраться к стене как можно ближе, чтобы заметить слабое место в наскоро починенной секции. Если они сумеют преодолеть стену и ворваться в город, тогда нетрудно будет захватить городские ворота и тут же распахнуть их створки перед Кяримом и его людьми, которым предстоит закончить работу. Он уже намеревался подползти поближе к стене, чтобы завершить осмотр укреплений, когда Хилон вдруг схватил его за руку и удержал на месте.

— Что? — свирепо прошипел Аякс, оглядываясь назад.

— Посмотри, — Хилон выпустил его руку и указал вперед, на траву в двух футах от обоих, Сперва Аякс не заметил ничего необычного, а потом все же увидел какой-то темный шип, неестественно прямой и не похожий на окружавшие его травины. Осторожно протянув руку, гладиатор прикоснулся к непонятному предмету. Холодный металл. Аякс подобрал предмет и поднес к глазам, чтобы рассмотреть. В руке его оказалась вещица о четырех шипах. Каждый из них, будучи длиной в палец, заканчивался острием.

— Какие они умные, наши римские друзья, — прошептал он. — Засеяли подходы этими… семенами. Прикрылись от нападения… — Поглядев на предмет, он отбросил его в сторону. — Нам придется расчистить проходы, прежде чем посылать людей вперед.

Хилон кивнул и вдруг застыл, вслушиваясь во тьму. Повернув голову вправо, он указал:

— Вон там.

Прищурясь в указанном направлении, Аякс заметил отступавшую от них темную фигуру, сгорбившуюся над плетеной корзиной; человек что-то доставал и разбрасывал из корзины по сторонам.

— Придется подождать, пока он закончит свое дело, полководец?

— Нет. Он может заметить нас или вернуться этим путем. Подожди здесь, — приказал Аякс, и, вытащив кинжал, привстал и начал медленно заходить справа. Солдат продолжал свое занятие, время от времени останавливаясь и поглядывая в сторону лагеря мятежников, и тогда Аякс замирал, дожидаясь, пока римлянин вернется к своему делу, и только потом рисковал шевельнуться. Зайдя солдату за спину, он стал шаг за шагом приближаться к нему, а затем, стиснув рукоятку кинжала, рванулся вперед, пробежав последние несколько футов. Услышав шелест травы, римлянин оглянулся, но Аякс уже навалился на него, сбив с ног. Зажав его рот, воспользовавшись преимуществом в весе, он прижал голову солдата к земле и приставил острие кинжала к его горлу. Слабый свет факелов позволил гладиатору заметить, что он имеет дело с пожилым и уже в морщинах ауксиларием — ветераном, заканчивающим срок службы.

— Одно движение или звук, и ты мертв, — Аякс прижал лезвие к горлу так, чтобы солдат в полной мере прочувствовал угрозу. — Понятно?

Римлянин чуть заметно кивнул, глаза его наполнял ужас. Он вздрогнул, когда кончик кинжала проколол его кожу.

— Хорошо, — прошептал Аякс, неторопливо отнимая ладонь от рта солдата. — Ты здесь один?

— Н-нет. Не убивай меня.

— Останешься в живых, если будешь точно отвечать на мои вопросы, — Аякс немного отодвинул лезвие. — Итак, сколько вас здесь?

— Четверо. Четверо нас. Двое по ту сторону ворот, а третий идет в ту сторону.

— Он вернется сюда?

Римлянин немного подумал и покачал головой:

— Не скоро. Ему надо прикрыть больше земли.

Аякс кивнул в сторону корзины, которую волок за собой солдат.

— А эти штуковины, которые ты разбрасываешь по земле?

— «Чеснок»?

Аякс чуть улыбнулся:

— Да, «чеснок». На какое расстояние ты их разбрасывал?

— Десять-пятнадцать футов.

— Понятно.

Аякс резко нажал рукой вниз, загоняя кинжал в горло римлянина и далее в череп, поворачивая лезвие влево и вправо, чтобы наверняка попасть в мозг. Солдат дернулся всем телом, но не вскрикнул, только коротко и едва неслышно охнул; тело его обмякло. Аякс отнял руку от трупа и вытащил кинжал, струя теплой крови брызнула ему на кулак. Поднявшись на ноги, он вытер клинок о тунику римлянина, после чего заткнул оружие за пояс и вернулся назад к Хилону.

— Слева еще один, — негромко проговорил он, наклоняясь. — Пошли одного из твоих людей убрать его. А потом нам с тобой придется расчистить тропу вперед.

Вернувшись назад, Аякс забрал копья у четверых своих людей, после чего вернулся к первой рогульке. Воткнув в землю два копья в двадцати футах друг от друга, он на четвереньках принялся обшаривать траву, пока не нашел вторую колючку. Отбросив ее в сторону, продвинулся вперед и отыскал третью. Слева к нему присоединились Хилон и еще один раб, обыскивавшие траву ближе к стене. Они расчистили проход наполовину, когда слева до их слуха донесся задушенный вопль, и все трое замерли на мгновение, обратив все свое внимание к городу и ожидая услышать сигнал тревоги. Аякс смотрел на ближайших к себе часовых, однако они как будто бы не расслышали крик и продолжали прохаживаться по назначенным для обхода участкам.

— Вернемся к делу, — шепнул Аякс, продвигаясь вперед и осторожно шаря рукой в траве в поисках «чеснока».

Он уже было облегченно вздохнул, не услышав сигнала тревоги. Но тут вдоль стены, уже дальше, прозвучал новый крик, передававшийся от часового к часовому, а затем голос горна пронзил прохладный ночной воздух. Вскочив на ноги, Аякс бросился назад к своему щиту и копью. Указывая острием на стену, он завопил, обращаясь к людям Хилона:

— Вперед! Вперед! Покажите этим ублюдкам, как умирают рабы!

Хилон метнулся к нему:

— Но мы еще не убрали «чеснок»! Полководец, останови людей!

Однако было слишком поздно. Несущие лестницы группы рабов уже бежали к ним из тьмы. Аякс показал им на копья.

— Между ними. И прямо к стене!

Они пробежали мимо, неся в руках поспешно связанные лестницы, прямо через пояс разбросанного «чеснока». Всем удалось пересечь его невредимыми, только один из рабов, несших последнюю лестницу, вдруг выпустил ее из рук, и, завопив от боли, повалился в траву, пытаясь извлечь колючку из раненой ноги. Не обращая на него внимания, Аякс бросился следом за лестницами, вперед, к стене. За ним бежали остальные, подгоняемые Хилоном, который указывал безопасный путь вперед между копий.

На стене защитники города с криками указывали друг другу на неожиданную опасность: на бегущих к стенам рабов. Над воротами появлялись новые римляне, через мгновение среди них ярко вспыхнул огонь, и горящая связка пропитанных маслом тряпок, прочертив дугу над парапетом, с шумом рухнула к основанию стены и покатилась от него в ров. Яркий свет четко обрисовал лестницы и несущих их рабов, и часовые схватились за дротики, готовясь бросать их в выныривавшие из ночной тьмы фигуры. Пронзительным крикам трубы ответили голоса горнов по всему городу и на акрополе, и Аякс понял, что время обратилось против него.

Приблизившись ко рву, он остановился на его краю, жестом посылая рабов с лестницами вперед.

— Лезьте вверх! Скорее… торопитесь!

Первая четверка рабов с лестницей, оступаясь и скользя по склону, спустилась в ров, пересекла его и полезла вверх, пользуясь свободными руками для того, чтобы уцепиться за стебли или корни травы. Наконечник дротика вонзился в землю возле ног Аякса; он инстинктивно приподнял щит и пригнулся, ожидая продолжения атаки. На стене постоянно появлялись новые и новые люди, и первое холодное сомнение в исходе атаки пронзило его нутро. Следовало ли идти на такой риск? Неужели его попытка была продиктована скорее желанием найти и убить этого центуриона, а не надеждой застичь врага врасплох?

Другие группы рабов с лестницами бежали мимо него, спускаясь в ров и карабкаясь из него наверх к основанию стены. Наверху вспыхивали новые связки, свет которых выхватывал из тьмы силуэты мятежников; рабы превратились теперь в легкую цель, и Аякс увидел, как пал первый из его людей, пронзенный дротиком, поразившим его спину и глубоко ушедшим в ногу. Выпустив лестницу, терзаемый дикой болью, он повалился на бок. Руки его, вцепившись в дротик, все старались выдернуть его, однако каждое движение рождало только новую боль и крики. Под первой лестницей погиб еще один раб, голову которого размозжил большой камень.

Мимо Аякса пробежали новые бойцы: остатки отряда Хилона бросились через ров и к лестницам, которые удерживали на месте их сотоварищи. Теперь сверху просыпался подлинный град метательных снарядов, уже просто не способных не найти цели в толпе мятежников.

— Вперед! — взревел Аякс. — На лестницы!

Бросившись вперед, гладиатор присоединился к лезущей через ров толпе. Он поднял над собой щит, и тот вдруг упал прямо на него самого под тяжестью обрушившегося сверху тела. Стараясь сохранить равновесие, Аякс перенес вес тела на опорную ногу и напрягся, чтобы свалить труп со щита, а потом продолжил путь, скрипнув зубами, когда от края его щита отскочил камень. Наконец, ощущая, как колотится сердце, он оказался у подножия лестницы.

— Отойди! — крикнул он в лицо рабу, собиравшемуся ступить на первую перекладину.

Другой раб находился уже выше его, преодолев половину лестницы. По обе стороны от Аякса люди его лезли вверх, начиная подниматься на стену. Перехватив копье рукой со щитом, Аякс схватился за боковину лестницы и стал по одной преодолевать перекладины. Перед лицом его сменяли друг друга уложенные всухую ряды грубо обтесанных камней, и гладиатор ругнулся, понимая, что у его войска нет никаких осадных машин. Он подумал, что катапульта или таран с крышей мгновенно разделались бы с наскоро починенной стеной.

Наверху раздались новые крики: римляне заметили, что штурм приобретает невыгодный для них оборот. Бросив взгляд наверх, Аякс заметил неясные очертания голов, выглядывавших из-за парапета, и в этот самый момент новый камень с глухим стуком отскочил от его щита.

— Цельтесь в этих, которые на стене! — закричал Хилон. — Камнями! Булыжниками! Всем, что они кидают в нас!

Некоторые из мятежников начали нагибаться, поднимая с земли метательные снаряды и бросая их во врагов, — и заставили кое-кого из римлян отступить. Некоторые из посланных ими снарядов падали обратно, на тех, кто находился внизу, однако особого ущерба не причиняли, ударяясь о броню, снятую с тел убитых солдат Марцелла.

Лезший впереди Аякса раб добрался до последней ступеньки лестницы, кончавшейся возле парапета. Он задрал ногу, ступил на камень и пропал из вида, уступая Аяксу свое место. Сердце гладиатора отчаянно колотилось, он особенно ощущал свою уязвимость и страх, превосходившие то напряжение, которое было привычно ему на арене или в бою. Правая рука его протянулась к грубым камням, пальцы впились в край парапета. Запустив руку дальше, он ухватился за внутреннюю поверхность стены, подтянулся и занес ногу. При всем том, что нога и рука его давали телу прочную опору, потребовалось некоторое усилие, чтобы перенести собственный вес, отягощенный панцирем и копьем, через парапет на стену.

Аякс легко приземлился на ноги, торопливым движением перебросил копье назад, в правую руку, и укрылся за щитом. Распрямился, посмотрев в обе стороны. Раб, забравшийся на стену перед ним, уже сражался с правой стороны, отчаянно защищая тот пятачок, на который ему удалось приземлиться. Посмотрев в другую сторону, Аякс увидел десяток римлян, старавшихся отбросить лестницы от стены и ударявших вниз копьями. К счастью для гладиатора, они были поглощены своим делом и не видели его. Внизу, в городе, враги толпами валили из боковых улиц к воротной башне и поднимались по лестнице, чтобы помочь своим собратьям отражать натиск мятежников.

Аякс поднял копье, перехватил его сверху и, выставив наконечник над краем щита, двинулся в сторону защитников крепости. Бросив короткий взгляд назад, он заметил, что на стену поднялся еще один раб.

— Следуй за мной, — приказал Аякс, продвигаясь по неширокому ходу, проложенному по верху стены.

Он успел подобраться к ближайшему римлянину на десять футов, прежде чем его заметили. Солдат не успел даже повернуться, когда гладиатор ударил его копьем. Железный наконечник пронзил руку, вскинутую в тщетной попытке отразить удар, прошел сквозь ладонь и впился в горло, рассекая гортань и позвоночник, прежде чем выйти пониже затылка. Аякс ударил щитом, отбрасывая тело вбок и вырывая копье, затем сосредоточил свое внимание на следующем противнике. Коренастый оптион сумел опрокинуть одну из лестниц на головы наступавших снизу рабов; он уже повернулся лицом к Аяксу, выхватив меч и выставив щит.

Какое-то мгновение оба противника просто оценивали друг друга. Аякс немедленно понял, что имеет дело с опытным и умелым бойцом. Поза его была уравновешена, он пригнулся вперед, и позиция предоставляла ему возможность в любой удобный момент перейти к опасной атаке.

Чуть приподняв копье, Аякс сделал выпад в голову оптиона. Тот непринужденно отразил удар и занял прежнюю позу. А потом, внезапно оскалившись, рванулся вперед, целя в бедро гладиатора. Аякс принял удар на щит и без промедления вновь ударил копьем, еще до того, как оптион успел принять оборонительную стойку. Однако солдат оказался удивительно ловким для своей комплекции и нырком ушел от удара.

Аякс попятился на шаг и позволил себе мельком оценить ситуацию. За находившимся впереди него десятком на стене появлялись все новые и новые люди. Внизу из улиц к стене толпой валили другие бойцы. Времени нет совсем, понял Аякс. Если мятежники не смогут поднять на стену достаточно людей, приступ обречен на провал.

Оптион брякнул мечом о край щита и усмехнулся:

— Довольно с тебя, говоришь?

Аякс не мог не расхохотаться. Столь очевидная колкость была ниже достоинства самого зеленого из гладиаторов. Он сделал шаг вперед, намереваясь убрать оптиона и расчистить дорогу для Хилона и его людей. Щит оптиона взлетел вверх, готовый принять следующий удар копья. Аякс ударил еще выше, заставив римлянина еще более поднять щит, после чего гладиатор опустился на колено и, выставив углом край щита, ударил им в лодыжку ближней к нему ноги оптиона. Раздался сухой треск, и, взвыв от боли, оптион рухнул на камень стены. Собравшись, Аякс поднялся над своей жертвой и нанес удар копьем, целя в грудь лежащему. Наступив ногой на римлянина, он вырвал копье и перешагнул через тело.

Смерть оптиона заставила остальных римлян попятиться, тесня товарищей, успевших подняться им на помощь.

Гладиатор бросил взгляд через плечо. На стене оказалось уже десять или даже более бывших рабов во главе с Хилоном. Трое из них бросились бегом в его сторону, и Аякс прижался к парапету, пропуская их.

— Наступайте! — приказал он бегущим. — Не позволяйте им теснить вас назад!

Отступив на несколько шагов, Аякс повернулся и поспешил к Хилону, протянув руку в сторону ворот.

— Туда! Пусть люди бегут в ту сторону. Мы должны немедленно захватить ворота!

Кивнув, Хилон крикнул своим людям:

— Следуйте за мной!

Вместе с несколькими мятежниками Хилон бросился бежать по стене к открытой двери, ведущей в башню. Он находился уже не более чем в длине копья от двери, когда в ней показался римлянин, в изумлении застывший, увидев несущихся на него рабов. Буквально в следующее мгновение Хилон врезался в него, и вместе они влетели в дверь башни. Люди Хилона повалили следом за ним, и до слуха Аякса донеслись крики, звон мечей и стук щитов. Он уже успел перебросить окровавленное копье в левую руку и помогал очередному мятежнику перебраться через парапет, указывая ему в сторону ворот с одним только словом:

— Ступай!

Дожидаясь своего следующего бойца, Аякс бросил взгляд вдоль стены и увидел, что остались стоять только две лестницы. С улицы доносился уже оглушительный топот кованых сапог… Все больше и больше римлян приближалось к слабому месту своей обороны, и он понял, что мятежникам не хватит сил удержать захваченную стену даже какое-то время. Уже один из трех его людей, удерживавших верх стены с дальней от него стороны, перегнулся пополам, получив рану в пах. Двум остальным пришлось отступить, и через мгновение раненый умер от руки перешагнувшего через него римлянина.

Через парапет перелез еще один бывший раб, и Аякс схватил его за руку.

— За мной!

Он поспешил вперед, чтобы помочь двум своим людям, полагаясь на невозможную удачу. Четверо человек могли задержать врага достаточно долго для того, чтобы Хилон успел захватить воротную башню. Они стояли, обратившись щитами к римлянам, разя занесенными над головой копьями. Еще один из защитников крепости повалился вниз со стены, зажимая рукой горло. А потом враги приблизились, щит уперся в щит; хрипя от напряжения, римляне выжимали мятежников назад. Шаг за шагом Аяксу и всем остальным его сподвижникам приходилось отступать; наконец их оттеснили от одной из двух лестниц. Затем рухнул один из его людей, получив удар коротким мечом, просунутым в щель между щитами. За спиной его из башни вновь донеслись звуки борьбы, а потом Хилон приказал своим людям отступать.

— Нет! — завопил во всю глотку Аякс. — Хилон! Держись!

Однако голос его утонул в другом реве, пронзившем насквозь всю ночь: римский офицер, покрывая металлический лязг сражения, завопил:

— Бей ублюдков! Коси их, ребята! Вперед, ребята, за мной!

В плечо Аякса толкнул еще один мятежник, только что поднявшийся по лестнице и присоединившийся к отчаянной схватке. Убедившись в том, что новоприбывший занял его место, Аякс оглянулся, чтобы посмотреть, как идут дела у Хилона. У него заныло под ложечкой, когда на его глазах свежая волна римлян окончательно вытеснила рабов из воротной башни, прогоняя их назад, к единственной оставшейся лестнице. Схватка была проиграна, в этом можно было не сомневаться, и Аякс немедленно понял, что должен теперь делать, чтобы не губить напрасно своих людей.

Он перегнулся через парапет.

— Назад! Все назад!

Обращенные к нему лица были едва различимы в тускнеющим свете пропитанных маслом свертков ткани, отчаяние на их лицах ножом резало сердце, однако ничего больше он сделать не мог.

— Назад, говорю! Отступаем! Быстро!

Один из бунтовщиков повернулся и спустился в ров.

— Стратег! — подбежал к нему запыхавшийся Хилон, лицо его было забрызгано кровью. Он кивнул в сторону последней оставшейся лестницы: — Ты первый.

Какое-то мгновение Аякс хотел отказаться, но разум все-таки взял верх. Приступ провалился, и он нужен своим людям живым.

— Ладно. Только спускайся со своими людьми побыстрее.

— Да, полководец.

Аякс перебросил свое тело через парапет и принялся нащупывать верхнюю перекладину босыми ногами, затем выронил свое копье и полез вниз. Когда он оказался внизу, за ним последовал первый из людей Хилона.

— Не упускать их! — рявкнул римский офицер, покрывая голосом шум на верху стены, и Аякс ощутил, как сжались в комок его внутренности. Посмотрев наверх, он оскалил зубы. Макрон!

Люди его один за другим спускались со стены и пересекали ров. С той стороны из-за него донеслось несколько воплей, полных неожиданной боли, и Аякс понял, что некоторые из них, торопясь уйти от стены, должно быть, наткнулись на пояс «чеснока». Рядом с ним тяжело приземлился Хилон.

— Ты последний?

— Двое еще наверху.

Для них уже ничего нельзя было сделать. Аякс хлопнул Хилона по плечу.

— Пошли.

Оба повернулись и бросились ко рву под последний звон оружия на стене. И тут сверху прогремел голос:

— АЯКС!

Гладиатор остановился и посмотрел назад. Свет факела, пылавшего на верху стены, освещал римского центуриона. Заведя дротик правой рукой за голову, он прицелился в вождя восставших рабов. И, крякнув, метнул оружие вниз. Прицел был точен, темное древко летело прямо в Аякса. Но прежде чем гладиатор успел отреагировать, в него врезалось чье-то тело, оттолкнув его в сторону. Просвистев совсем рядом, дротик с хрустом вонзился, словно в сырой песок. Рефлексы гладиатора сослужили Аяксу добрую службу, он пригнулся. У ног его лежал Хилон, уставившийся вверх и задыхавшийся; пальцы скребли древко, пригвоздившее его к земле.

— Стратег, беги, — сумел выдавить он.

Схватив за древко, Аякс вырвал его, после чего поднял Хилона, взвалил его на спину и побежал: по склону вниз, по дну рва и наверх по другой стороне. Со стены донесся новый гневный крик:

— Что встали, спите на ходу, сукины дети! Вали его!

Еще один дротик вонзился в землю рядом с Аяксом, поднимавшимся наверх по противоположному склону рва. К нему прибавилось еще несколько, пока он осторожно шагал, впиваясь взглядом в траву, чтобы не наступить на «чеснок». Убедившись в том, что засеянный шипами пояс остался позади и дротики уже не долетят до него, гладиатор опустил Хилона на землю. Вскрикнув от боли, тот перекатился на спину, зажимая рукой рану.

— О… боги, боги, как же мне больно, — пробормотал он.

Аякс заметил невдалеке нескольких своих людей.

— Сюда, живо!

Явно узнав голос своего полководца, они, тем не менее, не сразу подчинились его приказу. Аякс указал им на раненого Хилона.

— Отнесите к моему шатру и позовите к нему Кярима. Понятно? Ступайте же, быстро!

Подхватив Хилона, они растворились в ночи. Сердце Аякса все еще бешено билось после неудачного приступа, и тяжело дыша, он повернулся лицом к стене. Шлем центуриона еще был виден над парапетом среди остальных. Услышав заливчатый свист и насмешки врага, Аякс сплюнул, чтобы прочистить горло.

— Макрон! — Он поднес ко рту сложенные рупором ладони и крикнул снова: — Макрон! Когда я возьму этот город, я вырежу твое сердце собственной рукой! Клянусь в этом!

— Владыки Тартара! — Макрон грохнул рукой о парапет и скривился, ощутив болезненное прикосновение камня.

Пущенный им дротик наверняка убил или искалечил бы Аякса, если бы не этот, второй, проклятье на его голову. Без Аякса — Макрон нисколько не сомневался в этом — боевой дух мятежников оказался бы сильно подорван, и даже в том случае, если бы у мятежников появился новый главарь, потеря Аякса принесла бы несколько дней отдыха осажденным.

Макрон отвернулся от отступавших бунтовщиков и осмотрел ближние окрестности. Повсюду лежали распростертые тела, кое-где блоки парапета были сдвинуты перелезавшими через них врагами. Следы рукопашной… Защищавшие стену солдаты ночной стражи были набраны из горожан, которыми командовали оптионы и центурионы из вспомогательной когорты. Если бы не эти люди, горожане ударились бы в бегство.

Макрон ткнул пальцем в ближайшего центуриона.

— Флакк!

— Да, господин?

— Расчисть дорожку по верху стены. Отнесите наших мертвых к братской могиле.

— Да, господин. — Флакк помедлил. — А как насчет остальных?

Макрон указал большим пальцем за стену.

— Пусть полежат на виду у мятежников. Может, эта картина остудит их пыл.

— Да, господин.

Оставив Флакка и его людей за работой, Макрон спустился на улицу и направился вдоль стены к соседней башне. Его решение разместить свои войска возле стены, принятое, как только армия мятежников стала лагерем около города, оказалось удачным. В противном случае внезапное нападение могло бы увенчаться успехом. Людей для сопровождения Юлии Макрон подобрал еще вечером и приказал им приготовить коней к отъезду в четвертый час ночи. Он как раз вернулся в гостиницу, чтобы часок передохнуть, когда прозвучала тревога. Немедленно надев панцирь и взяв меч, ветеран бросился в сторону воротной башни, у которой оказался как раз вовремя для того, чтобы поддержать своих солдат, пытавшихся пробиться вверх по лестнице на стену. Несмотря на легкое вооружение и численное превосходство обороняющихся, свирепая целеустремленность рабов едва не принесла им победу. Макрон повел своих людей в воротную башню, на ходу ободряя их и протискиваясь вперед. К тому времени, когда он оказался на стене, мятежники уже отступали. Лишь несколько человек защищали верх лестницы, по которой спускались вниз их товарищи, и тех быстро зарубили. Затем он увидел внизу несколько отбегающих от стены фигур и отобрал дротик у ближайшего солдата еще до того, как выкрикнул имя гладиатора. Следовало учесть вероятность того, что Аякс находился внизу и возглавлял атаку. В неверном ржавом свете горящих тряпок Макрон узнал своего врага в то самое мгновение, когда тот оглянулся.

А бросок мне удался, подумал Макрон с горечью. Отличный был бросок. Аякс должен был уже отправиться к праотцам, если бы боги по какой-то неведомой причине не пощадили его. Но в следующий раз, с помощью богов или без нее, Макрон твердо решил убить гладиатора и тем самым положить конец устроенной им бойне. Коротко пробормотав себе под нос покаянную молитву Юпитеру и Фортуне, попросив у них прощения за миг нечестия, он обошел все участки стены, прежде чем явиться с докладом к Семпронию.

Сенатор находился у себя, он ждал Макрона. В комнатушке горела единственная масляная лампа, едва освещавшая стены.

— Где ты был? — холодным тоном спросил Семпроний. — Приступ закончился более двух часов назад. Тебе положено уже находиться на дороге вместе с моей дочерью.

— Прости, господин. Я должен был удостовериться в том, что прочие участки стены готовы к обороне — на тот случай, если мятежники предпримут новый приступ.

— Это еще то ли будет, то ли нет, но мы потеряли много времени. Я по-прежнему хочу, чтобы ты увез Юлию из Гортины сегодня ночью.

Макрон ощутил, как тяжесть навалилась на его плечи.

— Господин, через пару часов рассветет. Пытаться покинуть город уже небезопасно. Спокойнее будет, если она останется здесь.

— В самом деле? Судя по первым сообщениям, враги едва не захватили с первой попытки одни из городских ворот.

— Мы отразили этот приступ без особого труда, господин.

— Возможно. Но что, если следующий приступ увенчается успехом? Тогда мы будем заперты здесь, на акрополе… тысячи душ. Долго мы не протянем — кто-нибудь да предаст нас, или же люди решат выдать римлян Аяксу. Я не хотел бы подвергнуть свою дочь такому испытанию. Она должна покинуть город немедленно, пока на это есть еще время.

— Господин, — осторожно произнес Макрон. — Я понимаю твою тревогу за Юлию, однако, на мой взгляд, теперь уже поздно увозить ее из Гортины.

— Почему?

— Мятежники намерены немедленно окружить город, что доказала ночная атака. Хотя они только что стали лагерем там, на равнине, никто не может быть уверенным в том, что они уже не выслали конные разъезды в обход города.

— Тем больше причин увезти мою дочь отсюда. Пока эти твои разъезды действительно не выехали в холмы. Так что ступай немедленно, пока дорога из города через холмы на север еще открыта.

Макрон в волнении посмотрел на собеседника.

— Господин, уверяю тебя, поступок этот нельзя назвать разумным. Доверься моему опыту.

— Прости, Макрон, но думаю, что ты ошибаешься. Я сомневаюсь в том, что эти рабы уже достаточно организованы, чтобы посылать разъезды в горы. Но если и так, через горы ведет слишком много троп, и все их рабы перекрыть не смогут, лишь какую-то часть. Риск есть, отрицать не буду. Но, на мой взгляд, оставлять Юлию здесь куда более опасно. К тому же я не могу сконцентрироваться на обороне Гортины, пока жизнь моей дочери находится под угрозой. Пожалуйста, пойми меня правильно.

Макрон пожал плечами:

— Как тебе угодно, сенатор.

— Хорошо. Я благодарен тебе, Макрон, куда больше, чем ты можешь представить. Итак, моя дочь ждет тебя вместе со своим эскортом. Вывези ее из города на безопасное расстояние, а потом возвращайся.

— Да, господин.

Макрон устало поднялся на ноги, отсалютовал и отправился вон из покоев Семпрония. Он спустился в конюшню, находившуюся возле дворца правителя. Десять избранных им людей поднялись, заметив его. Каждый из них был одет в кольчугу и вооружен мечом. Запас провизии на несколько дней и бурдюки с водой отягощали плечи. Кони были заседланы, двое конюших держали под уздцы животных, предназначенных для Макрона и Юлии. Появившись из тени, она бросила на Макрона вопросительный взгляд.

— Твой отец не передумал. Пора ехать, — распорядился центурион. — К северным воротам. Поведем коней в поводу, пока не дойдем до стены. Незачем подвергать их риску среди этих завалов.

Когда небольшая колонна уже продвигалась по темным улицам Гортины, Юлия негромко спросила:

— Как ты думаешь, они еще раз пойдут этой ночью на приступ?

— Сомневаюсь. Я бы сказал, что они уже воспользовались возможностью застать нас врасплох, надеясь на то, что мы будем ожидать нападения утром или сегодня днем. Они думали застать нас в постели. И, откровенно говоря, едва не преуспели в этом. Но мы задали им хорошую трепку, молодая госпожа. Они потеряли много людей, и им потребуется некоторое время на то, чтобы зализать раны. Сомневаюсь в том, что они рискнут предпринять вторую попытку приступа еще до рассвета. До той поры, когда они смогут видеть «чеснок». — Макрон улыбнулся, радуясь тому, что вовремя приказал изготовить эти железные колючки и их успели разбросать перед атакой рабов. — Пока они будут направлять свои усилия на разрушенные участки стены, мы сможем сдерживать их. Настоящая проблема возникнет, когда они поймут, что у нас слишком мало людей, чтобы оборонять весь город. Если они пойдут на штурм всей стены одновременно, то смогут прорваться внутрь.

— А потом?

— Если подобное произойдет, я отведу людей в акрополь, и там мы постараемся продержаться столько, сколько сумеем.

Юлия бросила взгляд вверх, на темную глыбу возвышавшегося над Гортиной холма.

— А как долго ты сможешь удерживать акрополь?

— Несколько дней. Там нам не будут угрожать атаки мятежников. Проблемой станут вода и бытовые отходы. Как только вода подойдет к концу, начнется сперва жажда, потом болезни, и тут нам придется сдаться. — Заставив себя улыбнуться, Макрон более бодрым тоном произнес: — Но до этого не дойдет, госпожа. К этому времени сюда должен уже вернуться Катон.

— Да, надеюсь на это. — Взяв Макрона за руку, Юлия пожала его пальцы. — Приглядывай тут за отцом.

— За отцом? — Макрон приподнял брови. Само представление о том, что сенатор Семпроний нуждается в каком-либо присмотре, удивило его. Однако, ощутив беспокойство девушки, он кивнул. — Хорошо, присмотрю.

Они дошли до северных ворот, небольших, устроенных под невысокой аркой так, чтобы единственная створка могла пропустить только небольшую тележку или цепочку всадников. Остановив эскорт, Макрон поднялся по лестнице на площадку над воротами. Увидев начальника, дежурный оптион отдал честь. Его уже известили о том, что ночью через его ворота уйдет небольшой отряд.

— Все спокойно? — спросил Макрон.

— Да, господин. Никакого движения.

— Хорошо.

— Слышно было, что у восточных ворот произошла стычка.

— Ничего страшного, — невозмутимо ответил Макрон. — Несколько засранцев пытались залезть на стену. Ничего у них не получилось.

Оптион с явным облегчением ухмыльнулся, и Макрон хлопнул его по спине.

— Твое дело, брат, — следить за тем, что творится возле твоих ворот, а остальные сделают свое дело.

— Да, господин.

Макрон перегнулся через парапет. Отходящая от ворот узкая тропа уходила в высящиеся за городом холмы. В темноте угадывались еще более темные силуэты деревьев и кустов, но в ночном мраке властвовала полная тишина. Он повернулся к оптиону.

— Вот что, не забудь, что я буду возвращаться этим же путем. Будем надеяться, что еще по темноте. Предупреди своих часовых. Не то какой-нибудь сонный пес насадит меня на вертел, словно мятежника.

— Да, господин. Я лично присмотрю за этим.

— Исполняй. — Кивнув оптиону, Макрон спустился по лестнице к Юлии и ее охране. Взяв в руки поводья своего коня, он скомандовал двоим солдатам, караулившим возле двери:

— Открывайте.

Отодвинув тяжелый засов, они потянули за медное кольцо, и створка с легким скрежетом поползла внутрь. Макрон провел своего коня в ночь, за ворота. За ним последовала Юлия и все остальные. Когда последний солдат из ее охраны оказался снаружи, стражники закрыли дверь и задвинули на место засов. Поглядев на своих спутников, Макрон приказал:

— По коням.

Пока солдаты поднимались в седло, центурион подошел, чтобы помочь Юлии, и сложил руки ступенькой, вложив одну в другую.

— Наступай сюда, молодая госпожа.

Оказавшись в седле, она подоткнула под ноги подол своей длинной туники и взяла поводья.

— Ездить верхом умеешь? — спросил Макрон.

Девушка кивнула:

— Раньше я много ездила; надеюсь, в пути все вспомню.

Кивнув, Макрон направился к своему коню. Вскочив в седло, он надежно взял поводья и поднял руку, призывая к себе внимание спутников.

— Вперед.

Небольшая кавалькада бойко направилась по узкой дороге. В сотне шагов от ворот тропа уходила на подъем, превращаясь в колею, утоптанную копытами несчетного количества прошедших по ней мулов. Оказавшись на гребне первого холма, Макрон повернулся в седле и посмотрел назад. Город был очерчен кольцом факелов и жаровен, мерцавших на стене. Факелы и лампы мигали и среди домов и руин, а также на акрополе. По обе стороны города видны были огни костров мятежников. Окинув опытным взглядом оба лагеря, Макрон поспешно оценил число мятежников и усомнился в том, что Катон сумеет привести достаточно войска для того, чтобы просто пробиться в Гортину, не говоря уже о том, чтобы разгромить врага. Момент настоящего испытания потребует напряжения всех сил, подготовки и снаряжения римских легионеров и ауксилариев против подавляющего численного превосходства и фанатичного отчаяния. Макрон не мог предугадать исход подобного конфликта, ничем не напоминавшего все известные ему до сих пор.

Они продолжили свой путь в горы, и Макрон, напрягая зрение и слух, вглядывался вперед и по сторонам, пытаясь уловить подозрительное движение или звук. Они отъехали миль на пять, когда он заметил на востоке первые признаки зари; едва заметный слабый свет четче обрисовал контуры гор. Тропа вышла к сухому руслу реки. Крутые скалы поднимались по обоим ее берегам. Макрон поднял руку.

— Стой.

Спутники его осадили коней, центурион развернул своего коня и кивнул Юлии.

— Мы достаточно далеко отъехали от города. Сомневаюсь, чтобы в этих холмах мог появиться разъезд мятежников. Им нечего грабить здесь. Удачи тебе, госпожа.

— Спасибо тебе, Макрон, — ответила она негромко, глянув в сторону зари. — Тебе давно уже пора было повернуть обратно. Рассветет задолго до того, как ты вернешься в Гортину.

— Со мной все будет в порядке. Они не сразу опомнятся после той трепки, которую мы им только что задали.

— Надеюсь на это.

Недолго помолчав, они обменялись взглядами, а потом Юлия наклонилась в седле, чтобы поцеловать центуриона в щеку.

— Будь осторожен, Макрон. Передай Катону, что я его люблю, когда он вернется в Гортину.

— Передам. — Макрон раскраснелся оттого, что получил поцелуй в присутствии эскорта. — Он будет рад тому, что ты находишься в безопасности. Как только все закончится, он обязательно отыщет тебя.

Она кивнула, а Макрон ударил пятками в бока коня и подъехал к возглавлявшему отряд оптиону.

— Приказ не забыл?

— Нет, господин. — Оптион торопливо повторил инструкции. — Едем в Кносс, а если мятежники пойдут на север, отплываем на корабле в Афины, где дочь сенатора следует отдать под попечение правителя провинции.

— Хорошо. А теперь езжайте.

Они обменялись салютом, и Макрон, переведя коня на рысь, отправился вдоль колонны в обратную сторону, к городу. Оптион приказал двигаться дальше, и Макрон услышал, как за спиной его застучали конские копыта, однако оглядываться не стал. Юлия находилась в безопасности, а он был нужен в Гортине. По правде сказать, сам Макрон предпочел бы остаться в городе, однако сенатор настоял, чтобы он проводил его дочь. Даже не одобряя приказ, ветеран понимал, что он развяжет руки Семпронию и сенатора не будет ничто отвлекать теперь, когда Аякс со своей ордой расположился перед стенами столицы провинции.

Он продолжал спускаться по руслу реки и выехал на тропу там, где она, резко обогнув большую скалу, спускалась в небольшой лесок. Холодный воздух благоухал сосновой хвоей, и Макрон принялся обдумывать предстоящие опасности. Как только Аякс переживет неудачу первого приступа, он сразу поймет, что шанс его — в растяжении обороны города. Координированная серия атак на самые поврежденные участки стены где-нибудь да увенчается успехом. Мятежникам хватит одной бреши; потом они хлынут в город и перебьют всех, кто не успеет вовремя добраться до акрополя.

Макрон настолько погрузился в свои думы, что услышал вражеских разведчиков раньше, чем увидел их. Услышав внезапный крик, он разом осадил коня и огляделся по сторонам, поддавшись на мгновение панике. Тропа шла по склону холма, и деревья уходили от нее слева. Затем она начинала вилять по склону холма. В двух сотнях шагов от себя Макрон увидел целый отряд всадников, числом около полусотни, которые ехали по тропе в бурых и серых рубахах и плащах. Один из них уже заметил его и показывал рукой, окликая остальных… Всадники остановились, посмотрели вверх и сразу заметили красный плащ Макрона. Предводитель выкрикнул команду, люди его пустили коней в галоп и поскакали вперед по тропе.

— Ох, дерьмо, — пробормотал Макрон. Случилось именно то, чего он опасался, и на мгновение в его груди зажглась искра гнева. — Проклятый Семпроний…

На какое-то мгновение он подумал, что нужно увести всадников от Юлии и ее эскорта. Однако сворачивать было некуда. По обе стороны от него поднимались крутые склоны, на которые невозможно было въехать верхом. Макрон мог только ехать вперед или повернуть назад, в ту сторону, откуда приехал. Мгновенно пришло понимание единственно возможного для него действия. Надо было мчаться предупредить отряд о погоне. Резко дернув поводья, центурион развернул коня и, ударив пятками в бока, понесся галопом вверх. За спиной его грохотали копыта, раздавались крики преследователей.

Макрон наклонился вперед, нахлестывая коня свободным концом поводьев, подгоняя его резкими словами и ударами колен. Оказавшись наверху склона, он вновь обогнул скалу, спустился в русло реки и поскакал вперед, разбрызгивая в стороны мелкие камушки и гальку. Макрон видел вперед на несколько сотен шагов — до места, где тропа загибалась, однако кавалькады еще не было видно. Он считал, что его отделяет от преследователей менее четверти мили, но их крики и топот конских копыт гуляли по всему оврагу, отдаваясь от каменных стен. Едва его конь обогнул поворот, Макрон сразу увидел невдалеке Юлию и всех остальных. Ехавший последним ауксиларий повернулся в седле и бросил взгляд назад. Едва завидев Макрона, он крикнул, и кавалькада остановилась. Развернув коня, Юлия с удивлением и тревогой посмотрела на скачущего к ним центуриона.

— Макрон! В чем дело?

— За нами погоня! — крикнул он, подъезжая и погоняя коня. — Скачите, быстрее! Следуйте за мной!

Ветеран пришпорил коня и, возглавив цепочку, поскакал дальше по извивающемуся речному руслу. Время от времени он оглядывался назад, чтобы убедиться в том, что Юлия не отстает, и всякий раз видел, как девушка скачет вместе со всеми остальными, склонившись к гриве коня с выражением предельной сосредоточенности на лице. Стук копыт и редкие крики преследователей наполняли спокойный воздух. Вверху зубастую линию горизонта уже освещали первые лучи солнца, однако на ложе реки было по-прежнему прохладно и сумрачно.

Когда они обогнули еще один поворот, дорога разделилась надвое, и обе ветви как будто бы вели вверх к гребню. Остановив отряд, Макрон попытался выбрать верный вариант. Правая дорога оказалась более узкой и пологой. Вторая была шире и круче, Понадеявшись на то, что она быстрее выведет их наверх, Макрон поднял руку.

— Сюда!

Пустившись по левой дороге, они принялись погонять коней вверх по склону. Пыль и камешки из-под копыт первых животных отлетали назад, попадая в лица следующих за ними солдат. Макрон оставался во главе колонны, держась перед Юлией. Склоны по обеим сторонам становились все круче, наконец, они оказались в ущелье. И вдруг, как только они миновали очередной поворот, тропа закончилась перед крутой скалой, заставив всех остановиться. Фырканье лошадей и скрежет копыт наполнили воздух. Под грохот собственного сердца Макрон уставился на скалу.

— Твою мать! — Сжав пальцы в кулак, он ударил себя по бедру. — Твою мать!

— Макрон. — Юлия посмотрела на него испуганными глазами. — Что нам теперь делать?

Макрон повернулся к ауксилариям.

— Мечи вон! Будем пробиваться с боем!

Кое-кто из солдат с удивлением посмотрел на него, и оптион наконец выкрикнул:

— Вы слышали префекта! Мечи к бою! Разворачивай коней!

Макрон обратился к ближайшему из ауксилариев:

— Оставайся возле госпожи. Если представится возможность увезти ее во время битвы — увози. Езжай в Кносс.

— Да, господин.

Выехав перед отрядом, Макрон поднял меч.

— Поехали!

Они пришпорили коней и, грохоча копытами, устремились вниз по ущелью. Спереди едва слышно доносился топот погони, резкий и искаженный, отражавшийся от стен ущелья. Противники столкнулись друг с другом на повороте. Кони ударялись в коней, всадники сперва старались удержаться в седле и только потом вступали в бой с противником. Макрон и его люди были вооружены положенными по уставу короткими мечами, в то время как враг пользовался разнообразным оружием: короткими и длинными мечами, смертоносными кривыми фалькатами[46] и копьями, бесполезными в этой толчее конских и людских тел. Воздух был наполнен звоном клинков, храпом и ржанием лошадей, кряканьем наносящих удары людей и стонами принимающих эти удары. Поднятая копытами со дна ущелья пыль облаком окутала участников стычки.

Отбив в сторону меч врага, Макрон раскроил надвое череп противника и приготовился к следующему удару. Уголком глаза он заметил, как повалился с коня первый из его людей, пронзенный видавшим виды кавалерийским мечом. Ауксиларий согнулся и сполз с коня, когда его противник выдернул клинок. Один только короткий взгляд мог он уделить окружающему, поворачиваясь, чтобы отбить новый удар и ударить в лицо следующему врагу. Стараясь уклониться, этот раб откинулся слишком далеко назад и свалился с коня. Макрон видел, что его люди безнадежно уступают в численности, и их упорно оттесняют назад. Дикий по силе удар сразил еще одного ауксилария: обрушившийся на его голову меч разбил череп, разбрызгав по сторонам кровь и мозги. Внезапный напор рвавшихся вперед вражеских коней оттеснил Макрона назад, так что он снова оказался возле Юлии.

Она вопросительно посмотрела ему в глаза. Поджав губы, он покачал головой. Шансов на спасение у них более не оставалось. Макрон повернул коня. Следовало подумать о последнем шаге. И ему нужно было время, чтобы подготовить себя к нему.

— Пошли со мной.

— Куда?

Макрон не ответил. Он кивнул солдату, которого назначил стеречь девушку.

— Ступай в бой, парень. Важен каждый меч.

Галопом они поскакали вверх по ущелью и, наконец, оказались в самом его конце. Тут Макрон спешился и предложил Юлии свою руку. Оказавшись на земле, она бросила взгляд на обступившие их высокие скалы.

— Но здесь нет никакого пути. — Юлия посмотрела на Макрона, губы ее дрожали. — Или все-таки есть?

— Нет, госпожа. — Макрон с горечью посмотрел на нее.

Юлия повернулась к ущелью, звуки боя приближались.

— Что они сделают со мной, если возьмут в плен?

Макрон достаточно хорошо представлял ее дальнейшую судьбу. Юлию почти наверняка ждет уйма страданий, прежде чем рабы разделаются с ней.

— Лучше не думай об этом.

— Что? — Посмотрев на него, она жалобным голосом проговорила: — Но я не хочу умирать. И я не хочу страдать.

— Понимаю. — Макрон неловко опустил ей руку на плечи. — Иди сюда…

Он подвел ее к скале, и они повернулись лицом к ущелью. Последний обмен жестокими ударами завершился криком боли, звуки битвы затихли. Поступь коней приближалась. Юлия прижалась к Макрону.

— Я боюсь. Я не хочу умирать.

— Конечно, молодая госпожа, — ласковым голосом ответил Макрон. — Это вполне естественно.

— А ты?

Макрон улыбнулся:

— Смерть давно играет со мной. Я привык к ней. Но знаю одно: быстро они меня не забудут.

Перед ними появился первый из врагов, затем второй, потом из сумрака выступили остальные. Кони рабов приближались шагом, всадники держали оружие наготове. Несколько человек были ранены, и все они не отводили глаз от Макрона и Юлии. Шагнув вперед, ветеран поднял меч.

— Идите сюда, ублюдки! Увидите, как умирает римлянин!

Ответа не было. Дыша смертельным холодом, всадники приближались к Юлии и Макрону. Юлия схватила центуриона за локоть, и он почувствовал, как дрожит ее рука.

— Макрон, не отдавай меня им. Пожалуйста.

От слов этих его сердце охватил ледяной ужас. Избежать того, что нужно было сделать, не представлялось возможным. Макрона замутило. Сглотнув желчь, он обернулся к девушке.

— Прости меня, госпожа.

Посмотрев на приближавшихся рабов, она схватила его за плечи и заглянула в глаза:

— Делай это… быстро!

Лицо Макрона исказила смешанная с беспомощностью мука, он кивнул и опустил окровавленное острие меча к ее животу, под самые ребра. Теплое тело девушки затрепетало под его руками. Зажмурив глаза, Юлия набрала воздуха в грудь, услышав, что один из рабов выкрикнул предупреждение, и враги рванулись вперед.

— Да хранят тебя боги, Катон, любовь моя, — прошептала она. — Макрон, я готова. Делай это.

Экспедиционный отряд собирается слишком долго, негодовал про себя Катон, идя по волнолому от старой царской гавани в большую гавань. Слева от него качались на волнах торговые суда, ожидая места у причала, позади лежал Гептастадион[47] — длинная насыпь, простиравшаяся от материка до острова Фарос. Глянув на нее, Катон не мог не восхититься честолюбием александрийцев. Город этот просто полон чудес, в чем он успел убедиться, ожидая, пока Петроний соберет войско для отправки на Крит. Библиотека привела его в трепет. Молодому человеку еще не приходилось видеть подобное средоточие учености. В дополнение к множеству книг в залах ее было полно ученых, либо негромко обсуждавших общие темы, либо схлестнувшихся в яростном диспуте.

Катон сел на ступени Тимонеума в самом конце волнолома. Отсюда он мог видеть флот, собиравшийся в царской гавани. В дополнение к эскадре военных кораблей Петроний выделил ему четыре легких разведывательных корабля того же самого типа, на котором Катон с Макроном служили, когда несколько лет назад их откомандировали в Равенну на флот. Еще было выделено восемь крупных транспортов для перевозки приданных войску коней и снаряжения. С учетом экипажей кораблей, легат направил почти пять тысяч людей на помощь своему старому другу, сенатору Семпронию.

Назначение командира корпуса было вопросом деликатным. Помимо опытных офицеров, командовавших когортами легиона и вспомогательными частями, Петроний располагал в своем штабе собственными военными трибунами, претендовавшими на командование. Катон напомнил легату о том, что Семпроний примет собственное решение в отношении командира, когда войско окажется на Крите. Равно как и о том, что он просил назначить самого Катона командиром корпуса еще до отправления на Крит. В конце концов Петроний назначил на этот пост старшего центуриона — до прибытия в Гортину. Покрытый шрамами лысый ветеран, сложенный как борец, Деций Фульвий, зычностью гласа не уступал быку. Его военные познания и опыт командира произвели впечатление на Катона, согласившегося с решением легата.

Однако, хотя и командир корпуса был назначен, и корабли приготовлены, подразделения ауксилариев еще были на марше, и их ждали только на следующий день, о чем известили Катона. Префекты, давно привыкшие к спокойной гарнизонной службе в Египте, никак не стремились в новый поход и под всеми предлогами оттягивали отплытие до тех пор, пока легат, наконец, не пригрозил собственной властью снять их с постов и нажаловаться императору. Этот аргумент оказался достаточно веским, и две когорты немедленно выступили к гавани.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как он приплыл в Александрию, безрадостно отметил Катон, устраиваясь в тени на ступенях и глядя на море. Где-то за этим простором находился остров Крит, там оставались его друзья, и им грозила опасность. Они нуждались в нем, а он застрял в Александрии, ожидая, когда экспедиционный корпус поднимет, наконец, паруса. С тоской вспомнив о Юлии, молодой человек на мгновение закрыл глаза и подставил лицо морскому ветерку, позволив ему ласкать его кожу, как делала она своими легкими пальцами, заставляя тело его дрожать от вожделения. Ему хотелось вновь заключить ее в объятия, прижать к себе и целовать.

Он самым решительным образом запретил себе размышлять на эту тему. Не стоит углубляться в подобные мысли на публике, а мучительное отсутствие любимой лишь повергнет его в еще большее уныние и сделает нестерпимым ожидание того момента, когда флот, наконец, отплывет из Александрии. Открыв глаза, он ощутил, что ветер посвежел, надувая пузырем тент над ближайшим рыбным прилавком. Торговец уже тревожно поглядывал на запад и убирал свой товар в корзины, чтобы вернуться с ним по молу в город. Катон поднялся со ступенек и перешел на противоположную сторону Тимонеума. Небо позади Гептастадиона затянули темные облака, волна в гавани стала круче. С запада накатывала гроза.

Бросив взгляд на горизонт, Катон подумал, не стоит ли вернуться в комнату, которую отвел ему легат во дворце, некогда служившем домом царям династии Птолемеев. Там, под звуки грозы, ему придется терпеть пустые разговоры и тупые развлечения скучающих офицеров штаба Петрония. Подобная перспектива не доставила ему никакой радости, и он решил остаться и посмотреть на стихию. Сильный порыв ветра стал для него неожиданностью, и Катон, повернувшись, обнаружил, что гроза уже совсем близко. На противоположной от него стороне бухты высокие валы разбивались об основание маяка, крепнущий ветер уносил облака водяной пыли. С моря на берег под темными облаками, растянувшимися на весь горизонт, наползало серое покрывало дождя.

Не тратя времени на приготовления, дождь сразу принялся за дело: крупные капли хлестнули Катона по лицу, и он невольно поежился под холодным ветром, завывшим в здании. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, и мгновение спустя над гаванью прокатился оглушительный металлический раскат… В порт пришла гроза. В миле от берега грузовой корабль прорывался в гавань, убрав почти все паруса, ныряя носом в волны, одну за другой. И вдруг далекий парус упал; Катон увидел, что мачта переломилась, а парус, рея и такелаж свалились за борт. Упавший в воду обломок, как тормоз, кренил корабль, разворачивая его носом к набегавшим из моря огромным волнам. На мгновение Катон увидел собравшихся на палубе людей. А затем на корабль обрушилась огромная серая стена, поглотившая его. На поверхность, подобно спине кита, всплыло днище, но уже следующая волна прокатилась по нему, и корабль исчез. Катон старательно вглядывался в то место, где только что было судно, надеясь заметить хотя бы нескольких уцелевших, однако их не было, и его любопытство сменилось ужасом, вызванным внезапной гибелью корабля со всем экипажем.

— Бедняги, — пробормотал он и, повернувшись к морю спиной, неторопливо отправился под крышу Тимонеума; раздуваемое ветром пламя в куполе на вершине маяка звездой блистало на фоне несущихся над головой грозовых туч. Оказавшись под защитой башни, Катон бросил последний взгляд на море, всем сердцем сочувствуя морякам, оказавшимся в море в такую бурю.

— Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти его? — спросил Аякс, когда они вышли из фермы. Кярим льняной тряпкой стер с рук следы крови и гноя и покачал головой.

— Как ни жаль, но все теперь в руках богов. Ты можешь разве что принести жертву Асклепию и попросить его о помощи. Я сделал для Хилона все, что умею, однако рана его воспалилась. Мне уже случалось видеть такое, тебе тоже. Она заразит его кровь, отравит ее, и он умрет. Мне жаль…

— Понимаю. — Аякс с усталой обреченностью кивнул.

Кяриму было больно видеть гладиатора таким опечаленным именно сейчас, когда обязанности стратега отягощали его могучие плечи. Прошло уже пять дней после того, как войско мятежников подступило к стенам Гортины и Аякс затеял свою внезапную ночную атаку. Более двух сотен человек из отряда Хилона погибли или получили ранения, многие из уцелевших были выведены из строя «чесноком» во время бегства. Настроение в лагере рабов упало, и хотя Аякс намеревался предпринять новую попытку штурма города, он прекрасно осознавал, что неудачный ночной приступ подорвал боевой дух его сторонников.

Эта первая после начала восстания крупная неудача заставила Аякса понять, что есть пределы тому, что можно требовать от мужчин и женщин, не привыкших к военным трудностям. Опьяненные свободой, они были готовы фанатично защищать ее. Однако сейчас одного фанатизма было мало: теперь Аяксу нужны были люди, обученные искусству осады и дисциплинированные настолько, чтобы пойти на штурм, вопреки всем опасностям. К тому же он обнаружил, что фанатизм — вещь ненадежная. Бесстрашие и свирепость первых дней восстания уже начали уступать место желанию жить хорошо и наслаждаться роскошными вещами, украденными у прежних хозяев.

Аякс стиснул плечо Кярима.

— Спасибо тебе за все, что ты смог сделать для Хилона…

— Не стоит благодарности, стратег, — печально улыбнулся Кярим. — Хилон мне как брат, так же как и тебе. Люди любили его. Рана его стала для них тяжелым ударом. Жаль, что я не умею вылечивать такие.

— Тем не менее спасибо тебе. — Аякс внимательно посмотрел на соратника. — Но мне нужен человек, способный заменить Хилона.

Аякс впервые заговорил о замене, и Кярим понял, что вождь смирился с тем, что Хилон не поправится.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Кярим.

— Пока я еще не уверен. Первым делом я подумал о тебе.

— Обо мне?

— Почему нет? Ты сражаешься столь же ловко, как и лечишь. И ты верен мне, разве не так?

— И ты еще спрашиваешь? — отозвался Кярим с болезненной гримасой.

— Нет. Прости меня, мой друг. Я не хотел обидеть тебя. Просто иногда во мне пробуждается прежний тупой заурядный гладиатор.

— В тебе нет ничего обыкновенного, — ответил Кярим, указывая жестом на окружающий их лагерь. — Спроси любого. А знаешь, я даже слышал, как некоторые женщины молились тебе… Словно бы ты какой-то бог или царь.

Аякс нахмурился.

— Это глупо. Теперь мы свободны и не принадлежим никому, кроме самих себя.

Кярим посмотрел на него.

— Ты веришь в это, и поэтому люди любят тебя и пойдут за тобой туда, куда ты их поведешь.

Гладиатор выпрямился и окинул взглядом ближайший стан шатров и навесов, под которыми проводили время бывшие рабы. Некоторые разговаривали, другие просто сидели и смотрели на мир такими глазами, словно видели его впервые. Горстка детей играла вокруг клетки, стоявшей у дома фермы, тыкая в узников палками. Вокруг царили мир и покой, однако Аякс понимал, что это ненадолго. Он повернулся к Кяриму.

— Оповести всех. Я хочу, чтобы предводители всех отрядов собрались вечером в саду. Надо поговорить. Сделать определенный выбор. Перераспределить обязанности. Ты понял?

— Да, стратег. Я передам всем.

Кярим повернулся и направился прочь, к той части лагеря, где поставил свои палатки и навесы его отряд. Проводив парфянина взглядом, Аякс вернулся внутрь дома и прошел через колоннаду зала, посреди которого располагался мелкий бассейн. Прежде его заполняла дождевая вода с крыши, однако землетрясение раскололо фундамент, и теперь в сухом водоеме лежали куски штукатурки, пыль и несколько разлетевшихся на части черепиц, попадавших с крыши. Гладиатор шел к лучшей спальне дома, в которой на мягкой постели лежал Хилон. Хотя по обе стороны комнаты были открыты окна, здесь было тепло; приблизившись к раненому, Аякс ощутил неприятный запах. Скрывая печаль, он опустился на колени возле соратника.

Восковая кожа того была покрыта капельками пота. Хилон лежал в тонкой рубахе, покрывавшей тело и прятавшей рану. Ощутив присутствие гладиатора, он открыл глаза, попытался рассмотреть гостя и заставил себя улыбнуться.

— Стратег… а я все думал, когда ты придешь навестить меня. — Говорил он негромко, с легким придыханием.

— Я только что был здесь.

— В самом деле? — Хилон нахмурился. — А я не помню.

— Это все яд, который гуляет в твоей крови, — пояснил Аякс. — Он играет шутки с твоим умом.

— Ах, так. — Хилон протянул ладонь к руке Аякса. Жаркое прикосновение отдавало лихорадкой, и Аякс заставил себя остаться неподвижным. Хилон улыбнулся. — Ты наконец здесь.

— Да.

— Слишком коротко было мое знакомство с тобой, мой стратег.

— И мое с тобой, мой друг.

— Друг? — Хилон удовлетворенно улыбнулся. — Спасибо тебе.

Глаза его увлажнились, и он отвернулся.

— Не стоит стыдиться слез, Хилон. Нам с тобой в своей жизни пришлось перенести столько страданий, что омыть их можно только рекой слез.

Хилон кивнул.

— Не только страданий, но и радости…

— Радости?

— Я встретил тебя, мой стратег. Ты подарил мне свободу и месть.

Аякс ощутил, как судорога сжимает его горло. Лишь заставив себя проглотить комок, он позволил себе заговорить. Чуть наклонившись вперед, погладил влажные волосы, прилипшие к голове Хилона.

Раненый вдруг плотно сжал веки, скривился, и тело его напряглось. Пальцы его крепко стиснули ладонь Аякса, пока он сопротивлялся волне боли, вспыхнувшей в его теле. Наконец, боль отпустила Хилона, и тело его обмякло. Жилка на шее его отчаянно билась, капельки пота выступили на лбу. Через некоторое время дыхание его стало ровнее, и взгляд Хилона вернулся к Аяксу.

— Прости…

— Мне не в чем тебя прощать.

— Но я больше не смогу сражаться рядом с тобой.

— Я это знаю. И не забуду тебя. — Аякс помедлил. — Ты спас мне жизнь. Почему?

— Почему? — Хилон нахмурился. — Потому что ты мне как брат.

Аякс неторопливо кивнул.

— Теперь мне пора идти. Вернусь попозже, и тогда мы с тобой поговорим.

— Спасибо тебе. — Хилон посмотрел на противоположную сторону комнаты, на лежавший возле стены кольчужный нагрудник и сложенное рядом оружие. — Но прежде чем уйдешь, прошу, положи все это возле моей постели.

Аякс посмотрел на оружие.

— Зачем?

— Мой меч в римской крови. Если силы вернутся, я хочу почистить оружие.

Пытливо посмотрев на него, Аякс неторопливо кивнул.

— Хорошо. — Забрав оружие вместе с кольчужным жилетом Хилона, он осторожно положил их рядом с постелью умирающего. — Вот.

— Спасибо тебе, — негромко отозвался Хилон, не отводя взгляда от потолка.

С тяжелым сердцем направившись к двери, Аякс остановился на пороге.

— Мы с тобой еще увидимся, брат мой.

— Да, — прошептал Хилон. — В этой… или в будущей жизни.

Выйдя из комнаты, Аякс на мгновение замер, раздумывая, не стоит ли вернуться к Хилону. Чтобы удержаться от этого, потребовалась вся его сила воли. Хилон страдал от мучительных болей, он умирал. И если он решил собственной рукой окончить свою жизнь, пусть так и будет. Ему решать. За это право он отдал свою жизнь. Тем не менее великая тяжесть лежала на сердце гладиатора, превращаясь в горечь и ненависть. Он посмотрел в сторону клетки… детям уже надоело тыкать в узников палками, и они уселись на расстоянии протянутой руки вокруг клетки, наблюдая за римлянами и наслаждаясь их жалким положением.

— Убирайтесь отсюда!

Он направился к ним, и дети поспешно повскакали на ноги и побежали в лагерь. Аякс подошел к клетке, железному сооружению шести футов длиной и четырех в высоту и в глубину. Места в ней было немного, укрытия от стихий — тоже. По ночам пленные мерзли, днем их мучила жара. Одежду у них отобрали, так что теперь они сидели в собственной грязи. Аякс приказал, чтобы им не причиняли вреда, и поэтому их кормили и поили так, чтобы сохранить жизнь. Запах мочи и кала заставил его наморщить нос; положив руку на верх клетки, гладиатор наклонился вперед, так, чтобы видеть обоих пленников, мужчину и женщину, сидевших в ее противоположных концах.

— Ну, и как сегодня чувствуют себя мои гости?

Мужчина молча посмотрел на него; женщина, глядя в землю, плотнее обхватила колени. Аякс одарил обоих улыбкой.

— Вижу, не нравится; считаете, что можно было устроить вас и поудобней? А знаете, когда меня продали в рабство, первый месяц мне пришлось провести в клетке поменьше этой… с двумя соседями. Сейчас вы вполне можете представить, что это было такое. Однако представить — не значит вынести, как вы можете сейчас убедиться.

Никто из пленников не пошевелился, и Аякс какое-то время смотрел на них, пока женщина не пересела к нему спиной. Аякс расхохотался и присел на корточки, чтобы иметь возможность заглянуть в лицо мужчины. Темные волосы пленника склеивала запекшаяся кровь, оставленная полученным во время пленения ударом.

— Как себя сегодня чувствует твоя голова, центурион? Или мне положено теперь называть тебя префектом?

Макрон не ответил.

— Со дня нашей первой встречи ты определенно пошел в гору. Кем ты был… центурионом корабельной пехоты, а теперь есть на что посмотреть. Командир гарнизона Гортины. Впрочем, я превзошел тебя. За считаные дни — из раба в стратеги.

— Какой ты стратег. — Макрон плюнул на землю. — Всего лишь разбойник. И этот сброд ты называешь армией? — Он кивнул в сторону лагеря.

— Ну, мы добились некоторых успехов. И я бы не сказал, что после начала восстания вы, римляне, покрыли себя неувядаемой славой. Неужели станешь спорить?

Макрон ответил ему гневным взором:

— Тебе прекрасно известно, что твой мятеж закончится одним-единственным образом. На Крите высадится войско, которое сотрет в порошок тебя вместе с твоей братией. Пока вам приходилось иметь дело только со вспомогательными когортами, армией второго сорта. Ты не можешь рассчитывать на победу над легионами.

— Посмотрим, — ответил Аякс. — Но в данный момент я владею всем Критом. Или буду владеть, когда Гортина падет и правитель составит вам компанию в этой клетке.

— Что ты намереваешься сделать с нами? — невозмутимым тоном поинтересовался Макрон. — Ты должен понимать, что в качестве заложников мы бесполезны тебе. Семпроний не сдастся, если ты пообещаешь ему сохранить нам жизнь.

— Я знаю это. Вчера я сделал ему такое предложение и получил отказ. — Аякс повернулся к Юлии. — Решение далось ему нелегко, тебе приятно будет это услышать. Я своими глазами видел, как трудно оно далось ему. Нелегкое это дело терять дочь… или отца. — Он посмотрел в сторону дома. — Или друга.

Макрон проследил направление его взгляда.

— Того, который спас тебе жизнь. Как он сейчас?

Резко выдохнув, Аякс ожег взглядом Макрона.

— Умирает или уже умер. Но что до него тебе?

— Мне неважно, кого я убиваю на поле битвы, — пояснил Макрон. — Но теперь мы находимся в другом месте. Он совершил отважный поступок, достойный восхищения. И я с печалью услышу о его смерти.

— Ну конечно, профессиональное солдатское братство. Но ты кое о чем забываешь. Мой друг был рабом, а не солдатом.

— Рабом, солдатом, какая разница? — усталым тоном отозвался Макрон. — Когда человек берет в руки оружие и выходит против тебя в честной схватке, есть ли что-то важней? Уж кому это знать, как не тебе, гладиатор.

— Не смей называть меня так! — вспыхнул гневом Аякс. — Я больше не гладиатор, римлянин. Я сражаюсь за себя самого и за своих людей. Я скорее умру, чем снова выйду на арену сражаться на потеху толпе.

Аякс умолк, стараясь сдержать ярость. Желание разбить вдребезги замок клетки, вытащить римлянина из дерьма и убить его было слишком сильным. Стиснув кулаки, он зажмурил глаза и несколько раз глубоко вздохнул, преодолев, наконец, гнев. Поднявшись, Аякс отошел от клетки.

— Подожди! — окликнул его Макрон. — Ты так и не ответил, что намереваешься делать с нами. Со мной и этой благородной девицей…

Повернувшись через плечо, Аякс холодно усмехнулся:

— Намереваюсь заставить вас страдать так долго, как это только возможно. А когда заточение в клетке поставит вас на грань сумасшествия, центурион, тогда я убью тебя. Самым медленным из всех возможных способов. Я хочу, чтобы ты умирал медленно и чтобы ты ощущал агонию каждого мгновения этой смерти. Что касается женщины… она бесполезна мне, ибо родной отец отказался от нее. Пусть пока страдает вместе с тобой, а потом я отдам ее своим людям. Они успели полюбить плоть благородных римлянок. — Посмотрев на Юлию, Аякс облизнулся. — И, если мне сперва удастся захватить Гортину, я постараюсь, чтобы твой отец, добрый сенатор, присутствовал здесь при поругании своей дочери.

— Ублюдок! — Макрон ударил ногой о прутья клетки. — Проклятый трус! Клянусь всеми богами, что если ты прикоснешься к волоску на ее голове, то…

— Что? Что «то»? — расхохотался Аякс. — Будешь являться ко мне призраком по ночам? Быть может, я и тебя заставлю быть свидетелем этого процесса, и только потом убью.

Макрон стиснул зубы, и в глотке его что-то заклокотало. Он вцепился в прутья клетки и тряхнул их всей своей силой.

— Макрон! — вдруг в разговор вмешалась Юлия. — Макрон! Посмотри на меня!

Оторвав яростный взор от гладиатора, тот посмотрел на девушку.

— Он просто дразнит тебя, Макрон. Не поддавайся. Не доставляй ему удовольствия. Мы должны быть выше его. Сильнее.

Аякс ухмыльнулся:

— Можешь сколько угодно корчить сейчас отважную аристократку, моя милая госпожа, но посмотрим, насколько тебя хватит, когда ты, наконец, попадешь в руки моих парней… Однако довольно. Мне пора идти. Я уже насладился вашей изысканной беседой. Подлинно насладился. И не сомневаюсь в том, что вскоре нам предстоит новая встреча.

Насмешливо помахав своим пленникам рукой в знак прощания, он направился искать коня, чтобы совершить ежедневный осмотр укреплений Гортины.

Когда в середине дня Аякс вернулся на ферму, его уже ждал Кярим.

— Хилон умер, — ровным тоном сообщил парфянин.

Аякс опустил голову и кивнул.

— Он умер от собственной руки?

— Да.

— Этого он и хотел. Где он?

— Внутри. Я было приказал, чтобы труп завернули в полотно для похорон, но потом подумал, что ты, может, захочешь проститься с ним.

Недолго подумав, Аякс отрицательно качнул головой:

— Он мертв, и я его не забуду. Этого довольно. Прикажи, чтобы его похоронили. Выкопайте ему могилу в спокойном месте, где его не потревожат римляне.

Кярим посмотрел на него, чуть приподняв в удивлении тонкие брови.

— Выходит, ты считаешь, что римляне могут победить нас?

— Могут. В этой жизни возможно все, мой друг. И если наше восстание ждет поражение, я не хочу, чтобы его тело стало трофеем победителей. Как и мое собственное. И твое тоже.

— Понимаю.

— Хорошо. А теперь мне надо поесть. Буду в саду, если кто-нибудь станет искать меня.

Кярим склонил голову:

— Да, стратег.

Весь остаток дня Аякс провел в саду на скамье, склонившись, уперев локти в колени и опустив голову на переплетенные пальцы. Размышляя над ходом восстания, он не отводил глаз от небольшого алтаря домашнему божку, устроенному в уголке сада. Мысль о том, чтобы возглавить восстание, даже не приходила ему в голову, когда он получил шанс вернуть себе свободу, бежав из-под обрушившейся крыши дворца правителя. По правде сказать, после прибытия на Крит он мог бежать в любой момент, однако быть в бегах до конца жизни под страхом жуткого наказания после поимки было ему не по вкусу. Землетрясение изменило все. Сначала он подумал, что оно даст ему превосходную возможность раствориться в небытии, затеряться в развалинах вместе со многими другими. Он рассчитывал изменить внешность, выждать время и найти место на корабле, покидающем остров. Но вместо этого вдруг оказался вожаком небольшой банды беглых рабов, и уже совсем неожиданно — вождем армии мятежников. Положение это давало возможностью отомстить Риму, и Аякс теперь понимал, что соблазнился этой перспективой. Вопрос состоял в том, чем на самом деле могло закончиться это восстание…

Засевший в Гортине надменный аристократ отказался вести какие бы то ни было переговоры об освобождении рабов. Но если свободы невозможно добиться, зачем тогда это восстание? Центурион Макрон прав. По прошествии некоторого времени Рим пришлет сюда сильную армию, которая подавит восстание и учинит жестокую расправу над его участниками. С тяжелым сердцем Аякс понял, что должен сказать об этом своим ближайшим соратникам. Если восстанию суждено чего-то добиться, то он должен быть уверен в том, что те, кто видят в нем вождя, понимают и разделяют его цели.

Экипажи военных кораблей оставили в Матале хоронить убитых, а Фульвий повел свою колонну на Гортину. Терзаемый тревогой за друзей, Катон ехал впереди с турмой конной когорты. Он вел всадников к столице провинции галопом по пыльной дороге, заранее ужасаясь тому, что может увидеть возле стен города. Новоиспеченный трибун разрешил отдохнуть коням и людям только тогда, когда и те и другие предельно устали… Только тогда он приказал вести коней в поводу, пока животные не отдохнули в достаточной мере, чтобы везти людей.

Все это время в голове его кружился вихрь видений. Его воображение рисовало дымящиеся руины Гортины, улицы, заваленные мертвыми телами по всей дороге к акрополю, где… На мгновение Катон с силой зажмурил глаза, чтобы изгнать из воображения это видение, и обратился к молитве, безмолвно умоляя богов пощадить Юлию, Макрона и всех остальных. Если они окажутся в безопасности, Катон поклялся стать слугой — что там, рабом богов — и жить только для того, чтобы угождать им. Если ему надлежит оплатить жизнь своих друзей собственной… что ж, да будет так.

Внутренний голос тем временем настырно корил его за ханжество. С каких это пор он решил настолько довериться божественному вмешательству? Ощутив два раздиравших душу противоположных порыва, Катон решил обратиться к мыслям о мести. Если Аякс уже убил их, молодой центурион поклялся не успокаиваться, доколе гладиатор не будет пойман и убит, чего бы это ему ни стоило. Сердце его захлестывала ненависть, наполнявшая все его существо желанием уничтожить Аякса, истребить всякую малую частицу его существа. До сих пор ему еще не приводилось испытывать подобного стремления к мести, и на короткое мгновение некая часть его разума, еще способная на рациональное мышление, напомнила ему о том, что в точности такое же пламя ненависти бушует в сердце гладиатора.

— На хрен этого Аякса, — пробормотал Катон себе под нос сквозь стиснутые зубы.

Декурион, ведший своего коня за повод рядом с Катоном, посмотрел на него.

— Господин?

— Что тебе? — Катон ожег его яростным взором.

— Мне показалось, что ты что-то сказал. Что-то вроде приказа.

— Нет. Ничего такого. Совсем ничего. — Катон подошел к боку коня. — По коням!

Лошади еще тяжело водили боками, и готовый протестовать декурион с неудовольствием посмотрел на Катона, но передумал. Усталые всадники турмы поднялись в седла и взяли поводья.

— Шевелитесь! — рявкнул Катон на самых медлительных. — Если мы опоздаем, одни только боги сумеют помочь вам.

— Господин, — декурион подвел своего коня ближе к Катону и понизил голос, — парни устали.

— Мне-то что! Нам нужно как можно быстрее попасть в Гортину. Понял?

— Господин, особого смысла торопиться в Гортину нет. — Он показал на своих людей. — Нас всего тридцать. Если там рабы, мы ничего не сможем поделать с ними. Если они уже взяли город, тогда… — он поежился, — тогда мы не сможем отменить случившегося.

— Плевать, — буркнул Катон. — Командую я, и если нам придется загнать коней для того, чтобы поспеть в Гортину до темноты, пусть будет так. Понял?

Декурион глубоко вздохнул и кивнул.

— Тогда поехали. — Катон поднял руку вверх и, указав ею вперед, послал коня с места рысью. — Вперед!

Переведя коней на галоп, турма загромыхала по дороге.

Ближе к вечеру, когда тени стали расти, милевые столбы указали на близость города. Урожай по обе стороны дороги был убран, а садовые и масличные деревья обобраны начисто — словно по ним пронеслась туча саранчи. Попадались и распростертые возле телег и повозок трупы людей, не сумевших уйти от рабов. Свидетельства жестокости прошедшей здесь армии Аякса заставляли нутро Катона сжиматься в кулак. Ужас перед тем зрелищем, которое должно было вот-вот предстать перед ним у стен города, доводил его до грани безумия.

Затем они миновали последний милевой столб, и дорога пошла на подъем. Когда всадники оказались наверху и перед ними открылся город, Катон осадил коня.

— Стой!

Под фырканье лошадей и тяжелое дыхание всадников он, сощурясь, начал осматривать окрестности. Местность вокруг Гортины несла на себе следы огромного лагеря. Сотни костров опалили землю и оставили после себя невысокие кучки пепла. Ни дерева, ни куста… мелкие строения разобраны на топливо и растопку. Там и сям виднелись груды дочиста обглоданных костей животных, на которых копошились птицы и крысы, добиравшие с них последние остатки. Виднелись несколько сортирных канав, однако те, кто стоял здесь лагерем, по большей части пользовались отведенными для этого участками, теперь украшенными оставленными ими кучками. Около стен города можно было видеть несколько человек, еще больше людей находилось на стенах и башнях.

— Наши или нет? — пробормотал декурион.

— Есть только один способ определить это, — ответил Катон, сжимая поводья.

Декурион бросил на него резкий взгляд.

— Если это рабы, то усталые кони не смогут спасти нас.

— Тогда помолись богам, чтобы это оказались наши люди. — Движением руки Катон послал колонну вперед и перевел коня на рысь. Турма приближалась к городу. Приближение всадников отметил тонкий звук трубы, и люди, находившиеся у стен, заторопились к ближайшим воротам и калиткам. Оказавшись в четверти мили от западных ворот, Катон велел знаменосцу турмы поднять повыше значок, чтобы тот был виден находящимся в крепости.

Декурион указал на людей, расположившихся над воротами.

— Точно наши, господин.

— Рано говорить, — ответил Катон. — Мятежники вооружались захваченным у наших людей снаряжением. Смотри внимательнее.

Когда конь Катона шагом приблизился к запертым воротам, из-за парапета высунулась поднявшая руку фигура.

— Стой! Ты, первый, приблизься и назови себя.

Прищелкнув языком, Катон послал коня вперед.

— Я — трибун Катон! Вернулся из Александрии с подкреплениями. Открывай ворота!

— Да, господин, — ответил дежурный оптион с явным облегчением.

Мгновение спустя створки ворот повернулись внутрь, и Катон во главе турмы въехал в город. Проехав под сводом ворот, он соскочил с коня и, подойдя к оптиону, ткнул большим пальцем в сторону равнины.

— Похоже, что во время моего отсутствия у вас побывали гости.

— Да, господин. Много тысяч гостей.

— И много ли хлопот они вам причинили?

— Ходили на приступ, как только пришли к городу, и дорого заплатили за наглость. А потом решили взять нас измором.

— И где же они сейчас?

Оптион покачал головой:

— Не имею представления, господин. Уже сегодня утром их не было. Должно быть, ушли ночью и оставили горящими костры, чтобы мы ничего не заподозрили до первого света. Правитель послал разъезды — чтобы отыскать их и понять, куда они направляются.

— Правитель? — нахмурился Катон. — А где префект? Где Макрон?

— Его нет с нами, господин.

— Нет? — Катон шагнул к оптиону и схватил его за ремни обмундирования. — Что это значит — нет?

— Попал в плен, господин.

— Макрон в плену? Не верю. Как это случилось? Ты же сказал, что атака была отбита.

— Это случилось не во время приступа, господин. Потом, когда он пытался увезти дочь правителя из города в безопасное место.

Катон судорожно глотнул, не мигая, заглянул в глаза оптиона и негромко спросил:

— Значит, дочь правителя тоже в плену?

— Да, господин.

— Откуда тебе это известно?

— Вождь мятежников, этот гладиатор, вывез их к стене в клетке, когда пытался уговорить правителя сдать город.

В сердце Катона появилась надежда.

— Так, значит, они живы!

— Да, господин. Во всяком случае, были живы тогда, когда гладиатор показывал их правителю. Это случилось несколько дней назад, господин. С тех пор их никто больше не видел.

Ужас объял Катона. Поглядев на свои руки, он заметил, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в обмундирование оптиона. Выпустив ремни, центурион заставил себя отступить на шаг и указал на своих всадников:

— Проведи этих людей в конюшню во дворце правителя. Позаботься, чтобы людей и животных накормили, и найди им место для отдыха.

— Да, господин.

— Правитель по-прежнему находится в своей резиденции на акрополе?

— Да, господин.

— Отлично. — Катон глубоко вздохнул, чтобы снять накопившееся в груди напряжение. — Исполняй, оптион.

Оставив своего коня на попечение декуриона, он направился пешком по улицам к воротам акрополя. Горожане, мимо которых он проходил, были заняты приготовлением вечерней трапезы и не удостоили его и взгляда. Усталость, напряжение и уныние читались почти на каждом лице. Одни только дети проявляли какую-то живость и довольство, беззаботно играя между грудами битого камня и уцелевшими домами.

Мимолетное облегчение, которое Катон ощутил, узнав, что Макрон и Юлия живы, теперь уступило сознанию того, что они по-прежнему находятся в руках Аякса. В качестве заложников они имеют какую-то ценность, но тот момент, когда враг решит, что никакой пользы из них извлечь невозможно, станет последним в их жизни. Но что еще хуже, если Аяксу взбредет в голову отомстить за смерть отца, то Макрону и Юлии предстоит испытать самые жестокие пытки и мучения, прежде чем им будет дарована великая милость — смерть. От одной мысли об этом Катону сделалось тошно, и он даже на мгновение остановился, прежде чем продолжить путь наверх к акрополю.

Добравшись до резиденции, центурион застал сенатора в его кабинете. Семпроний сидел у окна и пустыми глазами взирал на город. На столе стоял кувшин с вином, в руке сенатор держал кубок… Катон постучал в дверной переплет.

— Ну что еще там? — отозвался Семпроний полным усталости голосом. — Потом, мне кажется, что я приказал не тревожить меня.

— Это я, господин, — негромко проговорил Катон.

Семпроний немедленно повернулся и с явным облегчением проговорил:

— Катон! А я уже думал, что больше не увижу тебя. Входи, мой мальчик. Садись!

Язык его слегка заплетался, и Катон не мог понять, что тому причиной: утомление, горе или вино. Опустив чашу на стол, Семпроний наполнил ее и пододвинул к Катону. Немного вина выплеснулось через край, и тонкая красная струйка потекла по боку кубка. Сенатор подпер голову руками:

— Ну, и что же ты хочешь сообщить мне?

— Господин, я уже слышал о том, что произошло с Макроном и Юлией.

Семпроний сразу поник.

— Да.

— Нам придется надеяться на то, что они все еще живы.

Правитель кивнул, и какое-то время двое мужчин смотрели друг другу в глаза, разделяя горе, которое нельзя было выразить словами. Наконец Семпроний кашлянул и, поглядев вниз, на собственные ладони, произнес:

— Докладывай, будь добр.

— Да, господин. Легат Петроний предоставил почти все то войско, о котором ты просил. Сегодня утром мы высадились в Матале. Я выехал вперед основных сил. Подкрепления придут в Гортину завтра к вечеру.

— Хорошо.

— В Матале также находятся военные корабли и корабельная пехота, на которую мы можем рассчитывать. Подкреплениями командует примипил центурион Фульвий из Двадцать Второго легиона.

— Фульвий? А почему не ты, как я просил?

— Легат Петроний решил, что я слишком молод для подобного командования. Он приказал Фульвию привести подкрепление в Гортину и там передать людей под твою ответственность. Я думал, что командование примет на себя Макрон.

— Да, конечно, но теперь это невозможно. Нам потребуется другой командир. — Семпроний посмотрел на Катона. — Документ, наделяющий тебя правами трибуна, еще при тебе?

— Да, господин. — Катон потянул за кожаный шнурок на своей шее и извлек из-под одежды кожаную трубочку и протянул ее правителю. — Он здесь, вместе с твоим кольцом.

Взяв в руки кожаный чехол, Семпроний снял с него крышку и вывалил содержимое на стол. Надев на палец фамильное кольцо, он взял пергаментную трубочку и постучал ею по столу.

— Макрона с нами более нет. Поэтому командование переходит к тебе, Катон.

— Ко мне? — Центурион в удивлении затряс головой. — Ко мне? Но, господин… я…

Семпроний пододвинул лежащий на столе документ в сторону Катона.

— Вот. Твое назначение остается в силе, а это значит, что по званию ты превосходишь Фульвия. Командование войском Гортины переходит к тебе. Таково мое решение и мой приказ. Когда прибудут подкрепления, я хочу, чтобы ты принял командование над ними, нашел Аякса и уничтожил его армию. Это твоя первая обязанность, Катон. Но ты не должен допустить, чтобы на твои приказы влияли другие соображения.

— Господин?

— Никаких переговоров с мятежниками не должно быть. Никаких сделок в отношении заложников. — Семпроний глотнул. — Моя мысль понятна тебе?

Катон кивнул:

— А если при исполнении твоего приказа мне представится возможность освободить заложников?

Семпроний посмотрел на него полными слез глазами и трясущимися губами прошептал:

— Тогда ты вернешь мне мою дочь, слышишь? И спасешь своего друга Макрона.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти их обоих, — ответил Катон. — Клянусь собственной жизнью.

Макрон смотрел сквозь прутья клетки вдоль склона холма на залив. Время близилось к полудню, и солнце заливало своими лучами клетку, бросая резкие тени на мрачное ее нутро. Вокруг них рабы устраивали новый лагерь по склонам холмов. Аякс предпочел поставить свои шатры на узком скалистом полуострове, защищавшем залив от открытого моря. Люди из его собственного отряда вместе со своими женщинами и детьми расположились широким кольцом вокруг, и Макрон не мог представить себе, каким образом можно ускользнуть из лагеря в том случае, если ему с Юлией удастся выбраться из клетки. Вонь, исходящая от грязных тел, немедленно привлечет внимание преследователей… Их обнаружат и поймают сразу же, как только будет объявлена тревога.

Он видел, что внизу, на противоположном берегу бухты мятежники спешно возводят укрепления вокруг вытащенных на берег кораблей. Грубый частокол ставили на некотором расстоянии от берега, через равные промежутки его разделяли башни. Экипажи хлебного флота и небольшой отряд корабельных пехотинцев, которым надлежало защищать флот от пиратов, были помещены в загородке, устроенной в центре главного лагеря. Сами корабли находились теперь под внимательным присмотром мятежников. Те из них, что получили наиболее тяжелые повреждения во время шторма, находились на берегу, остальные были сцеплены вместе и стояли на якоре в бухте. Аякс справедливо не желал рисковать ценной добычей. Повернув голову, Макрон мог видеть море в промежутке между двумя шатрами, образовывавшими ставку предводителя мятежников. В миле от берега можно было видеть несомненные очертания трех римских военных кораблей. Это уже нечто, решил он. Да, Аякс захватил хлебный флот, однако он не в состоянии воспользоваться кораблями, чтобы покинуть остров.

Взгляд Макрона переместился на Юлию, вжавшуюся в противоположный угол клетки. Она уронила на грудь голову со слипшимися, спускавшимися до плеч прядями.

— Ты не спишь? — негромко спросил Макрон. — Юлия?

Девушка неторопливо подняла голову, лишь две блестящие полоски на грязном лице были свидетелями ее слез. Глотнув, она облизала пересохшие губы.

— Пить хочется, — проскрипела она.

— Мне тоже.

Воду им давали на рассвете, в полдень и в сумерках, вместе с миской жидкой и жирной каши. Так было с самого начала, когда их только посадили в клетку; так было в каждый день перехода после того, как армия мятежников неожиданно ушла от Гортины. Аякс приказал, чтобы его пленников кормили точно так, как рабов в сельских поместьях. В одно и то же время к клетке подходили двое: старуха и крепкий парень из числа телохранителей вождя мятежников. Процесс кормления всегда происходил одинаковым образом. Парень приказывал им перебраться на противоположный край клетки, после чего отпирал дверь для старухи. Она торопливо ставила перед ними два мятых медных котелка с ложками, кашей и водой и отходила от клетки. В первый день даже железный желудок Макрона возмутился от мерзкого запаха варева из тухлых хрящей с салом и ячменем. Однако голод умеет укрощать строптивых, и он скоро привык ценить то малое количество пищи, которое ему доставалось. С каждым днем все более ценной становилась вода, а день превращался в сущую муку пересохшего горла и языка и растрескавшихся губ.

Отсутствие уборной делало их жизнь неизмеримо жуткой, так как жить приходилось посреди собственных экскрементов и полчища мух. Если даже Макрону было не столь уж приятно сидеть нагишом против Юлии и жить в подобных условиях, то девушке никогда не приходилось не только переносить подобное бесчестье, но даже представить себе возможность столь нетерпимого бытия. Макрон пытался помочь ей всеми возможными способами: он отворачивался, когда ей требовалось облегчиться, и намеренно избегал смотреть на нее, только в глаза. К счастью, приносившая пищу старуха дала девушке рваный плащ. Она бросила эту тряпку в клетку, и Юлия немедленно схватила ее и укуталась в вонючую драную ткань. Впрочем, получив столь минимальное утешение, она скоро покорилась мрачному унынию и надолго погружалась в молчание. Макрон взирал на ее страдания с растущей скорбью. Молодая и прекрасная, она не заслуживала подобной участи.

Когда Макрон вспоминал о друге, печаль его еще более увеличивалась. Девушка была дорога Катону более всего на свете. Утрата ее разобьет сердце молодого человека. Кроме того, Макрону хватало здравого смысла, чтобы понимать, что и его собственная смерть станет для Катона тяжелым ударом. Они были близки, как два брата, хотя подчас Макрон видел в нем скорее сына и боялся, что парень пойдет на неоправданный риск, обнаружив, что их обоих взяли в плен. Если только Катон еще жив, останавливал он себя.

Аякс устроил их мучение совершенным образом, думал Макрон. Им была оставлена жизнь, но в остальном они были лишены всякого достоинства, уподоблены животным… нет, хуже, чем животным. Не имея возможности бежать или получить свободу в результате переговоров, они ожидали мрачного будущего, того дня, когда Аякс пресытится их мучениями и предаст обоих в руки своих мясников. Но до этого часа Макрон караулил любой шанс и, насколько это было возможно в столь ограниченном пространстве, упражнял свои мышцы, чтобы тело не обмякло и не одеревенело в тот час, когда ему придется мгновенно перейти к действию.

Повернувшись к Юлии, он заставил себя улыбнуться.

— До полудня уже недолго.

— Время не движется, — шепнула женщина, откинув голову к прутьям и щурясь на копья ослепительного света, разившие пленников с неба. Закрыв глаза, она на некоторое время умолкла и заговорила не сразу. — Сколько дней мы уже находимся здесь?

Макрону пришлось на мгновение задуматься. Хотя он и вел подсчет, однако припомнившееся число озадачило его самого. Он принялся пересчитывать для проверки.

— Кажется, шестнадцать. Да, шестнадцать, я в этом не сомневаюсь.

— Шестнадцать дней, — вздохнула Юлия. — А мне кажется, шестнадцать лет… Я хочу умереть.

— Ну, не надо так говорить, — ответил Макрон заботливым тоном. — Пока живы мы сами, жива и надежда.

Девушка хрипло усмехнулась:

— Живы? И ты считаешь такое существование жизнью?

— Да, считаю. — Макрон постарался по возможности распрямиться и посмотрел на Юлию. — Мы выйдем из этой клетки, Юлия. Не оставляй этой мысли. Я клянусь тебе в этом именами всех богов. Мы выйдем отсюда.

С надеждой посмотрев на него, она кивнула с полной печали улыбкой:

— Ты прав, не спорю. Нас вытащат из этой клетки, чтобы убить. Или, быть может, просто оставят умирать здесь, и однажды кто-нибудь вытащит наши трупы отсюда и бросит в канаву — на потеху крысам, воронам и псам.

— Прекрати! — рявкнул Макрон, заставив себя мило улыбнуться. — Во мне пробуждается голод.

Внимательно посмотрев на него, Юлия расхохоталась. Макрон присоединился к ее веселью, с облегчением радуясь тому, что искорка прежней Юлии еще не погасла. Горстка находившихся неподалеку мятежников прислушалась к веселью, доносившемуся из грязной клетки, после чего один из телохранителей гладиатора подошел к ним и ткнул тупым концом копья в спину Макрона.

— Тихо, ты!

— Отвали на хрен, — отозвался Макрон, и раб ударил еще раз, уже сильнее, больно задев ребра Макрона. Глотнув воздуха, тот скрипнул зубами, стараясь перетерпеть боль. Страж удовлетворенно хрюкнул, плюнул сквозь прутья и неторопливо удалился в тень корявой маслины.

— Макрон, с тобой все в порядке? — Юлия с тревогой посмотрела на него.

— Жить буду. — Он дернулся. — В отличие от этого ублюдка — после того как я окажусь на свободе.

— Слова…

— Я сдержу свое слово. Я возьму это самое вот копье и вгоню ему в жопу, так что изо рта его вылетят гребаные зубы… прости мой галльский, госпожа, опять забылся.

Юлия покачала головой:

— Не стоит извиняться. Как мне кажется, за последние две недели мы с тобой существенно переросли светские условности.

— Но тебе это было труднее, чем мне, надо думать.

— Да… — Юлия переменила позу и негромко простонала, пытаясь найти более удобное положение спиной к прутьям.

Отвернувшись, Макрон снова принялся рассматривать происходящее в заливе. Внушительные и тяжеловесные торговые суда были полностью беззащитными против римских военных кораблей. Тем не менее мятежники заранее узнают об их приближении. Протяженность полуострова составляла чуть менее двух миль, и заканчивался он узким, открывающимся в море проливом. Люди Аякса немедленно увидят римские корабли, если они приблизятся к входу в бухту. И получат достаточно времени, чтобы сжечь или потопить весь хлебный флот.

Макрон вдруг услышал негромкое всхлипывание и, повернувшись, заметил, что Юлия вновь пытается скрыть слезы. Он открыл было рот, чтобы попытаться чем-нибудь утешить девушку, однако понял, что сказать ему нечего. Утешения не было. Никакого. И быть не могло.

— Макрон?

— Да, госпожа?

— Подчас я жалею, что ты не убил меня там, в ущелье, когда у тебя была такая возможность.

Слова ее заставили Макрона устыдиться. Были такие мгновения, когда он и сам жалел о тогдашних колебаниях… нужно было убить Юлию коротким уколом меча, после чего обратить клинок против себя самого. Однако он презирал себя за одну только эту мысль, ибо шанс спастись и отомстить существует всегда, каким бы ничтожным ни кажется. Он хмыкнул.

— Я сделал бы это, но меня успели вырубить еще до того, как я успел ударить. Быть может, боги пощадили нас не без причины.

— В самом деле? И чего ради они нас пощадили? Чтобы посмотреть, сколько мы сумеем выдержать вот это? — Юлия зашлась сухим смешком, закашлялась и умолкла. Наконец она вновь заговорила полным тревоги голосом: — И ты в самом деле думаешь, что Катон будет любить меня, если мы пройдем через все это?

— Конечно! С чего это ты вдруг усомнилась в нем?

Прикусив губу, Юлия посмотрела на собственное тело.

— Посмотри на меня. Я отвратительна. Я превратилась в грязь. Эта… мерзость въелась в меня настолько, что, наверное, я навсегда пропиталась ею.

— Нет ничего такого, что нельзя было бы отмыть в хорошей бане, — бодрым тоном ответил Макрон. — Сама увидишь. Когда все это закончится, сядешь в ванну, отмоешься, хорошенько поешь, и мир сделается совершенно другим. И Катон будет рядом. Говорю тебе: ты станешь утешением для его скорбных глаз.

— Но есть кое-что такое, такая грязь, которую не отскребешь никакой мочалкой, Макрон. — Девушка коротко глянула на центуриона. — Я не дура, и тебе это известно.

— Я никогда не считал тебя дурой.

— Тогда не надо утешать меня. Если — то есть когда — Аяксу надоест держать нас в клетке, он отправит нас на муки, так ведь?

Молчание Макрона оказалось достаточно красноречивым, и Юлия продолжила:

— Однажды ночью, вскоре после того, как нас поймали, я подслушала беседу наших стражников. Они говорили о женщине, которая сидела в этой клетке до нас. О жене Гирция. Когда Аяксу наскучило смотреть на ее унижение, он отдал ее рабам. — Юлия поежилась. — Они насиловали ее всю ночь всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Она уже молила убить ее, но никто не обращал внимания на ее мольбы, насилие продолжалось, и в конце концов ее бросили истекать кровью. Макрон, я не переживу этого. Даже если мне удастся сохранить жизнь, я никогда не смогу жить с мужчиной. Никто не захочет меня. Даже Катон отвернется. Я буду обесчещена, и он с презрением в глазах отвернется от меня. — Чувства заставили ее задохнуться, и продолжила она столь тихим голосом, что Макрон едва расслышал ее: — Я все могу пережить, но только не это. Не разлуку с Катоном.

— Ты недооцениваешь его, молодая госпожа. Катон тебе не какое-нибудь чучело. Он обладает истинным пониманием чести и умеет сочувствовать. В первые годы нашего знакомства я пытался выбить из него всякие высокие переживания, только он ведь упрямец. Был им и остается. Он любит тебя, и только это будет для него важно, когда вы снова соединитесь с ним.

— Ты и в самом деле так думаешь?

Девушка посмотрела на него с надеждой в глазах.

— Я знаю это. Так что довольно плакать. — Макрон повел головой в сторону ближайшего сборища мятежников, собравшихся вокруг кострища, в котором над грудой углей на толстой ветке обжаривался молочный поросенок. — Эти ублюдки должны видеть нас сильными и бесстрашными. И ты способна на это, госпожа. Просто вспомни о том, что ты римлянка из знатного рода. Тебе приходится блюсти фамильные традиции.

— Но я боюсь.

— И я тоже, — признался Макрон. — Но ты можешь не позволить им использовать против себя твой собственный страх. Только таким образом мы с тобой можем сейчас досадить Аяксу. Поэтому выше нос, и не обнаруживай робости перед этими сукиными детьми.

— Попытаюсь…

Макрон ощутил, как на плечо его легла тень, на ухо ему шепнул голос:

— Отлично сказано, центурион. Но мы посмотрим, сколько отваги останется в тебе, когда я сделаю с тобой то, что ты сделал с моим отцом.

Аякс обошел торец клетки и уселся на корточки так, чтобы его могли видеть оба пленника. В руке его была куриная ножка, и он поднес ее ко рту, чтобы откусить, однако тут нос гладиатора наморщился, и он небрежно отбросил ножку в сторону. Почти немедленно на кусок мяса налетела пара чаек, принявшихся драться из-за куска.

— От вас воняет, мои друзья. Так несет, что даже есть не хочется. — С насмешкой оглядев своих пленников, Аякс продолжил: — И кто способен поверить в то, что два столь отвратительных образчика человеческой породы принадлежат хозяевам великой римской империи? Вы подобны свиньям, валяющимся в собственном дерьме. Интересно, что сказал бы этот ваш император, увидев вас такими? А ты, женщина, скажи, что подумает твой отец-правитель, увидев тебя такой, какой вижу я? Я не стал бы осуждать его в том случае, если бы он отрекся от тебя. В конце концов, ты просто не имеешь никакого отношения к приличному обществу. И это еще до того, как я спущу на тебя своих молодцов.

Макрон заметил, как вздрогнула Юлия при этих словах, как вжалась она в дальний угол клетки. Заметив это движение, Аякс расхохотался, и Макрон ощутил, как ярость забурлила в его жилах.

— Оставь девчонку в покое, ублюдок! Если надо поиздеваться, издевайся надо мной. Она беспомощна перед тобой. Другое дело я, центурион и легионер. Вот тебе подходящая мишень для насмешек, Аякс. Попробуй-ка достать меня, если посмеешь.

Аякс с приятным удивлением на лице выслушал слова возмущенного Макрона и с насмешкой покачал головой:

— А я так и думал. Наилучшим развлечением для меня станет смерть дочери правителя здесь, перед твоими глазами. Чтобы тебе было над чем поразмыслить, центурион, пока мои люди не пришли за тобой. И потом, когда тебя оставят гнить на кресте, тебе хватит времени, чтобы вспомнить ее участь. Тем более что ты знаешь, что все происходящее — дело твоих собственных рук. Если бы ты не убил моего отца и не продал меня в рабство, никого из нас не было бы здесь сегодня.

— Начнем с того, что если бы твой драный ублюдок-папаша не был бы пиратом и убийцей, мне не пришлось бы распинать его, — ухмыльнулся Макрон. — По делам и честь, не так ли, солнышко?

На мгновение черты Аякса исказила жгучая ненависть. Наконец он со свистом втянул в себя воздух и, скрывая чувства, медленно улыбнулся:

— А знаешь что, Макрон… Я как раз подумал, что лично займусь вбиванием гвоздей в твои руки и ноги. Мне кажется, что это занятие будет приятным…

— Неужели ты держишь нас в клетке ради такого примитивного удовольствия? А я-то думал, что ты захочешь использовать нас в качестве заложников.

— Ну да, я и сам так думал сначала. Однако отец этой девицы решил, что неразумное упрямство дороже ему отеческих чувств. Но теперь я располагаю заложниками, неизмеримо более ценными, чем вы оба. — Аякс чуть повернулся и указал на захваченные корабли. — Теперь я могу или накормить Рим, или заставить его умирать с голода. Как только император узнает, что я захватил хлебный флот, ему придется вступить в переговоры со мной.

Теперь издевка прозвучала уже из уст Макрона:

— А с чего это ты решил, что он станет утруждать себя общением с тобой? Выход из бухты караулят римские военные корабли. Торговые суда не смогут пройти мимо них, а если они останутся в заливе, ты не сможешь защитить их. Флотские выждут нужный момент, без смущения войдут в бухту и отберут у тебя хлебные корабли.

— Ну да? Ты, должно быть, решил, что я родился только вчера, — с насмешкой бросил Аякс. — Эти твои триремы не посмеют войти в бухту, потому что в тот самый момент, когда они сделают это, я прикажу сжечь хлебный флот. Так что, мои дорогие друзья, ситуацию можете оценить сами. Я держу вашего императора за яйца. Увы, как ни прискорбно, этот факт превращает вас всего лишь в мелкую подробность, в развлечение… И то время, когда вы больше не потребуетесь мне, уже не за горами.

Когда колонна завершила четвертый дневной переход, Катон приказал, чтобы лагерь поставили на высоком берегу над Оло. Спустившись немного по склону, ауксиларии образовали заслон, под прикрытием которого легионеры избавились от походной ноши, взяли кирки и лопаты и принялись вгрызаться в каменистую почву. Под жарким солнцем работа казалась особенно тяжелой после утомительного дневного перехода, однако в походе она составляла часть ежедневного распорядка дня, и легионеры делали свое дело старательно, хотя и не без ворчания. К тому времени, когда солнце опустилось на западе за холмы, лагерь окружал ров, за ним выросли вал и частокол, вполне достаточные для отражения внезапного нападения.

Как только строительные работы были закончены, в лагерь созвали ауксилариев, и римское войско устроилось на ночлег. Ночь выдалась безлунная, и хотя звезды слепили своим блеском, окрестности окутывала тьма. Памятуя о стремлении врага перехватить инициативу, Катон удвоил стражу и выставил к палисаду целую когорту, наблюдавшую за подходами к лагерю. Вдвоем с Фульвием они проинспектировали всю оборону и только после этого возвратились к себе, в шатры, находившиеся в самом центре лагеря, на небольшой горке, поднимающейся над валом и открывавшей вид на вражеский стан. Костры мятежников широкой дугой обрамляли темные воды залива, размером своим посрамляя аккуратный стан римлян. На море поблескивали три фонаря — три триремы караулили выход из залива. Остальной флот находился в уютной гавани в нескольких милях к северу, и Катон послал за командовавшим кораблями навархом, пригласив его на следующий день явиться с отчетом.

— Что-то многовато этого сброда, — пробормотал Фульвий, обозревая вражеский стан.

Катон пожал плечами.

— Не столь уж важно, сколько их там. Наши люди лучше, а позиция — выгоднее. Если они нападут, им придется подниматься по склону, после чего преодолеть ров и палисад. Наши люди расправятся со всяким, кто сунется к ним, если дело дойдет до рукопашной.

— Надеюсь, что ты прав, господин, — пробормотал Фульвий. — Но что мы имеем сейчас? Полное равновесие… тупик? Мы можем отразить любую атаку, однако, скорее всего, нам не хватит сил, чтобы захватить их лагерь.

— Мы располагаем позиционным преимуществом и перекрыли единственную дорогу, ведущую от Оло внутрь острова. Флот перекрывает доступ в море, рабы находятся в ловушке. Наша главная проблема заключается в снабжении водой и провиантом. Наших запасов хватит еще на пять дней, после чего придется посылать за припасами людей и возы в Гортину. У мятежников такой проблемы не будет, так как они захватили хлебный флот. Располагая им, они не будут нуждаться в еде много месяцев. Учитывая текущие с гор ручьи, они не будут испытывать и нехватки воды. Тем не менее ситуация такова, что теперь их очередь сидеть в кольце осады.

Охваченный сомнением Фульвий указал на холмы, окружающие залив.

— Если они захотят уйти, то могут сделать это достаточно просто.

— Если захотят. Но зачем им уходить? Здесь у них телеги и возы с добычей, здесь хлебный флот. То есть единственный шанс договориться с Римом. Вот почему Аякс не покинет эти корабли. — Умолкнув, Катон обозрел линию факелов, отмечавшую частокол, защищавший вытащенные на берег корабли. — Нам надо найти способ отогнать мятежников от кораблей. И действовать придется без промедления. Хлебный флот и так запоздал. Скоро имперские кладовые опустеют, и Рим окажется в тисках голода. Словом, если мы не сумеем вовремя освободить корабли…

Катон отвернулся и направился в свой шатер. Фульвий поскреб щеку и после недолгого раздумья последовал за командиром. Оказавшись в шатре, Катон расстегнул застежку плаща и швырнул его на постель. Положенных старшему офицеру удобств в его палатке нельзя было увидеть, так как в Гортине их неоткуда было взять. Потом, отправляясь преследовать взбунтовавшихся рабов, Катон в последнюю очередь думал о себе, и поэтому в шатре был только походный стол и несколько сундуков, в которых хранились платежные ведомости, рапорты о численности находящихся в строю и чистые восковые таблички. Зевнув, он расстегнул пряжки на своем обмундировании, стянул с себя через голову кольчужный жилет и опустил снаряжение на землю. Марш под жарким солнцем и усталость одарили его головной болью, и он отказался от предложенной Фульвием чаши вина, налитой им из кувшина, оставленного кем-то из приставленных к командирам слуг.

Пожав плечами, Фульвий налил себе вина почти до краев кубка и со вздохом опустился на сундук.

— Итак, что мы теперь будем делать?

— Сегодня ночью уже ничего не придумаешь. А завтра разведаем вражеский стан и посмотрим, нет ли в нем какой слабости, которой можно воспользоваться.

— Значит, ты хочешь напасть на них? — предположил Фульвий.

— Не вижу никакой другой возможности. Конечно, во время сражения мы потеряем некоторые из груженных хлебом кораблей, однако нам надо отбить у врага все, что удастся, и предоставить возможность Риму продержаться до той поры, пока из Египта не придет новый флот с зерном. Тем не менее битва будет кровавой, и если что-то пойдет не так, если люди дрогнут, нас изрубят в куски.

— Парни из Двадцать Второго не подведут тебя, господин. Они будут сражаться отважно и, если нападение окажется неудачным, отступят в полном боевом порядке.

— Надеюсь, ты прав, — усталым голосом ответил Катон. — А теперь всё. Я ложусь спать.

Фульвий осушил чашу и встал.

— А я пройдусь еще разок по лагерю, господин. Чтобы быстрее уснуть…

— Хорошо, — кивнул Катон.

Когда Фульвий оставил шатер, молодой центурион снял сапоги, погасил масляную лампу и развернул постель. Хотя ночь была жаркой, легкий ветерок холодил лоб Катона… Снимать также и тунику ему не хотелось. Голова его гудела от утомления, и он с трудом заставлял себя думать, лежа на спине и глядя на покрышку шатра, сшитую из козлиных шкур. Он попытался устроиться поудобнее и заснуть, но в памяти его тут же возникли лица Юлии и Макрона. Если они еще живы, то сейчас находятся в миле-другой от него. Катону приходилось всей силой своего самообладания прятать чувства от Фульвия и других подчиненных. Ему казалось, что сердце его превратилось в кусок свинца, отягощающий тело. Худшие мгновения случались, когда воображение рисовало ему картины их мучений, повергая его в отчаяние, пока ему не удавалось выбросить подобные мысли из головы и сконцентрироваться на других вещах.

Лежа на матрасе, он то и дело поворачивался и, наконец, свернулся клубком на боку, прежде чем его усталое тело и измученный разум наконец покорились сну.

— Атаковать мятежных рабов нам придется сегодня ночью, — решил Катон, передав офицерам требования Аякса.

Собравшиеся в его шатре центурионы беспокойно зашевелились. Снаружи жаркое солнце прожаривало лагерь римлян. Утренний ветерок давно улегся, так что в шатре было душно. Катон созвал своих старших офицеров сразу, как только наварх Деций Бальб прибыл в лагерь, совершив утомительную поездку верхом с берега бухты, в которой поместилась его эскадра. Катон решил атаковать мятежников сразу же, как только вернулся к себе после встречи с Аяксом.

Центурион Каска, префект кавалерийской когорты, отреагировал первым.

— Господин, ты ведь сказал, что враг подожжет корабли при первых признаках нападения.

Катон кивнул:

— Так сказал Аякс, и в этом я верю ему.

— Зачем же нам тогда атаковать? Рабы сожгут флот, и римский народ будет голодать. Безусловно, главной нашей целью должно явиться спасение кораблей… Их нужно отослать в Рим сразу же, как это сделается возможным.

— Даже если это потребует согласия с условиями вождя бунтовщиков?

Бальб задумчиво поскреб подбородок и заговорил не сразу:

— Если ты нападешь на войско рабов и их предводитель уничтожит флот, тогда нас ждет политическая катастрофа. Если ты согласишься на его требования, Рим избежит голода. Тебя, конечно, осудят за потворство воле этого мятежника и его войска. И насколько я могу судить, сенат и император не проявят к тебе никакого снисхождения… — сделав паузу, он посмотрел на Катона. — Похоже, что приходится делать выбор между многими жизнями в Риме и твоим позором, ссылкой или казнью, господин.

Катон чуть улыбнулся:

— Ты прав, но выбор принадлежит мне. Однако считаться, на мой взгляд, следует и с кое-чем другим. С тем, что если мы примем условия Аякса, а он, тем не менее, уничтожит корабли хлебного флота…

— Такое возможно? — спросил Фульвий. — Зачем ему это?

— Все очень просто, — ответил Катон. — Он ненавидит Рим всеми фибрами своего существа. И меня ненавидит едва ли меньше.

— Тебя? Почему, господин?

— Это длинная повесть, но главное в том, что Аякс считает меня и префекта Макрона ответственными за распятие отца и свое обращение в рабство. Он думает сразу о мести и об обретении свободы.

— Прости меня, господин, но ты уверен в этом? — продолжил Фульвий озабоченным голосом. — Не может ли случиться так, что ты преувеличиваешь собственное влияние на поступки этого человека?

— Я уже тщательно все продумал… до малейших подробностей припомнил жесты и слова, сказанные им во время нашего утреннего разговора. И не сомневаюсь в том, что он намеревается причинить Риму и мне как можно больше ущерба. Аякс живет местью. Когда он разговаривал со мной, каждое слово его было рассчитано на то, чтобы увеличить мой страх за друзей. Он хочет как можно дольше помучить меня, прежде чем нанести свой последний сокрушительный удар. Это было видно по его глазам. — Катон поежился, вспоминая безумную ненависть, сверкавшую во взгляде гладиатора. — Я в этом не сомневаюсь. Он сожжет корабли в тот самый момент, когда ощутит, что вместе со своими сторонниками очутился в недосягаемости. Если я прав, то мы ничем не рискуем, решаясь на нападение. Эти корабли в любом случае обречены. И потому мы обязаны предпринять попытку их немедленного спасения. Я надеюсь на то, что, предприняв ночную атаку, мы сумеем застать врага врасплох.

Катон сделал паузу, предоставляя возможность собравшимся оценить его слова.

Бальб по-прежнему не испытывал уверенности.

— Если наше нападение не окажется внезапным и они подожгут корабли, тогда императора невозможно будет убедить в том, что мятежники все равно хотели это сделать. Клавдий потребует головы ответственных за гибель хлебного флота, господин.

Наварху возразил Фульвий:

— Вот поэтому-то нам и надлежит добиться успеха, так ведь? Ты со своим флотом сделаешь свое дело, а мы свое.

Ощутив невольную симпатию к подчиненному, Катон ответил:

— Бальб, если это нужно для твоего душевного спокойствия, я приму на себя полную ответственность за приказ. Готов дать такую гарантию любому офицеру, которому она нужна.

Наварх кивнул и проговорил:

— Благодарю тебя за это, господин. Я охотно приму такую гарантию — на тот случай, если наша атака потерпит неудачу и корабли сгорят.

Катон устало вздохнул:

— Что ж, нет никакой нужды в том, чтобы за неудачу расплачивалось больше народу, чем это необходимо, так?

— И в самом деле, господин, — непринужденно согласился Бальб, после чего склонил голову набок с вопросительным выражением на лице. — Остался последний вопрос.

— Ну?

— Зачем атаковать именно сегодня ночью? Мне кажется, что это несколько поспешно.

Катон замер и посмотрел на наварха. Именно этого момента в обсуждении он опасался. Вопрос был вполне справедливым, и хотя подготовленный им ответ был хорошо обоснован с тактической точки зрения, он прекрасно понимал, что на принятие этого решения первейшее влияние оказали его собственные чувства. Раз этим людям предстояло рисковать своими жизнями, справедливость требовала, чтобы Катон доверился им и рассказал полную правду. Прочистив горло, он обратился к собравшимся голосом, в котором не звучало и тени эмоций:

— Почти все вы знаете, что некоторое время назад мятежники захватили в плен префекта Макрона и дочь правителя. Аякс дал мне понять, что они еще живы и находятся в его лагере.

— Тогда тем больше у нас причин не спешить с атакой, их непременно убьют в самый первый момент, — возразил Бальб. — В таком случае лучше не спешить с действиями. Хотя бы до тех пор, пока ты не попытаешься выторговать их освобождение.

Катон покачал головой:

— Ждать мы не можем. Аякс обещал мне завтра на заре казнить одного из них. Он сказал, что именно я должен выбрать, кого именно. Если я откажусь сделать выбор, смерть ждет их обоих. Вот почему атаковать приходится сегодня ночью.

— Вот дерьмо, — пробормотал Фульвий, с ужасом посмотревший на Катона, осознавая все последствия. — Сочувствую тебе, господин.

Катон потер челюсть.

— Аякс играет с нами. Все части его плана рассчитаны на то, чтобы по возможности долго мучить меня. Но на самом деле для нас здесь открывается возможность. Если Аякс считает, что я парализован тревогой за друзей и неуверенностью, то он и не станет ожидать от меня стремительных действий. Он решит, что я не стану рисковать, чтобы не подвергнуть их жизни опасности. Поэтому-то мы и должны сделать попытку сегодня, пока можно рассчитывать на неожиданность.

— Но что, если все это задумано, чтобы спровоцировать тебя на атаку? — спросил Бальб. — Именно сегодня ночью?

— Зачем ему это? Если мы нападем и он сожжет корабли, тогда мятежникам нечего будет предложить Риму… Сделка сорвется.

— А если он уже отдал приказ поджечь корабли?

— Но зачем ему отдавать такой приказ, если он хочет спровоцировать меня на атаку? — устало вздохнул Катон. — Вот что, Бальб, и так, и этак сразу не бывает.

Дискуссия утомила Катона. Он понимал, что без некоторых возражений его приказы восприниматься не будут. Бальб очевидным образом относился к тем офицерам, которые возводили осторожность в религию, а нерешительность оправдывали желанием учесть все возможные варианты, не предпринимая никаких действий. Классический случай извинения собственного бездействия. Он уже мог понять, почему Макрон так ярился в подобных оказиях и предпочитал самое прямое решение проблемы. «Я принял решение», — сказал себе Катон, оглядев офицеров.

— Итак, выступаем сегодня ночью, господа. А теперь прошу обратить свое внимание к плану.

Достав свиток пергамента, на котором заранее набросал план залива, Катон разложил карту на столе и пригласил офицеров к трем его сторонам, после чего приступил к рассказу.

— Лагерь мятежников расположен в самом конце залива и на берегу упирается в частокол, в конце которого устроено небольшое укрепление, охраняющее наиболее уязвимый фланг. На другой стороне, на этом полуострове, располагается ставка Аякса. Думаю, именно там он и содержит заложников. От нападения со стороны суши бунтовщик защищен собственной армией, а со стороны моря его берегут утесы и обрывы противоположного берега. У оконечности полуострова находится небольшая бухточка с песчаным пляжем, однако она слишком мала и хорошо охраняема, чтобы там можно было высадиться в полной мере. — Катон помедлил, давая время офицерам изучить карту. — Наша цель проста: мы должны не позволить рабам поджечь корабли до того, как мы захватим их.

— Едва ли это возможно, господин, — промолвил, наконец, Фульвий. — У нас есть три варианта: мы нападаем по суше, по морю, или по суше и морю одновременно. Беда в том, что мятежники увидят нас на подходе. При любом нападении с суши нам придется, прежде всего, преодолеть частокол. Если мы придем с моря, часовые рабов увидят корабли еще до того, как те войдут в бухту, даже несмотря на то, что ночь сегодня будет безлунной. Так или иначе, они поднимут тревогу и успеют сжечь корабли хлебной флотилии.

Катон кивнул:

— Ты прав. Всякое предпринятое обычными средствами нападение с суши или с моря обречено на неудачу. Что оставляет нам только один вариант.

Наклонившись вперед, он постучал пальцем по карте в самом конце залива, почти у выхода его в открытое море.

Бальб нахмурился.

— Здесь? Какой в этом смысл? До конца палисада отсюда еще целая миля.

Центурион Фульвий поджал губы.

— Что именно ты хочешь этим сказать, господин?

— Если мы начнем свое нападение с суши или открытого моря, тогда нам придется действовать из самого залива. А с этого направления мятежники не будут ждать никаких неприятностей.

Катон заранее обдумал свою идею. Она была очень рискованной и зависела от точного расчета. В случае неудачи тем, кто пойдет в передовых рядах, едва ли удастся уйти живыми. Хуже того, Катон понимал, что возглавлять их придется ему, а это означало встречу с одним из немногих занятий, которых он страшился, — с плаванием. Распрямившись, трибун посмотрел на Фульвия и ответил:

— Я поведу в залив два отряда. Мы возьмем легкое оружие и проплывем в самое сердце вражеского лагеря, пока не окажемся напротив причаленных к берегу кораблей. После этого мы разделимся на два отряда: один направится к кораблям на берегу, другой — к кораблям, сцепленным в конце бухты. Расстояние примерно одинаково, поэтому мы сможем произвести нападение одновременно. Мы захватим корабли, очистим их от горючего материала, и тогда начнется главная атака. Легионеры захватят укрепление и ударят во фланг. Ауксиларии будут защищать лагерь и перекрывать дорогу к бегству. Тем временем, — Катон повернулся к Бальбу, — твоя эскадра обогнет мыс у входа в залив и на полном ходу подойдет к концу бухты, где ты высадишь корабельную пехоту, которая поможет легионерам.

— Господин, это безумие, — запротестовал Бальб. — Ты хочешь, чтобы твои люди проплыли почти две мили с оружием в руках, а потом забрались на корабли и одолели экипажи… Что, если мятежники держат много народа на каждом из кораблей? Если Аяксу нужен хлебный флот, чтобы поторговаться с Римом, он должен хорошо охранять его.

— Я все утро наблюдал за кораблями, — ответил Катон, — и увидел только горстку людей на каждом из них. Если мятежники по приказу Аякса натащили туда горючих материалов, тогда ему нужно, чтобы на каждом корабле было немного людей, которые должны зажечь огонь и дождаться, чтобы он как следует разгорелся, прежде чем покинуть судно. Выделив по десятку солдат на корабль, стоящий на якоре, и по два десятка на вытащенные на берег, мы без труда захватим их. На якоре стоят двадцать кораблей, еще двенадцать находятся на берегу. Поэтому для выполнения этого задания потребуется одна когорта, не более. Наши люди должны быть хорошими пловцами, а чтобы переправить оружие, мы используем надутые кожаные меха. Вовремя отплыв и двигаясь осторожно, мы сумеем незамеченными подобраться к кораблям, тем более в безлунную ночь. В каждом отряде будет по два человека с буцинами. Как только будут захвачены стоящие на якоре корабли, они подадут сигнал к началу главной атаки.

Катон огляделся.

— Центурион Фульвий, ты будешь командовать сухопутной атакой. Тебе придется взять это укрепление и ударить вдоль пляжа, пока враги не сумели вывести из лагеря достаточно людей, чтобы попытаться отбить у нас и уничтожить корабли хлебного флота.

Фульвий кивнул, и Катон окинул взглядом других офицеров.

— Еще вопросы будут?

Таковых не нашлось, и он с облегчением вздохнул:

— Ну что ж, господа, приказы вам доставят поближе к вечеру. Убедитесь в том, что ваши люди готовы и пораньше накормите их ужином. Ночь будет долгой. Центурион Фульвий, останься. Остальные могут идти. Бальб, ты тоже останься. Все прочие свободны.

Когда офицеры вышли из шатра, Катон обратился к Бальбу:

— Сегодня ночью тебе предстоит исполнить важную роль. Если флот подведет нас, мы можем проиграть и все сражение. А в таком случае тебя ждет не больше милосердия от императора, чем меня, когда он узнает эту новость. Ты понял?

— Да, господин. Я выполню свой долг.

— Отлично. — Катон взял навощенную табличку и протянул ее наварху. — Вот твой приказ. Включая сигнал к началу атаки, убедись в том, что твои корабли вовремя займут исходное положение. А теперь тебе придется поторопиться, чтобы успеть пораньше вернуться к своим кораблям, так что ступай. Конечно, как только мой писец подготовит документ с твоим возражением против моего плана, подтверждающий, что это я приказал тебе принять участие в атаке. Можешь подождать снаружи.

Бальб нахмурился и на мгновение задумался, на лице его красноречиво отражалась буря одолевавших его чувств. Наконец он вздохнул и покачал головой:

— Пожалуй, это излишне, господин. Как ты сказал, меня ждет долгая дорога; лучше я не буду тратить времени на ожидание и поскорее вернусь к своим кораблям.

— Тогда ступай. Удачи тебе.

Наварх улыбнулся:

— Удача скорее потребуется сегодня тебе, господин. Да сохранят тебя боги.

Коротко поклонившись, он повернулся через плечо и вышел из шатра.

— Моряки, — кивнул центурион Фульвий. — Какая от них польза?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда сегодня ночью они явятся тебе на выручку.

Фульвий был явно задет.

— Я пройду через весь лагерь мятежников и повешу Аякса за яйца, прежде чем первый его пехотинец ступит на берег.

— Едва ли это окажется настолько просто, — Катон усмехнулся. — Мне нужно обговорить с тобой последний элемент моего плана. Как только мы обезопасим стоящие на якоре корабли, мне потребуются трое твоих лучших людей. Учти, они должны быть добровольцами: я не хочу приказывать кому бы то ни было сопровождать меня на такое опасное дело.

Фульвий в упор посмотрел на него.

— То есть ты хочешь освободить заложников, господин?

— Да. У меня нет другого выхода. Я не могу оставить своих друзей на милость этого гладиатора.

— Я понимаю. Но и ты должен знать, что у тебя немного шансов освободить их.

— Немного, — согласился Катон. — Но мне и прежде случалось попадать в подобные ситуации, и вот… я до сих пор жив.

— Удача не вечно сопутствует человеку, господин.

— В самом деле? Что ж, придется оспорить справедливость этой мысли, центурион. Или погибнуть в попытке… Ну, пойдем, у нас с тобой до ночи уйма работы.

Катон и его люди добрались до небольшой бухточки у входа в залив только ко второму часу ночи. Луны не было, и хотя проводником шел местный пастух, трудно было следовать за ним по узкой тропинке, извивавшейся среди холмов, а потом круто спускавшейся к берегу. Подобно всем прочим, Катон нес скатку с кинжалом, мечом и пустым мехом для воды. Хотя всякого легионера в той или иной мере учили плавать, умелыми пловцами они в основной массе не становились. Офицеры Катона выбрали среди своих людей более пяти сотен, способных проплыть в длину весь залив — почти две мили. Трое отобранных Фульвием солдат шли сразу за Катоном, следовавшим за пастухом. Они охотно вызвались на опасное дело, едва узнав о нем, и Катон не сомневался в том, что эти трое не подведут его. Среди выбранных Фульвием оказался оптион ауксилариев из Гортины, знавший местность и попросившийся в колонну, когда она выходила из города.

Когда его поставили перед Катоном, трибун посмотрел на новоприбывшего и приподнял бровь.

— Аттикус.

— Да, господин. — Аттикус кивнул.

— Должен признаться: удивлен. Никак не мог представить тебя во главе очереди желающих спасти Макрона.

— Ничто не доставит мне большего удовлетворения, чем его лицо в тот миг, когда он узнает, что это я спасал его, господин.

Катон молча посмотрел на него и не сразу ответил:

— Довольно неожиданная форма мести.

— Ты прекрасно знаешь его характер, господин. Он взбесится.

Катон расхохотался:

— Вы достойны друг друга, Аттикус… Очень хорошо. До встречи вечером. Можешь идти.

Двумя другими спутниками Катона стали легионеры Вульсо и Муса, крепкие и отличные солдаты, рвавшиеся к повышению в чине. Муса привык обращаться с буциной, которую нес в той же связке, что и перевязь с мечом.

Длинная беспорядочная цепочка легионеров спустилась с утеса на грубый песок пляжа. Катон заплатил пастуху; получив мошну с пятьюдесятью полновесными серебряными денариями — целое состояние за ночной переход, — тот пошел вдоль берега и поднялся наверх уже другой тропой. Когда люди собрались на пляже, один из офицеров Катона отсчитал каждый отряд и приказал готовиться к атаке. Плыть предстояло двумя колоннами, причем одна должна была держаться ближе к берегу, на котором ее ожидали причаленные корабли. Катон требовал, чтобы отряды держались поближе друг к другу и чтобы командиры регулярно пересчитывали своих людей. Солдаты, направляющиеся к причаленным к берегу кораблям, должны были входить в воду друг за другом, чтобы между подразделениями выдерживался некоторый интервал. Первый десяток плыл к самому дальнему кораблю, и, поскольку приходилось считаться с интервалами, Катону оставалось надеяться только на то, что его солдаты начнут штурмовать корабли хлебного флота примерно в одно и то же время. При удаче корабли можно было захватить раньше, чем мятежники на берегу осознают опасность и отреагируют на нее.

Сам Катон должен был вести другую колонну к скоплению кораблей, стоящих на якоре посередине бухты. Отряд этот можно было не разделять, солдаты должны были держаться вместе и штурмовать группу кораблей одновременно.

Как только последние солдаты спустились с утеса и сняли сапоги и рубахи, Катон негромко приказал входить в воду. Солдаты надули свои меха и, держа их в руках вместе со связками оружия, вошли по приказу в воду. Оставшись в одной набедренной повязке, Катон поежился в прохладном ночном воздухе. Он решил плыть близко к первым рядам колонны и пропустил вперед два десятка, прежде чем вошел в воду вместе со своими тремя спутниками. Молодой человек не стал говорить остальным офицерам, что является никудышным пловцом. Он стыдился этого факта, и хотя посредством тренировок добился некоторого прогресса, по-прежнему существенно уступал нормам умелых ветеранов уровня Макрона.

Невысокие волны набегали на песок и с шипением откатывались назад. Укрепившись волей, Катон шагнул в воду и побрел навстречу волне. Вода оказалась холодной, и, погружаясь в нее, он крякнул. Волна ударила его в грудь; воспользовавшись возможностью, Катон оттолкнулся ногами, на мгновение окунувшись с головой и придерживая болтавшийся перед ним на поверхности надутый мех.

— Аттикус, — окликнул он спутника громким, в меру возможности, голосом, — за мной.

— Да, господин, — ответил тот, отфыркнувшийся невдалеке от плеча Катона. — Вы, двое, давайте!

Катон брыкнул ногами, сперва торопливо; чуть погодя, привыкнув к воде, он понял, что должен контролировать свои движения, если не хочет добраться до кораблей слишком усталым для того, чтобы сражаться. Продвижение оказалось не быстрым; по прошествии некоторого времени он повернул голову и с удивлением обнаружил, что утес еще совсем рядом. Когда новая волна приподнимала его, он мог видеть впереди костры бунтовщиков, до которых оставались две мили. Справа на холмах колебалось слабое свечение, отмечавшее лагерь римлян. В данный момент в нем должны были находиться лишь пешие ауксиларии и половина конницы. Остальное войско под командованием Фульвия двигалось сейчас за холмами, чтобы спуститься вниз и построиться на берегу в миле от конца палисада мятежников и огороженных им хлебных кораблей. В море триремы Бальба, крадучись, огибали мыс, перед тем как остановиться в ожидании момента, когда на холмах над бухтой вспыхнут три сигнальных маяка. Катон глубоко вздохнул и снова брыкнул ногами, ощущая, что в море вокруг него находятся сотни людей, поспешающих на волнах к кораблям хлебного флота и ожидающей их отчаянной схватке.

— Ну, что там еще? — Аякс поднялся с ложа, вслушиваясь в донесшиеся от бухты звуки.

Перед ним стоял один из его телохранителей, крепко державший за руку Юлию, ожидавшую оценки Аякса. Для нее нашли длинную полотняную столу,[54] выкрашенную в ярко-синий цвет, и бывший раб со своего ложа наслаждался зрелищем, которое представляла римлянка. Красавица, отметил он про себя, отпивая глоток разбавленного водой вина. Вся фигура ее пробуждала в нем похоть, и он уже начинал представлять, какого рода удовольствия сможет доставить себе, причиняя этой гордячке по возможности больше боли, когда издалека до слуха его донеслось пение медного горна. Звук повторился. Три высокие ноты и пауза.

Немедленно вскочив на ноги, Аякс бросился вон из шатра. Отбросив прикрывавшие вход полы, он остановился, глядя на противоположную сторону бухты. Факелы и лагерные костры вдоль палисада освещали людей, сражающихся на крепостце, отражавшие свет клинки рассыпали огненные искры. Снова пропела труба. Звуки принеслись оттуда, где им не положено было звучать, и Аякс на мгновение застыл в неуверенности, пока не осознал, что ноты эти донеслись из бухты, от поставленных в ней на якорь кораблей хлебного флота. Нырнув обратно в шатер, он ткнул пальцем в сторону старухи.

— Стереги девку! Глаз с нее не своди. Если улизнет или с ней что случится, ответишь за это своей жизнью!

Подхватив пояс с мечом и на ходу застегнув пряжку, он бросился к лошадям. Его телохранители уже вываливались из палаток и из-под навесов шатров, на ходу пытаясь разглядеть сумятицу, поднявшуюся на той стороне бухты.

— Что встали! — рявкнул Аякс. — На нас напали! Берите оружие и скачите к палисаду! Живо!

Вскочив на ближайшего к нему коня из тех, что держали заседланными и готовыми в любое время дня или ночи, бывший гладиатор припал к спине животного, разобрал поводья, ударил пятками в бока и послал коня по тропе в сторону основного лагеря рабов. Проезжая мимо клетки, в которой находился центурион Макрон, он услыхал, что римлянин вовсю веселится, однако у него не было времени остановиться и навсегда заткнуть ему глотку. Аякс решил сделать это в первый же удобный момент. Жаль, конечно, даровать быструю смерть центуриону Макрону, однако умереть он должен, чтобы почтить память его отца. Вокруг Аякса в свете лагерных костров поднимались сонные фигуры, в смятении рассматривавшие далекий бой. Предводитель кричал, чтобы они брали оружие и шли сражаться с римлянами, пока те не захватили корабли с хлебом.

Скача по лагерю, поминутно отворачивая коня, чтобы не сбить растерявшихся или не заметивших приближения всадника людей, Аякс ощущал, как сосет у него под ложечкой. Он недооценил своего противника. Он не сомневался в том, что угроза сжечь груженные зерном корабли, столь необходимые для самого существования Рима, предотвратит любые попытки нападения на лагерь восставших. Его люди старательно подготовили корабли, в трюмы их были заложены горючие материалы; политые смолой и маслом, они должны были вспыхнуть при первых признаках появления римских военных кораблей. Так почему же они не горят? Оказавшись на небольшом пригорке, Аякс осадил коня и, напрягая глаза, принялся вглядываться в происходившее на той стороне бухты. Свет горящей на песке жаровни позволял ему разглядеть один из причаленных к берегу кораблей. Люди толпились возле его носа, плескали ногами на мелководье, пытаясь подняться на борт и вступить в схватку с защищающими судно. Теперь Аякса осенило. Римляне захватили корабль. Захватили все корабли… Но тут внезапная вспышка пламени озарила палубу и мачту одного из стоящих далее кораблей. Огонь окреп, новые языки рванулись к небу, вычерчивая огнями линии такелажа. На поверхности бухты занялся еще один пожар. Значит, захвачены не все корабли. Значит, есть еще шанс отбить атаку и отобрать корабли у римлян или хотя бы сжечь их, чтобы не дать зерну попасть в руки ненавистного врага.

С ним поравнялись несколько телохранителей, и Аякс поднял руку и ринулся к берегу, крикнув:

— Следуйте за мной!

Объезжая лагерь, он призывал своих последователей к оружию и посылал на берег. И в то же время отчаянно ругал себя самого. Как римлянам удалось сделать это? Как сумели они незаметно пробраться к кораблям хлебного флота? Он предпринял все нужные предосторожности. Его люди стерегли все подступы на суше и на море. Они не могли пропустить столько врагов. Но так ли это? Римляне должны были воспользоваться лодками, однако любую лодку нетрудно заметить даже в безлунную ночь. Неожиданности они могли добиться только в том случае, если под покровом тьмы проплыли через всю бухту… Так, наверное, и случилось, решил Аякс, яростно укоряя самого себя. Тем не менее такой враг достоин восхищения, на миг подумал он.

Кони выехали на берег. На краю лагеря собралась внушительная группа его людей. Остановившись, Аякс повернулся к следовавшим за ним всадникам.

— Кярим! Ты здесь?

— Да, стратег! — Кярим направил к Аяксу своего коня. На нем ничего не было, кроме набедренной повязки и перевязи с мечом.

— Останься здесь. Построй этих людей. Вы должны удержать эту часть лагеря. Если я пошлю за тобой, немедленно приезжай, слышишь?

Кярим склонил голову:

— Да, стратег.

Аякс поехал дальше, к воротам в конце палисада. Они находились внутри периметра основного лагеря и были оставлены открытыми. Впереди царила полная сумятица. Горел только один из оставленных на берегу кораблей. Воздух наполнился ревом пламени и треском древесины, к небу поднимались клубы искр. Свет огромного костра освещал и песок, и воду вокруг. Шум битвы доносился от дальнего конца пляжа, но по всей длине его люди Аякса осаждали носы причаленных кораблей, пытаясь взобраться на борт и сцепиться с голыми по пояс римлянами, отчаянно отбивавшимися мечами, копьями и даже веслами.

Итак, враги, захватившие корабли, не представляют реальной опасности, понял Аякс. Ее представляло войско, ударявшее во фланг. Если его удастся отбросить, тогда корабли нетрудно будет снова отбить. Достав меч из ножен, он поехал вдоль берега, призывая к себе мятежников:

— За мной! За мной!

Собирая по пути новых и новых людей, гладиатор торопился к месту бушевавшего впереди сражения. Здесь дела складывались неудачно для рабов. Легионеры уже захватили укрепление и засели на пляже, сбивая продолговатыми щитами легковооруженных противников и добивая их короткими мечами. Аякс понимал, что в огромном большинстве его люди в подметки не годятся легионерам, но если ему удастся собрать достаточную толпу, одним числом своим она может заставить их отступить к палисаду. Однако сперва восставших надо сплотить.

— Телохранители! Ко мне! — рявкнул Аякс, покрывая грохот оружия, тупой гул ударов по щитам и крики раненых.

Всадники, следовавшие за ним с той стороны залива, успокоили фыркающих коней и достали оружие. Аякс заметил, что его сопровождают человек тридцать-сорок. Достаточно для начала. Он повернулся лицом к врагу, в пятидесяти шагах от него уже теснившему редеющие ряды начинавших отступать мятежников.

— Вперед! — Аякс воздел меч в воздух и ударил пятками коня. Тот заржал, на мгновение стал на дыбы, а потом, опустив голову, отчаянно поскакал вперед, стуча копытами по грубому песку.

Мятежники, оказавшиеся впереди конницы, постарались по возможности освободить ей дорогу, однако некоторые все-таки попали под копыта и были затоптаны. Глядя пред собой, Аякс заметил, что римляне рассыпали строй, начиная преследование врага. И он во главе отряда своих телохранителей врезался в их толпу. Легионеры были защищены не хуже любого гладиатора, с которым ему случалось сражаться на арене, и Аякс готовил свой меч, чтобы ударять в незащищенные руки, лица и шеи. Двое римлян преградили ему путь, и конь разбросал их, ударив грудью в щиты. Склонившись направо, гладиатор полоснул мечом по горлу споткнувшегося легионера. Неглубокая рана длиной всего в несколько дюймов, тем не менее, должна была оказаться смертельной, и Аякс, пригнув голову, поехал дальше. Заметив невдалеке шлем с гребнем, Аякс развернул коня в сторону центуриона, пытавшегося навести порядок в строю. Тот повернулся только в самый последний момент, и глаза его округлились от ужаса в свете горящего за спиной гладиатора корабля. Он запоздал с движением, и острие меча Аякса, войдя в глазницу, раскололо череп и ушло в мозг. Вырвав клинок, Аякс снова повернул коня.

Посмотрев по сторонам, гладиатор заметил, что его нападение остановило наступление римлян. Несколько легионеров остались лежать на земле, другие спина к спине жались друг к другу тесными группами, остальные отступали вдоль берега. Однако он добыл своим людям только короткую передышку. Менее чем в сотне шагов от него второй римский строй наступал на мятежников, над прочной стеной щитов поднимались значки. Повинуясь отрывистому приказу, легионеры ударили мечами в борта щитов; оглушительный металлический лязг испугал лошадь Аякса.

— Ну же, успокойся. — Похлопав животное по боку, гладиатор понял, что из всех мятежников лишь его телохранители остались на прежнем месте. Остальные уже отступали.

Негодуя, Аякс понял, что битва на берегу проиграна. Однако оставалась возможность выставить против легионеров людей Кярима, среди которых многие были вооружены римским оружием и облачены в панцири, снятые с убитых римских солдат. Они могли достаточно долго сдерживать натиск легионеров, пока он сумеет собрать свое войско, приготовить его к сражению с ненавистными римлянами.

— Отступаем! — приказал Аякс. — В лагерь!

Всадники развернулись и поскакали вдоль берега, прикрывая отступление опережавших их пеших рабов. Проезжая мимо кораблей, Аякс видел, что римляне на палубах молча провожают отступающих рабов взглядами, не имея сил радоваться отступлению врага. Но, увидев своих, в строю и с развернутыми штандартами и значками наступающих вдоль берега, они разражались восторженными криками, прокатывавшимися от корабля к кораблю; услыхав этот клич, Аякс в гневе оскалился.

Проехав сквозь ворота палисада, он увидел сидевшего на коне Кярима, внимательно вглядывавшегося вперед. Заметив Аякса, тот замахал рукой и послал коня вперед.

— Стратег! Часовые сообщают, что из римского лагеря вышло еще одно войско. — Он указал рукой в сторону склона. — Их более тысячи, на флангах конница.

Посмотрев на него, Аякс перевел взгляд на наступавшего по берегу врага. Вокруг него толпились мятежники, испуганные и растерянные. Глубоко вздохнув, он крикнул:

— Стройся в ряды! Стройся и стой! Мы можем победить! Мы еще можем разбить их! Мы делали это прежде, и сможем сделать еще раз! Стой и держись!

Крики его прервал голос буцины, донесшийся от выстроенных на берегу кораблей, которому ответило пение труб на холмах. Грохот мечей о щиты обрел новую мощь, становясь почти оглушительным. Мятежники начали отступать, и те из них, что находились на краю толпы за воротами стали бросаться врассыпную, торопясь удалиться от наступающих римских отрядов.

— Стоять на месте! — снова завопил Аякс, но было уже слишком поздно. Страх, словно ветер, пронесся по толпе мятежников, поток людей хлынул в ночь, назад, в лагерь и дальше, спасать свои жизни.

Провожая их взглядом, Аякс ощутил, как свинцом налилось его сердце. Жуткая усталость вдруг бременем легла на его плечи, и он повернулся лицом к наступающим римлянам.

— Стратег! — крикнул Кярим. — Что нам теперь делать?

— Делать? — Аякс покачал головой. — Все потеряно. Нам остается одно — умереть с мечом в руке.

— Нет! — Кярим подъехал к Аяксу и схватил его за руку. — Стратег, ты жив, и пока ты жив, жива и твоя война с Римом. Если ты погибнешь сейчас, значит, все было напрасно. Пока ты жив, восстание продолжается.

Аякс повернулся к нему с написанным на лице безразличием.

— И на что я могу теперь надеяться, друг мой?

Кярим поторопился с ответом:

— У нас есть заложники. Если мы бежим с ними, то сможем выторговать себе свободу. В небольшой бухточке рядом с твоим шатром находятся несколько рыбацких лодок.

Какое-то мгновение Аякс уже не хотел ничего другого, кроме быстрой смерти. Однако смысл сказанных Кяримом слов постепенно дошел до него. Парфянин прав: восстание никогда не закончится, пока некоторые люди могут поддерживать его пламя в сердцах порабощенных империей людей. Действительно, он должен бежать, взяв с собой заложников.

— Хорошо. — Аякс кивнул сподвижнику. — Будем спасаться. Вперед!

Повернув своего коня, он дал знак телохранителям и повел их назад, через лагерь, вокруг оконечности бухты, к своей ставке на полуострове. Повсюду мятежники собирали свои семьи и награбленное, бросаясь врассыпную от наступающих римлян. Аякс не мог не пожалеть их. Капкан замкнулся. Им не будет спасения, их ждет смерть или возвращение в рабство.

Шлюпка с легким толчком выскочила на полоску песка, и Аттикус упал на колени.

— Вот дерьмо, — пробормотал он, поднимаясь на ноги и перелезая через ее борт.

— Лучше теперь будем говорить по-гречески, — посоветовал Катон, — раз уж мы хотим, чтобы нас приняли за мятежников.

Они переоделись в рубахи, снятые с мятежников, убитых на кораблях хлебного флота, перехватив их в поясе оружейными перевязями. Со стороны римские мечи могли показаться подозрительными, впрочем, их нетрудно было выдать за захваченные. Судя по полным паники и смятения звукам, доносившимся из лагеря, Катон имел все основания надеяться на то, что мятежники уже слишком заняты заботой о собственных жизнях, чтобы разыскивать римлян, пробравшихся в их ряды.

Он указал на возвышающуюся невдалеке скалу.

— Оставим лодку за ней.

Убедившись, что лодка не бросается в глаза и ею можно будет воспользоваться в случае внезапного бегства, трибун повел своих спутников к просторным шатрам в той части лагеря, где вчера видел Аякса и его свиту. Каменистый склон усеивали кусты и пучки грубой травы, цеплявшиеся за их рубахи. Наконец склон стал менее крутым, и голоса бунтовщиков доносились теперь до римлян более четко. Здесь спешили и перекликались, но не было той паники и разгула страстей, которые бушевали в главной части лагеря. Растительности вокруг было меньше, так как рабы уже повыдергивали сухую траву и кусты на растопку. Справа раздался внезапный шелест, и по знаку Катона все четверо припали к земле. Впереди пробежала небольшая группа: мужчина, женщина и двое детей, все с какими-то свертками в руках. Бросив нервный взгляд на верх склона, мужчина подогнал своих спутников вперед. Пробежав невдалеке от римлян, они растворились во тьме. Как только стихли звуки их шагов, Катон с облегчением выдохнул и шепнул:

— Пошли.

Бойцы двинулись дальше, к лагерным кострам, освещавшим склон поверху. Пригибаясь и оглядываясь по сторонам, они продвигались вперед. Над склоном уже были видны верхи палаток, и Катон свернул к небольшому скальному выступу, за которым можно было укрыться и оценить ситуацию. Между двумя глыбами здесь оказался естественный зазор, в котором могли спрятаться двое. Командир приказал легионерам держаться чуть позади, а сам вместе с Аттикусом пополз вперед. Глыбы находились на естественном возвышении, откуда открывался прекрасный обзор места, которое Аякс выбрал для своего шатра и палаток телохранителей. Самые большие шатры окружало открытое пространство, за ним шли палатки поменьше, а сбоку располагался небольшой сарай с давно заброшенными загонами. Костры, оставленные в спешке, вызванной нападением римлян, уже догорали. Осматриваясь, Катон увидел возле большого шатра несколько человек с копьями; возле них сидевшая на корточках старуха торопливо укладывала какие-то пожитки на расстеленное на земле одеяло. Во тьме были заметны другие фигуры, убегавшие от продвигавшихся вдоль берега римлян. Катон невольно удивился, пытаясь понять, на что рассчитывают эти люди. Добравшись до конца полуострова, они окажутся в ловушке.

— И что теперь? — пробормотал Аттикус. — Где, по-твоему, могут держать Макрона и дочь сенатора?

— Где-то невдалеке от его шатра. — Катон вспомнил дикарское веселье в глазах гладиатора, распространявшегося о страданиях Макрона и Юлии. — Он держит их неподалеку от себя, чтобы насладиться их мучениями. И чтобы были под рукой. Возможно, в одной из палаток или в этих загонах. Надо подобраться поближе.

Аттикус кивнул.

— Лучше всего обойти кругом, господин. И зайти за загоны, где света не так много.

Катон осмотрелся.

— Да. Ты прав. Пошли.

Они отползли назад к Вульсо и Мусе, а затем все четверо направились по кустарнику в обход палаток, по длинной дуге, направленной к противоположному краю полуострова. Вокруг то и дело попадались бегущие из лагеря рабы, они устремлялись вверх по склону. И, словно по какому-то неписаному взаимному соглашению, небольшой отряд римлян и ударившиеся в бегство мятежники старательно обходили друг друга, прячась в тени, а затем спешили дальше. Наконец Катон заметил, что самые большие шатры оказались как раз за загонами, и жестом подозвал к себе своих людей.

— Теперь подойдем ближе.

Они крались сквозь ряды укрытий, навесов, натянутых на грубые каркасы, сейчас опустевших. Впрочем, в некоторых находились люди. Внезапно пронзительный крик пробрал кожу мурашками, и Катон не сразу понял, что слышит детский плач. Негромко заворковала женщина, и писк младенца умолк. Но встречалось и другое: кое-кто, удирая из лагеря, воспользовался возможностью задержаться в одной из пустых палаток, рассчитывая найти в ней поживу. Катон едва не споткнулся об одного из них; скрючившись в тени, он тащил из палатки большую серебряную чашу. Мужчина вскочил на ноги, и свет костра упал на его лицо, обрисовав морщины из-под лохматой шевелюры и всклокоченной бороды.

— Осторожно, господин! — Аттикус оттолкнул Катона в сторону, заметив нож в руках мятежника.

Лезвие просвистело мимо уха Катона. Аттикус расчетливым ударом уложил раба на землю. Выхватив нож из пальцев обездвиженного врага, оптион завел руку, чтобы перерезать ему горло.

— Не надо, — остановил его центурион. — Пусть живет. Пошли дальше.

Теперь загоны находились совсем близко, и Катон осторожно прокладывал путь сквозь скопление укрытий. Позади загонов было свободное пространство до того самого шатра, который Катон считал личным шатром гладиатора… Возле него группа людей наблюдала за царившей в основном лагере паникой; они встревоженно переговаривались, однако Катон не мог разобрать их слов. Стены загонов поднимались до его плеч, и трибун понимал, что если он встанет и выглянет из-за стены, разыскивая Макрона и Юлию, его непременно заметят.

Приподнявшись насколько возможно, он негромко позвал:

— Юлия?.. Макрон?..

Ответа не было. Он позвал еще раз, уже погромче. Ответа все равно не было.

— Их нет здесь, — пробормотал Аттикус.

— Нет.

— Что делаем дальше?

— Осматриваемся, — твердым тоном сказал Катон, направившись вдоль стены загона к бреши в ней, позволявшей проползти вперед и оглядеться под прикрытием безопасной тени.

Он увидел ее почти сразу — клетку, находившуюся недалеко от самого большого шатра, вдали от прочих шатких сооружений. Она стояла на самом высоком месте лагеря, открытая всем стихиям. Катон отодвинулся назад. Мимо пробежала еще одна группа мятежников. Римляне неподвижно припали к земле. Как только враги удалились, Катон повернулся к своим спутникам.

— Я знаю теперь, где заложники, — и он рассказал Аттикусу и двоим легионерам о клетке.

— Ты действительно видел их? — спросил оптион.

Катон покачал головой:

— Слишком темно. Но где еще они могут быть?

— Начинаю думать, что где угодно. Скоро здесь окажется толпа рабов, бегущих из лагеря. Так что нам следует как можно скорее найти заложников, господин.

— Тогда пошли. — Катон махнул рукой и, пригнувшись, шагнул вперед, в гущу палаток, находившихся невдалеке от загонов.

Он остановился, давая возможность спутникам поравняться с ним, а потом небольшой отряд продолжил свой путь вверх по склону, подальше от шатров. Справа простиралось море, до слуха доносился звук разбивавшегося внизу прибоя. Рассудив, что они уже поравнялись с клеткой, Катон повел своих спутников назад вверх по склону, осторожно пробираясь между уродливыми кустами и камнями. Кто-то выкрикнул предупреждение, послышались громкие голоса, и Катон на мгновение замер, не сразу осознав, что их просто не могли заметить. Еще несколько шагов, и поверхность выровнялась…

Клетка находилась прямо впереди, шагах в двадцати. За ней до шатра тянулся открытый участок, за ним стояли вооруженные люди, защищая шатер своего вождя от текущего перед ним потока беглецов. Никто из них уже не смотрел на клетку. Прищурясь, Катон различил внутри темные очертания массивной фигуры, спиной прислонившейся к прутьям. Надежда заставила его сердце забиться быстрее, однако его тут же обдало холодом, когда он понял, что в клетке находится один человек, несомненно мужчина.

— Макрон? — позвал он.

Фигура шевельнулась, проговорила хриплым голосом:

— Кто это?

Катон с облегчением вздохнул:

— Это я, Катон.

— Катон? — голос Макрона был полон усталости. — О боги, лишь бы это было правдой.

— Минуту. — Катон повернулся к Аттикусу. — Ты идешь со мной. Муса, Вульсо, следите. Предупредите меня, если кто-нибудь пойдет мимо.

Пригнувшись как можно ниже, Катон пробежал открытое пространство, Аттикус следовал сразу за ним. Они внимательно следили за мятежниками, однако никто не смотрел в их направлении. Оказавшись возле клетки, Катон наморщил нос от запаха человеческих экскрементов. Он припал к земле возле прутьев, напротив Макрона.

— Это действительно ты, — скрежетнул голос Макрона. — А я уже думал, что схожу с ума. Выпусти меня отсюда.

— Где Юлия?

— В шатре. Аякс забрал ее. Велел сперва вымыть.

Катон ощутил, как похолодела кровь в его жилах.

— Он уже…

— Откуда мне знать? — Макрон покачал головой. — Выпусти меня отсюда, и мы освободим ее.

Катон осмотрел дверь клетки.

— Боги, она заперта.

— Конечно, эта сраная дверь заперта, — прошипел Макрон. — Иначе разве сидел бы я тут?

Аттикус усмехнулся:

— Забавно видеть тебя под замком.

— Кто это с тобой? — спросил Макрон. — Неужели этот придурок Аттикус?

— Он самый, — ухмыльнулся купец.

— Ну, дела, — пробормотал Макрон. Он перевел взгляд на друга. — Катон… спасибо тебе.

— Неужели ты думал, что я брошу тебя на верную смерть?

Недолго помолчав, Макрон ответил:

— Случались такие времена, когда надежда меня оставляла.

— Спасибо за доверие.

Макрон сухо усмехнулся.

Вцепившись в прутья двери, Катон скрежетнул зубами, попытавшись раздвинуть их, и с горечью сдался.

— Нужен ключ. У кого он?

— У одного из стражей, вон там, — показал Макрон. — Если я сумею подманить его сюда, вы сумеете вдвоем справиться с ним?

— Придется. — Катон скрючился позади Макрона, жестом приказав Аттикусу лечь.

Схватив прутья клетки, Макрон набрал полную грудь воздух и завопил:

— Стража! Стража! Сюда!

Сделав паузу, он повторил крик, уже сильнее сотрясая прутья. Один из стоявших у шатра мужчин повернулся в его сторону и что-то проговорил, обращаясь к мятежнику, караулившему Макрона и Юлию с момента их пленения. Подобрав с земли копье, он усталым шагом направился к клетке.

— Заткнись, римлянин!

— Имел я тебя! — завопил Макрон, вновь сотрясая клетку. — Имел я тебя, и твою мамашу, старую эту каргу!

Страж замер на месте, а потом опустил копье и, рыча от гнева, рванулся вперед к клетке.

— Дерьмо… — только и успел выговорить Макрон прежде, чем наконечник копья звякнул о прутья, и он уклонился в сторону, чтобы избежать удара.

Немедленно перехватив древко копья, Макрон резко дернул его в сторону. Отклонившийся тупой конец лишил стражника равновесия, тот споткнулся и врезался в стенку клетки. Выпустив копье, Макрон просунул обе могучие руки между прутьями, обхватив шею тщетно пытавшегося освободиться врага и притиснув его к прутьям.

— Делайте его! — проворчал Макрон. — Делайте, пока не вырвался.

Аттикус первым обежал угол клетки и всем телом навалился на стража, не давая ему перевести дух; напряг руки, удушая мятежника. После недолгого сопротивления тот обмяк. Возле шатра Аякса кто-то вскрикнул, и Катон увидел, что остальные мятежники смотрят в их сторону через открытое пространство… Осознав происходящее, они похватали оружие и бросились в сторону клетки.

— Ключ ищи! — крикнул Макрон Аттикусу.

Глянув в сторону Мусы и Вульсо, Катон отчаянным голосом крикнул:

— Ко мне!

Сорвав ключ с шеи стража, Аттикус вставил его в замочную скважину, пока мятежники бежали к ним. Едва щелкнул замок, Макрон распахнул настежь дверь клетки и схватил копье стража. Пригнувшись, он выставил его в сторону набегавших врагов, а Аттикус и Катон обнажили мечи. Издав полный звериной ярости вопль, Макрон рванулся вперед.

— Великий Тартар, он такой же, как был, — негромко ругнулся Катон, торопясь за своим другом по правую руку от него, в то время как Аттикус перешел налево.

Ярость на лице Макрона, наверное, была очевидна даже в слабом свете костерка, мерцавшего перед шатром Аякса, ибо мятежники явно дрогнули и, со страхом озираясь вокруг, выставили вперед оружие. Их было семеро, точнее восьмеро, если добавить старуху, схватившую топор и в исступлении поспешившую за остальными.

Посмотрев вперед, Катон заметил, что враги опустили копья. Разрыв между двумя группами все сокращался. Мятежники пригнулись, расставив ноги и приготовившись к обороне, выставили копья. Макрон и два его спутника бежали вперед, Муса и Вульсо старались догнать их.

— Пятеро против семи копий и безумной старухи с топором, — хохотнул Аттикус. — Никаких шансов!

С резким стуком Макрон отбил удар первого врага. Не останавливаясь, он ударил плечом, сбив с ног своего противника. Продолжая бег, проткнул следующего раба, остановился, вырвал копье и выставил его наконечник вперед, грозя троим стражникам сразу.

— Ну! — рявкнул он. — Кто следующий?

Катон не отводил глаз от раба, выбравшего его в качестве противника и теперь приближавшегося, опустив копье. Он сделал выпад в лицо Катона, но тот без труда отбил наконечник, звякнув металлом о металл. Трибун шагнул вперед, заставив противника отступить, нанося сильные удары по древку копья, зная, что от этого пальцы мятежника онемеют. Еще один удар, и враг выронил копье, быстро развернулся и бросился наутек. Катон не стал его преследовать; повернувшись, он увидел, что Аттикус занят поединком с врагом, более искусно владевшим копьем, чем противник Катона. Муса лежал на земле, из пробитой копьем ноги хлестала кровь, он отчаянно отражал удары. Вульсо, схлестнувшись со своим противником, отбил в сторону копье, а затем, ударив кулаком левой руки в лицо врагу, движением правой загнал ему меч в живот и далее в грудь. Колени мятежника подогнулись, он рухнул на землю, в огромной ране влажно блеснули внутренности.

— Муса! — крикнул легионер, поворачиваясь на помощь своему товарищу.

Но было уже поздно: подобравшаяся сзади к поверженному солдату старуха обрушила свой топор на его макушку. Голова Мусы дернулась вперед, глаза моргнули. Тело задергалось и перевернулось. С победным воплем вырвав топор, кинув последний взгляд на распростертое у клетки тело сына, старуха, скалясь, повернулась к Макрону. Катон устремился было вперед, однако дорогу ему преградил раб, ранивший Мусу. Макрону грозила опасность, поэтому на поединок в фехтовании времени не оставалось. Наполнив легкие воздухом, трибун с бычьим ревом рванулся вперед. Наконечник копья качнулся вверх, враг принял более надежную стойку. Но в самый последний момент Катон нырнул вниз, кувырнулся и, вставая, рубанул по выставленной вперед ноге мятежника. Клинок разбил кость, враг, падая, взвыл от боли. Добивать его времени не было, и Катон обежал клетку, чтобы поравняться со старухой. Однако она далеко опередила его и, занеся топор над головой, кинулась на Макрона.

— Макрон! — крикнул Катон. — Сзади!

Скрипнув зубами, ветеран повернулся и выбросил вперед древко копья, чтобы защитить голову. Топор расщепил древко, но не смог перерубить его. Выпустив из руки сломанное оружие, Макрон обхватил пальцами тонкое запястье старухи, останавливая новый удар. Ему удалось это сделать — топор свистнул возле его плеча и упал на землю. Выпустив его из рук, женщина попыталась вцепиться в лицо Макрона, при этом плюясь и ругаясь.

— Довольно! — Схватив ее за волосы, Макрон отодвинул старуху на расстояние протянутой руки. Плюясь и царапаясь, она попыталась ударить его ногой. Макрон задохнулся от гнева. — Ну, надоела, проклятая.

Он ударил ее свободной рукой, и старуха упала на землю. Схватив топор, центурион стал над нею.

— Макрон! — остановил его руку Катон.

Ветеран с ненавистью посмотрел на старуху, после чего перевел свой взгляд на Катона.

— Поверь мне, она заслужила смерть.

Распрямившись, Катон увидел, что Вульсо прикончил своего противника, последним звонким ударом меча зарубил своего и Аттикус. Уцелевшие рабы побросали свое оружие и растворились в ночи. Римляне позволили себе мгновение, чтобы перевести дух, и Вульсо склонился над Мусой. Пустые глаза последнего были обращены к звездным небесам.

— Он мертв, — проговорил Вульсо.

Катон повернулся к Макрону:

— Теперь я иду за Юлией.

— Будь осторожен, парень, в шатре могут оказаться другие телохранители. Я пойду с тобой.

Тут вдали загремели копыта, и римляне насторожились.

— Это Аякс. — Макрон повернулся к Катону. — Надо спрятаться.

— Только не без Юлии.

— Не будь дураком! Они окажутся здесь до того, как мы успеем вывести ее. — Схватив Катона за руку, Макрон повлек его от шатра назад, к стенам загонов. — Бежим!

Грохот копыт сделался более громким, и Катон ощутил, как содрогается земля. Бросив полный отчаяния взгляд на шатер, он повернулся и бросился наутек вместе с Макроном и остальными. Мгновение спустя Аякс и его телохранители, проскакав через лагерь, остановились перед шатром. Спрыгнув с коня, гладиатор приказал своим соратникам:

— Оставайтесь в седлах!

Шагнув в шатер, он резким движением отбросил в сторону полог. Находясь почти в пяти десятках шагов от входа, Катон внимательно следил за происходящим, опасаясь за жизнь Юлии и в то же время надеясь на то, что в темноте никто не заметит трупы, валяющиеся возле клетки. Он напрягся, готовясь метнуться вперед, однако Макрон схватил его за руку.

— Спокойно, парень. Или все мы погибнем.

Повернувшись, Катон ожег приятеля яростным взором, а потом медленно кивнул, приходя в себя. Ощутив, как расслабляются мышцы, он осел на землю. В шатре какое-то время было тихо, а потом полы его распахнулись, и снаружи появился Аякс с небольшим сундучком в одной руке. Другой рукой он держал за запястье Юлию. Увидев ее, Катон задохнулся: прекрасной, словно заря, казалась она даже издали. Аякс дернул ее за руку, так что девушка потеряла равновесие и упала к ногам собравшихся перед шатром мужчин.

— Посадите ее на коня. Кярим!

— Да, стратег.

— Ты караулишь ее. И отвечаешь за нее собственной жизнью, понятно?

Кярим нагнулся и с помощью остальных поднял девушку. Аякс вскочил на коня и, прижимая сундучок к груди рукой, взял поводья в другую ладонь.

— Везите ее к лодкам!

Телохранители послали своих лошадей вперед, по тропе, уводившей к оконечности полуострова, а гладиатор, глянув в сторону почти не заметной в темноте клетки, приказал двоим своим людям:

— Убейте римлянина и убирайтесь отсюда.

Развернув своего коня, он галопом помчался по тропе, догоняя своих телохранителей. Катон проводил его взглядом, ощущая в сердце свинцовую тяжесть оттого, что Юлию увозили от него. Оба раба, отправленных, чтобы убить Макрона, спешились, привязали поводья к поручню возле шатра и поспешно отправились к клетке.

— Они вот-вот увидят трупы, — шепнул Макрон.

Катон кивнул.

— Эти кони нужны нам. Они не должны уйти живыми… — Приподнявшись, он поглядел на остальных. — Готовы?

Все кивнули.

— Пошли!

Катон рванулся вперед в сторону двоих мятежников; Макрон, Аттикус и Вульсо поспешали за ним. Один из рабов вскрикнул, заметив распростертые на земле тела. Зрелище это на мгновение лишило его ориентации, и лишь в самый последний момент обратили они внимание на топот бегущих ног. Вынырнувший из ночной тьмы меч Катона врубился в плечо ближайшего к нему раба и уперся в кость. Враг рухнул на землю. За это мгновение Макрон уложил второго мятежника ударом в грудь. Удивленно вскрикнув, тот, содрогаясь, упал возле своего сотоварища к ногам Макрона. Вложив в ножны клинок, Катон повернулся к Аттикусу.

— Спрячьтесь где-нибудь здесь до прихода Фульвия.

— Нет, господин, — запротестовал Аттикус, — мы можем помочь.

— Коней только два. Больше вы ничего сделать не сможете. Макрон, поехали, — приказал Катон, направляясь к привязанным лошадям.

— Подожди-ка. — Ветеран остановился, чтобы стянуть рубаху с одного из убитых и поспешно натянул ее на себя. — Так-то оно лучше! Каков твой план? — пропыхтел он, пытаясь угнаться за другом.

— План? — Катон взялся за поводья ближайшего к нему коня. — Едем за ними и освобождаем Юлию. Или погибаем, пытаясь вырвать ее из лап Аякса.

— Как приятно понимать, что ты все продумал.

Вскочив в седла, они взяли поводья и направили коней по тропе, которой воспользовались Аякс и его люди. Катон с криком ударил пятками коня и послал его в галоп. Он понимал, что пускаться в погоню вдвоем — чистое безумие, однако не мог представить себе, как можно будет дальше жить, сознавая, что он сам позволил Юлии остаться пленницей гладиатора. Вдвоем с Макроном они никоим образом не могли одолеть два десятка телохранителей Аякса, но его это не волновало. Разум его исчерпал свои возможности, и теперь Катона подгоняло вперед сердце, стремившееся или спасти любимую, или погибнуть в этой попытке. Только что ее, испуганную и хрупкую, увезли во тьму, и облик ее был словно впечатан в память Катона, припавшего к гриве коня и посылавшего животное вперед.

Дорога оказалась широкой и утоптанной поколениями местных жителей, проходивших вдоль полуострова, — быть может, для того, чтобы сделать приношение в святилище местного божества или чтобы отплыть из мелкой береговой бухточки. Катон мог только догадываться об этом, подгоняя коня и внимательно вглядываясь во тьму. Аякс говорил о лодках… Стало быть, у него был какой-то план спасения. И Катону следовало выяснить это еще до того, как мятежники сумеют воспользоваться своим шансом.

Слева от них просторы залива освещали четыре все еще пылавших корабля. Позади в стане мятежников кишели и метались крошечные фигурки: солдаты Рима прорубали себе путь без всякого снисхождения. Мельком бросив взгляд, назад, Катон выбросил это зрелище из памяти и углубился вперед, в ночь. Ему было понятно, что оба они рискуют, скача галопом во тьме по незнакомой местности. Однако розовоперстая Эос уже золотила горизонт, и дорога впереди вырисовывалась достаточно ясно.

Проехав примерно милю от лагеря рабов, Катон заметил перед собой силуэт другого всадника.

— Догоняем! — крикнул Макрон.

Достав меч из ножен, молодой трибун покрепче обхватил его рукоять и плашмя ударил животное по крупу. Бока коня заходили быстрее, и животное прибавило шагу, догоняя мятежников. За последним всадником в сумраке маячили другие фигуры, и Катон ощутил в душе холодную решимость.

Он был уже шагах в десяти от ближайшего всадника, когда тот обернулся и поглядел назад через плечо. Спустя какое-то мгновение он окликнул ехавшего перед ним всадника, также позвавшего следующего. Кони их замедлили ход, все трое обнажили мечи. Тем временем Катон поравнялся с преследуемым, внимательно вглядываясь в него. Когда они оказались совсем рядом, мятежник рубанул мечом. Сжав бедра и склонившись набок, Катон уклонился от удара, конь его споткнулся, но не упал, и клинок просвистел мимо.

— Теперь моя очередь! — оскалился Катон, вонзая меч в бок мятежника, как раз над поясом. Пронзив рубаху, кожу и мышцы, острие ушло во внутренности, после чего Катон вырвал оружие. Всадник выронил меч и, схватившись за бок, повалился на шею коня. Катон отправился дальше. Макрон уже обогнал его. Двое мятежников развернули коней, чтобы преградить путь Макрону и Катону и уже обнажили мечи. Ветеран послал животное вперед, целя в обоих. Конь послушно скакал вперед и только в самый последний момент повернулся, ударив боком коня мятежника и зажав его ногу. Тот охнул, и прежде чем враг успел оправиться, Макрон рубанул по его правой руке, нанеся глубокую рану над локтем. Клинок выпал из руки его противника, лошадь отшатнулась и рысью направилась прочь с дороги в заросли кустов, росших по обе ее стороны.

Макрон бросился на второго противника. Ему удалось отбить удар, однако клинок отскочил и ударил его коня по шее за ушами. С пронзительным ржанием животное встало на дыбы, ударяя передними копытами. Макрон вылетел из седла; пролетев по воздуху, он тяжело рухнул на бок. Из глаз посыпались искры, когда голова его ударилась о каменистую тропу. Заставив себя встать на четвереньки, он замотал головой, чтобы прояснилось в глазах.

Мятежник, прищелкнув языком, успокоил своего коня и направил его к упавшему римлянину. Увидев ноги приближавшегося к нему животного, Макрон заметил собственный клинок в нескольких футах. Метнувшись к оружию, он схватил его рукоятку, прокатившись под брюхом коня. Оказавшись под животным, ударил мечом вверх, и скривился, когда меч ушел в лошадиное тело и на лицо его хлынула кровь. С предсмертным ржанием конь рванулся вперед. Копыто его ударило в землю как раз около головы Макрона, пока всадник отчаянно пытался усидеть в седле. Рядом с Катоном вдруг возник темный силуэт, и трибун вонзил меч в поясницу мятежника. Почти обезумевшее животное сорвалось прочь с тропы и понеслось вниз по склону, прежде чем споткнуться. Несколько раз кувырнувшись между камней и кустов, всадник и конь застыли на месте, и воцарилось молчание.

Макрон неловко поднялся на ноги. Голова его все еще кружилась; он покрутил ею из стороны в сторону, чтобы избавиться от неприятного ощущения, после чего, оступаясь, направился к раненному им в руку мятежнику. Тот еще оставался в седле и со стоном зажимал рану. Он слишком поздно заметил Макрона, когда спасаться уже было слишком поздно. Взяв поводья, Макрон направил на раба свой меч.

— Если хочешь жить, вылезай из седла…

Мятежник кивнул и, неловко перебросив ногу через седло, спрыгнул на землю по другую сторону от Макрона, после чего ударился в бегство. Центурион внимательно проследил за ним, и когда раб оказался на достаточном расстоянии, убрал в ножны меч и успокоил коня, прежде чем сесть на него. Животное оказалось пугливым, и Макрону пришлось поговорить с ним и поцокать языком, прежде чем повести его к Катону.

— С тобой ничего не случилось? — с тревогой в голосе спросил тот.

— Всё в порядке. Поехали.

Поторопив коней, они продолжили погоню. Короткая схватка дала возможность основной группе рабов уехать вперед, и, продвигаясь по сузившейся дороге, Катон внимательно высматривал признаки присутствия врага. Дорога петляла по самом хребту полуострова, и он все время ждал, что вот-вот заметит гладиатора с оравой его телохранителей. Однако их нигде не было видно, и Катона начинало охватывать жуткое сомнение. Затем дорога поднялась на небольшой холм, с которого открывался вид до самого конца полуострова. Впереди никого не было.

— Дерьмо! — прошипел сквозь стиснутые зубы Катон.

— В какой Аид они провалились? — буркнул Макрон. — Как мы могли упустить их из вида? Как?

— Значит, они свернули с дороги, — решил Катон, проклиная самого себя. — Придется поворачивать назад.

Потянув на себя поводья, он заставил коня развернуться и рысью направился обратно по тропе, внимательно глядя из стороны в сторону. И через четверть мили обнаружил то, что искал: развилку, мимо которой чуть раньше пронесся галопом. От дороги отделялась вьющаяся по склону тропа. Немедленно свернув на нее с главной дороги, они поехали вниз, мимо скал и корявых деревьев. Снизу уже доносились плеск и шипение волн прибоя, а потом тропа вывела их на площадку наверху небольшой скалы, прежде чем, круто повернув в обратную сторону, спуститься к берегу.

Катон услышал доносящиеся снизу крики и звон оружия. Не далее как в нескольких сотнях футов от берега находился небольшой римский военный корабль, в котором он признал одну из либурн. Ее окружали несколько лодок, и Катон сразу сообразил, что именно здесь происходит.

— Дерьмо, это тот самый военный корабль, что ночью сел на мель. Мятежники захватывают его!

Они направили коней вниз по тропе. Ехать пришлось недолго, и Катон с Макроном скоро очутились на узкой полоске песка. Пляж оказался едва ли не в сотню шагов шириной, несколько заброшенных хижин жались к подножию берегового утеса. Мятежники оставили своих коней на краю воды. Там же находилась и горстка лодок поменьше, и оба римлянина соскочили с коней и побежали к ним. Парусов не было ни у одной, только весла. Катон взялся за борт ближайшей к нему лодки.

— Помоги мне!

Зайдя по колено в воду, он потянул лодку на себя, Макрон толкал ее сзади. Днище упрямо волоклось по песку, но, наконец, легкая волна приподняла суденышко, и им удалось оторвать лодку от берега. Они толкали ее вперед, пока вода не стала доходить им до пояса, после чего перелезли внутрь через борт. Когда Катон вставил весла в уключины, а Макрон тяжело уселся на корме, последние звуки сражения стихли. Рассвет уже прикоснулся к водам бухты; Катон, усевшись на среднюю скамью, принялся отчаянно грести в сторону либурны. Если этот военный корабль все еще на мели, мятежники никуда не уйдут.

Молодой трибун понимал, что его с Макроном ждет верная смерть на борту корабля. Он молился богам о том, чтобы им удалось убить гладиатора, прежде чем их зарубят, и тогда Юлия посреди общего смятения сможет каким-то образом спастись. Поглядев через плечо, он заметил, что расстояние между их лодкой и либурной сократилось. Внезапный страх заставил его приглядеться: корабль раскачивался верх и вниз на волнах.

— А ты, кажется, говорил, что он сел на мель, — заметил Макрон.

— Так оно и было. Должно быть, экипаж сумел снять его с камней до появления мятежников на борту.

Катон понял, что в таком случае корабельная пехота перебита, а моряки и гребцы повинуются приказам Аякса и его последователей. Он вновь со всей силой навалился на весла, однако, помимо неумения и лихорадочной спешки, мешали еще и волны, то топившие в себе весло по одному борту, то заставлявшие грести по воздуху с другой стороны, так что однажды одно из весел даже вылетело из уключины.

Когда до либурны оставалось уже около пяти десятков футов, Макрон увидел, как опустились в воду длинные темные лопасти военного корабля. Толкнув корабль вперед, они поднялись, очертили дугу, и вновь опустились в воду, гоня стройное судно вперед.

— Поплыли, — проговорил он негромко.

— Нет! — простонал Катон, в отчаянии удваивая усилия. — Нет. Нет, о, милосердные боги!

Либурна постепенно набирала ход, уходя на простор залива Оло, увеличивая расстояние до лодки Катона. Охваченный отчаянием, молодой человек лихорадочно налегал на весла, мышцы его ныли от перенапряжения. Очертания либурны изменились: она обратилась кормой к преследователям. С ужасом Катон осознал, что догнать корабль ему ни за что не удастся. Бросив грести, он поднялся и, расставив пошире ноги, поднес руки к губам и закричал:

— Юлия!.. Юлия!

После небольшой паузы до него донесся ее голос:

— Катон! Помоги мне!

Крик ее оборвался.

Пара фигур появилась на корме либурны. Аякс крепко держал Юлию за руку. Шагнув вперед, он с насмешкой выкрикнул:

— Прощайся с ней навсегда, Катон. Ты больше не увидишь ее.

— Юлия!

— Теперь она принадлежит мне. И я вправе обойтись с ней так, как мне будет угодно. Запомни это. И вспоминай мщение Аякса каждый день весь остаток твоей жизни.

— Нет! — С губ Катона невольно сорвался крик. — Нет!

Внезапно Юлия занесла свободную руку. В ладони ее блеснул металл, и она вонзила острие в плечо Аякса. Тот взвыл от удивления, боли и ярости, уставившись на гребень, торчавший в его плече. Инстинктивным движением зажав рану, он невольно выпустил руку Юлии. Та немедленно вскочила на борт и, подняв брызги, спрыгнула в воду. Либурна уже набирала ход, и когда Юлия, хватая ртом воздух, появилась на поверхности воды, расстояние между ней и кормой корабля существенно увеличилось. Катон торопливо схватил весла, направляя свое суденышко к девушке, отчаянными гребками стремившейся к лодке.

Выдернув окровавленный гребень, Аякс бросил яростный взор на воду. Он ничем не мог помешать спасению Юлии. К тому времени, когда он сумеет остановить судно и развернуть его в обратную сторону к берегу, юркая лодчонка окажется уже на мелководье, и все трое смогут бежать на оставшихся на берегу конях. К тому же одна из римских трирем уже направлялась из глубины залива на выручку предположительно застрявшей на камнях либурны.

Когда лодка приблизилась к Юлии, Макрон перебрался на нос и нагнулся, подавая ей руку. Юлия схватила его ладонь, и он подтянул девушку из воды, а потом другой рукой помог забраться в крошечное суденышко.

— Вылезай скорее, маленькая госпожа! — осклабился он, усаживая ее на носу. — Я выловил ее, Катон. Разворачивайся и как можно быстрее вези нас на берег.

Катон торопливо повернул лодку к берегу, полагая, что корабль в любой момент может броситься в погоню за ними. Однако либурна невозмутимо направлялась к выходу из залива. Весла ее ритмично поднимались и опускались в воду, корабль быстро удалялся от лодки. Аякс немного постоял на корме, а потом куда-то исчез.

— Нам ничто не грозит, — с облегчением произнес Макрон.

Бросив весла, Катон повернулся и обнял Юлию, неуклюже перебравшуюся в середину лодки и упавшую в его объятия. На мгновение на суденышке установилась полная тишина. Взволнованно дыша, Катон прижимал девушку к себе, ощущая щекой ее влажные волосы. Отвернувшись, Макрон принялся разглядывать удаляющуюся либурну, как раз зашедшую за небольшой остров в конце каменистого полуострова и направившуюся в море.

По прошествии трех дней Семпроний осматривал остатки лагеря рабов, спустившись со своей свитой на берег, где чинили оставшиеся корабли. Исправные суда хлебного флота подняли паруса еще вчера, направившись с грузом прямо в Рим, куда хлеб придет как раз вовремя, предотвращая голод и не подавая плебсу лишний повод для бунта. Несмотря на облегчение и радость по поводу спасения дочери, Семпроний пребывал в ожидании неприятностей, неизбежных после столь серьезного восстания на острове. Сенатор почти не сомневался, что награда императора за спасение хлебного флота, а значит, и поддержание мира на улицах Рима, окажется скудной. Во время ночной атаки были потеряны четыре корабля, и чиновники, ведающие имперской житницей, непременно будут искать ответственных за материальные потери при освобождении флота. Какие-либо официальные взыскания были попросту неизбежны. Семпроний вздохнул. Зачастую пребывание на службе Риму не сулило благодарности, и ему приходилось искать удовлетворение в том, что он, как мог, послужил императору, хотя и утратил при этом четыре корабля.

Впрочем, потеря хлебных судов была наименьшим из зол, размышлял он. Пройдут годы, прежде чем провинция Крит оправится от последствий землетрясения и последовавшего за ним бунта рабов. Хотя мятеж был подавлен, еще оставались связанные с ним неприятные дела. Люди центуриона Фульвия не проявляли снисхождения к мятежникам, и трупы их до сих пор хоронили в огромных ямах, вырытых в каменистой почве вокруг залива. Их были тысячи — мужчины, женщины, дети. Уцелевших в цепях отправляли назад в Гортину под охраной самых жестокосердных из легионеров, не проявлявших никакой жалости к тем, кто брел по дороге или падал на ее обочине. Семпроний миновал вереницы пленных рабов на пути в Оло: цепочки несчастных, с понурыми лицами возвращавшихся в рабство после короткого мгновения возвращенной свободы. Их ожидал особый лагерь за стенами города, пока не будут установлены и извещены прежние владельцы. Если таковые окажутся погибшими, рабы отойдут императору и будут проданы с аукциона. Собранные деньги, за вычетом внушительных комиссионных аукционисту, отправятся в Рим, в имперскую сокровищницу. Семпроний едко улыбнулся при мысли о том, что восстание принесет доход кое-кому в Риме.

Куда более тяжелая участь ожидала тех рабов, кто был уличен в качестве зачинщика, либо взят с оружием в руках. Их оставили в Оло дожидаться отправки в Рим, где их ждала смерть на арене. По слухам, Клавдий намеревался устроить гладиаторский спектакль в искусственном озере, вырытом за пределами Рима: постановку битвы при Акциуме[57] между уменьшенными в размерах кораблями и тысячами осужденных, исполнявших роли обеих сражающихся сторон. Семпроний не сомневался в том, что вклад Крита в спектакль будет принят с одобрением, и пленным мятежникам назначат роли, оставляющие им мало шансов на выживание.

Семпроний весьма сожалел о том, что Аяксу удалось бежать. Его следовало пытать и предать смерти перед глазами его последователей. С него следовало взыскать плату за все бесчестья, нанесенные им дочери сенатора… взыскать с процентами. Пока до его слуха доносились милосердно сдержанные подробности ее пребывания в плену, да и Катон не вдавался в детали относительно условий их заточения. Семпроний был благодарен ему за это. Сенатор запрещал воображению заполнять пробелы в отчете Катона. Это было невыносимо болезненно и доставляло ему такое горе, которого он не знал после смерти жены, второго человека после дочери в его жизни, которую он беззаветно любил.

Однако Юлия была жива и здорова, чем Семпроний и утешал себя. Она находилась в лагере Катона в Оло. И это сделало особенно неприятным сенатору тот приказ, который он вынужден был послать Катону. Однако он понимал, что обязан как можно быстрее послать погоню за Аяксом. Император потребует этого. Посему центурионам Макрону и Катону надлежало взять след Аякса и захватить его в плен или убить вместе со сторонниками. Теперь, когда кризис завершился, Семпроний аннулировал временное возведение Катона в трибуны, и молодой человек возвратился к прежнему рангу. Его приказ извещал Макрона и Катона о том, что они действуют со всеми полномочиями от лица правителя Крита, и все встреченные ими римские чиновники должны оказывать обоим всю возможную помощь. Аякса с его бандой следовало истребить со всей возможной полнотой и безжалостностью, так, чтобы все жители империи узнали, какая участь ждет рабов, восставших против своих господ. Для преследования были выделены две либурны из эскадры, которой командовал Бальб, и две центурии легионеров. Центурион Фульвий уже нажаловался легату в Египет и, вне всякого сомнения, попытается рассорить их. Плохо это, очень плохо, подумал сенатор. Он-то будет вечно благодарен Петронию за поддержку, и уже поклялся Юпитеру Лучшему и Величайшему в том, что однажды расплатится со старым другом за помощь.

Направившись прямо в штабную палатку, Семпроний встретил там дочь. После нежных объятий, сенатор отстранил ее на расстояние вытянутой руки, разыскивая в ее глазах признаки боли и незаживающей раны. Юлия только улыбнулась в ответ.

— Со мной все в порядке, отец. Правда, в порядке. И не надо смотреть на меня такими глазами.

Семпроний вновь прижал ее к себе, поскольку не доверял себе самому, не верил, что сумеет сдержать готовую пролиться слезами радость, переполнявшую его сердце. Наконец он разжал объятия.

— А теперь скажи, где находится твой жених?

— Внизу, у воды; они с Макроном следят за загрузкой своих кораблей. — Умолкнув, Юлия посмотрела на отца. — Неужели он должен плыть? И так скоро?

— Ты знаешь, что должен, — твердым тоном ответил Семпроний. — Это его долг.

— Долг. — Юлия печально улыбнулась. — Вечно этот долг. Его проклятие, я бы сказала.

Сенатор печально улыбнулся:

— Да, вечное проклятие тех, кто служит империи за честь и за совесть, моя дорогая. Пойдем же, отыщем его.

Этот роман начал свою жизнь на Крите несколько лет назад. Исчерпав очевидный перечень древних греческих городов, я воспользовался представившейся возможностью посетить руины римского города Гортины, разрушенного сильнейшим землетрясением в середине первого века нашей эры. Открытые для обозрения руины занимают небольшую часть древнего города, находящуюся у подножия акрополя. Остальной город прикрыт полями по другую сторону главной дороги, и, только побродив по оливковым рощам, можно понять, насколько большой и впечатляющей была некогда столица провинции.

Расхаживая среди руин, я вдруг понял, что время этого землетрясения в точности совпадает со временем возвращения Макрона и Катона после приключений в Сирии и Иудее. Что, если они оказались замешанными в хаос, возникший на острове после землетрясения? И какое воздействие подобное событие могло оказать на провинцию Крит? Обдумывая последствия, я понял, что природная катастрофа чаще всего приводит к социальным потрясениям. К обыкновенному в таких случаях оскудению природных ресурсов, нарушению закона и порядка добавлялся вопрос о том, как пребывавшие на острове рабы отреагируют на возможность избавиться от своего униженного положения. Так мне пришла в голову мысль о восстании рабов. Но чтобы оно могло иметь хотя бы временный успех, рабам был нужен харизматический лидер — какой-нибудь воин. Естественным образом этот ход предполагал гладиатора. Однако мне нужен был человек, который ненавидел бы Рим вообще и Макрона с Катоном в частности. Мне потребовалось несколько недель, чтобы найти своего злодея. Обыкновенно, застряв с обдумыванием сюжета, я беру собаку и направляюсь на прогулку к руинам римского города Venta Icenorum, находящегося примерно в миле от моего дома. На половине пути вокруг его стен я вспомнил Аякса, его горе после казни отца, и жуткую участь раба, ожидавшую его в финале «Пророчества орла». Так я получил героя, в сердце которого темное пламя ненависти будет гореть особенно жарко.

Рабство как таковое играло важную роль в обществе и экономике Римской империи и предшествовавшей ей республики. Масштабное распространение власти Рима на Средиземноморье, происшедшее в III веке до нашей эры, привело к порабощению огромного количества мужчин, женщин и детей покоренных народов. В конце столетия третью часть населения Италии составляли рабы. Многие из них были заперты в огромных поместьях, постепенно сделавшихся особенностью сельского пейзажа, так как богачи скупали небольшие фермы, приходившие в запустение, пока их хозяева годами воевали на границах империи.

Нередко рабы влачили чрезвычайно тяжелое существование. Абсолютное большинство их было обречено на тяжелый труд в условиях лишений и жестокой дисциплины. В особенности так происходило с теми, кто работал, часто скованные одной цепью, в рудниках, на стройках и в полях. Существовали две категории рабов: принадлежащие частным владельцам и государству. Последние считались более удачливыми, так как их реже продавали и им было разрешено владеть собственностью. Рабы частных владельцев считались принадлежащими к familia хозяина; если они прислуживали в домашнем хозяйстве, то становились частью familia urbana, в то время как те, кто работал в поле, подпадали под определение familia rustica. Условия жизни и тех и других могли оказаться жуткими. Некий состоятельный римлянин, Публий Ведий Поллион развлекал своих гостей тем, что бросал рабов в бассейн, полный мурен. Но это очевидный садист. Более характерный пример рабовладельца представляет нам римский историк Плутарх, описывающий человека, который порол своих рабов за любую малую провинность и пытался насадить среди них атмосферу мрачной подозрительности и недоверия.

Посему не стоит удивляться тому, что с первых дней рабы отвечали своим господам открытым неповиновением, попытками побега (многие из которых оказывались удачными) и нередкими восстаниями, причем некоторые из них представляли серьезнейшую опасность для Рима, особенно те, что происходили на Сицилии, и то, которое возглавил Спартак на Итальянском полуострове. Ошибочно будет предполагать, что среди рабов существовало некое универсальное стремление к сопротивлению. Любая тенденция к возникновению своего рода классового самосознания ослаблялась значительным количеством факторов. Во-первых, рабы не представляли собой однородной массы в плане происхождения и языка, и этим фактором активно пользовались хозяева, старясь разделять соотечественников. Во-вторых, рожденные в рабстве не знали, не осознавали, что лишены свободы, и не имели отечества, куда могли бы вернуться. В-третьих, сам институт рабства носил иерархический характер, и сравнительно преуспевавшие рабы отделяли себя от прочих вместо того, чтобы образовывать для них нечто вроде руководящих кадров.

Как следствие, большая часть восстаний носила изолированный характер и заканчивалась простым грабежом. Однако если событие носило более универсальный характер и затрагивало большинство рабского населения, тогда создавались условия для более амбициозной формы восстания. Поэтому я решил, что землетрясение на острове Крит могло создать именно такие условия, которые способствуют возникновению подобного мятежа. При наличии такого предводителя, как Аякс, подобное восстание могло представить собой огромную угрозу для империи — тем примером, который оно подавало другим рабам. Память о великом вожде рабов, гладиаторе Спартаке, могла заново вспыхнуть в сердцах и мыслях рабов Рима.

Сражения гладиаторов были одной из традиций, которые римляне унаследовали от этрусков. Первоначально гладиаторский бой представлял собой форму человеческого жертвоприношения на похоронах, однако в лихорадочной атмосфере последних лет республики честолюбивые политики стали видеть в них средство завоевания поддержки населения. А первый император Август создал практику проведения гладиаторских боев для развлечения римского плебса. Его преемники продолжали в том же духе, зачастую устраивая зрелища, в которых гибли тысячи гладиаторов. В число последних брали плененных воинов, осужденных преступников; существовали даже добровольцы, решившие добиться славы и состояния на арене. Обучение производилось в закрытых гладиаторских школах, в которых рекруты в суровых условиях набирались силы и ловкости, прежде чем их начинали готовить к определенным ролям (в случае Аякса — тяжеловооруженного бойца). Некоторые гладиаторы добивались огромной популярности на арене, подобно современным боксерам или кинозвездам, и могли даже выйти на свободу, однако большинство их было обречено на тяжелые увечья и смерть. Подобные обстоятельства оправдывают Спартака и ему подобных, сумевших по иронии судьбы с успехом использовать свою подготовку против бывших хозяев.

Наконец, некоторых читателей удивит то, что я не упоминаю остров, именуемый теперь Спиналонга. Объясняется это тем, что в самом раннем историческом описании острова отмечается, что прежде он представлял собой конец полуострова Колокита, из этого я и исходил.

Галс — отрезок пути, который проходит парусное судно от одного поворота до другого при лавировании.

Центурион (сотник) в римской армии — командир центурии; центурионы высшего ранга командовали также более крупными подразделениями (манипула, когорта, вексилляция).

Автор имеет в виду фалеры — металлические (в основном серебряные) бляхи особого вида, выдававшиеся отличившимся в бою и носимые обычно на ремнях.

Наварх — командир корабля в Древней Греции.

Латифундия — землевладение, занимающее большую площадь. Древнеримские латифундии были наиболее близки к современному индустриальному сельскому хозяйству, их экономика зависела от рабского труда.

Риф — поперечный ряд прикрепленных к парусу завязок, при помощи которых можно уменьшить площадь паруса, подбирая и стягивая его нижнюю часть.

Шпигаты — водосточная дыра, сток с палубы.

Комингс — вертикальные стальные листы или деревянные брусья, ограждающие люки от попадания воды внутрь помещений судна.

Шпангоут — поперечное ребро корпуса судна.

Расчалка — трос, сохраняющий соединяемые части в определенном положении.

Легат — имперский наместник в римской провинции.

Акрополь — возвышенная и укрепленная часть древнегреческого города, т. н. «верхний город»; крепость.

Оптион — помощник центуриона в древнеримском легионе.

Базилика — большое общественное здание, возводившееся в центре древнеримских городов. Здесь отправлялось судопроизводство, заключались торговые сделки; кроме того, горожане приходили сюда провести время.

Когорта (лат. cohors, букв, «огороженное место») — одно неглавных тактических подразделений римской армии, с конца II века до н. э. составлявшее основу когортной тактики. С этого времени в легионе стало 10 когорт. При Августе когорта состояла из 555 пехотинцев и 66 всадников; кроме того, в первой когорте было удвоенное число воинов.

Префект — вообще всякий представитель какой-нибудь деятельности, круга обязанностей или коллегии, государственной, городской и так далее.

Гортина, или Гортин — в древности значительный город на о-ве Крит, при р. Лефее (ныне Иеропотамо), известный еще Гомеру, с храмами Аполлона, Артемиды и Зевса.

Трибун — командная должность в римском легионе. В эпоху Республики в каждом римском легионе было несколько (обычно шесть) трибунов, которые должны были командовать легионом по очереди. Как правило, военные трибуны происходили из знатных семей.

Прясло — элемент сруба или башни, а также в церковной архитектуре вертикальный фрагмент фасада храма.

Римский фут = 29,62 см.

Эдикт — программа деятельности римских магистратов, объявляемая при вступлении в должность.

Ауксиларии — вспомогательное войско, которое римляне набирали из подвластных им народов.

Рампа — наклонная площадка.

Митра — один из персидских богов, почитавшийся и в Древнем Риме.

Турма — подразделение конницы в римской армии, порядка 30 человек.

Эквиты — то же, что всадники, привилегированное сословие в Риме.

Ала (крыло) — римская конница, причисленная к легионам; состояла из десяти турм по 30 всадников. При императорах так назывались отдельные конные полки в 500–1000 всадников, возглавлявшиеся местными вождями и называвшиеся, в зависимости от состава, алой батавской, маврской и так далее.

Спартак (ок. 109–71 гг до н. э.) — гладиатор-фракиец, вместе с галлами Криксом, Эномаем, Кастом и Ганником возглавлявший крупное восстание рабов, направленное против римской республики.

Декурион — представитель декурии (как правило, начальник отряда из 10 всадников).

Форум — площадь в центре города вместе с прилегающими зданиями, служила центром общественной жизни.

Квестор — первоначально уголовный судья; впоследствии квесторы потеряли свое истинное значение и сделались финансовыми чиновниками, однако выступали и в качестве обвинителей.

Стилус — остроконечная палочка для письма у древних греков и римлян.

Латрина — отхожее место.

Гарум — особый остро-соленый соус. Его готовили из рыбьих потрохов, вымоченных в оливковом масле с разными травами и выдержанных в течение 3–4 месяцев.

Брундизий — портовый город (совр. Бриндизи) на Адриатическом побережье Италии, в провинции Калабрия. Со II в. до н. э. Аппиева дорога соединяла Рим с Брундизием, поэтому на протяжении веков этот порт был традиционным местом отправки кораблей из Италии к берегам Греции.

Обыгрывается фраза: «Ave, Caesar, Imperator, morituri te salutant» (Славься, Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя) — которой, согласно римскому историку Гаю Светонию Транквиллу, приветствовали императора Клавдия отправляющиеся на арену гладиаторы. Уместно употреблялась перед сложным испытанием.

Баллиста — античная двухплечевая машина торсионного действия для метания камней.

Субура — название района Древнего Рима. Субура, располагавшаяся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживленным местом, населенным в основном бедняками, с большим количеством притонов.

Стратег (воевода, военачальник, полководец) — в древнегреческих городах-государствах главнокомандующий войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд в вверенном ему войске, а также строить внешние отношения в пределах, необходимых для достижения задач, поставленных перед вверенным ему войском.

Асс — древнеримская медная монета.

2-й царь Эллинистического Египта 285–245 до н. э.

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.

Термы — античные бани.

Гелиополь — один из древнейших и важнейших городов в Древнем Египте, расположенный к северо-востоку от современного Каира.

Секутор — вид древнеримского гладиатора. Обычно выступал против гладиатора, вооруженного сетью.

Фальката — тип кривого меча, типичного для доримской Испании, подобный греческому копису или непальскому кукри.

Гептастадион — насыпная дамба длиной в 1300 м, или в семь стадиев, разделяла акваторию порта и одновременно служила мостом, соединявшим материк с островом Фарос.

Примипил — первый центурион пилуса первой когорты, старший центурион легиона.

Трирема — боевой корабль с тремя рядами весел.

Квадрирема, или тетрера — в римском флоте боевое гребное судно с четырьмя рядами весел, длина которых достигала 15 м.

Тритон — древнегреческий бог, вестник глубин, сын Посейдона и Амфитриты (у римлян Нептуна и Салации). Во время потопа по приказу Посейдона он затрубил, и волны отступили.

Каратак — исторический персонаж, вождь бриттского племени катувеллаунов, по преданию, сын короля Кунобелина из Каталодунума.

Буцина — сигнальный рог римских легионеров.

Стола — особая форма женской туники с короткими рукавами, широкая и со множеством складок, доходившая до щиколоток, внизу которой пришивалась пурпурная лента или оборка. На талии стола повязывалась поясом. Такую одежду носили матроны из высшего общества и не смели надевать ни отпущенницы, ни женщины легкого поведения, ни рабыни.

Ванты — тросы, удерживающие мачту с боков.

Бирема, или либурна — судно с двумя рядами весел длиной около 30 м; имело острые обводы и водоизмещение до 80 т. Могла принять на борт до 120 человек.

Сражение при Акциуме (2 сентября 31 до н. э.) — последнее великое морское сражение античности между флотами Марка Антония и Октавиана Августа на заключительном этапе периода гражданских войн в Римской республике.