К концу XI в. Восток уже в течение пяти столетий был разделен между христианской Византийской империей и арабскими мусульманскими государствами.

Византийской империя, несмотря на постоянное влияние восточной культуры, еще сохраняла могущество, некогда присущее единой Римской империи античных времен. Правители Византии сумели сохранить систему платной гражданской службы и дисциплинированную профессиональную армию.

Глубокая пропасть, образовавшаяся между западной и восточной ветвями христианства в результате спора о первенстве патриарших престолов, отделила Византию от западного мира. Империя высилась как неприступная горная вершина в мусульманском море.

Сами мусульмане тоже были разделены. Между собой враждовали Багдадский и Каирский халифаты, появилась и третья сила — турки-сельджуки — мусульмане, пришедшие из Туркестана. Их предводитель Сельджук утвердился в Бухаре и соединил турок в один народ, названный по его имени. Долгое время кочевое племя сельджуков промышляло грабежом и разбоями, затем турки поступили на службу к багдадским халифам, провозгласив себя вождями мусульман-суннитов. Тем самым халиф стремился сохранить религиозное равновесие в своей армии, где все ключевые посты были заняты шиитами.

Багдадский халиф возвысил одного из преемников Сельджука и даровал ему титул султана — царя Востока и Запада, повелителя верующих. С тех пор турецкие султаны стали истинными властителями Багдадского халифата. Один из них, Алп-Арслан (Храбрый Лев), направил свои взоры на восточные окраины Византийской империи.

В 1071 г. его войско столкнулось близ армянского города Манцикерта около озера Ван с огромной византийской армией под командованием императора Романа IV Диогена. Несмотря на численное превосходство, греки были разбиты, а император взят в плен. После этого уже ничто не могло остановить вторжение сельджуков в Малую Азию.

После смерти Алп-Арслана его наследники не смогли прийти к соглашению относительно выбора преемника, и султанат распался на несколько государств. Глава одного из них, иконийский султан Солиман, в 1081 г. захватил греческую Никею, находившуюся всего в 150 км от Константинополя, и сделал ее столицей новой провинции, которую глумливо назвал Римским султанатом. Христиане, проживающие на захваченных территориях, остались в своих домах, но уже как подданные сельджуков, обязанные платить подушную подать; церкви у них были отняты.

Другие турецкие вожди завоевали Сирию, которой в течение целого столетия владели египетские халифы. Сельджукские князья появились в Антиохии, Дамаске, Алеппо и Триполи.

Силы Византии были ослаблены, поскольку ей приходилось воевать сразу на два фронта. Греческим владениям в Южной Италии угрожали норманны, незадолго до этого отвоевавшие у мусульман Сицилию. В роковой год битвы при Манцикерте город Бари, последний оплот Византии в Италии, пал под ударами норманнов. После победы норманнский предводитель Роберт Гвискар переправился с войском на другой берег Адриатического моря, взял византийский порт Дураццо и направил свои отряды в Северную Грецию. У василевса не осталось сил, чтобы его остановить.

Некогда огромная и могучая Восточная Римская империя сжалась до размеров маленькой Греции и оказалась под угрозой полного уничтожения.

В результате дворцового переворота к власти в Византии пришел Алексей Комнин. Он происходил из знатной византийской семьи, которая гордилась своими древними воинскими традициями. когда Алексей в 33 года с помощью блистательной комбинации взошел на престол, за его плечами уже были десятилетия военных кампаний в Эпире, во Фракии, в Малой Азии. Его усилия по защите страны не имели больших успехов, но грекам помогло провидение: почти одновременно умерли султан Алп-Арслан и Роберт Гвискар. Византия получила передышку. Однако опасность не миновала. Такой трезвый политик, каким был Алексей, это понимал. Тогда-то он и обратился за помощью к христианам Запада.

Папский престол в то время занимал Урбан II, в миру — Эд де Шатильон, бывший епископ Остии. Этот высокомерный ученый аристократ из Шампани был непреклонным сторонником главенства папы над всем христианским миром. Но в отличие от своего предшественника Григория он обладал врожденным лоском и дипломатической тонкостью, которых так не хватало человеку, ставшему его идейным вдохновителем. В 1089 г. на Соборе в Мельфи он провозгласил запрет на отлучение византийского императора от Церкви, что и подвигло Алексея обратиться к Латипской церкви за прямой помощью. Весной 1095 г. на церковный Собор в Пьяченце прибыла представительная делегация из Византии.

Урбан осознавал необходимость оказания помощи Византийской империи в ее борьбе с турками. Одновременно он заботился об обеспечении свободного доступа богомольцев к Святому Гробу.

Святой Гроб, то есть гробница Христа, воздвигнутая в Иерусалиме христианскими императорами, была вожделенной целью, высшей мечтой тысяч христиан. Покаянное паломничество к Святому Гробу стало искупительным подвигом — ради него люди сознательно обрекали себя на лишения и смерть. Уже много лет паломничество было неотъемлемой частью праведной жизни. Стремление достигнуть святости или замолить грехи путешествием в Иерусалим «сделалось до того всеобщим, что толпы пилигримов ужасали своим числом те страны, по которым они проходили; хотя они еще не искали битв, но уже называли себя «войском Господним»», — писал Г. Мишо.

Самый доступный путь в Святую землю пролегал по морю. Туда отправлялись на купеческих кораблях из южно-итальянских портов.

Паломникам угрожали ужасные кораблекрушения и не менее ужасные пираты. Сухопутный маршрут был намного легче, особенно после того, как Венгрия приняла христианство. Длинный путь по территории Византийской империи был сравнительно безопасен — но только до завоевания греческих земель турками-сельджуками. Еще свежа была в памяти христиан судьба семи тысяч паломников из прирейнских областей Германии, которые близ палестинского города Рамла попали в засаду и были перебиты мусульманами.

На церковном Соборе в Клермонс (Франция) папа Урбан II говорил о тех бедах и превратностях, которые терпит на Востоке христианская Византия, о страданиях ее граждан, оказавшихся под гнетом сельджуков. Он рассказывал о жестоких притеснениях христианских паломников, направляющихся в Святую землю Иерусалимскую.

«Предпримите путь ко гробу Святому; исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините ее себе», — взывал папа. И сердца слушателей откликнулись.

По словам Ордерика Виталия, «Иерусалимский поход был предпринят по наущению свыше; огромное число народов Запада чудесным образом соединилось в одно тело, и, образуя из себя единое воинство, с жаром и радостью отправилось в восточные страны, чтобы воевать с язычниками». Не менее 300 000 крестоносцев отправились на «освобождение страны, где стояли ноги Господа».

Многие продавали свое имущество и отправлялись в Иерусалим или помогали тем, которые туда отправлялись. Все вещи, до того времени считавшиеся дорогими, продавались за ничтожную цену, и на эти деньги покупалось оружие, предназначенное для божественной мести сарацинам. Воодушевление одинаково охватило и богатых, и бедных, мужчин и женщин, монахов и мирян, горожан и поселян.

Когда дружины крестоносцев стали одна за другой прибывать в Константинополь, Алексей Комнин понял, что выпустил джинна из бутылки. Крестоносцы требовали продовольствия и лошадей, денег и оружия, ни во что ни ставили греческую церковь и не желали подчиняться распоряжениям византийской администрации. Император попытался обеспечить за собой сюзеренитет над отвоеванными у мусульман землями, ранее бывшими византийскими территориями. Западные рыцари после некоторого сопротивления принесли ему вассальную присягу. Однако когда объединенное христианское войско отбило Никею, а Алексей оставил ее за собой, все предводители крестоносцев стали считать себя свободными от оммажа.

Крестоносное войско состояло из четырех больших армий, сформированных по национальному признаку.

Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, командовал пилигримами из Лотарингии, Валлони, Брабанта. Старший сын графа Евстафия Бульонского и Иды Лотарингской, по женской линии он происходил от Карла Великого.

Еще очень юный, Готфрид успел уже отличиться в войне между папой и Генрихом IV на стороне императора. Эту службу признали святотатственной, и он должен был искупить свои преступные подвиги путешествием в Иерусалим.

Летописи воспевают отвагу и благочестие Готфрида: он по несколько часов в день выстаивал на коленях в молитвах. Великое будущее было ему предсказано его матерью Идой — «святой, религиозной, богоугодной женщиной». В Палестину он отправился вместе с двумя братьями. Старший, Евстафий, был только храбрым рыцарем, но вполне заурядным человеком. Зато другой брат, Балдуин, выделялся но всем статьям. Он с самого начала похода играл ведущую роль, а позже с честью носил корону Иерусалимского королевства.

Около 1097 г. Готфрид еще не имел влияния и авторитета, которые он приобрел потом, и уступал Боэмунду Тарентскому и Раймунду Тулузскому. Особенных успехов в военном деле он не показал, и, возможно, именно эта посредственность, склонность к компромиссным решениям, словом, принадлежность к сторонникам «золотой середины», сослужила службу в его возвеличивании.

Отряд рыцарей из Северной Франции имел несколько предводителей. Верховное командование осуществлял Гуго Вермандуа, старший сын Лири I Французского и Анны Русской, брат короля Франции Филиппа I (который не принял крест, будучи отлученным от Церкви). Многие уже считали Гуго властителем Востока, но он оказался слишком незначительным по уму и характеру, чтобы приобрести корону. Вместе с ним, но под своими знаменами выступали сильные христианские князья. Богатый и щедрый Стефан, граф Блуа и Шертра, считался признанным предводителем крестоносного войска, но в конце концов своим тщеславием и непостоянством навлек на себя дурную славу. Роберт Нормандский, по прозванию Курт-Гез (Короткие штаны, или Коротконогий) второй сын Вильгельма Завоевателя, неутомимым мужеством оправдывал свое норманнское происхождение. На родине его окружала вражда братьев: короля Вильгельма Руфуса, принца Анри и некоторой части дворянства страны. Поэтому он с радостью принял крест. Роберт II Фландрский, сын старого иерусалимского пилигрима Роберта I Фриза, был богат и силен, но мало подходил на роль предводителя, поскольку умел лишь с необычайной силой работать мечом и копьем. Он вел фризов и фламандцев.

Крестоносцами из Южной Франции командовал Раймунд IV Сен-Жиль, граф Тулузский, маркиз Прованский. Это был один из самых богатых и могущественных князей Южной Франции. Раймунд, верный сын церкви, показал пример остальным государям христианского мира, первым приняв крест. Согласно легенде, воюя с маврами в Испании, он встретился с превосходящими силами мусульман, которые не смогли его одолеть, но тяжело ранили, лишив глаза. С тех пор он стал непримиримым врагом неверных.

Еще до выступления с родины он дал клятву никогда не возвращаться и стремился к приобретению нового княжества в Святой земле. Он простился со своими обширными владениями на берегах Роны и Дордони и отправился на Восток в сопровождении знатнейших владетелей Гаскони. Его войско состояло из 100 тыс. крестоносцев. В графе уже не было первого пыла молодости, но и в преклонных годах он отличался неустрашимостью. Г. Мишо описывает характер графа как «мелочный, педантичный, капризный и завистливый, но вместе с тем проникнутый религиозной идеей крестовых походов, как монах, хотя и жадный до приобретения земель, как норманн».

Четвертый отряд, самый малочисленный, состоящий из норманнов Сицилии и Южной Италии, прибыл под командованием Боэмунда Тарентского и его племянника Ташереда. Отец Боэмунда, Роберт Гвискар, с которым он проделал не одну славную военную кампанию, поддался уговорам второй жены и большую часть поместий, городов, а также свой герцогский титул оставил младшему сыну, Роджеру Борее, а Боэмунду завещал только небольшое княжество Тарепт. Боэмунд не скрывал обиды и ничего так пламенно не желал, как добыть владения и власть не меньше, чем у сводного брата. Он чувствовал силу, подобно предкам, завоевать себе в далеких странах сокровища и корону.

В 1096 г. он обратился к норманнам в Италии с призывом присоединиться к Крестовому походу, говоря: «Разве мы не франки? Разве наши отцы не пришли сюда из Франции, а мы не стали здесь хозяевами силой оружия?» Его призыв был у слышен. Он снискал славу удачливого полководца, принимая самое активное участие в походах против Византии, которые вел Гвискар. Выступая в поход, Боэмунд надеялся завладеть византийскими землями от Драга до Солуни — теми, которые завоевал некогда вместе с отцом.

Боэмунд Тарептский был самым одаренным вождем крестоносцев: ловкий дипломат, не стеснявшийся в средствах для достижения цели, он хитростью и отвагой, по словам Анны Комнины, «превышал всех прочих латипских князей настолько же, насколько уступал им богатством и численностью своих войск».

Что касается Танкреда, то в нем сильно выразилось духовно-воинственное настроение того времени. Религиозные сомнения, чувство страха перед собственной греховностью долго одолевали его, и война с исламом представлялась ему искуплением. Вместе с тем он был истинным норманном: хитрым, алчным, горячо честолюбивым, в битве яростным, как берсерк. Хронист называл его отвагу «львиной». Он был типичным сорвиголовой, напрочь лишенным качеств военачальника. В отличие от Боэмунда Тарентского у него совсем не было понимания задач полководца и основателя государства. Сам по себе Танкред значил немного. В руках Боэмунда он был только острым орудием.

Религиозный порыв объединил людей разных национальностей, привычек, уклада жизни. Единым у них было стремление освободить Святой Гроб Господень. Охваченные воодушевлением, воины отказывались принимать во внимание возможность проиграть битву более сильному, чем они, врагу, который находился на своей территории. Христиане не думали о превратностях палестинского климата, заставляющих рыцарей в жару обливаться потом под доспехами, а в промозглые холода и изматывающие дожди — дрожать, не имея возможности согреться. Они опрометчиво не предусмотрели опасность возникновения эпидемий. Пилигримы плохо продумали проблему получения продовольствия на земле, обычаев и языка которой не знали. Некоторые обедневшие фламандцы даже поедали убитых ими турок. «Взрослых язычников, — объяснял Радульф Каенский, — наши воины варили в котлах, а детей насаживали на вертел и жарили на костре». Наконец, крестоносцы не учли самого страшного бича этой пустынной страны — жажды, от которой страдали и гибли люди и лошади. Вблизи Никси, по свидетельству Альберта Аахенского, «около 500 человек обоего пола погибло от жажды».

Несмотря на все это, Иерусалимский поход, то есть первый крестовый поход, закончился на удивление успешно. Турки потерпели сокрушительное поражение. Крестоносцами были заняты Эдесса и Антиохия. 15 июля 1099 г., творя ужасные жестокости и зверства, воины Христовы ворвались в Иерусалим, где в церкви Св. Гроба сложили окровавленные руки в благодарственной молитве.

Когда крестоносцы захватили Град Господень, и дело дошло до выбора иерусалимского короля, оказалось, что мирские побуждения предводителей Крестового похода не менее сильны, чем духовные порывы. Готфрид Бульонский утверждал идею освобождения Святой земли в чистом виде. Двигаясь на Иерусалим, он не остановил свою дружину, чтобы помочь Раймунду Тулузскому завоевать Триполи, что сыграло заметную роль в охлаждении их отношений. Готфрид осуждал Раймунда за слишком земные цели и устремления, но бароны предложили трон алчному Раймунду, а не бескорыстному Готфриду.

Граф отказался возложить на себя корону в месте, где Спаситель носил терновый венец, и тем поставил лотарингского герцога в неловкое положение. Когда вожди крестоносцев обратились к нему с тем же предложением, он долго не соглашался, оскорбленный тем, что предпочтен был Раймунд. Только просьбы духовенства принудили его принять титул «Хранителя Гроба Господня». Но носить этот почетный сан довелось ему недолго, чуть менее года.

18 июля 1100 г. жизнь Готфрида Бульонского неожиданно окончилась. II. преданию, он был отравлен эмиром кесарийским. Однако вполне возможно, что он умер от инфекционной болезни, унесшей тогда много жизней. После смерти молва восхваляла широту его души, мудрость, государственный ум, политический кругозор. В действительности же он был храбрый человек простого ума, смиренно благочестивый, совсем во вкусе своего времени.

Владение Иерусалимом было почетно, а обладание Антиохией — прибыльно. Осада Антиохии, длившаяся 14 месяцев, обострила взаимную антипатию, которую питали друг к другу Раймунд Тулузский и Боэмунд Тарентский. Оба князя жаждали завладеть этим городом. Сен-Жиль якобы нашел священное копье, которым был поражен Спаситель, и этим воодушевил уставших и подавленных воинов. «О людское легковерие! О человеческая простота!» — воскликнул Боэмунд, чувствуя, что Раймунд переиграл его. Тем не менее Антиохия графу Тулузскому не досталась — ее получил Боэмунд, чьи отряды первыми ворвались в город. Раймунд же стал графом Триполийским, хотя так и не сумел взять город Триполи, а только оккупировал все окрестности и подходы к нему.

Эдсссу завоевывать не пришлось — она перешла младшему брату Готфрида Бульонского в результате ловкой дипломатической интриги.

Юный племянник Боэмунда Танкред, покоривший провинции Галилея и Сидон, формально признавая себя вассалом короля иерусалимского, на деле вел себя как суверенный властитель.

Другие знатные пилигримы мало-помалу колонизировали куски прекрасной Сирии — Хайфу, Яффу, Арзуф, Акру, стараясь утвердиться здесь навсегда. Время от времени мусульмане снова отбивали их у христиан, потом франки, собравшись с силами и получив подкрепление из Европы, возвращали цветущие и плодородные земли себе.

Государства франков занимали полосу земли длиной около 400 и шириной до 55 миль на побережье Средиземного моря, территории к востоку от Мертвого моря и к югу до залива Акаба, и процветали главным образом за счет морской торговли.

Тут и там встречались поселения колонистов из Европы. Их села отличались правильностью планировки, дома стояли не кучно, как у арабов и сирийцев, а располагались вдоль главной улицы, которая вела к церковной площади.

Число жителей деревень часто превышало 400 человек, так что иногда одной деревней владело несколько сеньоров. Землю в государстве крестоносцев обрабатывали исконные обитатели: арабы или сирийцы, за исключением графства Эдесского, где проживало большое количество армян, и Антиохии, где население было преимущественно греческим.

История крестоносных государств — в большой степени история военных экспедиций, трудных походов, изнурительных осад, дерзких вылазок. Об этом написано множество трудов и научных исследований. Но здесь мы будем касаться военных вопросов только вскользь, поскольку это необходимо для связности повествования. Нас интересует другая сторона жизни крестоносцев, которая существовала наряду с битвами и кровью и делала возможными все эти военные подвиги: мирная, гражданская, в которой большое место занимали женщины.

Раннее Средневековье не было так нетерпимо к женщинам, как более поздние времена. Уровень светского образования был крайне невысок, и лишь немногие имели возможность свободно читать труды Аристотеля, который утверждал, что «женщина — это неудавшийся мужчина». К тому же книги и свитки были страшно дороги.

Некоторые представители высшего духовенства, блестяще образованные и, по-видимому, имевшие с женщинами свои счеты, цитировали труды святого Павла, учившего, что женщина — существо низшего порядка. Однако эти знания оставались достоянием узкого круга лиц, а в повседневной жизни женщины часто действовали наряду с мужчинами.

В XII в. веке женщины, по-прежнему находясь подле мужа, завоевывали все большую свободу. II.началу лишенные права наследования, теперь они могли признаваться как наследницы. В качестве супруги женщина имела преимущественное право перед родственниками-мужчинами по боковой линии. Феодальный режим признал полностью и окончательно за женщиной право владеть фьефом и сеньориями. Женщина мота наследовать землю и власть, выходя из состояния полуприслуги, в котором так долго находилась во франкском обществе.

Роль женщин в истории Крестовых походов очерчивалась всегда до обидного скудно. Между тем многие женщины покинули Европу и устремились к Святому граду, разделяя со своими спутниками не только духовные порывы, но и все трудности и опасности пути. Историки лишь вскользь и мимоходом упоминают огромное количество маркитанток, прачек, поварих, жриц любви, сопровождавших крестоносное войско. Между тем очевидица событий Анна Комнина, дочь императора Алексея, не могла не заметить, что «вместе с кельтскими воинами шла безоружная толпа женщин и детей; их было больше, чем песка на берегу и звезд на небе». Фулько Шертрский, летописец Первого крестового похода, рассказывая о крушении судна с крестоносцами у берегов Бриндизи, пишет, что на нем «погибло около 400 лиц обоего пола». «Замужние и незамужние женщины погибали вместе с мужчинами и детьми», — вторит ему Альберт Аахенский.

Далее он рисует страшные картины: «Многие беременные женщины с запекшимися губами и пылавшими внутренностями, с нервами, истомленными от невыносимого жара солнечных лучей и раскаленной почвы, разрешались при всех и на том же месте бросали новорожденных. Другие несчастные, оставаясь возле тех, кого произвели на свет, валялись на дороге, позабыв всякий стыд… Роды были преждевременны, ранее срока, назначенного природой; солнечный жар, томительность пути, мучительность жажды, отдаленность воды — причины таких несвоевременных родов; по дорогам валялись младенцы, мертвые или едва сохранившие дыхание».

Со всех сторон можно было ожидать нападения врагов, и крестоносцы не всегда могли его отразить. Чтобы избежать гибели, «молодые девушки, даже самые благородные, спешили надеть на себя лучшие одежды и явиться перед турками, в надежде, что они, укрощенные и вместе воспламененные их красотой, почувствуют жалость к своим пленницам». Те из дам и девиц, которые не были убиты, попадали в гаремы. Как принято считать, в числе наложниц оказалась и такая благородная дама, как маркграфиня Ида Австрийская.

Но большинство женщин не ждали и не искали пощады от победителей, а, как их мужья, отцы и братья, участвовали в боевых действиях. Они подносили метательные снаряды, ворочали каменные глыбы и таскали на шанцы для засыпки рвов корзины с землей, которые самому сильному мужчине показались бы слишком тяжелыми. Жена небогатого фламандского рыцаря катила огромный камень, когда две стрелы пробили ей шею и грудь. Умирая на руках мужа, женщина просила бросить ее тело в ров, чтобы он поскорее наполнился.

Один из участников Первого крестового похода, сетуя на присутствие в составе отрядов пилигримов большого количества девок, подчеркивает, что его слова не относятся к тем добрым старушкам, которые обстирывали рыцарей и «так ловко выискивали вшей, что твои обезьяны». Другие женщины были воинам «великой подмогой, принося питьевую воду и, не прекращая, подвигали на битву и оборону». При осаде Иерусалима, как отмечает арабский историк Боа-эддин, женщины дрались наравне с мужчинами.

Наряду с этой, воспламененной божественной идеей, единой массой простых, не удостоенных внимания летописцев и поэтому неназванных женщин из народа, выделяются иногда смутные, едва очерченные, иногда выразительные, вылепленные рельефно и ярко фигуры женщин знатных, представительниц известных и прославленных родов. Их образы, проступая сквозь завесу веков, вызывают интерес не меньший, чем боевые операции и дипломатические маневры Крестовых походов.

Дочь герцога Бургундского погибла в Малой Азии при взятии Рамлы (1103), и отец отправился в Святую землю, чтобы найти ее могилу, но не успел, погибнув в сражении с неверными.

5 5-летний Раймунд Тулузский отправился в поход вместе со своей молодой супругой Эльвирой Кастильской. Эльвира не могла оставить в Бвропс маленького сына Алонсо и увезла его с собой в Палестину. Ребенок умер.

Супруга Балдуина I, знатная англичанка Гертруда де Тони, также последовала за мужем, взяв с собой детей. Но неистовая жара Палестины быстро убила ее. Она умерла близ крепости Марезия и была похоронена в иссушенной зноем палестинской земле.

Стефан Блуасский, один из виднейших крестоносцев, оставил дома свою жену Адель, дочь Вильгельма Завоевателя. Из Святой земли он писал ей замечательные но теплоте и искренности письма. II.том, устав от тягот осады Антиохии и соскучившись по семье, покинул Палестину и возвратился во Фландрию. Адель встретила его гневом и презрением: дочь великого полководца не могла смириться даже с тенью намека на трусость мужа. С тяжелым сердцем Стефан вернулся в Палестину. При Аскалоне он был захвачен мусульманами и, по всей видимости, обезглавлен.

Роберт Нормандский вместо того, чтобы поспешить на родину после гибели брата, короля Вильгельма Руфуса, женился в Апулии на родственнице Гвискара Сибилле Конвсрсано. Принцессе не хотелось покидать свою цветущую страну ради далекой сумрачной Британии, и Роберт не мог ей отказать. Он провел целый год счастья с молодой женой, который дорого ему обошелся. Вернувшись в Англию, принц нашел престол занятым младшим братом Генрихом. Роберт попытался отнять у него трон, но при этом потерял Нормандию и всю оставшуюся жизнь провел в английской тюрьме.

Сигельгаита Салернская, прекрасная, героическая принцесса, вторая жена Роберта Гвискара и мачеха Боэмунда, была женщиной могучего сложения и колоссальной физической силы. Она имела устрашающий вид в мужских доспехах и всегда была рядом с мужем в битвах, которые доставляли ей огромное удовольствие. Немудрено, что Сигельгаита заставила своего грозного супруга лишить наследства старшего сына Боэмунда в пользу ее родного ребенка. Тем самым она подарила Первому крестовому походу одного из самых замечательных его предводителей.

В Святой земле женщины обладали большим весом и влиянием. Согласно феодальным кутюмам, они наследовали своему мужу и могли встать во главе фьефа или даже самого Иерусалимского королевства. Неоднократно случалось, что женщины требовали для себя регентства и часто получали его.

В эпоху раннего Средневековья знания о предках, роде, кровных связях имели сакральный характер, поскольку происхождение определяло социальное положение человека. Это знание сберегали и лелеяли женщины. Большинство договоров, перемирий, имущественных споров решалось и закреплялось брачными союзами. Никогда меч не раздвигал границы стран до таких размеров, как это мог сделать династический брак. О нем долго договаривались, затем торжественно заключали, а потом, если того требовала деспотичная ложь власти, безо всяких сожалений разрывали. Королевские семьи разрастались и роднились между собой посредством браков, чрезвычайно запутывая переплетение кровных уз. Родство по женской линии считалось наиболее тесным. Сыновья сестер зачастую воспитывались при дворе или в доме брата, и отношение к ним было не хуже, чем к собственным детям. Рыцарь, говоря о своем происхождении, обязательно упоминал родню матери. Женщины являлись членами правящих династий и определяли династические отношения.

В то же время даже во владетельных домах женщин продавали и покупали и с юных лет готовили к жизни вдали от родины и близких в собственности у чужого мужчины. Призванные безропотно терпеть свое подневолье, нередко силой характера и умом женщины далеко превосходили своего супруга и господина.

В Палестине «женский вопрос» стоял тем более остро, что на престолы Иерусалима и вассальных княжеств взошли не выходцы из королевских домов Европы, а представители высшего и среднего титулованного дворянства. Брак с богатой и знатной женщиной мог возвысить безвестного неимущего рыцаря, такого, как Рено Шатильонский или Ги де Лузиньян, а «неправильный» брак или мезальянс способен был поколебать общественное положение, что и произошло с Амори Анжуйским.

Благодаря талантливым и волевым матерям история обогатилась такими личностями, как Людовик Святой Французский и Фернандо Святой Кастильский.

Женщины темных веков прозябали в тега мужчин лишь в описаниях — книгах, написанных другими мужчинами, — но не в жизни. Словом, женщины делали политику в большей степени, чем этого хотели и чем это признавали мужчины.

И правительницы Иерусалимского королевства прекрасно сознавали свою значимость. В зависимости от характера, личных склонностей и способностей они проводили собственную дипломатию, иногда идущую на пользу, иногда вредящую государству. Эти женщины отличались по национальности, внешности, возрасту. Общим у них были только высокое происхождение и честолюбие.

Давно исчезли их лица, замолкли голоса, пропало тепло дыхания, истлела плоть, рассыпались кости. Но посредством запечатленного слова они снова живут, дышат, действуют.

Иерусалим, расположенный на высоких холмах, был хорошо укрепленным бастионом еще со времен императора Адриана, заново отстроившего все крепостные сооружения. От Средиземного моря, в частности, от Яффы, его отделяло 24 мили. Между морем и Иерусалимом возвышалась крепость Эмаус, впоследствии названная Никополем (Наблузом, Неаполисом). На восток от Иерусалима на расстоянии 14 миль протекала река Иордан, за которой простиралась пустыня. Еще восточнее пролегала лесная долина Сидим и располагалось Мертвое море. Город образовывал четырехугольник продолговатой формы, с трех сторон замкнутый глубокими долинами. Окрестности Иерусалима, как и сам город, были совершенно лишены ручьев, лесов, источников и пастбищ. Когда выпадало много дождей, наполнялся водой ручей Кедрон.

Все Иерусалимское королевство состояло из города Иерусалима и около 20 городков и сел в его окрестностях. Защищали его 200–300 рыцарей, в число которых входили знаменитые своими подвигами Жерар д’Авен, Рауль де Музон, Миль де Клермон-Аргон, Андре де Водемон, Арнульф Лотарингец и др., которые одновременно составляли королевский двор.

Таким образом, по составу важных вельмож этот уголок Иудеи походил на землю где-нибудь в Арденнах.

Балдуину почти непрерывно приходилось воевать с арабскими отрядами й с эмирами сирийских городов. Правитель Иерусалима и его бароны заботились о расширении пределов государства. Франки покорили Тивериаду, Арсур и несколько других укрепленных местностей в Галилее. Эмиры Кесарии, Акры и Аскалона платили дань Иерусалимскому королевству.

Завоеватели быстро приспособились к местному климату. Мужчины сначала одевались так же, как в Европе: носили короткие куртки — сюрко, или табары, матерчатые, обычно безрукавные балахоны, которые надевались поверх кольчуг с такими же плетеными капюшонами. Под кольчугу надевали толстые фуфайки — гамбезоны, помогавшие уберечь тело от ударов оружия. Но вскоре эти одеяния сменились мусульманскими кафтанами и тюрбанами. Для предохранения от солнца и ныли христиане использовали позаимствованный у местных жителей кеффе — четырехугольный кусок белой материи. Сложенный определенным способом и перевязанный шнурком, он закрывал лицо и голову.

Коренным образом изменилось отношение к бороде. Она перестала быть неряшливой порослью на лице — палестинские франки, как и восточные люди, стали чрезвычайно заботиться о ней и обращать в предмет тщеславия как знак возмужалости, как украшение, видя в ней признак власти и силы человека.

Женщины надевали на голое тело длинные прямые белые или цветные хлопковые рубахи — камизы. Мягкость хлопка нежила кожу. По вороту и рукавам рубахи украшались богатой вышивкой. На камизу накидывалась расшитая серебряными и золотыми нитями легкая блуза-безрукавка. Зимой и осенью одеяние дополнял широкий и уютный плащ из плотной ткани, иногда подбитый дорогим мехом. Латинянки с восторгом переняли у жен и дочерей мусульманских правителей обычай увешивать себя огромным количеством золотых украшений — цепочек, подвесок, колец и браслетов.

В Европе в домах знати (не говоря уже о простонародье) отсутствовала элементарная гигиена: пол устилался тростником, который менялся только когда начинал нестерпимо вонять, но то, что собиралось под ним, накрепко прилипало и сохранялось там десятилетиями. О влажной уборке и мытье не было и речи — это являлось роскошью даже в больших богатых домах. Блохи и вши кишели повсеместно. Чтобы помыться, существовали общественные бани (являвшиеся также борделями), а особо привередливые могли время от времени принимать водные процедуры в деревянных бадьях, ставящихся дома перед камином.

Сарацины, знатоки культуры тела и удовольствий, многому научили своих завоевателей. Мывшиеся едва ли раз в год европейские бароны полюбили комфорт и негу сарацинских бань, причем это нововведение коснулось и женщин, которые внезапно открыли для себя неведомое прежде удовольствие. Они научились пользоваться средствами, подчеркивающими их природные достоинства: румянами, белилами, сурьмой, хной и басмой; стали умащать тело мазями, призванными сохранить красоту и придать еще большую привлекательность — благовонным нардом, розовым и фиалковым маслом, сандалом, амброй. Это вызывало многочисленные нарекания духовенства, считавшего богопротивным и греховным такое услаждение плоти. Впрочем, святые отцы считали также большим грехом сон в мягкой и удобной постели. Сами отдавая должное комфорту и уюту, они требовали от мирян почти евангельской простоты и аскезы. Возможно, их мнение разделял и первый хранитель Гроба Господня Готфрид, суровый борец за чистоту веры, не успевший превратиться в безжалостного фанатика.

После смерти Готфрида Бульонского бароны Иерусалимского королевства — как уже отмечалось, в большинстве лотарингцы, — послали за его братом Балдуином Эдссским, хотя патриарх Дагоберт хотел преобразовать королевство в церковное государство. Патриарх направил письмо о помощи Боэмунду, но оно не достигло цели, так как тот в это время попал в плен к мусульманам.

Балдуин Эдесский объявил о намерении взять на себя управление Иерусалимом, передал Эдессу племяннику Балдуину де Ретелю и в рождественский день 1100 г. в церкви Рождества Христова был коронован как король Иерусалима Балдуин I.

Самый младший брат, он не получил после смерти отца никакого наследства и вынужден был стать священником. Он был хорошо наставлен в науках и вследствие своего высокого происхождения приобрел бенефиции в Реймсе, Камбре и Люттихе. Однако по неизвестным причинам он променял одежду духовного пастыря на кольчугу и стал рыцарем. Отправляясь в поход, он был уже женат на знатной и благородной женщине из Англии, Гертруде де Тосни, правительнице Копша. Оба они с детьми стали заложниками в Венгрии у короля Коломана, желавшего таким образом избежать возможных беспорядков при проходе крестоносцев, но благополучно вернулись к соратникам, как только крестоносцы достигли границ венгерского государства.

Поведение Балдуина резко отличалось от действий остальных крестоносцев. Циничный и прозорливый, он берег свою дружину и использовал ее не столько для отвоевания христианских святынь, сколько для приобретения земель исключительно для себя. Его резко порицали другие вожди, в том числе и брат Готфрид. Но все эти упреки лишь озлобляли авантюриста, вошедшего во вкус. Твердая воля и решительный характер Балдуина выделяли его из числа богобоязненных и суеверных крестоносцев. Он решил, порвав со своими колеблющимися товарищами, самостоятельно продолжать завоевания всецело в свою пользу.

В это время после тяжкой болезни умерла Гертруда. По-видимому, лишившись матери, недолго прожили и дети, поскольку в дальнейшем Балдуин I однозначно считался бездетным, не имеющим наследников. Смерть супруги произвела на него не большее впечатление, чем уговоры соратников, и не воспрепятствовала его планам. Он направил свои взоры в сторону Киликии.

Изначально Киликия принадлежала Византийской империи. В VII в. она подверглась нашествию арабов, а затем император Никифор Фока вновь вернул ее под власть Константинополя. Греки застали страну опустошенной и обезлюдевшей. Они назначили в наиболее важные пункты несколько наместников-армян, доверив им командование воинскими частями и предоставив большие земельные наделы. Постепенно эти владения приобрели статус наследственных баронств, лишь номинально подчиняющихся византийскому императору.

II. мере того как греки отрывали куски от Великой Армении, ручеек армянских беженцев из метрополии в Киликию превратился в мощный поток.

Между 1078 и 1085 н. армянский военачальник Филарет объединил под своей властью огромные территории, включавшие города Мелитену, Мараш, Эдессу и Антиохию. Однако после его смерти этот непрочный конгломерат рассыпался.

Князь Рубен был близким родственником злополучного последнего Багранида Гагика II, который был предательски схвачен и казнен византийцами в 1079 г. Преисполненный ненавистью к коварным грекам, Рубен задался целью отомстить. В Киликии, где уже были отдельные поселения армян, он собрал несколько десятков храбрецов и укрепился в неприступных Таврских горах. Оттуда он стал призывать под свои знамена всех недовольных тиранией Византии. Против него объединились греки, сельджуки, египетские мамелюки, туркмены; началась борьба патриотов против всех, и все-таки маленькая страна осталась в руках армян.

Так Рубен основал в византийской провинции Киликии государство, про существовавшее более 3-х столетий (1080–1375).

В правлении сына Рубена Константина в Киликии появились первые крестоносцы. При осаде Антиохии подданные киликийского князя усердно помогали братьям-христианам продовольствием и военным снаряжением.

Греки ненавидели Рубена и его потомков. И было за что: армяне отвоевали у греков несколько важных укреплений, в том числе приморский город Адану. Тем не менее отношения дружбы-вражды между Византией и Киликией были очень тесными и часто союзническими.

Армянский князь Торос из Эдессы, имевший, кроме того, высокий титул куронолата византийской империи, восхищенный храбростью Балдуина I в боях против сельджуков, пригласил его к себе и объявил наследником престола. Согласно местному закону, князь мог назвать преемником только своего родственника. Поскольку у него не было ни сына, ни дочери, произошла любопытная церемония усыновления. В самой большой церкви Эдессы «нагой Балдуин должен был проскользнуть между телом и рубахой Тороса». Та же процедура произошла между Балдуином и супругой князя. После этого все с удовлетворением признали его законным сыном княжеской четы.

Сначала обрадованный открывшейся перспективой, Балдуин уже несколько недель спустя не был доволен — он не хотел ждать. Сначала принудив Тороса отречься от власти, он затем спровоцировал возбужденный народ убить его.

Так Балдуин получил Эдессу и основал первое на Востоке франкское государство.

Он немилосердно грабил местное население, и горожане вынуждены были обратиться за помощью к сельджукам. Но Балдуин подавил мятеж и установил жесткую диктатуру. По словам летописца, «он помышлял лишь о зле и полюбил стезю злодеяний». Сильный характер Балдуина I был известен и французам, и мусульманам. Но последние долго не признавали его королем и именовали «граф Иерусалимский».

В первое десятилетие своего правления Балдуин, хотя в молодости и получил сан, блестяще утверждал господство светской власти над церковной и много сделал для превращения бедных и разобщенных территорий своего королевства в сильное сплоченное государство.

Как король он показал предусмотрительность и смелость; достигнутые успехи прославили его имя. Он ловко владел оружием, отлично ездил верхом и был весьма деятелен и усерден, когда этого требовали интересы дела. Он постоянно захватывал прибрежные поселения, благодаря которым осуществлялось удобное сообщение с Европой через Средиземное море. Под его предводительством были завоеваны Акра, Сапепта, Цезарея, Бейрут, Триполи. Когда же прибыли рыцари из Норвегии, с их помощью была захвачена Сайда, или древний Сидон.

II. приказу Балдуина была построена сильная крепость на Иордане — Монреаль, или Королевская гора. Ему сопутствовала удача, поскольку собственные стремления совпадали с чаяниями его соратников: все его правление было подчинено удовлетворению интересов баронов. Выходцы из Лотарингии его избрали, считали творением своих рук, а единоличное правление — злоупотреблением, наказуемым Господом. Однажды Балдуин сделал попытку проявить авторитаризм, но она провалилась: решение короля отправиться в поход на Синай не встретило одобрения соратников.

Чтобы придать законную силу своим завоеваниям, Балдуин просил папу Пасхалия утвердить его право на захваченные земли, и папа дал ему грамоту как на то, что уже было завоевано, так и на то, что будет приобретено впоследствии.

Он до конца жизни был неутомим в бою, отважен, предприимчив, храбр до дерзости и обладал полной достоинства осанкой, которая приличествовала правителю Иерусалимского королевства. Однако у него был вполне земной, мирской склад ума, какого и требовало трудное положение нового государства. Уничтожать всякого противника, приобретать земли и людей, завоевывать деньги — вот цели, которые он достигал не всегда самыми прямыми путями.

Без сомнения, он обладал сильной харизмой: Матвей Эдесский неоднократно упоминает о его умении властвовать толпой.

Дворец Балдуина, в котором жили затем его наследники, включал «палаты, спальни и многочисленные пристройки для разных целей, а вокруг располагалось множество коридоров и пешеходных дорожек, газонов, комнат для переговоров, галерей, канцелярских комнат и огромных цистерн для запасов воды».

После окончания ратной работы или советов со своими баронами он усердно предавался веселью и наслаждениям.

У средневекового европейского вельможи насчитывалось 15 видов удовольствий: охотиться, ловить рыбу, фехтовать, биться на копьях, играть в шахматы, есть и пить, слушать пение жонглеров, смотреть на бой медведей, принимать гостей, беседовать с дамами, устраивать торжественные собрания вассалов, гулять по лугам, греться, ставить себе банки и пускать кровь, смотреть, как падает снег. Последним удовольствием воспользоваться в Палестине удавалось не часто, и Болдуин заменял его другими, не без того, чтобы вызвать о себе дурные слухи, особенно из-за легкого отношения к женщинам. «Он был весьма чувствен, но при том никого не оскорблял и не нарушал ничьих прав», — другими словами, не преследовал чужих жен. Однако его страсть к молоденьким девушкам становилась похожей на манию.

Его второй супругой стала армянская дворянка Арда, дочь Тотула. Брак с дочерью армянского вельможи был призван укрепить пошатнувшуюся дружбу между крестоносцами и местными христианами, но добрососедские отношения окончательно нарушились; время, когда армянское население служило опорой Балдуину, прошло. К тому же с женой королю не очень повезло. Слухи об ее общении с некими мусульманскими пиратами, в чьи лапы она попала — как говорили, не настолько неохотно, как можно было предположить, — по пути из Антиохии в Иерусалим, где ей предстояло взойти на трон, не слишком расположили к ней мужа. По прошествии нескольких лет, за которые она отнюдь не улучшила свою репутацию, Балдуин удалил ее от себя. Сначала он отправил Арду в монастырь в Иерусалиме, а потом, по ее настойчивым просьбам, — в Константинополь: свободные нравы столицы Византии как нельзя больше подходили ее вкусам.

Расставшись с женой, Балдуин с облегчением возобновил свою холостяцкую жизнь и продолжал ею наслаждаться до тех пор, пока в конце 1112 г. не услышал, что графиня Аделаида Сицилийская, сложив с себя регентство при сыне Рожере, не прочь снова выйти замуж.

Несмотря на выгодные торговые связи с итальянскими купеческими республиками, Балдуин и его королевство испытывали постоянную нехватку средств. А всем было известно, что Аделаида за годы, проведенные на Сицилии, накопила огромные богатства.

Сицилия — самый большой остров в Средиземном море. Перевалочный пункт на нуги из Европы в Африку, ворота между Востоком и Западом, между латинским и греческим миром. Одновременно крепость, наблюдательный пункт и расчетная палата, она была лакомым куском для всех великих держав, которые в разные времена стремились к господству в Центральном Средиземноморье.

У короля имелись и другие соображения помимо экономических. Сицилийский флот был силой, с которой приходилось считаться, и его поддержка безмерно усилила бы позиции Иерусалима среди соседних государств, сарацинских и христианских. Союз с такой знаменитой семьей придал бы новый блеск его уже прославленному имени.

Балдуин решился. Немедля он отправил посольство в Палермо с тем, чтобы официально просить руки графини.

Аделаида Монферратская была дочерью маркиза Манфреда, брата великого Бонифация из Савоны. В то время Северная Италия уже приобретала славу всеобщего поставщика невест. Савойские и монферратские принцессы передали кровь своего дома французским королям, германским императорам, правителям Прованса и Португалии.

В 1089 г. Аделаида стала третьей женой графа Рожера Сицилийского, которому приближалось к шестидесяти.

Рожер Великий граф был самым младшим из одиннадцати братьев знаменитого нормандца Робера Отвильского по прозвищу Гвискар (Хитрец), завоевателя Сицилии. Гвискар умер, оставив двух сыновей: Боэмунда, отстраненного от наследования, и Рожера Борсу (Денежный мешок). Остальные десять Отвилей к описываемому времени покинули этот мир, а их потомство оказалось нежизнеспособным. Наследник Гвискара, Рожер Борса, проявлявший в течение всей жизни слабость и робость, которые его отец презирал, не имел талантов правителя и держался исключительно благодаря любезности дяди. Именно граф Рожер, человек, одаренный великолепной яркостью Гвискара, не менее умный, но более интеллигентный, был истинным господином Сицилии и Южной Италии.

В молодости граф пережил большую любовь к Юдифи Эвре, дочери двоюродного брата Вильгельма Завоевателя, ставшей его первой женой. Она умерла молодой, оставив Рожеру несколько сыновей.

О второй его супруге хроники молчат, называя лишь ее имя — Эрсмберга, дочь графа Вильгельма де Мортэна. Следовательно, она была знатной нормандкой, вероятно, также родственницей нормандских герцогов. Но, по-видимому, вторая жена Рожера оказалась менее сильной духом и в целом не такой яркой личностью, как хрупкая Юдифь, делившая с мужем все ратные тяготы и в его отсутствие самолично по ночам проверявшая сторожевые посты.

Скорее всего, вторая жена должна была рожать графу детей, и большего супруг от нес не ждал, да и не хотел.

В этом он был не одинок.

Даже такой светлый ум, как Фома Аквинский, утверждал, что роль женщины заключается лишь в одном: быть помощницей своего мужа в деле воспроизводства наследников. Именно для этого она создана и ни на что иное не способна.

Внеся свой прямо-таки незначительный вклад в дело воспроизводства потомства Великого графа, родив двух дочерей, Эрсмберга рано покинула этот мир, и новой «помощницей» графа стала Аделаида.

Источники не сохранили сведений и о том, как складывалась семейная жизнь пожилого графа и молоденькой савойярки. Династические браки не предполагали больших чувств между супругами. Превалировали другие ценности — материальная выгода, увеличение земельных владений, установление родственных связей со славным и знатным домом, рождение детей. По-видимому, граф Рожер, как и все правители того времени, озабоченные вопросом, кому передать владения, больше всего интересовался плодовитостью женщин в семье невесты, здоровьем девушки и хотел не столько приобрести «Лолиту» для утех (норманны в Сицилии быстро освоили такое сарацинское изобретение, как гарем), сколько мать благородных кровей для своего потомства. Поэтому можно предположить, что Аделаиде было от 17 до 20 лет — самый подходящий возраст для деторождения.

Однако первые годы брака ничем не порадовали Рожера: наследник, ради которого и был заключен этот неравный союз, так и не появился. Наверное, бедной Аделаиде пришлось выслушать немало жестоких упреков на этот счет, поскольку граф блестяще доказал свою плодовитость: о ней красноречиво свидетельствовали его по меньшей мере 13 потомков обоего пола. Правда, на то время в живых остались только дочери.

Наконец, в 1093 г. сбылись чаяния и надежды правителя и всего государства: Аделаида родила сына Симона. Теперь у Рожера был наследник! Затем 22 декабря 1095 г. положите династии еще более упрочилось: на свет появился второй сын, Рожер. Монферратская принцесса выполнила свое предназначение и, можно сказать, оправдала существование в глазах супруга, его приближенных и подданных. Время едких прямых и завуалированных упреков в бесплодии и бесполезности миновало. Теперь наконец Аделаиду чтили как мать — наиболее почитаемое женское достоинство того времени.

Великий граф умер 22 июня 1101 г., достигнув почти семидесятилетнего возраста.

Смерть правителя — всегда переломный момент в истории государства. Страну ожидал долгий период регентства. Аделаида была молода и неопытна, но, безусловно, готова к политическим интригам. Она обладала цепким мужским умом, была в меру смела и очень настойчива. Итальянка из далекой северной Лигурии, графиня не мота рассчитывать на преданность народов, оказавшихся под ее властью: нормандцев, греков, лангобардов, сарацин. К счастью, между ней и ее подданными не было языкового барьера: кроме родного итальянского языка она владела латынью, греческим и нормандским диалектом французского. Жизнь на Сицилии дала ей и еще один язык — арабский. Однако опыта правления у нее совершенно не было.

Зато в целеустремленности и силе характера ей нельзя было, отказать.

Семья правителей Сицилии по обыкновению жила в Мессине, в замке Мил сто. Аделаида измелила этому обыкновению. В Калабрии она, несомненно, ощущала себя неуютно среди надменных полуграмотных нормандских баронов, которых она не любила и которым не доверяла. Мессина же была для графини чересчур провинциальна, жизнь в этом маленьком городке текла слишком тихо и однообразно. На Сицилии, по ее мнению, имелась только одна подлинная столица — Палермо. По красоте окружающего ландшафта, приятности климата и разнообразию всевозможных удовольствий, которые составляют арабский идеал «сладкой жизни», с Палермо не мог сравниться ни один другой город. Палермо, население которого приближалось к 300 тысячам, был сердцем острова. Там процветали ремесла, горделиво высились дворцы, работали административные учреждения, арсеналы и даже монетный двор.

Аделаида окончательно перенесла свою резиденцию в Палермо, возможно, в 1112 г., поскольку церемония посвящения в рыцари юного графа Рожера происходила именно там, в старом дворце эмиров. Грамотой, выпущенной в июне того же года, Рожер и его мать предоставляли привилегии архиепископу Палермо.

Переселившись в Палермо, где большую часть населения составляли мусульмане, Аделаида и ее сын дали понять, что они доверяют своим сарацинским подданным и полагаются на них в своих заботах о процветании и спокойствии страны.

В новой столице графиня окружила себя изысканной красотой, окунулась в атмосферу роскоши и неги, созданной для расслабления. Она старалась вознаградить себя за строгость жизни и послушание, которые были ее уделом в браке со старым графом.

Аделаида, являвшая собой образец подражания для сына, высоко ценила культуру, ростки которой уже пробивались сквозь тернии церковных уложений. Поэтому атмосфера, в которой рос Рожер, была космополитически-средиземноморской. К сицилийскому двору стекались трубадуры, труверы и жонглеры из Лангедока, известного уже в то время своими «судами любви» и культом Прекрасной дамы. Правители Сицилии, как и всей Южной Европы, их охотно привечали. Секретарями Аделаиды и наставниками графа были мусульмане и греки, казначеями — евреи, и государственные дела обсуждались правительницей и ее советниками на трех языках, пока снаружи муэдзины созывали верующих на молитву.

Около Россано в Калабрии Аделаида основала василианский монастырь Святой Марии с великолепными росписями и удивительным полом, выложенным цветной мозаикой, продемонстрировав вполне дружественное отношение к православию. Ортодоксы, подчинявшиеся формально латинским властям, проводили собственную религиозную политику.

Обстановка в Южной Италии всегда была и оставалась крайне неустойчивой.

В феврале 1111 г. в Апулии умер Рожер Борса, оставив единственного сына Гийома под опекой матери, Алайны Фландрской. Через неделю скончался его старый враг, сводный брат Боэмунд. У Боэмунда I остался маленький сын Боэмунд II, и вдова, Констанца Французская, приняла регентство в Тарснте. Таким образом, юг Италии оказался под формальным правлением трех женщин: Алайны, Констанцы и Аделаиды. Все трое были чужестранками, не подготовленными к трудному искусству управления государством, все имели соперников-мужчин.

Аделаида справедливо полагала, что Рожер, как двоюродный брат Боэмунда I, имеет право править Антиохией в качестве регента. Ее внимание надолго обратилось к франкскому государству в Палестине.

Распри и раздоры не прекращались и в Италии. Констанцу восставшие жители Бари бросили в тюрьму, Алайна умерла после жестокой и безуспешной борьбы за права своего сына. И только Аделаида оказалась на высоте положения.

По сведениям сомнительной анонимной хроники, после смерти Великого графа его вдова послала в Бургундию за неким Робертом, сыном герцога Роберта I. Графиня женила его на одной из одиннадцати своих падчериц и доверила ему управление Сицилией на следующие 10 лет. II.том, когда надобность в нем отпала, приказала отравить. Никаких документальных подтверждений этим сведениям не имеется, и нигде имя Роберта Бургундского как правителя не упоминается.

Слухи редко появляются на пустом месте. Действительно, согласно родословиям, Роберт I Бургундский имел сына Роберта, женатого на неизвестной по имени дочери Рожера Сицилийского и умершего в 1113 г. Однако историки расходятся во мнениях относительно причастности графини к его смерти. Любые сомнения в данном случае можно толковать в ее пользу, поскольку средневековые хронисты соглашались признать смерть правителя естественной только в самых очевидных случаях.

Зато они единодушно называют Аделаиду одной из образованнейших женщин своей эпохи. В духе просвещения она воспитывала сыновей, в которых согласно представлениям своего времени и собственному душевному настрою видела смысл существования. Мальчики должны были стать достойными наследниками своего даровитого отца. С подготовкой их к великой миссии Аделаида также отлично справлялась, насколько позволяла судьба.

Но солнечным и теплым сентябрьским днем 1105 г. ее старший сын Симон умер.

Мальчик был тихий и болезненный, и хотя все надеялись, что он перерастет свои детские недуги, младший брат, неосознанно ощущая превосходство здорового человека, прочил ему сутану и тонзуру, утверждая, что правителем государства суждено стать ему.

Так и случилось.

Юный Рожер, которому не исполнилось еще десяти лет, стал графом Сицилии, и Аделаида приняла регентство при своем втором сыне. Должно быть, еще во время первого регентства она сумела найти взаимопонимание с большинством буйных и неуправляемых сицилийских баронов, и при противостоянии враждующих партий ее кандидатура явилась для них приемлемым компромиссом. А может быть, она уже стала настолько сильной политической фигурой, что вопрос о другом регенте даже не вставал.

Теперь мы этого уже не узнаем.

Источники равнодушно молчат о чувствах Аделаиды, которая не только ощутила угрозу своему положению, но и потеряла любимого ребенка. Можно представить горе правительницы, матери, итальянки, лишившейся среди чуждого и зачастую враждебного окружении своей естественной опоры, вымоленного чада, дитя своего сердца.

Но у нее оставался Рожер, которого она теперь любила с удвоенным пылом. В коварных извивах дворцовых интриг и властных притязаний Аделаида была для Рожера не только преданной защитницей, но и искусным кормчим. Она передала ему свой упорный и твердый, слегка смягченный дипломатичностью до состояния некоторой пластичности характер, любовь к гуманитарной сфере жизни, духовное богатство. Даже внешность Рожер получил, казалось, только от матери. Норманны, его предки с отцовской стороны, ширококостные и кряжистые, белокожие и светловолосые, отличались голубыми глазами и румянцем во всю щеку. Рожер же был строен, темноглаз, имел гладкую смуглую кожу и волнистые черные волосы. В Аделаиде он видел образец всех добродетелей, выказывал ей безграничное почтение и восхищение.

Когда графу исполнилось 16 с половиной лет, Аделаида сложила с себя бремя правления. Возможно, к этому времени Рожер уже женился. Некоторые историки утверждают, что он был женат пять раз, и называют избранниц: сестра папы Анаклета из семьи II.етролеони, Эльвира Кастильская, Сибилла Бургундская и Беатриса де Ретель.

А кто же была его первая жена?

По-видимому, первый брак был заключен очень рано, не продлился сколько-нибудь значительного времени и не оставил потомства. О таких союзах скоро забывали. Однако Аделаида не могла знать заранее, что скоро снова выступит на политическую арену как плавный арбитр в выборе невесты для сына. После стольких лет практически самовластного правления ее не слишком прельщала перспектива стушеваться ради невестки и растаять в тени, хотя, безусловно, при тех теплых отношениях, которые существовали между ней и Рожером, выбор супруги для графа Сицилии не мог быть осуществлен без ее одобрения.

Впоследствии, как только у Рожера родится дочь, он назовет ее именем своей матери.

Аделаиде в это время, по самым скромным подсчетам, было около сорока лет, во всяком случае, далеко за тридцать. II.лучив предложение стать иерусалимской королевой, она не устояла. Сменить графскую корону на королевскую показалось ей заманчивым. Однако, зная себе цену, Аделаида поставила собственные условия. Чтобы ее любимый сын Рожер тоже получил свою долю плодов от иерусалимского брака, Аделаида давала согласие Балдуину, четко оговорив, что в том случае, если у них не будет детей (а для жениха и невесты такая перспектива была реальной), корона Иерусалима перейдет к графу Сицилийскому.

Несомненно, этот брак широко обсуждался в Палермо не только в кругу семьи, но и на государственном совете, и был признан полезным для Сицилии.

Возможно, лишь Рожер с присущей ему душевной чуткостью и тем сердечным отношением к матери, которое ощущается даже сквозь завесу столетий, принимал в расчет не только государственную выгоду, но и надежды еще не старой женщины на счастье.

Конечно, Аделаида мечтала о любви и преображала трезвую реальность жизни в романтическую сказку. В юности она могла только безоговорочно подчиняться воле родителей, отдавших ее в жены незнакомому немолодому человеку. Затем последовали мучительные годы ожидания наследника, материнство, грубоватая банальность повседневной жизни, заботы и разочарования. Пусть подобное времяпрепровождение было уделом большинства женщин — ее жизненный путь не был похож на едва заметные тропинки их ничтожного бытия; она заслужила награду!

Аделаида осознавала, что обладает располагающей внешностью, личным обаянием, недюжинным умом, прекрасными манерами и счастливым характером — всей утонченностью Востока и изысканностью Запада. Значит, она вполне способна привлекать к себе сердца не благодаря богатству и высокому положению, но просто в силу своей женской сущности. И может быть этот король, которого Палестина лишила первой жены, кого коварно обманула распутная армянка, этот печальный принц, обделенный женской нежностью и лаской, станет ее поздним счастьем? О достоинствах и недостатках Балдуина она слышала немало, но на расстоянии его привлекательные стороны особенно выигрывали, тогда как неприглядные виделись незначительными. Он казался ей таким близким по духу: как и она, в полной мере испытал удары судьбы — потерял детей, стойко переносил тяготы правления, проявлял, подобно ей самой, редкую в то время веротерпимость — его камергером был сарацин, очень приближенный к королю. Почти родственные души!..

Так Аделаида искушала воображение, сама себя соблазняя ожиданиями.

Балдуин принял все условия сицилийцев. Соглашение по вопросу наследования престола Иерусалимского королевства было достигнуто, и летом 1113 г. графиня Аделаида отбыла на Восток, чтобы стать третьей (опять третьей!) женой короля Балдуина.

Начало путешествия не сулило ей удачи.

На сицилийскую флотилию напали мусульманские пираты, атака которых, правда, была успешно отбита. В конце пути поднялся такой ужасный шторм, что трирема Аделаиды едва не затонула. Три корабля, посланные Балдуином, чтобы сопровождать графиню, сбились с курса и оказались в заливе Аскалона, находящегося в руках сарацин, откуда им едва удалось вырваться.

Прибытие графини задерживалось.

Но когда наконец сицилийские корабли гордо вошли в гавань Акры, король и все собравшиеся увидели, что такую невесту стоило подождать.

Появление Аделаиды было сравнимо разве что с появлением царицы Савской. «Ее сопровождали три триремы, каждая с пятью сотнями воинов, и семь судов, несущих золото, серебро, пурпур и большое количество драгоценных камней, а также великолепных одежд, не говоря об оружии, кирасах, мечах, шлемах, щитах, пламенеющих золотом, и прочем военном снаряжении, которое используют могущественные государи для служения и для защиты своих кораблей. У судна, которое высокородная дама выбрала для путешествия, была мачта, отделанная чистейшим золотом, и издалека сияла под лучами солнца, и нос, и корма судна, также покрытые золотом и серебром и украшенные искусными ремесленниками, поражали всех, кто их видел. На одном из семи кораблей находились сарацинские лучники, очень рослые люди, облаченные в роскошные одеяния, все они предназначались в дар королю — ибо во всех землях Иерусалима не нашлось бы равных им в их искусстве».

В те давние времена, при отсутствии публичных развлечений, такие события, как церковные церемонии, свадьбы, турниры, встречи чужеземных монархов, являлись памятными вехами в жизни людей: их долго вспоминали, часто пересказывали, от них отсчитывали годы; в деталях происходящего искали и находили счастливые или дурные предзнаменования.

Прибытие Аделаиды произвело большое впечатление на рыцарей латинского королевства. Немногие из западных правителей были способны устроить подобный спектакль. Но и Балдуин сделал все, чтобы организовать невесте достойный прием.

Он был высок ростом, с густыми темными волосами и темной ухоженной бородой. На его белом лице выделялся орлиный нос; верхняя губа выдавалась вперед, но не так, чтобы тем безобразить. Он был хорошо сложен и с возрастом не растолстел. Поступь его была исполнена достоинства; речь и обращение важные; на плечах он всегда носил плащ, так что вкупе с манерами и подчеркнутым достоинством его можно было принять за лицо духовное. «Узнав о прибытии знатной дамы, он отправился в порт вместе со всеми князьями своего королевства и членами своего двора, великолепно и разнообразно одетыми; он был при всех королевских регалиях, за ним следовали лошади и мулы, покрытые пурпуром и золотом, рядом с ним шли музыканты, дувшие в трубы и игравшие на всевозможных инструментах, чтобы усладить слух».

Король встретил принцессу, когда она сошла с судна; «весь причал был покрыт красивыми разноцветными коврами, а улицы одеты пурпуром в честь высокородной дамы, которая сама обладала не меньшим богатством», — так двадцать лет спустя описывал встречу Балдуина и Аделаиды один из самых осведомленных историков Первого крестового похода Альберт Аахенский.

Изображений Аделаиды не сохранилось; скорее всего, их просто не было. XII век не стал эпохой расцвета живописи. О внешности правителей мы можем судить по изображениям на монетах, печатях — весьма схематичных — и на надгробных изваяниях, избегающих подчеркивать недостатки, и поэтому усредненных. Кое-что можно почерпнуть в описаниях очевидцев. Но все это касается в основном лиц мужского пола, а изображения женщин представляют собой исключения. По отрывочным и неясным упоминаниям современников можно заключить, что Аделаида по крайней мере в молодости отличалась хрупким сложением, тонкой костью, стройностью фигуры, блестящими темными волосами. Зная о большом внешнем сходстве Аделаиды и Рожера, нетрудно представить себе облик графини через портрет ее сына. По описаниям современников, это был человек высокий и статный, с густыми темными волосами, струившимися по плечам, с чертами лица, имевшими нечто греческое или итальянское.

Через несколько дней во дворце Акры была отпразднована пышная свадьба.

До этого времени двор короля Балдуина представлял собой чисто мужское содружество, поскольку в государстве с момента изгнания Арды не было королевы. Теперь в компанию огрубевших рыцарей влилось пестрое чужеземное окружение Аделаиды. Женский круг постоянно расширялся, поскольку латинские бароны по примеру европейских собратьев также стремились приблизить к королеве своих родственниц.

О семейной жизни королевской четы никаких исторических свидетельств не сохранилось. Вероятно, им, уже не очень молодым людям со сложившимися характерами, было нелегко притираться друг к другу. Оба обладали сильной волей и высокой самооценкой, оба были амбициозны и самолюбивы.

Первый год совместной жизни прошел во взаимном узнавании и попытках выработать модель общего существования. Аделаида как женщина, существо подчиненное, прилагала больше усилий, чтобы подстроиться к традициям королевского двора, но не желала ограничивать себя чрезмерно. Так или иначе, душевного сближения между супругами не произошло. Более того, постепенно радость и восхищение — скорее предвкушаемые, нарисованные воображением, чем испытываемые в действительности — уступили место разочарованию и раздражению.

Возможно, появись ребенок, он сблизил бы родителей, и история Иерусалимского и Сицилийского королевств сложилась совсем иначе.

Два брата, сына одной незаурядной матери, с двух сторон держали бы под контролем Средиземное море и питали дружественные страны продовольствием, золотом и воинами.

Но этого не произошло.

Балдуин много задолжал своим баронам и рыцарям; его воины не получали платы уже несколько месяцев службы. Сокровища жены призваны были залатать эту дыру. У людей создавалось впечатление, что богатства королевы неисчислимы. Каждый хотел урвать от них свою долю. С горечью смотрела Аделаида, как тает ее приданое. Кроме того, королева обнаружила, что нормандцы и франки из заморских стран духовно не более близки ей, чем их соплеменники в Южной Италии. Живость ее ума и красноречие, снискавшие уважение на Сицилии, здесь рассматривались как отсутствие необходимой женщине скромности.

Огромные богатства Аделаиды были очень скоро растрачены. Без денег немолодая жена не представляла для Болдуина интереса — его вкусы были известны. Само присутствие чужеземки при иерусалимском дворе становилось с прагматической точки зрения неоправданным. Приближенные Балдуина лицемерно сокрушались по поводу того, что в пожилом возрасте королевы нельзя выносить дитя без риска для жизни.

Королева в полной мере ощутила насмешку богов над тщетой желаний и воли смертных. Счастье так и не пришло.

Аделаида не стала любимицей Иерусалима — долгое время она была самовластной правительницей большого и богатого государства, имела свое мнение и сложившиеся привычки и не желала меняться в угоду франкским обычаям. В небольшом закрытом мирке иерусалимского двора уклад жизни королевы и ее приближенных давал богатую пищу домыслам и предположениям. Каждое слово и жест Аделаиды становились предметом недоброжелательных обсуждений. И, самое главное, отношения с супругом не складывались. Если бы он был тактичным, внимательным или хотя бы галантным, то, возможно, все бы и устроилось. Но Балдуин не утруждал себя проявлениями чувств, которых не было.

Единственной отрадой королевы, поддержкой в незаметно ставшим враждебным окружении корыстных и лицемерных придворных, была переписка с сыном. Историки до сих пор восхищаются острым умом и глубокой эрудицией адресатов, их чувством юмора и взаимопониманием. Но в Иерусалиме даже само составление королевой писем воспринималось как нескромность, более того — как вызов. Практически все бароны Северной Европы были неграмотны, умение писать и читать составляло прерогативу духовенства.

Между тем ширилась молва, что женитьба короля незаконна — ведь жива и здорова его супруга Арда. Любые неудачи Иерусалимского государства приписывались греховности брака, заключенного при живой жене, и зловредному влиянию «незаконной» королевы.

Балдуин, хотя и не испытывал к Аделаиде нежных чувств, сначала противился открытому разрыву с Сицилией — слишком сильным казался флот пасынка, вызывавший зависть Венеции, заставлявший трепетать Византию.

Но напряжете в королевской семье нарастало.

Внезапно Балдуина поразила опасная болезнь. Ситуацией воспользовался патриарх Иерусалимский Арнульф, человек совершенно беспринципный: он сумел убедить страждущего монарха, что сицилийский брак — огромная ошибка, поскольку формально король не разведен с Ардой. Арнульф в свое время сам благословил королевскую чету, за что был смещен папой со своей кафедры. Впоследствии опальному прелату был возвращен его пост за обещание добиться изгнания королевы. Теперь он честно отрабатывал свой долг, уверяя, что только открытый разрыв с сицилийкой сможет избавить Балдуина от вечного проклятья, а возвращение законной жены и вовсе сделает его угодным Богу.

Судьба Аделаиды была решена: исцелившийся Балдуин отослал ставшую ненужной жену на родину.

Конечно, ее не выставили за порог Удалению королевы предшествовала оживленная переписка с папским двором, длительные казуистические обсуждения сложившейся ситуации римскими и иерусалимскими клириками (которые в то время являлись также и юристами), дипломатические демарши, многословные переговоры с представителями сицилийской стороны.

Папский авторитет в вопросах семьи и брака значил очень много. Понтифик разрешал или запрещал союзы между представителями владетельных домов. Он следил за нравственностью супругов, мог расторгнуть уже заключенный брак, а мог настоятельно посоветовать монарху жениться на указанной принцессе.

По-видимому, Рожер, отношения которого с Римом были весьма сложными, решил не обострять ситуацию, тем более, что из писем матери он почерпнул много нелицеприятных деталей о ее жизни в Святой земле. Безусловно, он потребовал и получил гарантии, что возвращение Аделаиды должно произойти так, чтобы ее достоинство и честь не пострадали. Но для нее видимость уже не имела значения. В Акру, куда четыре года назад прибыла гордая, уверенная в себе знатная дама, вернулась, чтобы отправиться домой на Сицилию, сломленная больная женщина. Ее чувство собственного достоинства было разорвано в клочья. Жизнь принесла ей больше страданий, чем радостей, и теперь она испытывала глубокий упадок душевных сил.

Не похоже, что Аделаида успела полюбить Балдуина — при жесткости его характера и полном равнодушии к ней как к женщине. Едва ли она сожалела и о том, что меняет суровый быт Палестины на утонченность и уют Палермо. Но нанесенного ей оскорбления ни она, ни ее сын не простили никогда. Оно пробудило в Рожере Сицилийском «неугасающую ненависть к королевству Иерусалимскому и его народу». Рожер был не только оскорблен как сын, но и обманут как монарх, поскольку, изгнав королеву, Балдуин нарушил обещание, включенное в брачный контракт, согласно которому при отсутствии у супругов детей корона Иерусалимского королевства должна перейти к нему.

Многие иерусалимские бароны считали, что изгнание Аделаиды было благом для королевства, ибо не желали, чтобы правителем стал Рожер Сицилийский. Но большинство восточных христиан жалели несчастную Аделаиду, отвергнутую, разоренную и униженную.

На Сицилию она возвращалась уже на вторых ролях: в 22 года Рожер вступил в брак с дочерью Альфонсо VI Кастильского Эльвирой. Эта испанская принцесса, вышедшая замуж за Рожера при неизвестных истории обстоятельствах, делила с ним жизнь на протяжении 18 лет и родила ему пятерых детей. В отличие от Аделаиды она не принимала никакого участия в государственных делах. Мы практически ничего не знаем об этой королеве, кроме одного: когда она скончалась, сердце Рожера было разбито. Он так долго не показывался из своих покоев, что думали, будто и он умер.

Теперь же, видя счастье молодых супругов, Аделаида мота утешаться этой радостью.

Доволен был и Балдуин, получивший одобрение папы. Правда, он не смог вернуть в Иерусалим Арду — она наслаждалась жизнью в Константинополе и не собиралась возвращаться.

После разрыва с Аделаидой Балдуин прожил не долго. Он смертельно заболел во время похода в Египет, поев рыбы, пойманной в рукаве Нила.

Наряду с этой, простой и заурядной, версией его смерти существует другая, более романтическая, характерная для Средневековья. Согласно преданию, короля отравил собственный камергер, тот самый крещеный сарацин, который был ему ближе всех прочих придворных. Кроме того, его лечением занимался мусульманин — обращаться к христианскому лекарю в то время было равносильно самоубийству, тогда как арабские врачи достигли многого в своей науке и искусстве врачевания. И вот этот-то коварный злодей якобы и извел христианского князя, чтобы отомстить за изгнание королевы, всегда бывшей добрым другом мусульман.

Чувствуя приближение смерти, Балдуин I указал на своего брата Эсташа (Евстафия) и двоюродного брата Балдуина, правителя Эдсссы, как на достойных преемников и умер 2 апреля 1118 г. «При горестных воплях его храбрых товарищей его тело было погребено перед церковью Святого гроба около брата Готфрида».

Удар, нанесенный по гордости и самолюбию Аделаиды, был слишком силен: она умерла, всего на две недели пережив иерусалимского короля, и была похоронена в кафедральном соборе Патти.

На надгробной плите Аделаиды есть надпись, говорящая, что здесь покоится мать короля Рожера Сицилийского, но не упоминается о том, что она была иерусалимской королевой.

II. смерти Балдуина I большинство дворян желали иметь королем его брата, Эсташа Бульонского, женатого на дочери шотландского короля Малькольма и имевшею сыновей; но тот находился в Европе, а Балдуин де Ретель был рядом. Он был хорошо известен и мусульманам, которые называли его «малым вождем».

Влиятельный барон Жослен де Куртене, хотя и небескорыстно, сумел собрать большинство голосов в пользу де Ретеля. В благодарность тот передал ему в правление графство Одесское, на что Жослен и надеялся, интригуя в пользу кузена.

Балдуин II де Ретель, племянник Готфрида и Балдуина I, принадлежал к их кругу, хотя часть похода совершил не под лотарингскими знаменами. Став преемником Балдуина I на иерусалимском престоле, он приобрел не меньше заслуг, чем его предшественник.

Он происходил из Реймсской епархии и был старшим сыном графа Гуго де Ретеля и Мелисенды Монлери, знаменитой графини, у которой было так много сестер, что она оказалась теткой огромного числа племянников и племянниц. Соответственно ее дети были кузенами и кузинами большей части знати Франции.

Одна из сестер Балдуина, Магальда, была за владетелем Витри; другая, Годиерна, — вышла за благородного и могущественного Жербера де Херже и родила сына Манасию, который впоследствии сыграл видную роль в истории Иерусалимского королевства.

Балдуина описывают как мужчину красивой наружности, высокого роста, с привлекательным лицом свежего розового цвета, как то часто бывает у рыжих. В зрелые годы волосы у него стали редкие, с примесью седины. Бороду он носил длинную, спускающуюся на грудь; правда, отмечают хроники, она была довольно жидкая.

Балдуин искусно владел конем и оружием, отлично знал военное дело. Во всех своих предприятиях отличался предусмотрительностью и был удачлив. Он славился делами благочестия, был благороден и богобоязнен. К молитве усердствовал до того, что натер мозоли на руках и ногах от частых ударов в грудь и коленопреклонений. В делах государственных проявил деятельность и неутомимость.

Балдуин I и шампанские рыцари Гуго де Пейн и Жоффруа де Сен-Омер положили начало рыцарскому братству, подчиняющемуся уставу религиозного ордена, но занимающемуся вооруженной защитой паломников. В день Рождества Христова в 1119 г. братья дали обет бедности и целомудрия, в чем торжественно поклялись иерусалимскому патриарху в церкви Гроба Господня. «Твердость отваги, святость тела» — эти слова стали их девизом.

Король уступил новому ордену замок в Иерусалиме, возле места, где, по преданию, находился храм Соломона, на южном склоне Храмовой горы. Поэтому их скоро стали называть бедными рыцарями Храма, или просто храмовниками (тамплиерами). Средневековый летописец Михаил Сириянин утверждает, что именно Балдуин II, прекрасно понимавший непрочность своей власти в Иерусалиме, настоял на том, чтобы Гуго де Пейн и его товарищи остались в сане рыцарей и не постригались в монахи, дабы они могли не только заниматься спасением душ, но и защищать иерусалимские окрестности от вражеских набегов.

Орден помогал соединению профессиональных военных навыков и религиозной идеи. Скоро европейские правители стали жаловать ордену щедрые пожертвования, что сделало его силой, с которой нельзя было не считаться.

Тамплиеры играли большую роль в политике Иерусалимского государства и много раз спасали его от гибели.

Таким образом, Балдуин Поспособствовал появлению высокоорганизованной и дисциплинированной тяжелой кавалерии, заметно превосходящей по мощи отряды, основанные на непостоянной личной преданности сеньору или состоящие из наемников.

Тамплиеры соперничали с госпитальерами — рыцарями ордена Святого Иоанна, образованного еще до Первого крестового похода для помощи занемогшим в Святой земле пилигримам. Оба рыцарских братства принимали самое непосредственное участие в жизни заморских латинских государств.

В 1121 г. король освободил на вечные времена граждан Иерусалима от пошлин, которые они платили при ввозе и вывозе товаров. Даже сирийские христиане — греки, армяне — и люди других наций, не исключая сарацин, получили право беспошлинного ввоза в святой город продовольствия. Такими мерами Балдуин хотел достичь постоянной обеспеченности города съестными припасами и, кроме того, увеличить численность его населения, о чем рьяно заботились еще его предшественники.

Его личная жизнь была безупречна.

В свое время, чтобы установить стабильность в регионе, примерно в 1101 г. он женился на Морфии, дочери наместника Мелитены Гавриила, армянина греческой ортодоксальной веры, взяв за ней огромное приданое. Однако этот брак, задуманный как политический, оказался союзом по любви. Балдуин пленил Морфию своей красотой и славой. Девушка страстно мечтала, чтобы ее отдали за него. Женившись, Балдуин нашел в супруге все, что было приятно его душе, и был верен ей всю жизнь.

От брака Балдуина и Морфии родились четыре дочери: Мелисенда, Алиса, Годьерна и Иветта.

Даже став королем Иерусалима, Балдуин не покинул Морфию, несмотря на то, что она не родила ему сына-наследника. Он воздал ей величайшую почесть: в 1120 г. короновал супругу короной Иерусалимского королевства. А королева, обретя в браке понимание, душевное тепло и благородную верность, сумела научить своих дочерей преданно любить и всецело поддерживать друг друга в трудные минуты.

Местные жители, как мусульмане, так и христиане-греки, с презрением относились к европейцам, нечесаным и немытым, не имеющим представления о комфорте, питающихся «лишь чесноком да горчицей». Мытье в бане доставляло восточным людям особое удовольствие. Кроме того, баня расценивалась как лечебное средство. Под влиянием Морфии, ее родных и близких Балдуин быстро приспособился к местным обычаям: носил восточный кафтан, ел разнообразные яства, сидя на ковре, и с охотой пользовался баней.

Но свойственная северянам грубоватая хитрость подвигла его сыграть с тестем довольно злую шутку. Согласно известному историческому анекдоту, Балдуин, нуждаясь в средствах для содержания войска, убедил Гавриила, что поклялся своим людям сбрить бороду, если не сумеет найти денег им на жалование. Ужаснувшись перспективе иметь безбородого зятя, что в те времена на Востоке считалось признаком отсутствия мужественности или извращения, Гавриил вручил Балдуину требуемую сумму, попросив, однако, в дальнейшем быть более осмотрительным в обещаниях.

Балдуин был хорошим воином, но однажды военное счастье изменило ему. Спасая из заточения Жослена де Куртене и его двоюродного брата Галерана, он попал в плен к Балаку, князю парфян. Нашлось 50 безрассудно смелых рыцарей, армян по происхождению, которые вызвались освободить Балдуина. Легко догадаться, что их порыв вдохновляли верная Морфия и ее родня.

Миссия смельчаков началась успешно — они сумели освободить пленников. Но тут же крепость была окружена разъяренными сарацинами. Герои-армяне погибли после зверских истязаний, а Балдуина перевезли в сильно укрепленную крепость Харан.

Во время отсутствия Балдуина королевством правил коннетабль королевства Эсташ Гранье, граф Сидона и Кесарей, который разбил египетский флот и мусульманскую армию.

Палестинский климат был жесток к северянам — в том же 1124 г. Эсташ Гранье умер. Его смерть поставила Иерусалимское государство в сложное положение стада без пастыря. Королева Морфия не имела ни амбиций, ни талантов правительницы. К счастью, баронами королевства регентом на место Эсаша был избран владетель Тивериады Гийом Бурис, а из Европы на помощь христианам прибыл венецианский флот.

Балдуин находился в заточении, когда был взят Тир, и жестоко страдал от мук уязвленного самолюбия: вся слава досталась другим, а он ничем себя не проявил.

Узнав о разладе между мусульманами, король повел переговоры о возможности своего выкупа, и после долгих совещаний эмир Тимурташ отпустил его на свободу. Условием освобождения была выплата крупной суммы денег и передача мусульманам четырех антиохийских крепостей близ Халеба. Денег, естественно, не было.

Почти обезумев от тревоги за жизнь любимого мужа, Морфия решилась на отчаянный шаг: предложила мусульманам в заложницы свою младшую дочь в обмен на свободу Балдуина. Маленькая принцесса, в то время как у королевской четы имелись еще три старшие дочери, для сарацин не представляла ценности. Однако из уважения к иерусалимской королеве мусульмане пошли ей навстречу. Три года Иветта провела в сарацинском плену, пока ожесточенный Балдуин выколачивал из своих и чужих деньги, необходимые для ее выкупа.

Вернувшись в Иерусалим, король стремился загладить военной славой воспоминания о своих неудачах и приобрести доверие подданных. Предводительствуя в битвах, Балдуин освободил Антиохию от опустошавших ее врагов и был избран правителем, но отклонил эту честь; в другой раз он преследовал мусульманскую армию до самых стен Дамаска. В 1124 г. Балдуин осадил город Алеппо; в 1125 г. разгромил армию сарацин в сражении при Айзазао и совершил несколько рейдов на земли, подвластные эмиру Дамаска. Казалось, взятие самого Дамаска не за горами — еще одно усилие, и этот богатейший город падет.

Находясь в таком выгодном положении, он мог помышлять о хорошем супруге для той из своих дочерей, которую он избрал наследницей иерусалимской короны. Он стремился, хотя, как показало время, безуспешно, через браки иерусалимских принцесс связать отдельные Государства крестоносцев более тесными дружественными отношениями.

Граф и графиня эдесские уже имели троих дочерей, когда Балдуин стал вторым иерусалимским королем этого имени. Но как же необходим был сын, наследник! Балдуин и Морфия сделали еще одну попытку — и снова родилась девочка, Иветта.

После рождения четвертой принцессы Балдуин стал готовить к тяготам правления свою первородную дочь, тем более, что она имела все задатки правителя.

В те времена, пока муж воевал или держал совет со своим сеньором, управление владениями и семейными делами знатных фамилий обычно ложилось на его супругу. В графском роду де Ретель женщины отлично справлялись со своими хозяйственными обязанностями. Они пользовались высоким авторитетом, обладали здравым смыслом и решимостью, отличались твердостью характера.

По-видимому, Балдуин II увидел, что всеми этими качествами сполна наделена его старшая дочь Мелисенда, получившая имя в честь своей знаменитой бабушки по отцу. Но принцесса отличалась не только патриархальными добродетелями, что с гордостью сознавал король. Ее ум созрел для важных начинаний, мысль двигалась извилистыми путями, интуиция давала действиям верное направление, расчетливость смиряла душевные порывы.

Одно было плохо: дама даже самых замечательных достоинств не мота повести рыцарей на войну, а Иерусалимское королевство не только со всех сторон было окружено агрессивными врагами, но и само стремилось к завоеваниям. Принцессе следовало подыскать супруга. Мужем наследницы должен был стать воин, вождь, человек особого калибра. Поэтому Балдуин не спешил выдавать Мелисенду замуж, хотя для второй дочери, Алисы, период девичества закончился на несколько лет раньше — политические интересы заставили ее покинуть родительский дом и перебраться к мужу в Антиохию.

В 1127 г. Балдуин отправил посольство с дипломатической миссией в Западную Европу: с согласия баронов он задумал предложить жениться на Мелисенде, стать законным наследником иерусалимского трона и возглавить запланированный вооруженный поход на Дамаск графу Анжуйскому Фулько V.

Посол Балдуина, магистр ордена тамплиеров Гуго де Пейн, в апреле 1128 г. прибыл к Фулько в его столицу Лe-Манс. Он присутствовал на свадьбе сына Фулько, Жоффруа Красивого, вступившего в брак с дочерью Генриха I Английского Матильдой.

Фулько Анжуйский, родившийся в 1092 г., сын Фулько Глотки, (Грубого) и Бертрады де Монфор, правил одной из самых значительных франкских сеньорий и, как многие князья, происходил напрямую от Карла Великого — был его потомком в 14-м поколении. К сожалению, согласно пуатевинским легендам, его родословную подпортила злая волшебница Мелузина. «Женщина удивительной красоты, но неведомой (очевидно, демонской) породы», как впоследствии, бахвалясь своим происхождением, утверждал правнук Фулько, Ричард Львиное Сердце, Один из предков анжуйских графов долго не догадывался, с кем ему выпало связать жизнь, но, встревоженный ночными отлучками супруги, однажды ее выследил и был неприятно поражен, когда она у него на тазах превратилась в змею. Она исчезла при появлении Святых Даров вместе с двумя своими детьми, а от двух других и произошли могущественные графы Анжуйские. Этих сеньоров за их необузданный нрав называли «дьявольским семенем» и верили, что в них есть нечто инфернальное. Действительно, анжуйские принцы славились бешеной переменчивостью нрава и приступами темного гнева. История рода Анжу изобиловала изменами, предательствами, братоубийственными войнами и кровосмешениями. Надо заметить, что Фулько V являл собой счастливое исключение и в подобных мерзостях замечен не был.

Мать Фулько сбежала от мужа и стала морганатической супругой короля Филиппа I Французского. Так что их дочь, Сесиль, незаконный отпрыск французского королевского дома, отданная в жены Танкреду, а после его смерти — Понсу Триполийскому, приходилась Фулько сводной сестрой.

В это время Фулько разменял четвертый десяток. Лишившись супруги своей Эрембурж, дочери Эли, графа Мэнского, «развратной и злобной красавицы», Фулько не долго колебался. Он переженил сыновей, выдал замуж дочерей, и, дав им свое родительское благословение, передал родовое графство наследнику[1].

Устроив дела, он отправился в Святую землю добывать себе королевскую корону.

На своей французской родине он развился в храброго и разумного человека, но и заморским франкам был хорошо известен, так как уже в 1120 г. принимал участие в Крестовом походе и тем самым доказал свой интерес к Святой земле. В 1124 г. он надолго поселился в Сирии и, таким образом, мог в течение этих трех лет подготовиться к почетной и ответственной обязанности правителя Иерусалимского королевства.

Многие современные исследователи считают очевидным, что Фулько Анжуйский принадлежал к ордену тамплиеров и был его ставленником. Таким способом орден стремился обрести всю полноту власти в Заморье.

Мелисенда родилась, скорее всего, в 1107/08 г. в Эдессе. Она не жила в заточении, подобно мусульманским женщинам. Принцесса получила образование как дочь знатного вельможи. Во всяком случае, она знала армянский язык, язык своей матери, французский — язык отца, латынь, с которой познакомилась через Библию и труды отцов церкви, и, надо полагать, греческий и арабский. Что было совершенно нехарактерно для женщины, она умела писать и читать. Несомненно, образование Мелисенды включало в себя то, что именовали семью свободными искусствами, то есть круг знаний своего времени с четырьмя отраслями естественных наук: арифметикой, геометрией, музыкой и астрономией, — и тремя духовными науками: грамматикой, риторикой и диалектикой, причем все это было сильно разбавлено теологией.

Принцесса ценила искусство, посещала храмы и монастыри, являвшиеся в те годы средоточием книжной премудрости.

Как все знатные дамы, она владела конем — значит, могла управляться с седлом, уздой, стременами, путами, плетью, шпорами. Князь, рыцарь, то есть тяжело вооруженный всадник, имел сноровку в пользовании копьем, мечом, боевым топориком. Эти умения были для Мелисенды недоступны. Возможно, будь она женщиной богатырских габаритов, подобно Сигельгаите, супруге Роберта Гвискара, она овладела бы и этим искусством, однако девушка была высокой, но хрупкой и нежной. Наверняка она смогла бы ударить кинжалом, но лишь защищаясь, а не нападая.

Кровь холодного Севера, смешавшись с горячей кровью горцев-армян, создала натуру тонкую, богатую и противоречивую. Властолюбие, сочетавшееся с запрятанной в глубине души, но упорно не желавшей смириться природной страстностью, привело к появлению не только фатальной женщины, но и к возникновению на политическом горизонте сильной и своеобразной фигуры.

Была ли она красива?

Источники (например, Гийом Тирский) лишь один раз упоминают о внешности Мелисенды, описывая ее старшего сына: красивым лицом и высоким ростом он походил на мать, но не был таким худощавым, как она. Но даже и этот, известный вниманием к деталям и личностным характеристикам, хронист не называет Мелисенду прекрасной, хотя щедро раздает такие эпитеты ее родственницам. Впрочем, все современники отмечали изящество и грацию принцессы, ее истинно королевское величие и непобедимое очарование.

В детстве Мелисенда дружила с мальчиком Гуго. Он был сыном Гуго I де Пюизе, первого барона Франции, возглавившего оппозицию Людовику VI Толстому и стремившегося помешать его коронации. Но партия мятежников потерпела поражение. Король повелел разрушить Ле Пюизе, родовое гнездо непокорного вассала, и навсегда лишил Гуго I фьефа на своей земле.

Изгнанник вместе с женой, благородной Мабель, и маленьким сыном отправился в Эдессу. Тогда ею правил Балдуин дю Бург, приходившийся де Пюизе двоюродным братом. Гуго I стал его верным сподвижником и отважно, не щадя жизни, бился за своего нового сеньора и родича. Его самоотверженность была вознаграждена. когда бароны призвали Балдуина на иерусалимский престол, тот дал в лен своему кузену богатую Яффу.

Здоровье Гуго I оказалось сильно подорванным из-за невзгод на родине, тяжелого путешествия и губительной перемены климата; боевые действия в непривычных условиях требовали напряжения всех сил. Он скоро умер, и жена пережила его ненадолго. По-видимому, Балдуин II высоко оценил заслуги Гуго, поскольку передал его владения не какому-нибудь нужному человеку, а малолетнему наследнику. О нем позаботились, и после смерти родителей отправили для поправки здоровья в Апулию, где ему покровительствовал Рожер II.

В шестнадцать лет Гуго вернулся в Святую землю, чтобы получить наследство своего отца — Яффу. Король и патриарх приняли участие в судьбе молодого человека и устроили ему выгодный брак с Эммой, вдовой храброго Эсташа Гарнье, владетеля Кесарей и Сидона. Заключив этот союз, Гуго стал одним из самых влиятельных баронов Заморья, а кроме того — отчимом двух подростков, почти своих ровесников.

Встретившись при иерусалимском дворе с Мелисендой, он без памяти влюбился в утонченную грациозную девушку, которая и сама не желала скрывать нежные чувства к товарищу былых детских игр. Но о том, чтобы им соединиться, не могло идти речи: они были троюродными братом и сестрой, а церковь, опасаясь вырождения потомства, запрещала браки в такой степени родства. Кроме того, супруга Гуго, Эмма, приходилась племянницей патриарху Арнульфу, который стоял на страже интересов родственницы.

Сначала молодые люди не вполне осознавали природу своих чувств, считая их естественной родственной привязанностью. Они постоянно искали общества друг друга, не пряча взаимного влечения, выделяя один другого в повседневной жизни и среди придворных развлечений. Но открытое осуждение родных и противодействие окружающих их сближению заставило влюбленных скрывать свои чувства под показным равнодушием и встречаться тайно, то среди величественных колонн дворца, то в садах, в тени серебристых олив и смолистых сосен. Опасность и таинственность придавала еще большую остроту ощущениям. Страсть сжигала их, но Мелисенда берегла невинность, чтобы не покрыть позором дом своего отца. Кроме чести на карту ставилось и большее — власть. Черствые и набожные французы и так неохотно соглашались на передачу престола женщине — во всяком случае, ее репутация должна была быть безупречной.

В этот момент и прибыл европейский жених.

Ему уже было под сорок. Невысокому толстоватому мужчине средних лет с рыжими неухоженными волосами и бородой трудно было конкурировать с молодым красавцем, уже приобретшим изысканные восточные манеры и привычку знатных мусульман холить собственное тело. Однако прагматичный ум принцессы заглушил безответственные требования любви. Умение оценивать и направлять свои чувства сослужило ей добрую службу. Мелисенда, хотя и охваченная страстью к Гуго, видела перед собой самую важную цель своей жизни: корону Иерусалимского королевства. Поэтому она безропотно согласилась на политический союз, полезность которого отлично сознавала умом. Бракосочетание состоялось в последних числах мая 1129 г.

В приданое отец дал ей, как и было условлено с женихом, два города: Тир и Акру, которые приносили Фулько титул графа.

Теперь Мелисенда находилась под защитой не только отца, который был всего-навсего выборным королем, но и передавала знатному мужу, призванному всеми баронами королевства, власть, полученную по наследству. Ее положение упрочилось.

Однако, несмотря на свершившийся брак, романтические отношения с Гуго продолжались и, по-видимому, перестали быть платоническими.

Современники отмечали пикантность ситуации и подозревали, что вместо законного мужа Мелисенда выбрала в отцы своему сыну Гуго де Пюизе.

Осенью 1126 или 1127 г. Балдуин II лишился любимой супруги Морфии; она умерла от тяжелой болезни и была погребена в аббатстве Святой Марии, основанной крестоносцами в Иософатской долине. Королю не с кем было поделиться беспокойством за дочерей и душевными переживаниями, которые подтачивали его здоровье. Тревожила не только Мелисенда, проявлявшая неосмотрительность и своеволие. Вторая, Алиса, овдовела и куролесила в Антиохии, а третья, Годисрна, готовилась к отъезду в Триполи, чтобы вступить в брак с Раймундом Сен-Жилем и стать графиней Триполийской.

Балдуин II умер в конце августа 1131 г. В последний час он велел «перенести себя к Гробнице Иисуса Христа и тут же скончался на руках дочери своей Мелисенды и зятя Фулько».

Восемнадцать лет он был графом Эдесским, двенадцать лет — королем иерусалимским; два раза — военнопленным и семь лет провел в оковах. Этот правитель отличался храбростью, но злая судьба не допустила его полностью проявить свои способности в славных событиях, ознаменовавших его царствование.

Три недели спустя, в праздник Вознесения, Мелисенда и Фулько были коронованы в храме Святого Гроба.

В начале своего царствования Фулько был занят основанием дружественного союза с Дамаском, затем наведением порядка в княжестве Антиохийском. Сын Боэмунда, прибывший из Италии для получения наследия отца, сначала вынужден был вступить в борьбу с Жосленом де Куртене, а затем погиб в столкновении с турками в Киликии. Фулько Анжуйский положил конец бедственным несогласиям, выдав дочь Боэмунда, 7-летнюю Констанцу, в обход интересов ее матери, за Раймунда Пуатье. Это шло вразрез с планами и намерениями Мелисенды. Она считала пуатевинский брак чисто семейным делом и интриговала в пользу своей сестры Алисы.

Около 1132 г. вокруг Гуго де Пюизе стали собираться недовольные правительством. На его сторону встал такой могущественный барон, как Роман де II.и, правитель Трансиордании. Возможно, многих баронов привлекала действительная или мнимая роль Мелисенды в подготовке свержения нелюбимого мужа. Она выполнила свой долг перед государством, родила законного, признанного всеми наследника. По французским законам отцом ребенка в любом случае считался муж матери. После появления наследника необходимость в присутствии Фулько отпала.

Сыновья Эммы были достаточно взрослыми. Не требовалось особой проницательности, чтобы понимать происходящее и осознавать, какая незавидная участь уготована их матери. Гнев и оскорбленное самолюбие толкали их на решительные поступки. Старший, Готье, сеньор Цезареи, вызвал отчима на Божий суд — смертельный поединок. Не рисковать столь дорогой для нее жизнью заклинала Гуго его возлюбленная королева. Но и законная супруга, оказавшись перед выбором — потерять мужа или сына — умоляла Гуго отказаться от схватки. Сам же любовник Мелисенды страшился Божьей кары за свой грех.

Так или иначе, но Гуго от поединка уклонился.

Это было неслыханным поступком в рыцарской среде. Обвиненный в трусости, Гуго подвергся всеобщему презрению и, не зная, как поступить, решил обратиться за помощью к мусульманам. Этих не надо было просить дважды: они сразу же бросились опустошать окрестности Яффы и Зарона. Тут от Гуго, ставшего жертвой обстоятельств, отвернулся даже главнейший из его вассалов, коннетабль его собственного двора Балиан Ибелин.

Гуго, который не отличался ни силой характера, ни выдающимся умом, не имел и коварства. Он помчался в Иерусалим, где покаялся во всем перед Фулько, умоляя о прощении.

Фулько делал вид, что не прислушивается к сплетням по поводу романа жены и своего вассала и родича. На самом деле он бешено ее ревновал. Но, будучи человеком мудрым, король полагал, что пытаться силой заставить жену разлюбить соперника — напрасный труд. С другой стороны, он понимал, что выполнил то, для чего был призван, — дал наследнику иерусалимской короны свою кровь или свое имя. Его положение принца-консорта становилось неустойчивым, и обострять отношения с супругой не стоило. В то же время разногласия между христианами — сторонниками и противниками Гуго — будут только на руку мусульманам. Он простил покаявшегося юношу и наказал его только тремя годами ссылки.

Впрочем, у короля Фулько (как указывает Гийом Тирский) была любопытная особенность, которая, возможно, и объясняла его неожиданную терпимость. «Он имел необыкновенно слабую и сбивчивую память, а потому не мог удержать в голове даже имен своих домашних, и весьма немногих узнавал по чертам лица; таким образом, ему случалось кому-нибудь оказывать всевозможные почести и доверчиво с ним беседовать, а потом, встретив его нечаянно, спрашивать, что это за человек. Это обстоятельство приводило в затруднение многих». Не исключено, что он просто страдал от начальной стадии болезни Альцгеймера или от последствий перенесенного на ногах инсульта.

Но это не мешало королю втайне стремиться докопаться до корней заговора и выявить в нем действительную роль королевы. Фулько приказал пытать приближенных Мелисенды. Рассказывали, что он повелел сажать подозреваемых на огромный вертел, специально изготовленный ромейским умельцем, и поджаривать на медленном огне.

Мелисенда не простила; все оставшиеся годы жизни Фулько носил под платьем тонкую прочную кольчугу, боясь удара кинжалом в спину.

Когда Гуго покидал город, на него было совершено коварное нападение. Он получил колотые раны в шею и голову, как думали — смертельные.

Это покушение бросало тень на Фулько. Он, не мешкая, приказал схватить нападавшего, некоего бретонского рыцаря. Бретонца прилюдно подвергли страшной пытке: сначала отрубили одну ногу и тотчас залили рану кипящей смолой; затем то же самое проделали с остальными конечностями, но несчастный клялся, что действовал по собственному побуждению.

Гуго выжил, но остался калекой. Клинок убийцы серьезно задел шейные позвонки. Он отправился в изгнание, едва только смог передвигаться. При дворе Рожера Сицилийского он получил богатый удел, но вступить во владение им не успел, так как умер вскоре после того, как приехал в свой новый замок Горгано.

Не сразу из-за несовершенства тогдашних средств связи дошла эта весть до Мелисенды, но время мало смягчило ее горе. Однако королева стойко несла свой крест и выполняла долг супруги: она родила еще одного сына, Амори, отцом которого уже точно был Фулько Анжуйский.

Новое противостояние между Мелисендой и Фулько в 1140-е н. практически поставило страну перед угрозой гражданской войны. Только усилия приближенных и духовенства смогли предотвратить самое страшное — распад Иерусалимского королевства.

Единственным важным событием в царствование Фулько Анжуйского было завоевание Панеады в Антиливане.

Приходилось признать, что анжуйский брак не оправдал возлагавшиеся на него надежды. Король и королева постоянно оспаривали друг у друга власть и временами имели разные правительства. Как государь Фулько оказался слабым и плачевно зависимым от своей супруги.

В ноябре 1143 г. король Фулько «после охоты на зайца во время быстрой езды перед воротами Акры упал вместе с лошадью так неудачно, что седло размозжило ему голову. Скоро после этого Фулько испустил дух».

Король, израсходовавший весь ныл молодости, не отличавшийся деятельностью и энергией, строил крепости вместо того, чтобы собирать войска; во время его царствования воинственный дух христиан уступил место духу раздоров. Как отмечал Ж.-Ф. Мишо, вступив в управление государством, Фулько нашел его сильным и могущественным; умирая, он оставил христианские колонии на пути к разрушению. Но крестоносцам его смерть казалась ужасным бедствием, поскольку сыновья его, Балдуин и Амори, были еще малы.

Бароны настояли на немедленной коронации 13-летнего Балдуина. Вместе с сыном была коронована и Мелисенда, и фактически именно она управляла государством. Свои указы и распоряжения она подписывала Dei gratia Jcrusolimorus, что означало «милостью Божьей королева Иерусалима».

Как современников Мелисенды, так и более поздних историков поражала эта «воистину незаурядная женщина, которая более тридцати лет обладала всей полнотой власти в Иерусалимском королевстве, создав прецедент пребывания женщин на государственном посту». Гийом Тирский замечал, что это «была очень мудрая женщина, искушенная почти во всех областях государственной жизни, которая успешно преодолевала все недостатки, связанные с ее полом, и бралась за самые ответственные дела. Она столь умело управляла королевством, что в этом смысле ее можно смело приравнять к предшественникам на троне, и пока сын следовал ее советам, народ наслаждался полным спокойствием, и дела шли в наилучшем порядке».

Мелисенда, поистине царственная и обаятельная, была женщиной, которая могла позволить себе все или очень многое. Она обладала способностью так удачно подбирать соратников, что они не переставали повиноваться ей, получив назначение. С необыкновенной проницательностью она видела, кто по настоящему предан, а кто готов предать. Королева-мать всегда могла заставить Балдуина поступить так, как считала полезным для государства, давая ему мудрые советы: он подтвердил данное его дедом освобождение от налогов и пошлин всех купцов, приезжающих в Иерусалим, причем не только латинян, но и сирийцев, греков, армян и сарацин. Со щедростью, присущей королеве, Мелисенда на свои средства построила в городе огромный рынок, где, по словам хронистов, насчитывалось 27 хлебных лавок. При ее непосредственном участии были реконструированы мечеть Омара, превращенная в 1141 г. в христианскую церковь Templum Domini, и женский монастырь Св. Анны.

Мелисенда распоряжалась войсками королевства ив 1144 г. послала своего кузена коннетабля Манассию, Филиппа Наплузского и Элинанда Тивериадского с сильным войском в помощь Жослену II Куртене, осажденному в Эдессе.

К несчастью, Эдессу уже ничто не могло спасти — этот сильный и богатый город пал под ударами мусульман.

Именно взятие Эдессы сарацинами подвигло европейских христиан на Второй крестовый поход под началом германского императора Конрада III и французского короля Людовика VII.

Вершиной правления Мелисенды был торжественный прием предводителей Второго крестового похода, устроенный ею в Акре, одно из самых блистательных собраний того времени. Она, полукровка, дочь лотарингского графа и киликийской дворянки, с блеском и роскошью, невиданными в Европе, принимала христианских властителей Севера как хозяйка Иерусалима. Она сумела явить такие несравненные такт и достоинство, что этот прием вошел в число важнейших событий политической жизни того времени.

На ассамблее присутствовали надменный император Конрад со своими братьями; благочестивый, как все Капстинги, король Франции Людовик VII, другие вожди христианских армий и старейшины духовенства, маркиза Австрийская и множество французских и немецких знатных дам, которые сопровождали крестоносцев в Азию. Небывалый случай: военачальники и прелаты совещались относительно священной войны в присутствии дам, которые сопровождали крестоносцев в Азию.

Впрочем, поход закончился полным провалом. Казавшийся так хорошо подготовленным, так много обещавшим в начале, он стал самым постыдным унижением христианства в Средние века. II.вторив все ошибки и слабости Первого похода, Второй оказался лишенным его сильных сторон.

Император Конрад двинулся ранее Людовика VII, но его начинание оказалось неудачным: немцы были почти истреблены в горах и дефилеях Малой Азии. Оба короля осадили Дамаск, но взаимные недоверие и соперничество помешали общим успехам.

Многие полагали, что отсутствие дисциплины и развращенность нравов происходили вследствие обилия женщин. Согласно легенде, в предприятии участвовал целый отряд амазонок, отличавшихся более экстравагантностью нарядов, нежели боевыми качествами, а во главе их шествовал «капитан» — красотка в позолоченных сапогах, которую прозвали «дамой с золотыми ножками». Некоторые историки говорят о женском отряде, состоящем из знатных дам, под командованием Алиеноры Аквитанской. Легенду о «женском подразделению) подтверждает и Никита Хониат, сообщающий, что в Константинополе, через который следовали французские крестоносцы, появился «отряд всадниц, одетых и вооруженных как мужчины, очень воинственного вида и, казалось, более отважных, чем амазонки».

Однако похоже, что правительница Иерусалима, с благодарностью принимая помощь Запада, больше надеялась на доблесть восточных христиан. Неустрашимые рыцари из Европы, совершив богоугодное дело во имя Господа, с чистой совестью возвращались на родину, в свои мрачные, холодные замки, не сильно беспокоясь о дальнейшей судьбе Заморья. Лишь немногие из них «заболевали» Святой землей и не могли оторваться от ее горячего желтого песка, голубых горных вершин, пышного цветения ее невиданных садов. Палестина манила их к себе снова и снова, сулила чудеса и славу, привораживала, как могучая волшебница. И они возвращались к ней, обретая либо славу и богатство, либо могилу в сухой чужой земле.

Как глава семьи Мелисенда принимала деятельное участие в жизни своих младших сестер. Она была к ним исключительно привязана, и после смерти родителей взяла на себя заботу об интересах Алисы, Годиерны и Иветты.

Мелисенду часто прославляли, но также часто обвиняли во многих грехах. В том, что с самого момента брака с графом Анжуйским и особенно после смерти отца она проводила собственную политику, не всегда благоприятную для восточного христианства; что она мало заботилась о сохранении безопасности королевства, проявляя преступную самонадеянность; не стремилась обратиться в Европу с просьбой о помощи против неверных; что была слишком умна и слишком жадна к жизни; что перешла меру в безыдейной жажде наслаждений и приобщила к гедонизму своего любимого старшего сына.

В дальнейшей исторической традиции принято приписывать Мелисенде и Балдуину роковое влияние на королевство, поскольку им «подражали другие вельможи, и это стало богатой почвой, на которой ядовитое растение безнравственности, достигающее роскошного развития, уничтожает в конце концов народ и государство».

Окружение Балдуина не могло смириться с огромным влиянием Мелисенды.

Приятели стали склонять молодого короля отказаться от опеки матери и самому вступить в управление Иерусалимским королевством. Они говорили ему, что королю, который должен стоять выше всех, неприлично, как ребенку простолюдина, висеть всегда на шее у мамки.

Эти подначки и наговоры делали свое дело и постепенно настраивали сына против матери.

Конфликт короля Балдуина III с королевой Мелисендой разгорелся через семь лет после его коронации, в 1150 г., когда молодой король попытался отстоять право на единоличное правление.

Мелисенда вовсе не собиралась добровольно уступать власть, полученную как законное наследство.

Разногласия матери и сына привели сначала к фактическому разделению королевства на две части, а затем и к открытому столкновению двух правителей. Недовольство и раздражение Балдуина усиливалось еще и по той причине, что Мелисенда отдала все доверие своему любимцу, двоюродному брату Манассии Хержесскому, которого она сделала коннетаблем государства. Но на эту должность притязал и Онфруа, владетель Торона, который из-за этого перешел в лагерь Балдуина. Сыновняя ревность толкала Балдуина на необдуманные поступки.

Южная часть страны — Самария и Иудея — во главе с коннетаблем поддерживала королеву. На ее стороне был весь клир и его глава — патриарх Фулько, которому она помогла занять этот пост. Злые языки ограниченных людей, не способных вникнуть в суть вещей, именно поэтому называли патриарха ее любовником.

Бароны Галилеи, северной части королевства, безоговорочно поддерживали молодого короля.

Балдуин III, достигший 22-летнего возраста, в пасхальный вторник 1152 г. появился в церкви Святого Гроба Господня со своими приверженцами и уговорами, смешанными с угрозами, принудил патриарха Фулько вновь короновать себя на царство. Прелат был вынужден повиноваться. Балдуин, в одиночестве приняв помазание и корону, известил об этом Мелисенду, которая, не подозревая о подобном вероломстве, решала какие-то дела в Наблузе.

После отвратительной ссоры мать и сын пришли к самому гибельному решению: разделить королевство на четыре части, из которых две провинции, Тир и Акру, молодой король забирал себе, а две другие — Наблуз и Иерусалим, уже захваченные сторонниками королевы, оставлял за Мелисендой.

Это разделение, конечно, не могло не усилить разлад между обоими правителями, и в скором времени возмужавший Балдуин призвал свое рыцарство на борьбу с узурпаторшей. Его сторонники и ближайшие советники, Онфруа де Торон и Гийом де Фоконбер, со своими дружинами окружили принадлежавший коннетаблю замок Мирабель и вынудили к сдаче его хозяина. Правда, король скоро освободил Манассию, своего близкого родича, заставив покинуть страну. Затем он осадил Мелисенду в ее иерусалимском замке Давида, принудив королеву отдать по крайней мере Иерусалим и удовольствоваться Наблузом. Это был богатый и красивый город — современники называли его «маленьким Дамаском», — но все-таки это было изгнание.

Победительная, хотя и побежденная, Мелисенда отправилась в Наблуз.

С тоской вспоминала королева Иерусалим, где под ее любовной опекой была только что завершена перестройка храма Гроба Господня. Все главные места Страстей Господних — сам храм, Голгофа и Темница Христова объединились в один архитектурный ансамбль. Искусные скульпторы и художники украсили все пространство храма и капеллы Голгофы скульптурными композициями и чудесными мозаиками.

Теперь она была разлучена со своим стольным городом, с городом своей юности.

Однако королева до конца своих дней сохранила контроль над церковными делами и не выпускала из рук бразды правления клиром. В течение 18 лет со дня кончины короля Фулько до самой ее смерти ни одно более или менее значительное церковное постановление не обошлось без участия Мелисенды.

Но до международных связей и военных дел она больше не допускалась. С противоречивыми чувствами встретила королева известие о взятии Балдуином в 1153 г. неприступного ранее Аскалона. Это было огромное достижение для государства, но сын добился этого без нее, как будто одержать победу помогло освобождение от материнской опеки.

Обида, отверженность, ощущение ненужности подтачивали ее здоровье. Но жалоб от нее никто не слышал.

Позже к королеве пришло смирение и понимание, и началась жизнь без всплесков, зато без ожогов и греха. Ее бесстрастное величие восхищало под данных — она осталась в их глазах безупречной госпожой и великой правительницей. Хотя душевные шрамы ныли и долго не зарастали, возвратилась былая любовь к красивому и обаятельному сыну.

Воспоминания и воображение заменили ей счастье.

Она продолжала выполнять представительские функции, и Балдуин охотно давал ей возможность возглавлять официальные собрания и торжества. Свободная от честолюбивых устремлений, утомленная соперничеством в борьбе за власть, она стала ему мудрой советчицей в сложных житейских ситуациях. Мать и сын снова сблизились, как много лет назад, и он опять выполнял все ее желания — теперь, впрочем, довольно скромные.

В конце жизни королева стала все чаще недомогать и принуждена была перебраться в женский монастырь в Вифании, настоятельницей которого была ее сестра Иветта.

Она умерла в сентябре 1161 г., прожив чуть более 50 лет.

Вторая дочь Балдуина При Морфии Армянской, Алиса, как и ее старшая сестра, родилась в Эдессе, правителем которой был ее отец. В 1126 г. она была выдана замуж за соседа, Боэмунда II, князя Антиохийского. Так что если считать, что она родилась в 1112–1113 н., то в момент заключения брака ей было около четырнадцати лет. Это вполне согласуется с обычаем заключения династических браков. Через два года она стала матерью дочери Констанц.

Антиохия была одним из самых больших и красивых городов прибрежных стран Средиземноморья. На расстоянии одного дня конного пути до моря она широко раскинулась частью в плодородной долине, частью на крутых холмах по южному берегу реки Оронт, которая несла к нему через длинный ряд горных ущелий, открывающихся у подножья города, свежий воздух и талую воду. Тропические сады Антиохии своим изобилием вознаграждали труд, с которым были обработаны. Настоящий рай, зеленый и озаренный солнцем!

Холмистые западная и южная стороны были неприступны для средневекового военного искусства. На равнине, с северной и восточной стороны, Антиохия была окружена стенами такой толщины, что по ним могла проехать четверка лошадей. Степы прикрывали и господствовали над ними 450 башен.

Антиохию, эту метрополию Византии, турки отняли у императора Иоанна за 14 лет до завоевания ее крестоносцами. Император Алексей Комнин постоянно требовал восстановления своих прежних прав на город.

Торговля, осуществлявшая обмен товаров Персии и Индии на продукты деятельности Антиохии, приносила правителям значительные денежные суммы.

Завоевание для себя Антиохии издавна являлось первой целью честолюбия Боэмунда Тарентского — он всегда с вожделением смотрел на этот великолепный город.

Боэмунд был сыном Роберта Гвискара от первого брака с Альберадой, которая, как полагают, была родней влиятельного апулийского барона Жерара Буональберго. Появившись на свет не ранее 1050 и не позднее 1058 г., младенец при рождении получил христианское имя Марк, но его необыкновенные размеры еще в утробе матери побудили современников назвать его именем сказочного великана — Боэмундом. Это имя осталось за ним на всю жизнь и передавалось в потомстве.

Турки называли Боэмунда «маленьким Богом христиан».

В начале июня 1098 г. после длительной осады, мучительной и для осажденных, и для осаждающих, Антиохия пала. Боэмунд первый взобрался на стены по кожаной лестнице. В эту ночь погибло более 10 тыс. горожан. Едва только рассвело, знамя Боэмунда уже развевалось на самой высокой башне города.

Он основал на Востоке княжество Антиохийское, которое просуществовало 170 лет.

Уже немолодым, во Франции, отправившись искать помощи против мусульман и византийского императора, он в 1106 г. женился на Констанце, дочери Филиппа I и его отставленной жены Берты Голландской. Матерью Филиппа Французского и, следовательно, бабкой Констанцы была Анна Ярославна Киевская.

Для Констанцы это был не первый брак. Ее муж граф Гуго Шампанский обвинил принцессу в супружеской измене. Не слушая никаких увещеваний, он развелся с ней в 1104 г., лишил наследства сына, окончательно убедившись, что тот ему не родной, и переписал завещание в пользу племянника Тибо. После этого он отказался от своего состояния и, дав обет бедности, целомудрия и воздержания, вступил в ряды рыцарей Христа.

Неизвестно, волновало ли Боэмунда сомнительное прошлое его супруги. II.жалуй, этот брак определялся двумя причинами. Первой являлся факт ее королевского происхождения — среди жен правителей Палестины до того времени не было королевских дочерей, поскольку европейские монархи не спешили отдавать своих принцесс за море. Исключение делалось для скомпрометированных или внебрачных.

Второй и, может быть, главной причиной была надежда на помощь французских рыцарей.

Супружеская жизнь Боэмунда, которому в это время было около пятидесяти лет, и 28-летней Констансы продлилась недолго. В 1107 г. Боэмунд собрал войско для похода на Византию и осадил Дураццо, но был разбит и в 1108 г. вынужден заключить с Алексеем Комнином унизительное Девольское соглашение. Он признавал свой вассалитет от империи и лишался всех земель, кроме Антиохии, но и она после его смерти также должна была отойти грекам. Таким образом, княжество Антиохийское обрело двойную вассальную зависимость — от иерусалимского короля и от византийского императора.

Осенью 1108 г. Боэмунд отправился в Апулию, взяв с собой жену и сына, чтобы собрать войско и оспорить этот договор. Но ему уже ни в чем не было удачи. Не совершив ни одного примечательного дела, он умер в марте 1111 г. вблизи места своего рождения.

Боэмунд I оставил овдовевшую Констансу править в своем наследственном владении Тарент от имени сына. Ей пришлось пережить длительную усобицу в Бари, которая закончилась убийством архиепископа и заключением правительницы в тюрьму.

В Антиохии престол перешел сначала к Танкреду, который уже считал себя ее хозяином; затем на семь лет — к Рожеру Салернскому, родственнику почившего Боэмунда. Рожер был прославлен как храбрый рыцарь, не раз громивший язычников. В 1115 г. он напал на турок близ горы Тель-Данит у города Сирмин и одержал над ними решительную победу. Вследствие этого он, казалось, совершенно забыл об осторожности и в конце 1119 г. легкомысленно выступил навстречу несметным полчищам воинов Ильгази. Исход сражения был предрешен. 28 июня 1119 г. небольшая армия крестоносцев была уничтожена, а Рожер погиб.

Престол Антиохии освободился еще на семь лет, пока в 1126 г. из Европы не прибыл 19-летний Боэмунд III и получил княжество в лен вместе с рукой дочери короля Балдуина Иерусалимского.

При тогдашнем воспитании сильные характеры складывались в княжеской среде очень рано. В те времена люди не признавали долгого детства и в потомках видели продолжателей своего дела. В доме Балдуина Ретельского при отсутствии наследника мужского пола дело отца продолжили дочери. Их будущее было предопределено. Принцесса-наследница должна была свободно разбираться в законах, быть покровительницей церкви, праведной христианкой и защитницей веры; она обязана была являться ценительницей искусств и щедрой покровительницей его творцов, прославляющих Божью и королевскую власть. Ее воспитывала сама придворная среда: присутствие рыцарей — военной аристократии, беседы с духовенством и образованными светскими людьми, приемы иноземных послов.

Алиса, как и Мелисенда в Иерусалиме, играла большую роль в духовной жизни антиохийского общества, занимаясь делами благотворительности, милосердия, врачевания. Родная сестра иерусалимской королевы, она обеспечивала лояльность своего княжества верховной власти. Княгиня хорошо разбиралась в хитросплетениях восточной политики. Свободно владея несколькими языками, она заключала договоры с вассальными правителями и с соседними христианскими и мусульманскими государствами, с епископами и муниципалиями.

Все это было полезно в отсутствие мужа, который воевал и часто находился в отсутствии, и стало необходимо после его безвременной гибели.

Боэмунд II был «прекрасный юноша, красноречивый и ласковый, смелый и гордый, но бесшабашный и скорый на необдуманные поступки». Он поссорился с соседом Жосленом I де Куртене, и эта вражда привела к братоубийственной войне между христианами. Затем не пожелал присоединиться к коалиции франкских князей против сильного мусульманского города Галеба. Он испортил отношения с королем и даже с киликийскими армянами, ранее всегда верными союзниками Антиохии. Но свое время князь заполнял не только сварами с единоверцами: в борьбе с неверным он отнюдь не был бездеятельным и то и дело захватывал небольшие сарацинские селенья.

Боэмунда III принято называть самым блестящим паладином Востока. Однако как правитель и воин он не успел покрыть себя славой, подобно великому отцу и победоносному дяде, поскольку ничем, кроме пограничных столкновений с мусульманами и стычек с соседями-христианами, не прославился.

В феврале 1130 г. с небольшой дружиной Боэмунд II отправился на северные границы своего княжества отбивать у киликийских армян захваченный им город. Армянский князь обратился за помощью к данишмендскому эмиру Гази. На реке Пирам (ныне Джайхан) Боэмунда ожидала засада. Его убили по трагическому недоразумению. Турки клялись впоследствии, что не хотели этого. Однако Гази отослал его забальзамированную голову в качестве подарка багдадскому халифу[2].

Молодая вдова Боэмунда Алиса де Ретель осталась с 2-летней дочерью Констанц.

Неизвестно, существовала ли между молодыми супругами нежная привязанность или же это был просто холодный династический брак. Все предпосылки для согласия и понимания у них имелись: молодость, здоровье, богатство, свободное время, сходные интересы. И если хроники не прославляют их великую любовь, то и упоминания о каких-либо трениях между Алисой и Боэмундом также отсутствуют.

В любом случае гибель супруга, несомненно, была для Алисы тяжелым ударом. Она лишалась не только мужа, но и своего положения.

В течение года и одного дня после смерти мужа скорбящая вдова имела право даже не обсуждать со старшими родственниками или сюзереном перспективу нового замужества. По истечении этого срока ей на выбор предоставлялись три жениха. Если она отказывалась выбрать одного из них, сеньор мог лишить ее фьефа. Если она выходила замуж самовольно, сюзерен также имел право лишить владений как ее самое, так и ее избранника.

Однако если имелся малолетний наследник, сеньор мог и не лишать фьефа его мать, но взять на себя регентство вплоть до достижения ребенком совершеннолетия.

При наличии дочери-наследницы по латинским законам трон переходил не супруге-вдове, а продолжательнице рода отца. Сочетавшись браком с достойным рыцарем, наследница передавала ему принадлежавшие ей по праву наследования титул и власть.

Но деятельная и жизнелюбивая Алиса желала сама править государством, по крайней мере в качестве регентши. Ее амбиции были безграничны. Лишив собственную дочь законного наследства, она отказала в регентстве над антиохийским престолом даже своему отцу, Балдуину II Иерусалимскому. А ведь в свое время он, освободитель Антиохии от неверных, был провозглашен жителями ее правителем, и теперь, после гибели князя, призван большинством баронов к правлению.

Напрасно отец убеждал непокорную дочь, что негоже алкать мужской власти. Алиса, не желавшая слушать никаких резонов, пошла на крайние меры. Она, не колеблясь, направила гонцов в Алеппо к султану Зенги, предлагая ему сюзеренитет над Антиохией взамен военной помощи ей как правительнице.

К несчастью, посланцы вдовствующей княгини были перехвачены королем Балдуином и повешены.

Дело вызвало громкий общественный резонанс.

Неустрашимая Алиса заблокировала перед отцом все горные проходы в Антиохию, рассчитывая на помощь местных христиан. Однако французские бароны ее не поддержали и открыли перевалы. Внушительное войско родителя убедило княгиню Алису в его правоте.

На время конфликт, казалось, был улажен.

Алисе было предписало удалиться в Латакию, составлявшую ее вдовье наследство. Она повиновалась. Но жизнь в провинции показалась принцессе невыносимо скучной и пресной. Вдовствующая княгиня возвратилась в столицу и принялась самостоятельно управлять княжеством, выделяя из своих баронов, как не преминул заметить один из средневековых хронистов, некоего Бруно из Калабрии. Но ей и в голову не приходило сделать его своим супругом.

Современники считали, что противоестественная война с дочерью так подействовала на доброго короля Балдуина, что, вернувшись домой, он заболел и вскоре скончался.

Алиса вынашивала планы устранения дочери от власти, а дочь тем временем подрастала. Сопредельные правители и собственные бароны заговорили о необходимости укрепления княжества и стабилизации ситуации: выборе подходящего мужа едва ли 7-летней принцессе Констанце, называемой теперь «Сирийской наследницей».

От того, кому достанется власть в Антиохии, зависело неустойчивое равновесие в государстве крестоносцев. Свои интересы и креатуры имели короли английский, французский, граф Рожер Сицилийский. Последний стал претендовать на трон Антиохии как старший из ныне живущих членов семьи Отвиль. Он находился в наиболее близком родстве с Сирийской наследницей, приходясь дядей ее отцу Боэмунду II.

На сторону молодой вдовы встали такие могущественные бароны, как Понс Триполийский, тесть ее сестры Годиерны, и двоюродный брат Жослен II Одесский. Партия Алисы принялась искать достойного претендента — такого, чтобы он увез наследницу в свою страну, а правление Антиохией оставил энергичной теще. От ее имени руку Констанцы предложили младшему сыну Иоанна Комнина — Мануилу, будущему византийскому императору.

Молодой, талантливый, прославленный своей красотой, он отличался веселым нравом и очарованием. В отличие от старшего поколения византийцев Мануил постоянно общался с франками из латинских государств в Палестине и искренне восхищался их порядками и обычаями. Он устраивал в Константинополе рыцарские турниры и, будучи превосходным наездником, сам принимал в них участие. Однако на поле боя вся его внешняя фривольность исчезала, он проявил себя блестящим воином, неутомимым и решительным. «На войне, — пишет Э. Гиббон, — он словно бы не ведал о мирной жизни, а в мирные дни — казался неспособным к войне». Умелый дипломат, он также обладал воображением и твердостью прирожденного государственного деятеля.

Фулько Иерусалимский был обеспокоен тем, что княжество Антиохия, северная Сирия — то есть наименее защищенная область латинского королевства — находится в руках женщины. Брак Сирийской наследницы с Мануилом означал еще большее подчинение Антиохийского княжества Византии. Поэтому дипломатические усилия противной Алисе партии во главе с королем Фулько резко усилились и принесли плоды скорее.

Орден госпитальеров по просьбе Фулько направил рыцаря Жерара де Жеберрона в Лондон, где в это время находился незаконный, но во всех отношениях отменный сын герцога Аквитанского Гийома IX Трубадура, Раймунд де Пуатье.

У герцога Гийома была связь, которую он бесстыдно выставлял напоказ, со знатной дамой, виконтессой Шательро, носившей символическое имя Данджероза — Опасная. В Пуатье ее прозвали Монбержонной, поскольку Гийом не постеснялся поселить ее вместо своей законной жены, Филиппы Тулузской, в только что выстроенном для герцогского дворца красивом донжоне, который называли башней Монбержон. Герцог появлялся с Данджерозой на всех публичных торжествах, что удивляло и шокировало дворянство и народ, а Гильом наслаждался произведенным впечатлением. Он до того осмелел, что приказал написать портрет обнаженной Монбержонны на своем щите, пылко провозглашая, что хочет «так же нести ее в бою, как она несла его в постели». Старший законный сын Гильома рассорился из-за этого с отцом. Виконтесса Шательро и стала матерью Раймунда. В конце жизни Гильом исправился и в знак раскаяния построил монастырь Фонтевро, куца удалились его жена Филиппа и их дочь Одеарда.

36-летний бастард, не надеявшийся получить в управление какой-нибудь крупный фьеф, с радостью принял предложение короля Фулько. Он покинул пасмурные берега Темзы и, не мешкая, отправился в Палестину. Любитель острых ощущений, незаконнорожденный принц бросился в захватывающую авантюру, обещавшую ему власть над сильным и богатым княжеством.

В Апулии его чуть было пе захватили люди графа Рожера, но, переодевшись в бедную одежду, с немногочисленной свитой он сумел обвести преследователей вокруг пальца и переправиться в Сирию.

Алиса тоже имела сторонников и содержала шпионов. Многое ей уже стало известно. Не знавшая страха и сомнений женщина решила побороться за свое счастье — и за княжескую власть, и за любовь. В это время ей было около 25 лет — на 11 лет меньше, чем Раймунду; она была умна, здорова, знатна, искушена в делах правления и обладала живой энергией, заряжающей всех вокруг. Она полагала, что Раймунду во всех отношениях выгоднее вступить в брак с ней, чем с ребенком, который мог и не дожить до брачного возраста. По рассказам она знала, что Раймунд — один из самых блестящих принцев современности. Говорили, что он прекрасен, очарователен, богатырски силен и неодолим в бою, и притом изящно красноречив и обходителен. Она уже заочно отдала ему свое сердце и надеялась на взаимность.

Патриарх Рандульф (в миру — нормандец Рауль де Домфрон, тесно связанный с английским королевским двором) был втянут в игру на стороне Раймунда и поддерживал в княгине надежду на успех. Отправившись к Алисе, он сообщил ей, что прекрасный рыцарь, прибывший в Антиохию, горит нестерпимым желанием стать ее супругом. Крайне польщенная, она любезно приняла Раймунда. Слухи не обманули — Алиса была очарована обворожительным чужеземцем. Последовало несколько приватных свиданий, но о том, что на них происходило, историки молчат. Алиса позволила Раймунду встречаться со своими баронами, сколько ему будет угодно, и, волнуясь, принялась за приготовления к желанной свадьбе. У нее не было сомнений в его искренности. Казалось, она произвела на этого искушенного искателя приключений весьма приятное впечатление и идеально подходила ему по возрасту, в то время как дочь была малым ребенком.

Вероятно, пуатсвинский бастард был достаточно убедителен, доказывая принцессе свои намерения и чувства. Вполне возможно, он и сам тяжело выбирал из двух зайчих, но все же выбрал зайчонка.

В первые месяцы 1130 г. Раймунд вступил в брак с Констанцой и получил с ее рукой всю полноту власти над княжеством Антиохийским.

Легко представить, но трудно описать разочарование и гнев так жестоко и цинично обманутой княгини Алисы. Принцесса страдала не только как женщина — она теряла власть в Антиохии, и смириться с этим было невозможно.

Алиса взбунтовалась и вновь повторила прежний демарш. На белоснежном жеребце, в бархатной алой мантии, в золотом княжеском венце на распущенных волосах, она носилась по стране, призывая на помощь всех, кто мог держать в руках оружие.

Теперь вместо усопшего отца на усмирение строптивицы выступил муж ее старшей сестры Мелисенды, сюзерен Антиохии король Фулько. Он нанес кровавое поражение Понсу Триполийскому и принудил его к послушанию. Однако король был сильно стеснен в своих действиях, поскольку Мелисенда, как всегда, полностью приняла сторону сестры. В свое время ей пришлось пожертвовать своим женским счастьем ради государственных интересов, и ей как никому другому была близка и понятна горечь разочарования Алисы. Сестра избрала себе супруга, решила поступиться свободой ради любимого — и что же? Этот презренный человек очаровал и обнадежил ее только для того, чтобы жестоко обмануть!

Вражду к Раймунду королева иерусалимская сохранила на все оставшиеся 13 лет его жизни.

В таких сложных обстоятельствах дальнейших военных действий не последовало, но интриги достигли апогея.

29 августа 1137 г. Иоанн Комнин, пройдя через перевалы черных гор, носивших название Сирийские ворота, вторгся в пределы Антиохийского княжества и стал лагерем на берегу Оронта. Ощущая слабость своей дружины, Раймунд надеялся решить дело дипломатическим путем. Он просил у императора должность викария, то есть наместника Антиохии, признавая ленную зависимость княжества от Византии. Но Иоанн настаивал на безоговорочной сдаче. Раймунд затягивал переговоры, умоляя дать ему собраться с мыслями, а сам тем временем слал гонцов к королю Фулько за советом и помощью.

Совет из Иерусалима оказался вовсе не таким, на какой рассчитывал князь: принять условия императора. Современники видели в этом влияние Мелисенды, не простившей Раймунду оскорбления, нанесенного ее сестре.

По смерти Иоанна его наследник Мануил послал сухопутное войско и флот под начальством самых испытанных полководцев своего отца против Антиохии. В Киликии и на антиохийском берегу дело дошло до кровопролитных битв, которые, несмотря на отдельные успехи, наконец так ослабили князя Раймунда, что он для предупреждения худших последствий сам отправился в Константинополь и глубоко смирился перед Мануилом. Но был помилован только тогда, когда попросил прощения у гробницы императора Иоанна и возобновил ленную присягу как вассал Византийской империи.

Еще при жизни Иоанна возник проект брачного союза Мануила и свояченицы германского императора Конрада, Берты Зульцбахской. Конрад горячо ратовал за такой союз. Берта прибыла с визитом в Византию, но, кажется, не понравилась наследнику. «Знакомство с немецкой принцессой не разожгло в нем пыла». Однако через 4 года, которые несчастная девушка провела в Константинополе, всеми забытая, он вернулся к этой мысли, и в 1146 г. женился на Берте, заставив ее сменить свое немецкое имя на греческое — Ирина. Это был чисто политический брак. Императора, который был очень молод, супруга не привлекала. Она «больше заботилась об украшении своей души, а не своего тела; отвергая пудру, краску и все украшения, созданные человеческими руками, она признавала только серьезную красоту, которая происходит от блеска добродетели», — объяснял холодность Мануила греческий историк Никита Хониат. Тем не менее император воздавал Ирине великие почести и предоставлял все средства для того, чтобы вызывать уважение народа. Сам же предавался празднику чувств со своей прекрасной племянницей Феодорой.

Совсем не так удачно все устроилось у Алисы.

После брака дочери вдовствующая княгиня Антиохийская стала всем неудобной докучливой просительницей. Тяжелая ненависть к обманувшему ее ожидания Раймунду утомляла окружающих. Поддержку, и то более моральную, она получала лишь от сестер, которые всегда были на ее стороне. Но в 1152 г. не стало Годиерны, а в 1161-м — Мелисенды.

Насильственно удаленная в свой вдовий удел стараниями Раймунда, опасавшегося грозной тещи, она угасала на глазах. Пустые вялые дни тяготили и приносили только разочарование.

Умерла Алиса в изгнании, умерла «от разбитого сердца», став настолько незначительной фигурой, никому не нужной и обременительной, что даже год ее смерти неизвестен.

В память о подвигах Раймунда Тулузского, графа Сен-Жильского, который так и не смог завоевать Триполи (он назывался графом Триполийским, поскольку занял все окрестности, но умер, не успев взять город), богатая Триполийская область была возведена в ранг графства и стала наследственной в его доме.

Он первый из латинских правителей склонился на сторону византийского императора, и греки всегда оставались его верными союзниками.

Богатство Триполи, города предприимчивого и активного, было притчей во языцех, так же как искусство торговли его арабско-еврейского населения.

Триполийская область славилась своими природными богатствами, лесами из пальмовых, апельсиновых и гранатовых деревьев, а также искусными ремесленниками. Но завоеватели опустошили поля и вырубили сады, мастеров убили, а знаменитую триполийскую библиотеку — памятник духовной жизни турок, персов, египтян и греков — сожгли. Теперь Триполи стал христианским и оставался в руках европейцев на протяжении следующих 180 лет.

Благодатная природа скоро залечила свои раны и снова расцвела. Эта волшебная страна, этот ближневосточный рай, где гибли люди, рушились стены и пылали страсти, недаром так полюбилась Раймунду Тулузскому: она напоминала ему родные края, цветущий и благоухающий Лангедок. Сирийские города Триполи, Арадос, Порфирион, Сидон и Тир стали провансальскими Тулузой, Каркассоном, Альби, Давором и Фуа в миниатюре.

Уже довольно пожилой человек, Раймунд умер в июне 1105 г Наследовал графу его двоюродный племянник Гильом-Жордан, граф Серданский. Он продолжал его политику дружбы с Византией.

Сыновья Раймунда поделили между собой отцовское наследство. Альфонс, родившийся в Святой земле, отправился на родину предков, в Европу. Он носил титул графа Тулузского, маркграфа Прованса и герцога Нарбоннского. Бертрану, появившемуся на свет в Тулузе, напротив, предназначался Триполи. Регент, Гильом Серданский, сначала берег наследство для него, пока тот не вошел в возраст. Однако постепенно Гильом стал рассматривать Триполийскую область как свою собственность.

В 1108 г. Бертран отправился на Восток, чтобы заявить о своих правах на отцово наследство. Он вел 40 галер с 400 провансальскими рыцарями, а также генуэзские корабли. II. дороге он попытался привлечь на свою сторону Танкреда, правившего в то время Антиохией, по не нашел взаимопонимания. Тем не менее Бертран двинулся к Триполи, где провансальцы из окружения регента, любившие его отца, перешли на сторону сына. Бертрана поддерживали Балдуин I и Балдуин де Бург, а Гильома-Жордана — Танкред.

Триполийскую область решили поделить между двумя князьями. Южная часть вместе с Триполи (когда тот будет взят) отходила к Бертрану; северная, с центром в Тортозе и Аркасе — к Гильому-Иордану.

Граф Серданский вскоре погиб в стычке с оруженосцами. Латинские хроники, обычно столь многословные, так осторожно рассказывают об этом эпизоде, что невольно возникает мысль о подготовленном покушении.

Бертран поспешил захватить северную часть графства, а потом овладеть городом. Наконец-то графу Бертрану удалось взять Триполи! Сбылась мечта его отца, и государство Триполи обрело свои территориальные границы.

Владения графов Триполи были окружены землями курдов и туркменов. Кроме того, между Триполи и Тортозой образовалась колония исмаилитов, или ассасипов. Ими управлял вождь, которого латиняне называли «Старец Горы». Хотя под его властью находилось не более 60 тысяч человек, власть вождя была безгранична. Специально обученные телохранители, федаи, слепо подчинялись воле Старца и должны были убивать всех, на кого им будет указано. Для них не существовало ни страха, ни препятствий; намеченную жертву они отыскивали и в толпе, и во дворце, и на поле брани. Однако они ненавидели не христиан, с которыми часто вступали в союзные отношения, а своих единоверцев-турок, не разделявших их религиозных воззрений.

В такие края, опасные и завораживающие, похожие на сказочный сон, отправилась к мужу третья дочь Балдуина При Морфии Армянской, получившая свое имя в честь тетки, Годиерны де Ретель. Она была выдана замуж за графа Триполи Раймунда II.

Его отец II.нс Триполийский, побочный представитель Сен-Жильской династии, был примечательным человеком, прославившимся во время осады Тира, когда его прибытие со значительной дружиной удвоило силы нападавших и способствовало сдаче города.

Страстному поклоннику смелых предприятий, храброму воину и верному другу Понсу, на смертном одре Танкред завещал свою супругу Сесиль, дочь короля Франции Филиппа I от его не признанного Римом брака. Так что Раймунд не мог похвастать таким высоким происхождением, как его законные родственники. Однако в его жилах текла не только кровь гордых графов Тулузских, Французского и Арагонского королевских домов, но и российских Рюриковичей, поскольку его прабабкой была Анна, дочь Ярослава Мудрого.

Раймунд II унаследовал отвагу отца и был храбрым солдатом. Другие латинские правители всегда могли положиться на его твердую руку и острый меч. Но он вел и собственную политику. В отличие от правителей Иерусалима, более склонявшихся к тамплиерам, Раймунд поддерживал госпитальеров и пожаловал им мощную крепость Крак де Шевалье.

Однако Триполи вовсе не упало в руки Раймунда II как дар небес.

На княжество Триполийское с преимущественным правом претендовал граф Тулузский Альфонс-Жордан, старший родственник Раймунда. Он, младший сын Раймунда I Сен-Жильского, знаменитейшего вождя провансальских пилигримов Первого крестового похода, родился на Востоке, куда его отец и мать, Эльвира Кастильская, отправились, вдохновляемые призывом Алексея Комнина. Граф и графиня потеряли в Святой земле своего маленького сына Алонсо, который не смог перенести сирийскую жару, но близ реки Иордан в замке Мон-Пелерен Эльвира родила второго сына, названного в честь покойного брата и места своего рождения.

Альфонс-Жордан происходил от законного брака, признанного церковью, тогда как Бертран был сыном графа от его первой жены, Матильды Сицилийской, брак с которой был признан близкородственным и потому недействительным.

Памятуя о печальной судьбе его брата, младенца увезли из Сирии и воспитывали в Лангедоке. Во время Второго крестового похода он уже был зрелым мужчиной — ему исполнилось 45 лет — и вполне сознательно принял крест в Везеле вместе с Людовиком VII. Он прибыл в Акру с большой свитой, супругой Эллой Бургундской и своими детьми, намереваясь вступить во владение наследством отца. Однако на пути из Акры в Иерусалим Альфонс-Жордан внезапно скончался в Цезарее, где собрались вся знать франкского Заморья — как все полагали, от яда.

Его дочь, Индия Тулузская, похоронила отца в Мон-Пелерин, между морем и Ливаном, рядом с его знаменитым отцом и матерью[3].

Подозрение в отравлении Альфонса-Жордана пало, в частности, на Балдуина III, который, как полагали, страшась за свою корону, велел отправить могущественного графа Тулузского на тот свет. Но большинство современников считало отравительницей Годьерну де Ретель, действовавшую якобы с согласия, если не по прямому наущению своей сестры королевы Мелисенды. Она одним ловким ударом отводила опасность от иерусалимского трона и от престола Триполи.

Так что, если подозрения были справедливы, Годьерна могла считать, что немало потрудилась для укрепления на Востоке власти этой ветви Сен-Жильского дома.

Сын Альфонса-Жордана Бертран после смерти отца, пылая праведной местью, укрепился в одном триполийском замке, но здесь на него напал Нуретдин, как все думали, побуждаемый графом Раймундом, и взял в плен.

Еще один сын Альфонса-Жордана, Раймон, умер в Палестине в возрасте 10 лет.

Но не зря считается, что недобрые дела влекут несчастья. Брак Годиерны и Раймунда, хотя и дал двоих детей, сына и дочь, не стал счастливым. Супруги постоянно ссорились, дело доходило до настоящей вражды. Причем по туманным намекам источников можно предположить, что современники считали виновницей несогласий Годиерну. Ее упрекали в том, что она слишком любила пиры и развлечения, чрезмерно увлекалась сладкой восточной жизнью, погрязла в грехах и многочисленных изменах мужу с людьми самого низкого происхождения. Доходило до того, что ее детей называли «прижитыми неизвестно от кого».

Три года спустя после цезарийских событий граф почувствовал, что чаша его терпения переполнена. Он решил указать жене надлежащее место и запер Годиерну в ее покоях, лишив возможности общаться даже со слугами мужского пола.

Графиня была не из покладистых. Она напомнила мужу-тирану, что оп женат на иерусалимской принцессе, а не на скотнице, и что именно ей он обязан своим титулом и своей властью.

Отношения супругов зашли в тупик. Раймунду пришлось прибегнуть к посредничеству правительницы Иерусалима, чтобы исправить положение. Бароны Триполи со своей стороны также обратились к королю Балдуину III и к королеве с просьбой помирить враждующих супругов. Можно было опасаться, что их брак окончательно расстроится, а несогласие правителей вредило интересам государства и было чревато гражданской войной.

Король Балдуин III Иерусалимский отправился в Триполи, захватив для усиления убеждения свою мать и кузину Констанцу, вдовствующую княгиню Антиохийскую. Но Мелисенда и Годиерна не любили Констанцу, считая ее виновницей несчастий сестры Алисы, а сама княгиня пс испытывала никаких теплых чувств к родственницам. Взаимная неприязнь обострялась нажимом обеих дам, которые, пользуясь случаем, стремились заставить племянницу выбрать достойного — по их представлению — супруга. Матримониальное давление властных теток вызывало у Констанцы, уже сделавшей свой тайный выбор, понятное раздражение.

Успех этого семейного предприятия оказался ничтожным, поскольку графиня Годиерна упорно требовала, чтобы ей позволили покинуть Триполи и удалиться к сестре в Наблуз. Переговоры зашли в тупик. Констанца демонстративно покинула семейный совет. Однако после отъезда княгини Антиохийской напряжение спало, и появилась возможность прийти к некоему соглашению. Граф Раймунд прощал жену, она же, в свою очередь, прощала ему «необоснованные подозрения». Но Годиерна все равно собиралась уехать на некоторое время к сестре, чтобы поправить здоровье и обрести душевное равновесие после пережитого.

Граф отправился провожать принцесс.

Вскоре после этого произошло ужасное. На обратном пути Раймунд II, проезжая со своими спутниками через ворота собственного города, подвергся нападению. Двое неизвестных стащили графа с коня и перерезали ему горло. II.гибли и два сопровождавших его высокородных дворянина, в числе которых был Рауль де Мерль, неудачливый претендент на руку Констанцы Антиохийской. Убийцы вскочили на заранее приготовленных лошадей и унеслись прочь, оставив три трупа.

Говорили, что это постыдное дело было совершено ассасинами; но кто направил на христианского властителя их кинжалы, которые до тех пор обращались только против правоверных магометан — осталось неизвестным. Подозрение, как и в случае с Альфонсом-Жорданом, снова пало на королеву Мелисенду. Некоторые полагали, что она заплатила ассасинам, чтобы те избавили Годиерну от неудобного мужа.

Но это предположение ничем не подтверждено.

В Триполи женщина не должна была рассчитывать па наследство, но зато ей уступали вдовью часть из родовых земель, которой она могла распоряжаться по своему усмотрению.

Тем не менее Годиерна взяла управление Триполи в свои руки за несовершеннолетнего Раймунда III, которому только что исполнилось 12 лет. Дочь Мелисенда, крестница сестры, была еще совсем ребенком. Верховное же регентство переходило к Балдуину Иерусалимскому. Он не притеснял тетку и заботился о благоденствии княжества. II. согласованию с Годьерной он передал тамплиерам Тортосу, которую графиня не могла защищать, подтвердил право госпитальеров на владение неприступным замком Крак де Шевалье, а сам удалился в Иерусалим.

Единоличное правление Годиерны продолжалось недолго. Она умерла в том же роковом для Триполи 1152 г.

Спустя несколько лет ее молоденькой дочери Мелисенде чуть было не посчастливилось стать императрицей Византии: овдовевший Мануил Комнин направил в Триполи брачное посольство. Граф Раймунд, польщенный оказанной честью и очень любивший свою единственную сестру, собрал для нес огромное приданое. Оно едва поместилось на 12 галерах. Однако недоброжелатели нашептали послам о сомнительном происхождении избранницы, и греки в последний момент дали обратный ход. Они уже усадили Мелисенду на богато украшенную трирему, но при первых признаках морской болезни отказались от своего предложения. Хитроумные послы душераздирающе описывали, как у молодой графини начались «жестокие судорога, поднялся жар, под глазами выступила синева». Так продолжалось все время, что она находилась на корабле. Послы тут же заподозрили «тайное замужество» и вернули Мелисенду брату, объясняя ради приличия свой отказ слабым здоровьем девушки. После этого они отправились искать своему господину невесту в Антиохии.

Такой поворот событий настолько уронил репутацию Мелисенды Триполийской в тазах всего Заморья, что ее никто не взял в жены — и это при извечной нехватке знатных невест!

В бешеной ярости граф Раймунд предал огню и мечу множество греческих поселений на побережье, но дело было уже не поправить.

Однако далеко, в Европе, Джоффре Рюдель, очень знатный сеньор, к тому же богач и прославленный трубадур, прознав про несказанную красоту и благонравие принцессы Триполийской, влюбился в нее заочно. Вместе с крестоносным войском он отправился за море. На корабле трубадур тяжело заболел и прибыл в Триполи уже при смерти. Спутники Рюделя всем рассказывали необыкновенную историю его любви, и эти вести дошли до Мелисенды Сен-Жиль. Юная графиня приехала к изголовью больного и обняла его. К нему тотчас вернулись зрение и слух, и он узнал свою возлюбленную. Воздав хвалу Всевышнему за то, что удостоился увидеть любимую, Рюдель испустил дух. Мелисенда же в тот же день приняла монашеский обет, скорбя о трубадуре и его смерти.

Она умерла молодой.

Так, по крайней мере, гласит предание, и рассказывают эту грустную историю многие известные писатели — Улан, Гейне, Суинберн, Ростан — романтические струны душ которых были тронуты необычным сюжетом.

Сын Годиерны Раймунд III Триполийский играл огромную, хотя и несколько двусмысленную роль во время правления королей Амори, Балдуина IV, Балдуина V и Ги де Лузиньяна.

Самая младшая дочь Балдуина II, Иветта, единственная, появившаяся на свет, когда ее отец уже принял королевский титул, избрала духовную карьеру. Скорее всего, ее судьбу решили родители. Посвящение будущего ребенка Всевышнему являлось весьма распространенной практикой в Средние века.

Например, Вильгельм Завоеватель и его жена Матильда Фландрская еще до рождения ребенка обещали его Богу. Родилась принцесса Сесиль, ставшая аббатисой богатого монастыря в Кане (Нормандия).

Когда Иветта была еще совсем малюткой, ее отец король Балдуин Папопал в плен к сарацинам. Королева Морфия предложила за освобождение мужа передать в заложницы свою младшую дочь. Трехлетним ребенком Иветта была оторвана от родного дома и 2 года жила пленницей в крепости Шейзар. За ее освобождение мусульмане требовали 8 тысяч динаров. Таких денег у иерусалимского короля не было. Для спасения своего ребенка Балдуин совершал чудеса воинского искусства: захватывал все новые земли и заставлял прежних владельцев выкупать их у него по завышенной цене. Не прошло и года, как требуемая сумма была собрана, и Балдуин наконец внес выкуп.

Возможно, еще тогда, торгуясь с судьбой, Морфия посулила ей дань в виде несмышленого ребенка и дала зарок — если муж будет освобожден, а с Иветтой не произойдет ничего плохого, посвятить принцессу Богу. Поэтому родители передали девочку на попечение монахинь монастыря Святой Анны в Иерусалиме.

Нет упоминаний, что Иветта противилась воле родителей, хотя девушки в подобных случаях редко сопротивлялись старшим.

Такая участь вовсе не свидетельствовала о нелюбви к дочери отца и матери. Многие благородные знатные девушки, дворянки и принцессы, считали для себя более предпочтительным стать Христовой невестой, нежели супругой грубияна и развратника, который будет ее хозяином и господином. Более того, женщина, поступившая в монастырь, умерщвлявшая плоть, надевающая на тело вериги, изнуряющая себя постом и воздержанием, в Средние века считалась идеалом благочестия и пользовались уважением и почитанием.

После смерти матери старшая сестра Мелисенда стала для Иветты хранительницей ее детского мира. Она основала специально для младшей принцессы монастырь Святого Лазаря в Вифании, у подножия Масличной горы, где Иветта мота жить в безопасности, в почете и в холе. Королева любовно украсила его с самой затейливой пышностью.

Участь Иветты нельзя назвать печальной: еще совсем молодой в 1144 г. она была избрана настоятельницей монастыря — его аббатисой, главой монашеской общины, объединявшей и знатных дам, и простолюдинок. Сан свидетельствовал о высоком и почетном положении: благородная дама или девица как аббатиса или должностное лицо аббатства признавались способными к наставлению душ. Так что в это время в Европе и в ее зеркальном отражении, Святой земле, в женской судьбе наступил очевидный прогресс, тесно связанный с успехом общей культуры.

В обители жили и одинокие женщины из состоятельных семей, покупавшие себе стол, кров и покой, и послушницы, трудившиеся во имя Господа, не принимая пострига. Одинаковые черные одеяния, скрадывающие очертания тела, одинаковые покровы, спускающиеся до бровей… Размеренная и тихая монастырская жизнь позволяла предаваться печали по безвременно ушедшим, молиться, поститься, очищая душу перед тем, как покинуть этот мир.

По-видимому, несмотря на то, что жила она в эпоху религиозного фанатизма, Иветта не проявила стремления к духовному подвигу и мученичеству. Принцесса выбрала не эгоистичный путь отшельницы, а плодотворный — монахини, путь деятельной любви к ближним: учила других, творила добро, стремясь сделать мир чуточку лучше и забывая о себе.

Надо думать, видя злоключения и страдания своих сестер, связанные с их замужеством, Иветта не сильно сожалела, что отреклась от мира.

Обитель Иветты стала своего рода элитарным женским клубом, куда обращались в затруднительных обстоятельствах за моральной поддержкой и духовной помощью благородные дамы Палестины. Они отправлялись туда время от времени, чтобы помолиться за спасение души. Настоятельница, связанная родственными отношениями с правителями всех трех франкских государств Заморья, наставляла своих духовных дочерей. Можно сказать, что из монастыря принцессы Иветты оказывалось незаметное, но существенное влияние на политику и настроения нобилей Иерусалимского королевства.

В монастыре Святого Лазаря воспитывалась принцесса Сибилла, дочь короля Амори, и много знатных девушек Заморья.

Сюда, под крыло сестры Иветты, после 30 лет правления государством на склоне дней удалилась усталая и больная, отвергнутая сыном королева Мелисенда. На ее руках она и скончалась.

Младшая сестра намного пережила старших и смогла увидеть новых правителей, ставших у руля государства, которым правили ее дяди, отец и любимая, глубоко почитаемая сестра Мелисенда.

Скорее всего, кончина ее наступила где-то около 1177 г., поскольку в 1178 г. в монастырь Святого Лазаря была назначена новая настоятельница.

В это время высокие порывы первых пилигримов постепенно уступали место трезвым расчетам правителей. Латиняне открыли для себя восточный мир, роскошью которого кичилась Византия, сумели оценить его утонченность, восхититься топкостью дипломатических игр, со сладкой дрожью ощутить все то тревожное и иногда безнравственное, что скрывалось за сложным этикетом и золотыми фасадами восточных дворцов. Неразрывное сплетение Востока и Запада, мусульманского и греческого миров и латинской Европы, ненависти и коварства, явного противостояния и тайных интриг, разорванных и соблюдаемых договоров — вот что такое был Иерусалим.

«Потомки пилигримов увлеклись всевозможными дурными делами, и не было плутовства, распущенности и богохульства, которые бы не процветали между обитателями крестоносных государств». Нигде не было такого простора для интриг, честолюбия, убийств, как в восточных княжествах.

50-летнее пребывание среди мусульманского мира в культурном отношении не прошло для европейцев бесследно. Меркантильность, подкуп, распущенность, разврат сделались отличительной чертой нравов палестинских христиан. Между осевшими в Азии северянами и прибывавшими сюда из Европы новыми крестоносцами обнаружилось взаимное непонимание и неприятие.

16 июня 1117 г. случилось лунное затмение, 11 декабря — второе. 16 декабря в палестинском небе появилось сияние и произошло легкое землетрясение — богобоязненными людьми это было истолковано как дурное предзнаменование.

И все-таки, несмотря на множество постыдных дел, в которых были виновны палестинские христиане, несмотря на несчастья и нечестность отдельных правителей, были сделаны огромные успехи, как в гражданской мирной работе, так и в военном деле.

Балдуин III, старший сын королевы Мелисенды и Фулько Анжуйского, получивший прозвище «Идеальный король», уже принадлежал к новому поколению правителей франкского Заморья. Он был многообещающим юношей, храбрым и сведущим в военном деле, красноречивым и щедрым. «Роста он был высокого, даже выше обыкновенно высокого, и члены его были столь пропорциональны… что ни одна часть не нарушала гармонии целого. Он имел красивое лицо и живой цвет, свидетельствующий о живости духа; во всем этом он походил на мать и своего деда. Его глаза были умеренно велики и несколько выдавались вперед, блестя кротостью; волосы плоские (наверно, прямые, невьющиеся?) и не совсем русые (рыжеватые?) на щеках и на подбородке густая борода, которая шла его лицу; плотность же тела была такова, что его нельзя было назвать, как его брата, толстым, ни худощавым, как его мать. Одним словом, наружность его была так великолепна, что по ее достоинству каждый мог легко узнать в нем короля», — такой портрет Балдуина III оставил потомкам Гийом Тирский, который видел короля собственными глазами.

Телесной красоте соответствовали добрые внутренние качества.

Он был весьма приветлив и сострадателен, отличался редким достоинством, был человеком быстрых решений. Еще с ранней юности Балдуин обнаруживал богобоязненность и питал уважение к предписаниям Церкви и ее прелатам. С живостью духа он соединял весьма твердую память и был достаточно образован, гораздо более своего брата Амори. К всеобщему удовольствию, он, подобно царю Соломону, был способен разрешать запутанные юридические казусы.

Ему не вредило даже то, что он был предан игре и, по крайней мере в первые годы мужества, страстно любил женщин.

Но он оказался не способным энергично и разумно взять в свои руки дело защиты христианских интересов на Востоке. Ему не хватало верного взгляда на свое предназначение и на политическую ситуацию в целом.

Однако он снискал славу и уважение современников вследствие взятия неприступного Аскалона.

Этот гордый приморский город, богатый и сильно укрепленный, носивший прозвище «Сирийской невесты», один еще сопротивлялся латинянам на сирийском берегу. Взятие его было встречено с торжеством народами Запада.

Но одновременно Аскалон перестал быть буфером между христианами и ужасным эмиром Алеппо Нуретдином.

Христианские княжества существовали как сообщающиеся сосуды. Любое нарушение равновесия в одном из них моментально приводило к волнению в соседних государствах. Поэтому неординарные события, происходящие в Антиохии, сильно сказались на состоянии всего Заморья.

Раймунд Пуатье, получивший власть по браку с Констанцой Антиохийской, по словам летописца, был голубоглазый блондин «высокого роста, хорошо сложенный и красивее всех своих современников». Он любил поэзию, трубадуров, куртуазную жизнь и обладал унаследованным от отца даром превращать неприятные воспоминания в забавные рассказы. Это была натура храбрая и даровитая, но, подобно отцу, ветреная и непостоянная.

При его дворе царила атмосфера веселья и удовольствий. Высший класс Антиохии кичливо выставлял напоказ роскошь и блеск. Князь был окружен маршалами и констеблями, канцлерами и камергерами.

Как жила при этом блестящем дворе Констанца, внучка Балдуина II Иерусалимского, история умалчивает. Вступив в брак 8-летним ребенком, она, скорее всего, вначале играла декоративно-символическую роль. Положение Раймунда Пуатье, пока он не стал отцом наследника Антиохии, было недостаточно устойчивым. Разумеется, он торопил время, чтобы его упрочить. По-видимому, лет через 6–7 отпраздновали фактическое завершение брака, как это было принято во всех владетельных домах. Первый ребенок Раймунда и Констанцы, Боэмунд III, родился, когда ей исполнилось 17 лет. В 20 лет у княгини уже было трое детей, поскольку за 3 года она родила двух дочерей — Марию и Филиппу.

Эти подсчеты представлены не ради пустого любопытства. Почти все историки-медиевисты и множество романистов извели кипы бумаги, описывая пылкий роман красавца Раймунда и его не менее прекрасной племянницы Алиеноры Аквитанской, прибывшей в 1148 г. в Антиохиию вместе с супругом, руководителем Второго крестового похода Людовиком Французским. 24-летний король горел ревностью к вере и презрением к земным страстям и славе. Над ним витала аура сурового благочестия. Участием в этом богоугодном походе он жаждал смыть с души грех гибели более 1000 горожан, укрывшихся в соборе в Витри, и погибших, как он считал, по его вине.

Французская королевская чета пробыла в городе всего 10 дней, но они стали роковыми для королевы Алиеноры: именно здесь она приобрела дурную репутацию.

Дед Алиеноры Гийом Пасх прижил Раймунда от виконтессы Шательро. Таким образом, князь Антиохийский приходился младшим братом Гильому X, отцу наследницы Аквитании. Всепоглощающая страсть к своей любовнице побудила Гийома IX в 1121 г. женить законного сына на дочери Монбержонны, Элеоноре Шательро. Через год после свадьбы родилась дочь, получившая имя Алиенора. В разных источниках ее называют но-разному: то Алиенора, то Элеонора[4], по-видимому, полагая, что она названа в честь матери, как это было широко принято. Но скорее следует верить аквитанскому летописцу, рассказывающему, что такое имя дал ей дед, чтобы подчеркнуть ее инакость, отличность от других.

Таким образом, Раймунда и Алиенору связывало двойное родство.

По устоявшемуся мнению, дядя и племянница вступили в кровосмесительную связь, что глубоко ранило благочестивого Людовика VII. Раймунду эта интрижка стоила похода на Алеппо, который позволил бы существенно расширить и укрепить границы Антиохийского княжества; из-за нее он лишил государство помощи европейских крестоносцев.

Романисты, да и некоторые историки, с увлечением повествуют об огромной любви, возникшей между Алиенорой и ее «юным дядей». Однако «юному дяде» было в то время около 50 лет, что для людей Средневековья считалось весьма зрелым возрастом, временем подумать о душе, а вовсе не порой увлечений.

Неизвестный писатель XII в., чье повествование отличается точностью и определенностью, рассматривает происшедшие события под несколько иным углом. О романтических отношениях Алиеноры и Раймунда он даже не заикается, утверждая, что разлад между Раймундом и Людовиком произошел из-за того, что французский король не позволил использовать себя и свое войско для увеличения владений князя Антиохийского. Получив отказ, Раймунд стал чинить королю всевозможные неприятности.

Так существовала ли на самом деле эта роковая связь, которой в немалой степени принято объяснять неудачу злосчастного Второго похода? Гильом Тирский, хотя и не являлся очевидцем событий, в этом уверен; другие свидетельства более уклончивы. И все-таки трудно поверить, что гордой аквитанской принцессе, королеве Франции, не потребовалось и 10 дней, чтобы забыть не только о долге, но и о чести — понятии, которое не было в те времена пустым звуком. Честь получали от предков и передавали потомкам; замарать честь было хуже смерти; бесчестный поступок позорил не только совершившего его, но и весь род. Чем выше происхождение, тем более щепетильно принято было относиться к вопросам чести.

Быть может, как это часто бывает, репутация ее бабки Монбержоны бросала тень на любые поступки внучки?

Но не вызывает сомнения исторический факт: через три года по возвращении королевской четы из Крестового похода последовал развод Алиеноры и Людовика. Поскольку супруги не должны были иметь общего по мужской и женской линии вплоть до седьмого колена, кстати вспомнили, что Гуго Капет, прадед короля, был женат на сестре прадеда королевы. Некоторые утверждают, что инициатором разрыва был Людовик — по крайней мере, достоверно известно, что аббат Сюже (Сугерий) тщетно уговаривал его сохранить брак. Сторонники королевы, напротив, доказывают, что именно она потребовала развода — ведь почти сразу же герцогиня Аквитанская стала женой графа Анри Анжуйского, впоследствии короля английского Генриха II. Эта рокировка совершенно изменила политическую карту средневековой Европы и привела к многочисленным неожиданным и необратимым последствиям.

Но это уже другая история.

Итак, французское и немецкое ополчения покинули оказавшуюся к ним столь жестокой Палестину. Французы, радуясь возвращению своего короля, чествовали его как победителя.

Немецкий король Конрад Гогенштауфен, не столь юный и вследствие этого настроенный не так идеалистически, как его французский собрат, заболел, возвращаясь из Святой земли через византийские земли. Император Мануил вместе с женой приплыли из Константинополя, забрали его и заботливо доставили в столицу. В течение двух месяцев Мануил, который имел слабость считать себя непревзойденным лекарем, сам ухаживал за знатным германцем и лечил его, пока тот не поправился. всегда надменный и недоверчивый, трудно сходящийся с людьми, Конрад на этот раз был глубоко тронут его искренней заботой. Император с его умом и обаянием показал себя прекрасным гостеприимным хозяином. Императрица Ирина, в девичестве Берта Зульцбахская, приходилась родной сестрой супруге короля. Теплая, родственная обстановка пришлась настолько по сердцу Конраду, что он остался в Константинополе на зиму. Два императорских дома еще более сблизились: с необыкновенной пышностью была отпразднована свадьба племянницы Мануила Феодоры и единоутробного брата Конрада Генриха Австрийского.

Но вернемся к Констанце.

Неужели поведение мужа ее вовсе не волновало, не вызывало ни ревности, ни даже досады? Вряд ли рыцарственный Раймунд запирал свою высокородную супругу, подобно мусульманскому эмиру. Поэтому вернее предположить, что княгиня в это время или вынашивала ребенка, или поправлялась после родов. Но, безусловно, она не могла остаться в неведении, если этот адюльтер действительно имел место. Служанки, компаньонки, наперсницы, няньки, проникая всюду, все замечая, подглядывая и подслушивая, непременно просветили бы свою княгиню относительно похождений ее господина.

Но о реакции законной правительницы Антиохии источники молчат. Легко предположить, что у нее и не было оснований для возмущения.

Раймунд Пуатье при всех своих очевидных достоинствах не имел талантов правителя. Он безумно дерзко играл с опасностью, гонялся за недостижимыми приобретениями и, наконец, вовлекал себя и всех своих близких в погибель.

Он правил 13 лет и пал в сражении с атабеком Алеппо при Инабе. «Проклятый князь, их предводитель, был найден распростертым среди стражников и храбрых рыцарей… Этот проклятый человек был одним из храбрейших франков, прославившихся свой отвагой, необыкновенной силой, хитростью и высоким ростом; к тому же всем было известно о его властности, стремительности действий и склонности творить зло» — писал арабский хронист Ибн-аль-Каланиси.

«После того, как он погубил своим недостойным поведением Второй крестовый поход, ему не оставалось ничего иного», — замечает немецкий исследователь крестоносной эпохи Б. Купгер, имея в виду безнравственность своего героя, а вовсе не неудавшиеся попытки манипулирования Людовика VII и затем низкую мстительность по отношению к французскому королю.

Из черепа князя Антиохийского его победитель Ширку приказал изготовить кубок, оправленный в золото, и послал его в подарок халифу Багдада.

Феодальная верхушка Антиохийского княжества была повержена. Государство осталось на жене и малолетнем сыне Раймунда. Его вдова, 20-летняя Констанца, оказалась в ситуации, подобной той, что выпала на долю ее матери. Правда, у нее был сын и две дочери, поэтому вопрос о втором замужестве не имел такой остроты.

Некоторое время Констанца и патриарх Эмери Лиможский, сменивший своего патрона Рандульфа на этом посту, существовали в добром согласии и, можно сказать, правили совместно. Констанца упорно отклоняла все предложения о браке и отказывала самым видным французским вельможам, которые прибывали в Антиохию и были очень расположены укрепить своим сильным мечом слабые силы вдовы. Ив де Несль, граф Суссон, Готье де Фоконбер, Рауль де Мсрль были отвергнуты по разнообразным, часто выдуманным причинам.

Не пошла она навстречу и желанию византийского императора Мануила, когда-то давно претендовавшему на ее руку и княжество. Теперь он выступал в качестве свата своего овдовевшего родственника Рожера Соррентского. Но Констанца отказала ему, заявив, что уже была женой человека намного старше себя. Она стремилась сколько можно дольше сохранить от чужой воли независимость свою и союзного с ней патриарха.

Может быть, воспоминания о первом браке были не столь радужными, чтобы добровольно снова надеть на себя супружеское ярмо?

Уже упоминавшийся неизвестный писатель XII в. утверждал, что Раймунд «в разговорах был мягок и приветлив, обнаруживал в своих привычках и обращении удивительную прелесть и манеры превосходного и великодушного князя», но па самом деле был «необуздан в своих желаниях и столь злобен, что при раздражении не имел ни смысла, ни толку».

Похоже, что молодая женщина имела стойкое предубеждение против супружества.

В таком положении единственным лекарством является любовь. И она пришла.

Констанца сначала рассеянно отметила достоинства молодого рыцаря Рено де Шатильона, младшего сына графа Жьена. Он родился в 1125/27 н. во Франции, в Шатильоне-на-Луаре, и вскоре, как множество энергичных, наделенных воображением, но нищих отпрысков благородных семей, оказался в Святой земле. Вероятно, придя на Восток вместе с Людовиком VII, он остался при дворе короля Балдуина III. Этот искатель приключений отличался вспыльчивостью, жестокостью и невероятной отвагой, к тому же был очень по-мужски привлекателен.

Княгиня обратила на Рено более пристальное внимание — он обладал теми качествами, перед которыми женщина не могла устоять, и которые привели к самому знаменитому мезальянсу столетия.

Как писал Гийом Тирский, всех потрясло, что «столь знаменитая, влиятельная и знатная дама, вдова такого выдающегося супруга, снизошла до брака с этим повесой». Для баронов Леванта он был всего лишь выскочкой, опорочившим себя отсутствием политического чутья и мелочными претензиями.

Патриарх Эмери и многие антиохийские нобили сурово порицали слабость правительницы, не сумевшей совладать со своим женским естеством.

Однако Балдуин III, хорошо осведомленный о воинских способностях неистового Рено, после долгих раздумий все-таки признал его правителем Антиохии.

Не без колебаний сделал это и император Мануил — в обмен на помощь Рено в его борьбе с Киликийской Арменией.

В это время у Рено завязались тесные отношения с тамплиерами, и эта дружба продолжалась до самой его смерти.

При поддержке тамплиеров Рено совершил энергичный бросок на север, где захватил порт Александретту, которую и передал рыцарям храма.

Но отношения с Мануилом серьезно испортились, поскольку тот не выплатил Рено обещанного вознаграждения. Поэтому вместо того, чтобы завоевать для него Киликию, новый князь Антиохии с помощью тамплиеров заключил с армянами перемирие и решил возместить свои убытки за счет принадлежащего Византии острова Кипр.

Он заточил патриарха Эмери, занимавшего непримиримую позицию по вопросу брака Констанцы. Узнав об этом, Балдуин направил своих послов, чтобы выкупить патриарха и доставить его в Иерусалим. Рено же тем временем вместе с армянским царем Торосом учинил разграбление Кипра — одной из самых спокойных и мирных провинций Византии.

Нападение латинян на Кипр усугубило ослабление политического альянса Иерусалима с Константинополем. Чтобы сохранить от развала нужный ему союз, Балдуин просил руки юной греческой царевны Феодоры Калузины, дочери севастократора Исаака, племянницы Мануила — ее весьма богатым приданым он хотел пополнить истощенную казну франкского государства. Друг молодого короля Оифруа Торонтский и королева Мелисенда убеждали его в полезно-ста этого брака. Дети, родившиеся от столь благородных родителей, должны были с полным правом при всеобщем ликовании наследовать престол Иерусалимского королевства и смягчить разногласия, существовавшие между латинянами и греками.

Но не только приданое и династические выгоды привлекали в невесте. Само имя Феодора означало «Божий дар». И это было воистину так: Гийом Тирский превозносил красоту и очарование Феодоры. «Theodora nomine, annum aqcnts tcrtium dccimum, formae vcnustatis sinqularitum conspicua, vultus eleqantia, et totius habitudineintucntibus favorabilis». Подобные браки не были обычным явлением. Многие византийцы высказывали серьезные опасения но поводу судьбы греческой царевны, отданной на милость франкским варварам. Когда другая племянница Мануила (тоже Феодора, дочь его сестры) была выдана за брата западного императора Конрада, австрийского герцога, греческие поэты для безутешной матери невесты создали поэму-плач, где горько сокрушались, что принцесса «принесена в жертву западному зверю». Наверное, и Феодора, хотя не была равнодушна к соблазнам величия, трепетала от мысли, что ей придется подчинить свою будущность произволу молодого варвара.

Венчание состоялось в Иерусалиме в 1158 г., и, казалось, супруги будут жить долго и счастливо.

Тем не менее Мануил вскоре заключил союз с Нуретдином, направленный на совместную борьбу с турками-сельджуками в Анатолии. Балдуин расценил это как проявление коварства со стороны нового родственника. Впрочем, никаких упоминаний о том, что вероломный поступок императора послужил поводом для неурядиц в молодой королевской семье, не имеется.

Тем временем в 1160 г. Рено Шатильонский попал в плен. За его свободу Нуретдин требовал 120 тысяч золотых динаров. Княгиня попыталась собрать эту огромную сумму, но в этом не преуспела. Подданные, народ и нобили, не желали возвращения скорого на расправу Рено. К тому же в это время Констанца потеряла их маленького сына, была безутешна и все валилось у нее из рук.

Возможно, Балдуин III в конце концов оказал бы помощь своему буйному вассалу и союзнику, но во время пребывания в Антиохии он был поражен болезнью, которая вскоре свела его в могилу.

Говорили, что всему виной было отравленное лекарство, которое дал ему врач графа Раймунда Триполийского.

Страдая изнурительной лихорадкой, король велел перевезти себя в Триполи, потом в Бейрут, где и скончался в возрасте 32 лет, горестно оплаканный своими близкими, всего лили» на один год пережив свою горячо любимую и столь же страстно ненавидимую мать, королеву Мелисенду.

Этот король был человеком большого обаяния, обладавшим трезвым и практическим умом, которого искренне оплакивали даже его мусульманские противники. Останки его были перевезены в Иерусалим и преданы погребению у подножья Голгофы.

О Балдуине III сожалели; говорят, что султан дамасский Нуретдин из уважения к печали народа, оплакивающего своего государя, прекратил на несколько дней нападения на христиан.

От брака Балдуина и Феодоры потомства не осталось, но династический кризис Иерусалимскому государству не грозил: у короля, к счастью, был младший брат.

Смерть кузена дала Констанце Антиохийской надежду одолеть патриарха и его клику. Она написала византийскому губернатору Киликии Константину Коломану, только что назначенному на место Андроника Комнина с просьбой вмешаться. Однако антиохийцы усмотрели в этих действиях своей уже почти утратившей власть госпожи вопиющее предательство их интересов. Поскольку старший сын княгини Боэмунд III достиг 18 лет, у нее не было формальных поводов претендовать на правление своим государством.

Сын Раймунда Пуатье, Боэмунд III, пришел к власти в Антиохии в 1163 г. Он ненавидел отчима Рено и отнюдь не стремился его освободить. Со злорадным торжеством он перехватывал и уничтожал письма, которыми Констанца старалась подбодрить любимого в заточении.

Княгине пришлось повторить путь своей матери — удалиться во вдовий удел Латтакию, куда в следующем году ее сослал сын. Там она прожила 4 года, ив 1168 г. умерла, не дожив до 40 лет, спустя 4 года после того, как ее красавец-муж попал в плен, может быть, по причине безутешной тоски по супругу.

Подобно Констанце, королева Феодора Комнина, которой было всего 16 лет, после смерти Балдуина III, должна была удалиться в Акру, составлявшую часть ее приданого.

В то время Акра была одним из прекраснейших и цветущих городов в мире. Церкви и подобные замкам дворцы, гостиные дворы и склады товаров, сады и водопроводы, окруженные громадными укреплениями, занимали огромные пространства. Самая оживленная торговля собирала здесь драгоценности половины мира. В густом населении города встречались все национальности Европы, все культурные слои того времени. Наглая страсть к наслаждению перемежалась с благочестивой мечтательностью, высокий героизм — с трусливым торгашеством, и эта смесь добра и зла, благородства и низости создавали непередаваемую атмосферу величественного приморского города.

В таком месте, опасном для сохранения высокой добродетели, Феодора должна была ожидать решения своей участи — либо стать женой человека, которого выберет ей дядя-император, либо уйти в монастырь.

Однако судьба решила иначе.

Любовь молодой вдовы завоевал человек, вошедший в историю Византии как фигура исключительная.

Андроник Комнин заслуживает отдельного рассказа.

Двоюродный брат императора Мануила, которого никак нельзя назвать человеком заурядным, Андроник был и вовсе неординарной личностью. Этот Алкивиад среди Комнинов имел характер, полный противоречий и контрастов. Хронист Евстафий Фессалонийский замечал, что его можно было и чрезвычайно хвалить, и строго порицать, в зависимости от того, на какую сторону его характера обращать внимание. От отца он унаследовал несравненную красоту, высокий рост, классическое телосложение, энергию и непомерное честолюбие. Превосходная память позволила ему преуспеть в науках светских и духовных. Элегантность, остроумие, манера выражаться с тонкой иронией, дар красноречия Андроника шли рука об руку с его способностью привлекать к себе людей. Фантастические любовные приключения, необыкновенное мужество на поле боя (хотя стратегом он был посредственным) быстро сделали его любимцем константинопольского плебса.

После того как Андроник достиг совершеннолетия, он жил только одной мыслью — получить императорскую корону. Этой цели была подчинена вся его жизнь.

Империи угрожали Венгрия, Болгария, Сербия, норманны и турки-сельджуки, не считая более мелких противников. Не боясь навлечь на родину лавину еще больших бедствий, Андроник, назначаемый двоюродным братом наместником пограничных провинций (подальше от Константинополя), вел с правителями соседних государств переговоры, направленные против Мануила.

Император знал о честолюбивых и часто предательских планах Андроника, но воспоминания о детских годах, проведенных вместе, и обаяние личности кузена были так неодолимы, что после раскрытия очередного заговора он прощал двоюродного брата и освобождал его из оков. С течением времени его снисходительность умерилась, и паршивая овца среди Комнинов сполна испытал на себе императорский гнев.

После поражения в Киликии Андроник искал убежища в Антиохии, формально являющейся вассалом Византии. Поэтому византийский принц как в Антиохийском княжестве, так и в Иерусалимском королевстве находился в сфере влияния Мануила.

Филиппа, сестра князя Боэмунда III и Марии Антиохийской, второй супруги Мануила, славившаяся своей красотой от Киликии до Кипра, пренебрегла добрым именем отчего дома, прельстившись красивым и очаровательным пришельцем, распевавшим серенады под ее окнами. Она уже была просватана, готовилась пышная свадьба. Но ничто не могло остановить принцессу. Он же, из угождения ей, бросил свой пост, подстригал по последней моде бороду, и, роскошно одетый и надушенный, провел все лето за пиршествами и турнирами.

Филиппе было около 20 лет, ему — 45. Их связь наделала много шума. Церковное право Византии запрещало интимные отношения с сестрой невестки, но никакие запреты не страшили Андроника. Филиппа тоже проявила характер под стать бабушке, Алисе де Ретель, и матери, Констанце Пуатье. Она не только не скрывала романа с византийским принцем, но даже бравировала этими отношениями и всенародно заявляла об их намерении заключить законный брак. Ее брат, князь Боэмунд III, обратился к Мануилу с жалобой на недостойное поведение его кузена, соблазнившего невинную высокородную девушку.

Очередной скандал вокруг Андроника вывел императора из себя. Он потерял надежду возвратить Армению и горел страстным желанием наказать кузена. Бесчестье сестры императрицы бросало тень и на августейшую фамилию. Кроме того, брак Андроника с княжной Антиохийской не входил в его планы, поскольку еще больше усложнил бы отношения империи и княжества.

Чтобы покончить с развратом и позорной связью между своими родственниками, Мануил послал в Антиохию севаста Константина Каломана. Замужеством с ним Филиппа должна была прикрыть свой грех. Но княжна даже не удостоила претендента беседой. Она высмеяла его маленький рост и упрекнула императора, что вместо блистательного Андроника он предлагает ей человека неказистой внешности и неизвестного происхождения.

Однако Андроник принял гнев двоюродного брата близко к сердцу. Он легко расстался с ославленной принцессой, к которой, по-видимому, быстро охладел, и, оставив ее в слезах и раскаянии, бросился из Антиохии в Палестину.

Бедной Филиппе пришлось скрыться от общества и лишь спустя 10 лет удовлетвориться участью супруги престарелого Онфруа Торонского, который похоронил свою жену. Но замужество ее было недолгим: менее чем через год она умерла от болезни легких.

Ее старшей сестре Марии повезло куда меньше, и ее страшный конец также был делом рук Андроника. Марию называли «чудом латинского Востока». «Никогда не было видано такой красоты», — говорил про нее народ византийский. Черноволосые и черноглазые греки считали образцом женской красоты златокудрую Афродиту, с которой сравнивали Марию. «Она была прекрасна, более чем прекрасна, прекрасна до такой степени и такой поразительной красотой, что рядом с нею представлялись чистым вымыслом все рассказы об Афродите со сладкой улыбкой, с золотыми волосами, о Юноне, белокурой, с огромными глазами, о Елене, с такой гибкой шеей, с такими прелестными ногами, и о всех прекрасных дамах, поставленных древними за красоту наряду с богинями», — писал о ней греческий летописец.

Принцесса, как уже говорилось, стала второй супругой греческого императора Мануила. Она родила ему долгожданного сына и наследника престола Алексея, а после смерти императора проявила решительность и властные амбиции и некоторое время исполняла обязанности регентши. Она не смогла полюбить ни пожилого супруга, ни рожденного от него сына. Греки, несмотря на восхищение красотой императрицы, ее не приняли — уже потому, что она была ненавистной латинянкой. В Константинополе называли ее Ксена — Чужая.

Ее падчерица Мария, старшая дочь Мануила от Берты-Ирины, женщина непритязательной внешности, но хитроумная и властная, с детских лет готовившаяся к императорской короне, не могла простить ненавистной мачехе ее удивительную красоту, но еще больше — рождение наследника престола, который лишил честолюбивую принцессу надежды стать василиссой. Она и ее юный муж Ре-нье Монферратский поддержали, а может быть, и спровоцировали мятеж Андроника, поднятый им против непопулярного правления Марии Антиохийской. Андроник приказал запереть императрицу в тесной келье монастыря Святого Диомеда, где, мучимая голодом, страхом и неизвестностью, она ожидала самого худшего. Еще вчера всемогущая царица, она подвергалась оскорблениям и дурному обращению со стороны тюремщиков. Андроник организовал судебный процесс, на котором Марию признали виновной в государственной измене и приговорили к смерти. Приказ о казни хладнокровно подписал ее собственный 13-летний сын. Императрицу удушили в темнице, а труп утопили в море. Портрет Марии был перемалеван: из красивейшей женщины сделали согбенную от возраста уродливую старуху.

Но это произошло 16 лет спустя, а пока никто не мог предвидеть страшного будущего. В январе 1167 г. Андроник прибыл в Акру, где жила вдовствующая королева иерусалимская Феодора Комнина. Ей еще не исполнилось двадцати лет, и ее страшили как монашеская келья, так и участь жены чужого нелюбимого человека. Один раз она уже стала женой незнакомца, но ей повезло — он был король, относительно молод, благороден и хорош собой.

Скоро, несмотря на громадную разницу в возрасте, Андроник завоевал любовь одинокой кузины.

Императорская канцелярия прислала сообщение о розыске скрывающегося Андроника с описанием его примет вместе с приказом немедленно арестовать его и ослепить. Приказ попал в руки Феодоры предположительно с помощью кого-то из преданных ей греков-придворных. Ошеломленный и испуганный Андроник бежал из Палестины.

По сведениям большинства хроник, вдовствующая королева сделала вид, что отправляется погостить к одной из своих родственниц. Она ехала с большим обозом, захватив все свои сокровища. В условленном месте ее поджидал и «коварно похитил» Андроник. Историки не сомневаются, что это случилось отнюдь не вопреки воле Феодоры.

С этого времени она вместе с Андроником вела скитальческую жизнь, странствуя от одного королевского двора к другому.

Поскольку представители всех правящих домов — в некоторой степени родственники, любовники всюду находили пристанище. Сначала вместе с ними был сын Андроника от его первой законной жены, Иоанн; затем прибавились общие их с Феодорой дети: Алексей и Ирина. «Королева иерусалимская являлась на всем Востоке наложницей Андроника, и двое побочных детей свидетельствовали о ее слабости», — писал Э. Гиббон.

Блуждая из одного государства в другое из-за страха перед местью Мануила, эта чета высокородных, красивых, обаятельных, прекрасно воспитанных и искушенных в дворцовом обиходе людей повсюду встречала необыкновенно радушный прием и получала богатые подарки.

В 1170 г. странствующие любовники оказались в Тифлисе, где правил Георгий III. Историки предполагают, что второй женой Андроника была дочь грузинского царя Давида II, сестра Георгия, и к этому времени ее уже не было в живых. Радушно встретив изгнанников, грузинский царь пожаловал зятю достаточное количество городов и крепостей и определил ему резиденцию на морском побережье между Дербентом и Хинкали.

Однако неугомонного принца томило стремление к перемене мест. Скоро Андроник и Феодора переселились в Турцию, в Халдею, откуда Андроник совершал дерзкие налеты на пограничные византийские провинции. Разъяренный Мануил приказал похитить Феодору и детей. Этот план вскоре был успешно реализован: правитель Трапезунда захватил Феодору. Бывшая иерусалимская королева и ее двое детей были отправлены в Иерусалим. С этой минуты странствующая жизнь Андроника стала для него мучительной. Движимый любовью к семье, а может быть, стремясь найти предлог для примирения с Византией, Андроник направил посольство к императору в Константинополь, умоляя о помиловании, и был прощен.

Союз Андроника и Феодоры оказался прочным и долговечным. Но добившись наконец императорского пурпура, он не разделил его с Феодорой. Вступив в законный брак с Агнессой (Анной) Французской, вдовой уничтоженного им юного Алексея, Андроник заточил свою любовницу и племянницу — так считают одни историки. «Дальнейшая судьба Феодоры неизвестна», — утверждают другие.

В Иерусалиме смерть без потомства молодого короля Балдуина III открыла дорогу к трону его брату Амори, второму сыну Фулько Анжуйского и королевы Мелисенды.

Не все бароны были согласны относительно преемства в королевстве, и из-за этого несогласия вышел опасный раздор.

Не обладая располагающей внешностью и обаянием старшего брата, Амори был скуп, горд, честолюбив и не без труда добился, чтобы его признали королем. Тайное притязание на иерусалимский престол некоторых местных владетелей преувеличивало недостатки наследника Балдуина III. Однако даже враги не отрицали, что он отважен и обладает большой физической силой.

«Лицо его было красиво и обличало достоинство князя даже тем, кто его не знал. Глаза имели блеск и были средней величины; нос, как и у брата, умеренно орлиный; волосы светлые и откинутые назад. На подбородке и щеках превосходная густая борода. Тело его было необыкновенно жирно, так что он имел женскую форму груди, выдающуюся до пояса; но остальные части тела были устроены природой лучше. Смех его был неприличен, ибо при этом ходило все тело. А в еде и в питье он был весьма умерен и воздержан».

Новый король обратил все свои предприятия против Египта. Он произвел нападение на берега Нила и возвратился в свое королевство не прежде, чем заставил неприятеля, халифа каирского, откупиться от войны.

Любимым сыном Мелисенды был, конечно же, Балдуин III, получивший гораздо более основательное воспитание. Но это не значит, что Амори был брошен на произвол судьбы. Он тоже получил достойное образование, любил чтение, особенно исторические хроники, латинские и арабские. Королева сама озаботилась выбором невесты для второго сына. Девушка не должна была происходить из хорошего рода, но не быть слишком родовитой, чтобы ее дети не смогли оспорить приоритет потомства Балдуина и Феодоры на владение Иерусалимом.

Венчание Амори и Агнессы де Куртене произошло, конечно, с подобающим размахом, хотя и было скромнее, чем у старшего брата и византийской принцессы. Ничто не предвещало, сколь сокрушительными для королевства окажутся последствия этого союза.

Агнесса де Куртене происходила из благородного рода, известного и во Франции, и в Палестине.

Ее дед, младший сын сеньора де Куртене, прибыл на Восток, вероятно, в дружине своего родича графа Неверского. Он захватил Тель-Башир и стал его правителем. Оттуда он дерзкими набегами держал в страхе половину Месопотамии, заслужив тем самым у своих противников почетное звание дьявола среди франков и «Тель-Баширского волка».

Именно барон Жослен сумел собрать большинство голосов в пользу деда Амори, своего кузена Балдуина, когда шел спор о том, кому владеть короной Иерусалима. В благодарность Балдуин II передал ему в правление графство Эдесское.

Мусульмане считали его одним из самых опасных врагов.

Осматривая подкоп под один небольшой замок близ Алеппо, Жослен сильно покалечился. Известия о его болезни разнеслись очень быстро и широко. Турки, прослышав о несчастье графа, взяли в осаду его город Кайсун. Жители послали к графу гонцов просить немедленной помощи. Но старый рыцарь не мог ни встать, ни сесть на коня. Он приказал положить себя на носилки и двинулся на врага впереди войска. Узнав, что на них идет грозный «Тель-Баширский волк», турки бежали.

Только после этого Жослен позволил себе отойти в мир иной. Он умер в сентябре 1131 г.

Подобно кузену Балдуину, Жослен I де Куртене был женат на знатной армянке, дочери армянского царя Константина I. Он приходился свояком князю Киликийской Армении Торосу I, и их отношения были весьма дружественными. Вторым браком он женился на Беатрис, дочери Рожера Салернского; она и стала матерью его детей.

Совсем другим человеком был его сын Жослен II, отец Агнессы. Воинственный, но завистливый и жадный, трусливый и бездарный, он уже через 13 лет после смерти героического отца потерял свою столицу Эдессу, перебрался в фамильную вотчину Тель-Башир и присмирел, убивая время в пьянстве и игре. В 1142 г. он согласился отдать дочь Изабеллу грекам как залог своей верности[5]. В апреле 1150 г. он угодил в плен к Нуретдину, причем не в бою, а обстоятельствах постыдных: справляя нужду, слишком далеко удалился от своего отряда и был захвачен обыкновенными разбойниками, которые, подобно шакалам, сопровождали караваны воинов. Они продали его Нуретдину, который приказал ослепить незадачливого графа. После этого несчастный узник 9 лет, до самой смерти, томился в одной из башен Алеппо.

Узнав о беде, постигшей мужа, графиня Беатриса заперлась в Тель-Башире и организовала такое яростное сопротивление, что сарацинам пришлось отступить.

Энергичная Беатриса была дружна со своей родственницей, королевой Мелисендой, и приложила немало усилий, чтобы выдать дочь Агнессу за принца Амори. II. отрывочным данным летописей можно понять, что ее красивая пышнотелая дочка уже была сговорена с Гуго, представителем сильной и весьма почитаемой в Заморье семьи Ибелинов, но тот попал в плен к неверным и вышел из игры. Не расстраиваясь понапрасну, заботливая мать затеяла новое сватовство. Однако усилия обеих дам могли оказаться и не столь успешными, если бы сам Амори со свойственной ему мрачной решимостью не добивался руки и сердца прекрасной Агнессы вопреки воле патриарха Фулько. Брак с Амори был, несомненно, очень выгодным для семьи Куртене, поскольку служил небывалому возвышению их дома. Подле сестры нашлось место и Жослену III, графу без графства — он получил пост сенешаля королевства.

Еще при жизни Балдуина III Агнесса родила двоих детей: дочь, которая получила имя Сибилла по имени графини Фландрской, сводной сестры ее отца и короля, и следовавшего за ней сына, которого дядя воспринял от купели и дал ему свое имя.

Пока Амори не был претендентом на престол, его «кровосмешение» мало кого волновало, хотя патриарх Амори Иерусалимский считал такой брак недействительным. Эстефания, дочь Жослена I, ставшая аббатисой монастыря Св. Марии, подтверждала имевшиеся родственные связи: Балдуин При Жослен Старший были сыновьями двух сестер.

Но Амори ничто не могло остановить в его стремлении заполучить Агнессу.

Однако когда умер Балдуин III и наступил момент выбора между обожаемой Агнессой, его четвероюродной сестрой, и троном, — он выбрал корону, сумев настоять на законности детей, рожденных в браке с Агнессой. Мальчика Балдуина передали на воспитание известному историку и государственному деятелю архиепископу Гийому Тирскому. Девочку тоже взяли у матери и поместили в женский монастырь Святого Лазаря в Вифинии, где настоятельницей была Иветта, ее двоюродная бабушка.

Сама же Агнесса никогда не простила своего низложения баронам. По словам хрониста, она «не отличалась добродетельностью, но слишком любила власть и была жадна до денег». Гийом Тирский прямо называл ее Иезавелью. Другой историк пишет о двух ее страстях: деньгах и мужчинах. Впрочем, с первым женихом ее, по-видимому, связывали искренние чувства — в 1163 г. она воссоединилась в брачном союзе с Гуго Ибелином, невредимым вернувшимся из плена. К несчастью, он вскоре он погиб в схватке с сарацинами.

Несмотря на сильно испорченные зубы, Агнесса продолжала считаться красавицей и умела брать от жизни все: она еще 2 раза выходила замуж за латинских баронов и часто меняла любовников.

В августе 1167 г. камергер иерусалимского двора Одо де Сент-Аман и епископ Кентерберийский привезли в Тир внучатую племянницу императора Мануила I Марию Комнину. Ей предстояло стать супругой Амори Анжуйского и королевой иерусалимской.

Немногие государства отводили женщине столько места, предоставляли ей более значительную роль и большее влияние на политику и правительство, чем Византийская империя. Августа имела собственное состояние, которым распоряжалась по своему усмотрению, не советуясь с василевсом; она проводила собственную политическую линию, нередко расходящуюся с политическим курсом царя; император во многих вопросах даровал василиссе полную свободу действий и часто не знал, что происходит у нее в гинекее. В то время как Запад с негодованием относился к женщине-властительнице, восточная Византия еще в 797 г. без сопротивления признала царицу, которая в официальных актах с гордостью называла себя «Ирина, великий василевс и автократор римский».

Отъезжая в Палестину, Мария, конечно же, надеялась играть в государстве важную роль, и, как показало будущее, не обманулась в своих надеждах.

Агнесса люто ненавидела соперницу, отнявшую у нее мужа и корону, и наделяла ее множеством презрительных кличек. Главной мишенью нападок графини были смуглая кожа и худоба новой королевы. Рождение у Марии дочери Изабеллы в дальнейшем привело к образованию двух противоборствующих партий в королевстве и стало причиной многих интриг, заговоров и смены череды королей на иерусалимском престоле.

Византийский брак Амори имел целью вовлечь императора Мануила в покорение Египта. Но и Нуретдин, султан дамасский, также мечтал о завоевании слабого и богатого Каирского государства. Амори его опередил, взял город Бильбеис, расположенный на правом берегу Нила, и велел предать смерти всех его жителей. После этой жестокости ему следовало, не мешкая, идти на приступ столицы, но он медлил. Византийские корабли и сухопутные войска напрасно теряли время. Здесь ясно обнаружилось то, что уже давно подозревалось подданными: их повелитель лишен и мудрости, и дальновидности правителя.

Молодая королева, искушенная в дворцовых интригах, как все греческие принцессы, быстро освоилась в Иерусалиме. Король скоро попал под ее влияние. Мария скучала по своим родным, и Амори Иерусалимский стал частым гостем при императорском дворе. Он не отказался также от надежды создать греко-латинскую коалицию против сарацин.

После своего очередного возвращения из Константинополя Амори ввел при иерусалимском дворе византийское церемониальное одеяние. В обиход вошли разнообразные процессии, праздненства, аудиенции — весь византийский придворный церемониал. Королева, как предписывалось греческим этикетом, всегда находилась рядом с супругом. Ей отводилось место в общественной жизни, в официальных торжествах и в управлении монархией.

Быть может, под сенью иерусалимского храма Амори и Мария мечтали о великом будущем своих детей: воссоединении Восточной и Западной церквей, объединении земель и государств. Совместно с императором Мануилом они замыслили обновление интерьера церкви Рождества в Вифлееме. В созданных здесь фресках и мозаиках соединились традиции греческого православия и западноевропейского церковного стиля. Амори и Мануил выступали как совместные донаторы (дарители), и над изображениями работали и венецианский художник Джованни, и сириец Базилеус, и византийский мозаичист Эфраим. Выполненные в византийском стиле мозаики сопровождались латинскими текстами, восточные святые соседствовали с западными, словно и не было великого раскола церквей.

Иерусалимская королевская чета, продолжая дело королевы Мелисенды, сама того не осознавая, стояла у истоков создания самобытного крестоносного стиля, полного неуловимого шарма, своеобразия, неповторимости, особенности.

Мысль завоевать Египет, эту страну магических знаний и несметных богатств, не оставляла Амори. Когда династия египетских Фатимидов, разгневанная потерей Каирского халифата, решилась поднять восстание против власти Нураддина и его наместника Саладдина, Амори предоставил им всю возможную помощь. Разделить с ним славу завоевателя Египта он предложил Вильгельму Сицилийскому, внуку первой иерусалимской королевы Аделаиды Монферратской, некогда изгнанной Балдуином I. К тому времени все обиды уже забылись. Во внимание принимались только выгода и союзнические отношения. Вильгельм с энтузиазмом откликнулся и послал на 200 кораблях армию в 30 тысяч человек, в том числе 1500 рыцарей под командованием своего родственника, талантливого полководца Танкреда Лечче.

Сицилийцы высадились в намеченном месте, но напрасно ждали дружину иерусалимского короля. В те времена смерть всегда стояла рядом и приходила быстро. Она неожиданно настигла Амори: он, лелеявший планы великих завоеваний, умер от кровавого поноса.

Не получив подкрепления, сицилийцы погрузились на свои корабли и отплыли, оставив на берегу 300 рыцарей, которые были взяты в плен сарацинами после безнадежного сопротивления.

Судьба отпустила Марии Комнине всего 6 лет пробыть королевой иерусалимской. Когда ее супруг умер, она, сумевшая родить только дочь, несмотря на упорное сопротивление и борьбу за интересы наследницы, была отстранена от государственных дел.

Однако Мария вовсе не канула в забвение. Византийская царевна стала женой Балиана II Ибелина, барона, имевшего королевский авторитет и королевские богатства. Хронист пишет, что этот светловолосый рыцарь и красотой не вышел, и ростом не выделялся, зато отмечает его ум, добрый нрав и благородство.

По-видимому, это был счастливый брак, Мария родила Ибелину несколько сыновей и всю жизнь пользовалась его уважением и любовью.

«Богобоязненным и благочестивым людям наследовали развращенные и порочные дети, которые легко преступали заповеди христианской религии, и которых Господь справедливо лишил своей милости по их грехам. Если бы кто захотел описать их нравы или, лучше сказать, их отвратительные пороки, тот пал бы под тяжестью работы и написал бы, по-видимому, вместо истории сатиру», — горевал Гийом Тирский. «Племя, происходящее от пилигримов, мужей благочестивых, угодных Богу и преисполненных благодати, преисполнилось превратности и коварства. Их потомки, называемые ныне пулланами, дети злобы и разврата, люди распутные и преступившие божественный закон, вскормленные в наслаждениях, мягкие и женоподобные, привыкшие к баням более, чем к битвам, преданные всякой нечистоте и роскоши. Они носят, подобно женщинам, волнующееся одеяние и украшены, как храмы. Они трусливы, боязливы, малодушны и робки при встрече с врагами Христа. Чем более они знатны и могущественны, тем более совращались со своих путей», — вторил ему Жак Витрийский.

В год смерти отца наследнику престола Балдуину IV исполнилось 13 лет. Он принял помазание на царство в храме Святого Гроба, но по возрасту еще не мог вступить в управление государством. Король Амори и бароны избрали ему в опекуны Раймунда Триполийского, а в наставники — Гийома Тирского.

Настал час Агнессы.

Умный, добродушный и покладистый ребенок знал, что его мать насильственно разлучена с гам. Он тяжело переживал ее удаление. Сразу после вступления на престол мальчик совершил ошибку, которая настроила против него баронов королевства и способствовала многим бедствиям: потребовал возвращения матери.

Теперь Агнесса царила, устроившись со своим веселым легкомысленным окружением во дворце Лe Плезанс в западной части города, где воздух был наиболее прохладен и мягок. Она правила именем Балдуина, находясь в постоянном противостоянии с его опекуном Раймундом Триполийским. Ее новый брак с очередным искателем приключений из Европы, которому она передала власть над королевством, вызвал такой приступ гнева у Раймунда, что опасались за его жизнь.

Графиня создавала самостоятельную партию, вовлекая в нее своих родственников, мужей и любовников. Благодаря протекции Агнессы полуграмотный священник из Оверни Ираклий получил сан архиепископа Цезарейского, а позднее — и патриарха Иерусалимского. Он «был безупречно сложен, всегда благоухал чистотой и благовониями, отличался изысканными и богатыми нарядами». Нравы иерусалимского духовенства были столь вызывающе непристойны, столь скандальны, что навсегда остались в истории. Ираклий открыто содержал любовницу Плачию де Ривери, известную в народе как «мадам патриархесса». Эта дама была женой торговца тканями из Наблуса, что не мешало ей появляться на всех торжествах рядом со своим сожителем в роскошных нарядах и ослепительных украшениях. Плачия была лишь первой среди многих, и чтобы содержать своих наложниц, Ираклию требовались средства. За глаза весь двор именовал его Монтаржан, то есть Гора Серебра, потому что все, чего он ни касался, приносило ему деньги.

Умного и энергичного, но небогатого пуатевинского дворянина Амори, одного из 7 братьев Лузиньянов, Агнесса сделала своим любовником и важным лицом в королевстве, что в дальнейшем привело на престол самого одиозного представителя этого дома.

Еще при жизни короля Амори, когда наследнику престола Балдуину было 9 лет, у него обнаружились первые признаки неизлечимого заболевания — проказы. Немало бедняков и даже рыцарей было поражено этой страшной и загадочной болезнью, но Балдуин стал первым принцем, на долю которого пал ужасный жребий.

Балдуин VI — последний иерусалимский король, которого мы явственно можем себе представить благодаря описанию, оставленному Гильомом Тирским: «Он хорошо учился, был исполнен надежд и развивал свои природные способности… Он был красивым ребенком…. Лучше других мужчин, даже старше него, управлял лошадьми и скакал галопом. У него была отличная память… Он всегда помнил, когда ему сделали добро. Зло, впрочем, помнил тоже. Он был очень похож на отца, не только лицом, но и телом. Он так же ходил, так же говорил. Он быстро все схватывал, но заикался. Подобно отцу он любил рассказы об истории и всегда внимал добрым советам».

По мнению церковников, болезнь, разумеется, была послана Богом в наказание за женитьбу Амори на близкой родственнице.

Но в одном ему повезло: его опекуном отец назначил графа Триполи.

Раймунд III Триполийский, сын Годиерны де Ретель, четвертый в роде потомков знаменитого Раймунда Сен-Жильского, был человеком неординарным. Смуглый и темноглазый, совсем не в блондинов-родичей, он отличался проницательным умом, изворотливостью, независимостью и явной харизматичностью. Ему в высшей степени были присущи храбрость и осторожность, военные и дипломатические таланты. Кроме всего прочего, попав в плен к султану Алеппо, граф не терял времени даром: овладел арабским языком и завязал множество полезных связей с мусульманами. Своими исключительными качествами он заслужил у врагов прозвище «франкский сатана». Сломив сопротивление знати, не желавшей иметь королем прокаженного, Раймунд посадил Балдуина на иерусалимский престол, оставаясь его главным советчиком и практически правителем государства. Годы его регентства были самыми спокойными за все время существования Иерусалимского королевства.

В отличие от своего предка Раймунда Тулузского, Раймунд IПапроводил антивизантийскую политику. Для этого помимо политических имелась личная причина: император Мануил сватался к его сестре Мелисенде, но потом отказался от своего предложения, тем самым нанеся смертельное оскорбление Сен-Жильскому дому, и взял в жены Марию Антиохийскую, самую прекрасную женщину христианского Востока.

Раймунд стоял за добрососедские отношения с мусульманами, которыми в это время правил выдающийся государственный деятель и полководец султан Саладин. Он был лишь одним из мусульманских государей Ближнего Востока, не самым могущественным, но самым умным и талантливым. Курд по происхождению, Саладин, прозванный «Львом пустыни», родился в семье военачальника Айюба, находившегося на службе у сельджукского правителя Зенги. Самым значительным лицом в семье был старший брат отца Ширкух, служивший сыну Зенги, Нуретдину. При Нуретдине карьера коварного и даровитого Ширкуха совершила невиданный взлет. Он стал визирем Нуретдина и передал этот государственный пост своему любимому племяннику Саладину.

Именно Нуретдин, этот воинственный и сильный вождь мусульман, отвоевал у франков Эдессу.

После смерти Нуретдина Саладин вступил в борьбу за наследство своего покровителя. Он вторгся в Сирию и захватил Дамаск. Через год багдадский халиф пожаловал ему титул султана.

Владения Саладина представляли собой территорию между государствами крестоносцев на побережье и мусульманскими княжествами внутренних областей Ближнего и Среднего Востока. Занимая эту позицию, Саладин не скрывал своего намерения сбросить христиан в море. Большую часть своей жизни он потратил на то, чтобы освободить исламские народы от гнета Иерусалимского королевства. Он воображал себя хирургом, который вырежет ядовитый шип из тела истинной веры.

При этом он не был свиреп и кровожаден, и даже, по отзывам христианских хронистов, отличался истиной рыцарственностью и благородством; на его слово можно было положиться. Но как сын своего времени Саладин мог являть жестокость и суровость. Будучи верующим человеком, но отнюдь не религиозным фанатиком, он волею судеб встал во главе исламского сопротивления крестоносным дружинам, стремясь вытеснить христиан с захваченных ими территорий. И временами он уже был близок к этому.

Война между такими незаурядными вождями, как Саладин и прокаженный иерусалимский король, велась с переменным успехом.

Балдуин IV в сопровождении всего лишь 375 рыцарей и 80 тамплиеров напал на многотысячное мусульманское войско, осадившее Аксалон, и нанес ему полное поражение. Эта битва, названная впоследствие «боем при Мон-Жизаре», на 11 лет обеспечила спокойствие Иерусалимского королевства. Саладин один, без всякой свиты, умчался в пустыню верхом на верблюде. Мусульманские источники утверждают, что войсками командовал вовсе не юный Балдуин, а опытный Рено де Шатильон, но не исключено, что им просто легче было признать факт полного разгрома своего войска от испытанного опасного бойца, нежели от больного юноши.

Но ведь это был не единственный победоносный рейд Балдуина!

Ясный огонь, который горел в гниющем теле молодого короля, долго нс угасал. Он был настоящим, прирожденным королем — добрым, щедрым и великодушным; ему были свойственны храбрость и необыкновенная стремительность стратегических передвижений. Можно сказать, что на воинственном героизме этого прокаженного юноши держалось Иерусалимское королевство.

Однако болезнь наступала. Приближенные и даже родные с трудом могли выдержать его вид: смазанные черты лица, толстая, грубая, сморщенная кожа, гноящиеся язвы. Он постепенно слеп, но все еще вел людей, обладал властью над ними. Это был поразительный человек.

Вопрос о престолонаследии в Иерусалиме стоял очень остро. Безбрачие прокаженного короля снимало вопрос о потомстве. Поэтому на авансцену истории снова выступили женщины, сестры Балдуина: Сибилла и Изабелла.

Конечно, Сибилла, родная сестра годом старше короля, была ему ближе. «Обаятельная толстушка, гибкая, с легкой походкой и тяжелыми светлыми волосами. Ее лицо было не столько красиво, сколько полно жизни и озарено весельем молодости» — так, по крайней мере, принято описывать иерусалимскую принцессу в романах.

В Европу был отправлен Фридерик де ла Рош с ответственной миссией: найти Сибилле достойного супруга. И рыцарь успешно справился со своей задачей. В Палестину он вернулся вместе с графом Стефаном Сансеррским, готовым принять корону Иерусалимского государства. Однако вскоре граф по неизвестным причинам отказался от этого почетного брака и вернулся во Францию. Вряд ли Стефан был неприятно удивлен состоянием королевства. О положении в Святой земле он, безусловно, знал все или почти все еще дома, поскольку в рыцарской среде Европы палестинская тема служила одним из основных предметов обсуждения. Может быть, ему не подошел климат, не пришлись по сердцу нравы и обычаи страны — но в это трудно поверить: в городах жизнь била ключом, торговля процветала, налоги позволяли баронам жить с роскошью, невиданной при иных королевских дворах Европы.

Но, возможно, причина заключалась в том, что ему не понравилась невеста.

II. прошествии нескольких лет мусульмане, по свидетельству Ибн-Джубайра, будут называть ее «Свиньей» (Аль-Кинзира), а ее маленького сына — «Боровом». Логично предположить, что габариты Сибиллы достигали выдающихся размеров, если даже жители Востока, высоко ценящие в женщине телесное изобилие, сочли этот признак чрезмерным. Вероятно, тучность была фамильным признаком ардено-анжуйской династии: полноватым называли короля Фулько, толстяком был Амори, «пышной» — Агнесса де Куртене, «очень полным человеком» Балдуин IV; успешно боролся с тучностью Генрих II Английский; не поборол этот недостаток и великолепный Ричард Львиное Сердце: непредвзятые анналисты называют его попросту жирным.

По-видимому, не избежали ожирения Сибилла и Балдуин V.

В Иерусалим прибыл важный вельможа, маркграф Вильгельм III Монферратский по прозвищу «Длинный меч». Это был старший из 4-х сыновей маркграфа Вильгельма II Монферратского Старого и Ютты Австрийской, сводной сестры германского императора Конрада III. Всем принцам этого дома довелось сыграть весьма значительную роль в истории крестовых походов и Святой земли.

Имелась договоренность, что Вильгельм получит в жены Сибиллу — неважно, худую или толстую; в качестве приданого — Яффу и Аскалон и вместо прокаженного короля надолго посвятит свои силы Иерусалимскому королевству. Однако маркграф серьезно заболел (предположительно малярией) уже через несколько месяцев после своего прибытия в Сирию и умер, оставив жену беременной.

Вскоре после этого в Святую землю со своей дружиной и с сильным желанием повоевать за христианскую веру явился граф Филипп, сын старого иерусалимского пилигрима Тьерри Фландрского. Но его суровый и самолюбиво-рассчетливый характер требовал извлечь для себя земную выгоду из благочестивого странствия, которое он предпринял во имя Бога. Демонстрируя скромность, скорее всего притворную, поскольку это чувство было ему не свойственно, он вопрошал баронов, прилично ли ему брать на себя правление Иерусалимским государством. Затем он прямо дал понять, что его в первую очередь интересует вопрос о браке сестер Балдуина. В свите Филиппа был граф де Бетюн, который обещал уступить ему свои владения на родине, если тот поспособствует женитьбе обоих его сыновей на иерусалимских принцессах.

Предложение, которое граф делал таким способом, было в высшей степени неприлично, поскольку принцесса Сибилла только недавно овдовела и, кроме того, в скором времени ждала родов, а Изабелла была еще ребенком. Поэтому Балдуин и Агнесса медлили, что не устраивало Филиппа, настаивавшего на немедленном ответе. Не получив его, он покинул Иерусалим и отправился в Антиохию, где вместе с Боэмундом III осаждал мусульманский замок Гарим. Правда, они в основном пили и играли в кости, предоставив своим воинам свободу действий. Осажденные предложили принцам отступного, и Филипп вернулся в Европу, оставив по себе на Востоке дурную славу, зато не с пустыми руками.

Низкие интриги при дворе Балдуина IV производили общее смущение.

Заключив с Саладином краткое перемирие, бароны Иерусалима спешили ради благоденствия королевства поскорее выдать замуж старшую сестру их больного короля за самого могущественного князя. Сама Сибилла замуж не рвалась: ей нравилось быть желанной, но не хотелось быть связанной.

Видя свободное поведение своей матери, принцесса вела жизнь далеко не монашескую. Едва сбросив траурные одежды, она сбежала к блестящему, неистовому двору своей кузины Эстефании Керакской, которая вдовела второй год и знала, как развеять грусть, соответствующую этому положению.

История сохранила упоминания об увлечении Сибиллы Балдуином Ибелином, который был выше, красивее и незначительнее своего брата Балиана. Но браку молодых людей воспротивилась графиня Агнесса, не простившая Ибелинам женитьбу Балиана на вдове короля Амори, Марии Комнине.

Современникам запомнился и роман Сибиллы с Анри Бургундским, который не подошел ее семье и баронам, предполагавшим у графа наличие узурпаторских побуждений.

Сибилле приписывали и других любовников.

Но она не была ни Мессалиной, ни Клеопатрой: ее образ жизни просто соответствовал своему времени, когда землетрясения, затмения луны и солнца казались очевидными признаками близкого конца света. Чрезвычайная распущенность нравов наводила страх на благочестивых людей, а высшая власть имела представителей только в лице князей и королей-неудачников.

Брачные переговоры велись со многими знатными вельможами, когда несчастный Балдуин IV, страшась быть совершенно устраненным от дел правления, неожиданно вмешался и в слепой поспешности дал сестре в мужья графа Ги (Гвидо) Лузиньянского.

По-видимому, Ги, хотя и храбрый рыцарь, был выбран Балдуином из-за его полного несоответствия королевскому сану во всех остальных отношениях. Случись чудо, отступи болезнь — и Ги не будет ему соперником в борьбе за власть.

Сибилла отчаянно сопротивлялась, не желая становиться женой такого незначительного человека, но брат был непреклонен.

Так пересказывают минувшие события многие современные исследователи.

Однако существует и иная версия, которая особенно нравится женоненавистникам.

Когда рука Сибиллы оказалась свободной, иерусалимские бароны, монархи Европы, а также византийский император стали предлагать своих ставленников. Женщина, даже возведенная на вершину власти, оставалась женщиной, и даже женщиной прежде всего. Сибилла, слабая, неразумная и легкомысленная, как все представительницы слабого пола, быстро пресытилась любовной связью с Анри Бургундским и пленилась красивой наружностью специально выписанного из Европы молодого дворянина Ги де Лузиньяна. Он был младшим братом любовника ее матери, Амори, коннетабля Иерусалимского королевства. Потеряв от страсти голову, она с помощью графини Агнессы заставила Балдуина IV, страдающего от невыносимых мучений, дать согласие на брак, печальные последствия которого он уже предвидел.

Так как же все было на самом деле?

Можно предположить, что король настаивал на браке сестры, а она, желая свободы и стремясь к короне, намеренно выбрала в супруга миловидного добродушного рыцаря — одного из предложенных братом. Легко управляемый муж устраивал принцессу больше, чем какой-нибудь другой повелитель, например жестокий и не склонный к сантиментам Конрад Монферратский.

Свадьба состоялась на Пасху 1180 г. Сразу же Ги, как член правящего дома, был назначен регентом королевства (бальи).

Граф Раймунд был возмущен, тем более, что он надеялся остаться правителем государства. II. женской линии он происходил от Балдуина II, и многие палестинские бароны уже готовы были приветствовать новую, Сен-Жильскую, династию. Обманутый в своих надеждах, со скорбью видя, в каких руках оказалось управление Святой землей, Раймунд удалился в Тивериаду, владение, доставшееся ему через брачный союз с Эшивой Галилейской[6].

Большинство его сторонников сначала отказывались видеть в Ги регента, называя его авантюристом, но потом признали свершившийся факт и отпали от графа. Тогда он открыто перешел на сторону Саладина и стал править Тивериадой под его рукой. Однако после поражения христиан вблизи его владений он снова вернулся к единоверцам и руководил формированием войска.

Скоро выяснилось, что между Балдуином и Ги с каждым днем возрастает вражда. Все ясно видели, что король ищет повода, на основании которого можно было бы расторгнуть брак Лузиньяна с его сестрой. Балдуин и Ги вместе находились в городе Петры, осажденном Саладином, и доброжелатели нашептали об этих планах короля его зятю. Тот спешно бросился в свой город Аскалон и оттуда приказал жене, которая оставалась в Иерусалиме, не медля отправиться к нему до того, как король вернется в столицу. Ги опасался, что Балдуин больше не отпустит к нему Сибиллу и добьется развода. Больной король помчался к Аскалону, чтобы самолично забрать сестру. Но отстранение от власти сделало из того, кого считали слабовольным авантюристом, расчетливого мятежника: Ги не открыл перед Балдуином ворота города.

Оскорбленный король объявил наследником иерусалимского престола сына Сибиллы от Гильома Монферратского, Балдуина, называемого Балдуинчик, под регентством Раймунда Триполийского.

Сибилла совсем не интересовалась ребенком и с самого рождения почти его не видела. Теперь он стал соперником в борьбе за трон.

С мужем Сибилла часто ссорилась и тогда уезжала от него в один из своих замков.

Тем временем прокаженный король, живая развалина, умер в возрасте 24 лет, окруженный партиями, оспаривающими друг у друга верховную власть. При телесной слабости он обладал железной волей и недоступным простым смертным достоинством и душевным величием.

Раймунд Триполийский стал регентом при 4-летнем Балдуине V, сыне Сибиллы и Гильома Монферратского. Но на регентство претендовали мать и отчим маленького короля, на стороне которых выступали тамплиеры — враги Раймунда.

Этому имелись причины.

Магистр тамплиеров, Жерар де Ридфор, младший сын в семье, подобно Рено Шатильону, прибыл в Палестину как рыцарь-завоеватель и поступил на службу к Раймунду. Тот пообещал ему какой-нибудь фьеф, как только появится свободный. Жерар нацелился на Ботрон, владетель которого, Гильом Дорель, болел, а его единственной наследницей была дочь Лючия. Но граф Раймунд сильно нуждался в наличных средствах и как сюзерен Ботрона «продал» Лючию вместе с наследственным наделом итальянскому купцу Пливено из Пизы, получив от него столько золота, сколько весила невеста (ок. 60 кг).

Ридфор в досаде вступил в орден тамплиеров, но затаил к Раймунду непримиримую ненависть. Теперь он открыто поддерживал его врагов. Однако пока перевес сил был на стороне Раймунда. Ребенка-короля Балдуина V привезли из дома бабушки Агнессы де Куртене в Наблузе и короновали в храме Гроба Господня — в одеждах, которые были ему велики, и короне, слишком тяжелой для его головки.

Он был способный ребенок, внимательно выслушивал все, чему его учили, скоро знал наизусть небольшие речи, которые ему требовалось говорить, и произносил их безупречно. Для своего возраста он был слаб, тучен и болезнен.

После смерти графини Агнессы, последовавшей вскоре после кончины Балдуина IV, жизнь этого маленького мальчика была не нужна никому, кроме Раймунда Тринолийского.

Балдуинчика перевезли в Акру, где климат считался более мягким, чем в Иерусалиме. Его поселили во дворце Борегар под охраной тамплиеров.

В это время на исторической сцене вновь появился «бывший князь и позор Антиохии» Рено де Шатильон. Освободившись из темницы Алеппо, где провел 16 лет, он прибыл в Иерусалим, который испытывал такую острую потребность в воинах, что сразу же получил в управление от баронов важную трансиорданскую сеньорию вместе с рукой овдовевшей во второй раз Эстефании де Милли, одной из богатейших наследниц королевства. Эта сеньория простиралась от Мертвого моря до залива Акаба; таким образом, Рено стал крупным землевладельцем в долине Хеврона и к востоку от реки Иордан. Через владения Рено шли все сирийско-египетские торговые перевозки, а также пролегал путь паломников, направляющихся к святым местам ислама. У Рено возникла смелая мысль: завоевать Мекку, захватить находившуюся там мусульманскую святыню, поместить в замок Крак-де-Шевалье, а затем допускать поклоняться ей только за сокровища. Однако эта мысль не встретила понимания даже у его преданных соратников, которые сочли ее слишком авантюрной.

Из-за неприступных стен разбойник Шатильон совершал нападения на купцов и других путешественников и однажды захватил караван, в котором ехала женщина из семьи Саладдина. Этот враждебный акт стал поводом для нарушения султаном ранее заключенного перемирия.

Вскоре после этого умер Балдуин V — слабая и ненадежная опора христиан. Он был последним из иерусалимских королей, погребенных у подножия Голгофы.

Ослабленную династию теперь представляли две наследницы: Сибилла, старшая дочь короля Амори Анжуйского, и ее младшая сестра Изабелла. Казалось бы, права старшей предпочтительнее. Однако дело обстояло не так просто. Брак Амори с Агнессой Куртене был объявлен незаконным; на этом можно было сыграть, что и собирались сделать Раймунд и Ибелины.

Тотчас Гвидо и Сибилла, объединенные общей целью, забыв о взаимном недовольстве, поспешили в Иерусалим, чтобы захватить корону.

Сибилла заявила о себе как о законной природной наследнице трона. На ее стороне были патриарх Ираклий, князь Рено Шатильонский и тамплиеры. Сибилла уже не была неискушенной простушкой и хотела заранее получить от своих сторонников гарантии. «Я желаю, — сказала она, — чтобы вы заверили меня своими обещаниями, что на кого бы из вас ни пал мой выбор, все изберут его своим главой и государем». Бароны поклялись. Заговорщики на всякий случай приказали затворить ворота Святого города и спешно устроили коронацию супругов.

Она не была особенно пышной.

Патриарх Ираклий возложил железную корону на голову Сибиллы, сказав при этом: «Госпожа, вы — женщина, необходимо, чтобы вы нашли человека, который помог бы вам управлять государством. Вот корона, примите ее и передайте ее мужчине, который сможет удержать ваше королевство». Сибилла взяла корону и подозвала своего супруга: «Сир, подойдите и примите эту корону, ибо я не вижу, как лучше могу ею распорядиться». Муж преклонил перед ней колено, первым из вассалов принеся ей клятву, и Сибилла обеими руками подняла его. Затем, сняв корону, она водрузила ее на голову мужа.

И тогда Жерар де Ридфор прокричал, что эта корона стоит наследницы Ботрона.

Согласно историческому анекдоту, узнав о коронации брата, Жоффруа де Лузиньян заметил: «Если этот стал царем, то меня следует сделать Богом».

«Он не пробудет королем и года», — заявил сеньор Рамлы и Бейсана Балдуин Ибелин. Он имел основания негодовать — в свое время его прочили в мужья Сибилле.

Распри между баронами вес более ослабляли королевство. И хотя в исторической традиции принято скорее порицать, чем хвалить Раймунда Триполийского, он проявил больше патриотизма и силы духа, чем признанные храбрецы. Саладин двинулся на Тиверию, владение графа Раймунда. После недолго сопротивления город перешел в руки турок, но графиня Эшива, укрывшаяся в Тиверианском замке, сумела отправить известие супругу, находившемуся с армией в Акре.

Первым браком жена Раймунда, по-видимому, происходящая из семьи Ибелинов, была за Сен-Омером и родила ему 4-х сыновей: Гуго Тиверианского, Гильома, Рауля и Одо. Находившиеся с графом сыновья графини стали умолять короля Ги пойти на помощь матери, и тот решил было двинуться к Тивериаде. Но граф Раймунд отвечал, что Тиверия принадлежит ему, так же как жена и все состояние, и что никто не потеряет больше, нежели он, если замок будет утрачен. Однако, заявил граф, «если они захватят мою жену, моих людей и мое добро и разрушат мой город, я возвращу это, когда смогу, и отстрою свой город, когда смогу, ибо предпочитаю видеть разрушенной Тиверию, чем погибшей — всю землю».

Армия, с которой Саладин вторгся в Галилею, была невелика, поэтому представилась возможность покончить с ней одним ударом. Но нерешительность Ги стала причиной страшного разгрома христианского войска при Хаттине «в субботу, в день св. Мартина летнего, 1187 года, июля 5 дня».

Этот день можно назвать началом конца христианского владычества в Святой земле. Рыцари, особенно тамплиеры, дрались с неслыханной отвагой, но продуманная стратегия и гибкая тактика исламской армии на поле Хаттина повернула вспять волну франкских завоеваний. Война продолжалась еще около ста лет, но христианам уже никогда не было суждено овладеть всеми теми территориями, которые принадлежали им до рокового дня сражения.

Мусульмане захватили короля Ги, князя Рено, Онфруа Торонтского (мужа принцессы Изабеллы), магистра тамплиеров, маркграфа Монферратского (отца Конрада), графа Жослена Куртене, коннетабля Амори Лузиньяна и многих других баронов. Вся верхушка латинского Заморья, весь цвет франкской знати стал пленниками султана.

Верный своему рыцарскому характеру, Саладин был учтив с побежденным королем и его приближенными. Но Рено, нарушивший перемирие и спровоцировавший вспышку военной лихорадки, не мог рассчитывать на милость победителей. Кроме того, у Саладина имелись и личные причины для ненависти к Рено — тот взял в плен его сестру, следовавшую в караване из Каира в Дамаск. Трудно представить, что ей были нанесены какие-либо оскорбления, но сам факт, что она побывала в плену у франков, ложился темным пятном на ее репутацию.

Историки давно и безоговорочно осудили Рено. Его принято считать выскочкой, отсутствие политического чутья и мелочные претензии которого опорочили его в глазах баронов Леванта. Но об исторической личности следует судить с точки зрения ее эпохи, а не спорных и порой пристрастных критериев нашего времени. И в тот бурный и плодотворный век Рено, поднявшись из безвестности, сумел стать уникальным явлением. Что бы ни говорили, этот своевольный государь не был заурядным наемником — предприимчивый и сильный сеньор с железной хваткой, властный, надменный и самонадеянный, он жил по-крупному. И погиб как мужчина, отказавшись принять ислам, хотя это обещало ему жизнь. Он не оставил сыновей, но его кровь и имя передали потомству дочери. Его падчерица Мария была византийской императрицей, дочь Агнесса — королевой венгерской, другая дочь, Алиса, — маркизой Феррарской.

После Хаттина все рухнуло.

9 июля сдалась Акра — величайший и самый богатый город христиан, затем пали Бейрут, владение Ги Брисабара, Сидон, Хайфа, Арзуф и Цезарея.

Держались только несколько самых крепких рыцарских замков, Иерусалим и Тир.

Когда Саладин осадил Тир, Балиан Ибелин попросил у него охранную грамоту для пути в осажденный Иерусалим, чтобы оттуда привезти королеву Марию, свою жену, и их детей. Саладин, учитывая, что жена Ибелина — греческая принцесса, охотно предоставил ему гарантии безопасности, но с условием, чтобы он не оставался в Иерусалиме более одной ночи и не воевал против него. Горожане Иерусалима встретили Ибелина с радостью и упросили возглавить сопротивление сарацинам. Патриарх освободил барона от клятвы, данной Саладину.

В городе кроме Марии находилась и королева Сибилла. Она по-прежнему жила во дворце своих славных предков в центре города и вместе с патриархом Ираклием пыталась руководить защитой Иерусалима. Но делу вредило неповиновение горожан, потерявших к законной королеве всякое почтение. Весь христианский Восток осуждал свары в королевской семье и винил короля Ги в поражении при Хаттине. С его супругой перестали считаться, ей давно не оказывали подобающего королеве уважения. Прибытие Ибелина явилось для Сибиллы даром Божьим. Она даже не выказала обиды, что его без ее согласия немедленно избрали повелителем города. Старые распри между иерусалимскими королевами были забыты перед лицом общей опасности.

Сил у осажденных было явно недостаточно — в городе имелось всего лишь два рыцаря. Ибелин, посоветовавшись с Сибиллой, срочно посвятил в рыцари не только всех сыновей пилигримов, которым исполнилось 15 лет, но и 30 холостых горожан. Эта крайняя мера не помогла. Результат осады был предрешен. Однако, опасаясь возможного пожара и беспокоясь за судьбу мусульманской мечети Купол Скалы, Саладин начал переговоры.

Мусульманский вождь проявлял благородство в отношении своих противников, в особенности же знатных дам. Сибилла купила у него свободу Ги в обмен на город Аскалон. Овладев Аскалоном, Саладин отослал Ги в Наплуз и предложил королеве, его жене, отправиться туда же, потому что он не желал бы видеть ее в Иерусалиме во время осады. Сибилла оставалась в Аскалоне до того времени, как Саладин овладел Иерусалимом. Ибелин же умолял султана разрешить его жене и детям укрыться в Триполи, клянясь, что не имеет возможности покинуть город, так как за ним денно и нощно строго наблюдают. После падения Святого города Саладин позволил ему удалиться с семейством в Тир.

2 октября 1187 г. были открыты ворота Иерусалима — не прошло и столетия, с тех нор как священный город был отвоеван у мусульман. Теперь же сталь и доблесть защитников оказались бессильными перед мощью и яростью неверных.

Старый папа Урбан III, узнав о падении Иерусалима, умер от разрыва сердца.

Запад задавался вопросом: как могли христиане столь быстро и легко отдать завоеванное такими трудами, и в чем же истинная причина падения Иерусалима? Указывали на порочность его защитников, на всеобщую испорченность нравов, на повальное попрание добродетели. Однако вечные разногласия и склоки христиан подтачивали основы их государственности не меньше, чем разврат и забвение евангельской нравственности. Когда вспомнишь, что при подобных условиях это слабое государство, со всех сторон окруженное врагами, все же продержалось более 80 лет, то начинаешь удивляться не столько его падению, сколько продолжительности существования, которое обеспечивалось исключительно раздорами среди мусульман да постоянным притоком помощи извне.

По словам Шамфара, разложение каждой цивилизации начинается с женщин. По-видимому, он слишком пристрастен, отдавая в этом женщинам пальму первенства. Тем не менее подлость и предательство проявляли в то время и самые знатные дамы. Княжество Антиохийское никак не могло защитить свои земли и сдавало мусульманам крепость за крепостью. Дело в том, что Саладину помогала необычная шпионка, открывавшая ему все планы и намерения христиан: Оргвилоза Гаренская, правящая княгиня Антиохийская, супруга Боэмунда III Заики. Она кокетливо заигрывала с великим победителем, надеясь иметь свою выгоду при любых обстоятельствах.

За десять лет брака у Сибиллы и Ги родились две дочери, Алиса и Мария. Но им не дано было сына. Это ослабляло позиции правящей четы, поскольку само имя наследника великих Балдуинов могло сплотить вокруг себя баронов и помочь избежать раскола. А когда осенью 1190 г. при осаде Акры от эпидемии чумы, едва достигнув тридцати лет, умерла королева Сибилла вместе с обеими их маленькими дочками, шансы Ги упали чрезвычайно низко.

Смерть королевы иерусалимской создала острую политическую проблему.

Многие полагали, что поскольку королевский титул достался Ги только благодаря женитьбе на Сибилле, сам он никакими правами на него не обладает. Тем не менее он был избран и коронован, и это делало его легитимным правителем.

Маркграф Конрад Монферратский, брат первого мужа Сибиллы, был человеком бешеного честолюбия и холодной расчетливой отваги. Его выдающиеся политические и военные способности считались общепризнанными. Арабские источники приписывали ему замечательную храбрость, ум, энергию, отмечали, что он исключительно красноречив и владеет почти всеми известными языками. Вместе с тем он представлялся им воплощением зла, дьяволом, князем обмана и преступления, притворщиком и обманщиком во всех делах.

Еще при Мануиле он прославился, сражаясь от имени василевса с полководцами Фридриха Барбароссы. Мужеством, мудростью и политическим искусством Конрад был единственным, кто удовлетворял трудным условиям момента. Он первый понял, что путь переговоров плодотворнее, чем сражения. Однако время мирных решений еще не наступило.

Конрад успешно удерживал Тир — последний оплот христиан. Тир соединялся с материком узким перешейком и был не только весьма укреплен, но и замечателен по красоте местоположения. Хотя он стоял в морс и подобно острову весь омывался волной, в виду его ворот на материке простиралась большая широкая равнина, доставлявшая своим плодородием обильные плоды земли горожанам. На равнине находилось множество источников, из которых била чистая и здоровая вода, смягчавшая чрезмерную жару.

Маркиз смело заявил свое притязание на иерусалимский престол, поскольку он являлся родным дядей почившему малолетнему королю Балдуину V, а Ги де Лузиньян, как он открыто уверял, потерял трон по собственной неумелости.

Тем не менее нобили решили оставить королевский титул Лузиньяну до конца жизни. Наследовать ему должен был Конрад, а пока вступить во владение, наряду с Тиром, Бейрутом и Сидоном. Брат Гвидо, Жоффруа Лузиньян, получал графство Яффу.

Эта несчастная сделка вместо того, чтобы объединить палестинских христиан, стала началом новых неурядиц.

Падение Иерусалима вызвало Третий крестовый поход.

В Европе в это время произошли большие перемены. На английский трон вступил Ричард I; Людовику VII Французскому наследовал его талантливый сын Филипп-Август; в германской империи правил племянник Конрада III, великий Фридрих I Барбаросса. Английский и французский короли, быстро урегулировав свои государственные дела и заключив на время экспедиции мир, встретились в Везеле, где торжественно поклялись защитить Святую землю и снова отвоевать Иерусалим. Знаменитый германский император Фридрих Барбаросса также с воодушевлением принял крест. Ричард погрузился на корабли в Марселе, Филипп-Август — в Генуе, 60-летний Барбаросса отправился в Палестину сухопутным путем.

Памятуя, сколько бед наделало присутствие женщин в прошлом походе, теперь решили их полностью исключить. II.кончили и с другими соблазнами: запретили азартные игры, пышность стола и костюма, любые формы богохульства и пустословия, декларируя во всем евангельскую простоту и добродетель.

Фридрих Барбаросса, самый авторитетный и прославленный предводитель похода, почти достигнув Земли обетованной, трагически и нелепо погиб — утонул в горной речке. По сведениям из одних источников, он, страдая от сорокоградусной жары, желал освежиться купанием. Но сердце уже немолодого человека не выдержало, и бросившиеся ему на помощь соратники смогли вытащить на берег лишь бездыханное тело. По сообщению другого современника, конь сбросил императора, и тот не сумел выплыть. На поиски его тела ушло немало времени. Быть может, не случись этого трагического случая, опытный и мудрый император смог бы удержать молодых королей, Ричарда и Филиппа, от той жестокой вражды, которая привела к расколу крестоносного войска.

Английский и французский монархи считались лучшими друзьями, но их дружба оказалась короткой и непрочной. Всегдашнее соперничество Англии и Франции усугублялось тем, что Филипп был сыном Людовика VII, а Ричард — его разведенной супруги Алиеноры Аквитанской. Кроме того, Ричард должен был жениться на сестре Филиппа, но отказывался это сделать, поскольку она стала, как полагали, любовницей его отца Анри II Плантагенета.

Ричард мимоходом захватил остров Кипр и водрузил свое знамя над Мессиной, по отказал французскому королю в половине завоеванного, что противоречило договору в Везеле. Это глубоко возмущало Филиппа, считавшего Ричарда своим вассалом по землям во Франции. Отношения между принцами катастрофически ухудшались. Звучавшие со всех сторон восхваления храбрости и удачи английского короля оскорбляли короля французского.

Почти всех предводителей похода связывали сложные династические отношения. Филипп принял сторону своего свойственника Конрада[7] — этого было достаточно, чтобы Ричард выступил на стороне дальнего родича Плантагенетов Лузиньяна[8]. Все войско крестоносцев распалось на две части: в одной были французы, немцы, тамплиеры и генуэзцы; в другой — англичане, пизанцы и госпитальеры.

Оба короля почти одновременно тяжело заболели, и оба обвинили друг друга в посягательстве на свою жизнь. Впоследствии Филипп всегда жаловался на коварство Ричарда, утверждая, что едва выжил после принятого яда, но «оплешивел» и почти полностью потерял свою густую, непокорную гребню шевелюру. Он решил вернуться домой, став злейшим врагом английского короля.

Еще одним прямым вызовом Филиппу-Августу явилась женитьба Ричарда на Беренгарии Наваррской, которую привезла в Палестину старая королева Алиенора Аквитанская — враг Франции. Ричард долго уклонялся от женитьбы, но Алиенора указала сыну, что дальнейшее промедление со свадьбой нанесет ущерб чести наваррской принцессы и ее собственной, поскольку именно она выступала гарантом этого брака. Припертый к стенке, Ричард уступил. Беренгария «была благонравная женщина, честная и красивая, без лукавства и коварства… Король Ричард очень любил ее; с того времени, как он был графом Пуату, он томился по ней сильным желанием», — пишет Амбруаз, тем самым вызывая недоумение потомков: если дело обстояло именно таким образом, почему же король столь упорно избегал брака с вожделенной красавицей? «Скорее мудрая, чем красивая», — описывает наваррскую принцессу едкий и насмешливый Ришар Девиз. Этот союз, хотя и не дал потомства, в то время оказался достаточно полезным, благодаря альянсу, который он обеспечивал с Наваррским королевским домом, владения которого граничили с французскими доменами Ричарда.

Свадьба Ричарда изменила к лучшему печальную участь Алисы Французской. Она наконец была освобождена из заключения, в котором держала ее Алиенора, и в 1195 г. была выдана за графа Понтье.

Конрад Тирский, мало уступавший Ричарду в героизме во время осады Акры, не желал терпеть его наглость и самовластие. Он покинул войско крестоносцев и вернулся в свой город.

Крестоносцы отвоевали у Саладина Яффу, но тот прежде разрушил и срыл ее стены. Ричард приступил к восстановлению приморской твердыни, однако это было дело небыстрое. Он вызвал к себе королеву Беренгарию, свою сестру Жанну и дочь плененного Исаака Комнина. Сложился небольшой двор со всеми придворными развлечениями, тем более что пышная осень с ее роскошными плодами давала для этого достойную раму. Впрочем, характер отношений Ричарда с королевой Беренгарией до сих пор ставит историков в тупик. Известно, что он «покинул ложе своей супруги и предпочитал этому запрещенные союзы». С Кипра на Святую землю только что обвенчанные молодые отправились на разных кораблях, за все время брака у них не появилось ни одного ребенка. Супруга его не только не была коронована, когда он вернулся в Англию, но даже не присутствовала на его второй коронации, хотя находилась в стране. Не исключено, что именно Беренгарию подразумевал Львиное Сердце, когда заявлял, что «на его коронации не будет женщин и евреев». Можно сказать, что жизнь царственной четы проходила строго параллельно. Не очень верится английским историкам, утверждающим, что Беренгария наскучила мужу, «потому что никогда ему не перечила».

Однако основной темой, занимавшей все умы при дворе, в войсках и в городе, был вопрос наследования власти в Иерусалиме.

Большинство баронов признавали законной претенденткой на престол младшую дочь короля Амори от византийской царевны Марии — Изабеллу. После смерти отца девочку отобрали у матери и, как то было принято, передали на воспитание в семью Рено де Шатильона и Эстефании де Мильи[9]. Отличавшаяся замечательной красотой, Изабелла в детском возрасте была выдана за мальчика еще младше нее — Онфруа IV Торонтского. Несмотря на юные годы, он считался одним из знатнейших вельмож Иерусалимского королевства. Ей было 12, ему — 10 лет. Их венчание состоялось в замке Керак, осажденном Саладином. Благородный мусульманский вождь из уважения к присутствующим в замке королеве Марии и графине Эстефании приказал остановить обстрел крепости на время их бракосочетания. В лучших традициях куртуазности мать Онфруа в благодарность послала осаждающим блюда с брачными яствами.

Осада была снята при личном участии старшего сводного брата Изабеллы, Балдуина IV, вынужденного вследствие болезни передвигаться на носилках.

События тех дней сильно напугали юного Онфруа. II. свидетельству современников, он «обладал чрезвычайной красотой и для своих лет был хорошо образован, но по наклонностям больше походил на девушку, нежели мужчину». Прекрасно владея восточными языками, он часто выступал как переводчик при встречах христианских и мусульманских правителей. «Я видел этого юношу, — писал один арабский хронист, — он действительно очень красив».

Когда после смерти королевы Сибиллы партия Раймунда Триполийского предложил его кандидатуру на трон, Онфруа пришел в ужас. Он бросился в Иерусалим и подтвердил свою покорность Ги де Лузиньяну. Потеряв, таким образом, своего претендента, бароны, не считая Раймунда и Балдуина Ибелина, признали нового монарха, посчитав его более приемлемым, чем малодушный Онфруа. Но это лишь одна из исторических версий. Ж-Ф. Мишо пишет о том, что Онфруа заявил о своих правах на престол, но был оттеснен Конрадом Монферратским.

После поражения под Хатгином судьба Лузиньяна была решена. Корону постановили передать Изабелле, предварительно признав недействительным брак с Онфруа по причине того, что во время бракосочетания жених и невеста были слишком юны.

Архиепископ Кентерберийский, представлявший интересы Ричарда Английского на Востоке и поддерживающий Лузиньяна, считал задуманное расторжение брака незаконным. Однако он умер, а когда в апреле следующего года в Акру прибыл сам Ричард, дело было сделано. Хронисты, в зависимости от того, поддерживают ли они Филиппа Августа или Ричарда Львиное Сердце, рассказывают об этом факте по-разному, но согласны между собой в том, что Изабеллу пришлось принудить к новому союзу.

Принцесса лила горькие слезы, не желая расставаться с красивым и нежным мужем, которого обожала. Но ее мать, вдовствующая королева иерусалимская Мария Комнина, женщина далеко не старая и честолюбивая, встала на сторону Конрада. Хитроумие и изобретательность кипели у нее в крови, за тысячу лет впитавшей яд политических интриг. Дамы из правящей среды, как можно заметить, вовсе не были бессловесны и покорны, к тому же вся византийская история показывала, на что способна умная и волевая женщина. Еще после смерти маленького Балдуина V греческая царевна открыто заявляла о правах на престол своей дочери и имела много сторонников. И сейчас Мария Комнина действовала исходя из соображений целесообразности, вовлекая в интригу своего второго супруга, Балиана Ибелина. Дом Ибелинов мог выиграть многое, если бы Мария стала королевой-матерью и использовала свое влияние на юную дочь.

Мария поддержала баронов-сторонников сильной руки Монферрата и помогла осуществить их план. Она сумела договориться с легатом Святого престола в Акре, епископом Альбером Пизанским, о провозглашении аннулирования брака. Мария использовала факт, что Изабелле было 12 лет, когда ее выдали за Онфруа. Тот, вызванный на суд, заявил, что действительно его невестой принцесса стала в возрасте 12 лет, но по достижении совершеннолетия подтвердила договоренность, и брак в течение 3-х лет существовал. Один из баронов грубо опроверг Онфруа. Тот должен был сразиться с клеветником, но отказался биться и сразу лишился всех симпатий.

Однако Изабелла вес еще противилась давлению и не желала подтверждать, что вышла замуж не по своей воле. Она жила в соседнем с Онфруа шатре. К ней явилось множество иерусалимских баронов, убеждая решиться на требуемую жертву. В случае сопротивления они грозили применить силу. Слыша шум из шатра своей жены, Онфруа понял, что ее принуждают «сказать какую-нибудь дьявольскую вещь». В этот момент ворвался один из его рыцарей: «Вон там уводят вашу жену!» Онфруа выбежал ей наперерез: «Мадам, вы не сделаете этого, идите со мной!» Но она ничего не ответила и с опущенной головой продолжала свой путь. Это было расставание физическое в ожидании разрыва формального.

Брак с Онфруа был аннулирован. Но в одном нежная Изабелла не желала идти ни на малейшие уступки. Когда бароны Королевства Иерусалимского пришли принести ставшей свободной королеве клятву верности, Изабелла сказала им: «Вы силой разлучили меня с мужем; но я не желаю, чтобы он потерял свое имущество, которым владел до того, как женился на мне. Я возвращаю ему Торон, Шатонеф и прочую собственность его предков».

После этого Изабеллу немедленно обвенчали с Конрадом Монферратским. Он был жесток, непреклонен, прагматичен, однако не лишен юношеской веселости и грубой иронии здорового рубаки. В Европе у него была жена (злые языки утверждали, что две), но, по-видимому, эти женщины умерли или ушли в монастырь, тем самым сделав маркграфа свободным.

Уезжая из Палестины, Ричард решил утвердить иерусалимским королем своего протеже Ги де Лузиньяна. Для этого он устроил голосование, на котором большинство баронов, к его удивлению и негодованию, высказались в пользу Конрада. Ричард был раздражен и разочарован, но отправил в Тир своего племянника Анри Шампанского, чтобы передать маркизу весть об избрании.

Трудно восстановить во всех подробностях происшедшее десять веков назад, поскольку существуют различные, иногда прямо противоположные, версии событий.

Некоторые современные исследователи пишут о романе, который завязал Конрад с Изабеллой, и о том, что она поспешила развестись с Онфруа. Но могла ли жена, как все утверждали, влюбленная в своего мужа, «завести роман» с суровым солдатом удачи и настоять на немедленном разводе с еще вчера любимым супругом? Вопрос этот скорее риторический. По-видимому, Изабелла не принадлежала к числу тех волевых принцесс, которые еще в детском возрасте ставят великие цели и затем упорно и планомерно стремятся к их достижению — во всяком случае, ее роль видится, скорее, страдательной. Возможно, маркиз испытывал нежные чувства к очаровательной девушке, приносившей ему права на корону. II. крайней мере, известно, что когда Изабелла весенним вечером отправилась со своими ближними женщинами освежиться в баню, Конрад не пожелал садиться ужинать без нее. Выехав жене навстречу, он должен был миновать узкую улочку, где нашел двух путников, один из которых подал ему письмо. Пока маркиз брал свиток, второй ударил его так, что он пал мертвым.

Большинство современников полагали, что Конрад Монферратский убит по проискам Ричарда I. Близкий друг и духовник маркиза епископ Бове был убежден, что наемных убийц подослал именно английский монарх. Многие возражали, что такой коварный способ устранения врагов вовсе не в духе рыцарственного Ричарда, но сомнения были посеяны.

Впрочем, считается практически доказанным (особенно в англоязычной литературе), что Конрада убили мусульманские фанатики, члены секты ассасинов, которых подослал Старец Горы — Синан. Осталось неизвестным, какие он преследовал цели. Возможно, причиной стало то, что Конрад нанес ассасинам болезненный удар, захватив корабль с принадлежавшими им товарами и напрочь отказавшись вести какие-либо переговоры о возмещении убытков.

Саладин воспринял эту смерть с большой радостью.

Престол Иерусалимского королевства снова оказался вакантным. Сложившаяся ситуация была исключительно на руку именно Ричарду: всего лишь несколько дней спустя после гибели Конрада его вдова Изабелла против своей воли была обвенчана с племянником Ричарда, недавно прибывшим в Святую землю, Анри, графом Шампани. Он был одним из самых влиятельных французских баронов. Его прибытие в Святую землю в конце июня 1190 г. заставило Саладина вывести большую часть своих войск из военных действий.

Палестина продолжал манить европейцев. Стремясь в полуденные страны скорее из страсти к приключениям, чем влекомые горением духа, они оказывались под неизгладимым впечатлением от роскоши, мистики и умственной жизни Востока.

Анри Шампанский, отправляясь в Святую землю, вручил графство своей матери Мари Французской, любимой сводной сестре Ричарда. Она умело правила своей покрытой пшеничными полями и виноградниками страной, стараясь поддерживать сына доходами с земель и выплачивать его долги купцам, прибывавшим из Палестины в Европу.

Сестра Анри была замужем за Балдуином, графом Фландрским, который позже стал императором Константинопольским; брат Тибо женат на Бланке, сестре Беренгарии Наваррской, жены Ричарда Английского.

Впрочем, графиня Мария приходилась сводной сестрой и Филиппу-Августу, следовательно, Анри являлся также племянником французского короля. Такое двойное родство оказалось полезно и французам, и англичанам.

Это был удачный выбор. Граф отличался государственным умом, высоким чувством чести, всегда действовал умно, предусмотрительно и искусно. Однако этот молодой человек оказался невосприимчив к колдовскому очарованию Востока: он пренебрегал королевским титулом и, горя нетерпением вернуться в Европу, рассматривал свое королевство как место изгнания.

Отъезжая в Палестину, он одолжил денег у десяти банкиров — с ними рассчитался лишь после его смерти его наследник Тибо III. Едва прибыв в Святую землю, Анри оказался в столь стеснительном положении, «что много раз ему случалось, — говорит его историограф Арбуа де Жюбенвиль, — вставать утром, не зная, что люди его дома и он сам будут есть днем». Неоднократно приходилось ему отдавать имущество своим поставщикам, которые даже в Шампани отказывались давать ему что-либо в кредит.

Когда Ричард и бароны предложили ему корону и вступление в брак, Анри сначала колебался, но ему показали вдову, и, увидев, как она потрясающе хороша и очаровательна, он сразу же согласился. Летописцы единодушны в описаниях Изабеллы: «Она была чище драгоценного самоцвета, — пишет один; «Я бы сам поспешил на ней жениться, так как она была слишком хорошенькой и учтивой», — отмечает Амбуаз. Ричард, несмотря на всю привлекательность Изабеллы и полезность этого союза, говорил, что сам никогда не взял бы в жены женщину с такой дурной репутацией, имевшей в прошлом скандальный развод и незаконный брак. Впрочем, английскому королю вообще не особенно нравились женщины.

Не прошло и недели после гибели маркиза, как Анри и Изабелла поженились.

Ричард тратил время на небольшие экспедиции вдоль побережья. Он вновь отстроил Аскалонскую крепость, затем отправился на помощь Акре. Здесь он узнал, что его брат и правитель Английского королевства принц Джон вступил в соглашение с Филиппом Французским, задумав лишить его трона. Тогда, передав все завоеванные им города племяннику, король поспешил вернуться в Англию, чтобы навести там порядок, собрать деньги и людей и с большими силами прийти графу Анри на помощь. Пока же Анри должен был заключить перемирие с мусульманами, и Саладин пошел ему навстречу — но только при условии, что Аскалон, Газа и Дарун будут срыты.

При этом никто не вспомнил о Ги де Лузиньяне, тоже в свое время законно избранном иерусалимском короле; его просто не принимали в расчет.

Все-таки следует восстановить в отношении него историческую справедливость.

Сколько бы мы ни искали подтверждения «ничтожности» Ги как человека, «негодности» его как правителя, мы не находим ничего подобного на страницах летописей и хроник. Он не был труслив или жесток, не отличался коварством, никого не предал, не обманул. Он любил свою жену и дочерей, и после их смерти не вступил в новый брак. Скорее всего, Ги был дружелюбным, чистосердечным, великодушным, не слишком умным человеком. Слабовольного, милого, нерасчетливого, его совершенно необоснованно принято считать виновником гибели Иерусалимского королевства. Самое главное обвинение, предъявляемое Лузиньяну потомками — это поражение при Хатгине. Никаких других грехов за ним не числится. Но кто из самых великих полководцев не терпел поражений? Разве не было у Наполеона Ватерлоо? И разве не сами бароны своими бесконечными распрями подготовили победу мусульман? Разве меньшая вина ложится на Ридфора и Шатильона? Вряд ли справедливо возлагать ответственность за эту ужасную катастрофу лишь на одного человека.

И до, и после Хаттина он храбро бился с сарацинами; поражение не заставило его сложить оружие. Он сумел захватить укрепление Тель-Фухар, господствующее над равниной к востоку от Акры, чем сильно пособил христианскому войску. Да, он не проявлял ловкости и хитрости, политической гибкости и чудес дипломатии, но и недостойных поступков за ним не было замечено. Уничижительные высказывания об иерусалимском короле собственных родственников и других современников кажутся не слишком удачными поздними выдумками.

Ричард, которому нельзя отказать в великодушии — или в стремлении к красивым жестам, — сделал Ги королем завоеванного им острова Кипр.

Через два года Ги умер от неизвестных причин, завещав престол королевства Кипр брату Жоффруа, который отказался от этого опасного дара и удалился в свои пуатевинские владения. Власть над королевством принял другой брат Ги, Амори.

Несмотря на испытываемую графом Анри тоску по родине, становилось заметно, что он уже связал свою судьбу со Святой землей. Мог ли Анри угадать, что готовит ему и его семье будущее?

После отъезда Ричарда Саладин, хотя и находился в противостоянии с христианами, сжалился над некоторыми латинскими баронами, потерявшими свое достояние, и дал им наделы. Балиан Ибелин получил замок Лакимонт в пяти милях от Акры и зависящие от него земли.

Франки сплотились вокруг своих правителей и уже не помышляли о новых завоеваниях, стремясь лишь защитить то, что имели. Граф владел береговой полосой от Яффы до Тира и имел в своем распоряжении небольшие отряды иерусалимских рыцарей, да тех крестоносцев, которых выставляли итальянские торговые республики.

Семейная жизнь Изабеллы и Анри, по-видимому, не вызывала ни нареканий, ни сплетен. Ясно одно: выросшему при куртуазном дворе в Труа Анри его кроткая и женственная супруга пришлась по душе, иначе и грозный дядя не заставил бы его жениться. Вопрос о чувствах Изабеллы никогда не рассматривался — как малозначащий. Впрочем, что могло помешать молодым и красивым мужчине и женщине любить друг друга в законном браке? Открытый и притягательный характер графа, ласковая уступчивость принцессы способствовали их согласию.

Изабелла родила мужу троих дочерей: Марию, Алису и Филиппу, которые со временем должны были быть выданы за сыновей коннетабля Амори Лузиньянского, владетеля Кипра. Судьба Марии неизвестна, по-видимому, она умерла, не достигнув брачного возраста. Старший сын Амори, Гуго, предназначался старшей дочери Анри, Алисе, средний — Филиппе. Вместе с дочерьми граф отдавал королю Кипра Яффу. Более он ничего не мог дать, поскольку у Изабеллы была дочь от Конрада Монферратского, Мария, которая наследовала главный приз — корону Иерусалима.

Далеко не все браки, планируемые родителями для своих детей, могли состояться на самом деле: в те времена смерть всегда собирала богатый урожай в семьях не только бедняков, но и самых знатных.

Анри не располагал значительными силами и не добился особенных успехов, посему и называл себя графом, а не королем. Но он удерживал свои позиции, сохранял мир в государстве и пользовался уважением подданных. В своей политике он опирался на остатки рыцарских отрядов, пилигримов и военные ордена.

Через 4 года после смерти Саладина Анри пролонгировал мир с его преемником, египетским султаном аль-Азизом. В то же время латиняне, терпя повсюду урон от магометан, призывали христианский мир к новому Крестовому походу.

Зимой 1195//96 н. в Палестину прибыли отряды немецких крестоносцев под предводительством имперского канцлера. Он короновал короной Кипра брата покойного Ги, Амори Лузиньяна, а затем поспешил со своими отрядами к Акре. Но успехов немцы не имели, поскольку были встречены сирийскими франками весьма недружелюбно. Упрямо и безрассудно они начали боевые действия, даже раньше, чем их основная масса покинула Италию. Этим воспользовался умный Альмелик Аладил и весной взял крепость Яффы, перебил гарнизон с несколькими отрядами немецких пилигримов и совершенно разрушил город.

Новое немецкое крестоносное войско, направленное императором Генрихом VI и прибывшее из Италии по морю в 1197 г., помогло христианам вновь овладеть всеми приморскими городами. Но когда было получено известие о смерти императора, немцы рассеялись, и Иерусалим остался под властью мусульман.

В этом же году Святую землю посетила знатная гостья. Это была тетка Анри, Маргарита, сводная сестра его матери, дочь Людовика VII и Констанцы Кастильской. Еще девочкой для скрепления очередного договора между Францией и Англией ее отправили на остров, чтобы она стала женой старшего сына Анри При Алиеноры Аквитанской, Анри Молодого. Его ранняя смерть в 1183 г. оставила Маргариту бездетной вдовой, но уже в 1186 г. ее снова отдали замуж в чужую страну — на этот раз в Венгрию. И опять смерть отняла у нее мужа, Белу III. Продав свою вдовью часть, Маргарита отправилась на Восток и высадилась в Тире, где ее встретили Анри и Изабелла. Но 8 дней спустя после прибытия, не дожив до 40 лет, эта благородная и благочестивая дама скончалась, тем самым выполнив свою клятву умереть в Святой земле.

Правитель Заморья граф Анри проводил смотр войск из окна своего дворца в Акре, когда к нему в комнату вошла делегация из местной пизанской колонии. Он обернулся, чтобы поприветствовать их, и машинально отступил назад. Карлик-шут Скарлет в попытке удержать Анри ухватил его за одежду, по было слишком поздно. Вместе они рухнули из окна на мощенную камнем площадь. Скарлет отделался переломом ноги, а здоровый, энергичный и полный замыслов Анри погиб.

Третий брак Изабеллы продлился всего пять лет. Когда случилось трагедия с Анри, Изабелла «выбежала из замка с потерянным лицом, издавая крики, царапая ногтями лицо и разодрав до пояса одежды, которые спадали с нее лоскутами. Встретив людей, которые несли тело, она бросилась к останкам своего супруга и покрыла их поцелуями», — пишет Ашиль Люшер.

Папа Иннокентий III во имя церкви и морали приписал смерть Анри праведному Божьему гневу: «На Востоке, — воскликнул он, — женщина была посредством низкого союза отдана одному за другим двум претендовавшим на нее супругам; и сии недозволенные браки получили согласие и даже публичное одобрение духовенства Сирии. Но Бог, дабы устрашить тех, кто вздумал бы последовать этому отвратительному примеру, разит местью быстро и неумолимо!»

Гибель графа Анри произвела замешательство и раздор в христианском лагере. Снова необходим был монарх — мужчина, рыцарь, воин. Для обеспечения законности и преемственности наследования рука Изабеллы была обещана всем претендентам на иерусалимскую корону.

После долгих споров преемником Анри был избран король Кипра Амори Лузиньян — старший брат второго мужа старшей сводной сестры Изабеллы, интимный друг первой супруги ее отца. Вот какие замысловатые извивы человеческих отношений устраивала причудница-судьба!

Кипрское государство всегда оказывало помощь христианским колониям Сирии и Палестины, а когда они были уничтожены сарацинами — собрало их обломки. Объединение интересов всех восточных христиан под эгидой короля Кипра казалось разумным и целесообразным.

За Амори стояли немцы. Лишь только он был избран, все французы, которые находились в Сирии еще со времен Третьего крестового похода, тотчас отплыли домой.

Большой заслугой Амори современники считали то, что он не отказался от царствования среди брани и мятежей над тем, что оставалось еще от Королевства Иерусалимского.

Избрание Амори закреплялось его женитьбой на Изабелле Иерусалимской. Это был ее четвертый брак, и теперь, как пишет летописец, она уже не спорила, зная всю бесполезность сопротивления. Но, может быть, молодая женщина и не думала сопротивляться, а сама стремилась поскорее обрести мужа и защитника? И — кто знает? — возможно, Амори Лузиньян вовсе не был противен Изабелле? Он был ей давно и хорошо знаком, более того — приходился дальним родственником и свойственником. Королевства Кипрское и Иерусалимское связывали общие язык, религия, уклад жизни, совместные цели и интересы, их подстерегали одинаковые опасности. Привыкшая находиться под защитой мужа, Изабелла с облегчением отдала себя и свое государство в надежные руки. Хотя хроникеры не считали нужным описывать супружескую жизнь королевской четы, представляется, что она не была несчастливой.

Странная судьба — Изабелла дала трем мужьям право царствовать, сама не имея возможности получить власть. Но ни один современник и не приписывает ей властных амбиций. Молчаливая, покорная, остающаяся в тени мужчин, скорее всего, она была красивой, милой и доброй женщиной, воспитанной в изысканном сочетании восточного гедонизма, византийской утонченности и европейского величия, и сама по себе представляла завидную цель. А может быть, ей были присущи глубина и сложность души, обнажавшиеся лишь на мгновение, да и то не полностью, в минуты смятения чувств. Теперь мы этого уже не узнаем.

Свадьба была отпразднована в Акре с пышностью, не соответствующей положению государства.

Четвертый муж Изабеллы также представлял собой незаурядную натуру. Амори отличался «мудростью, справедливостью, любовью к Богу и человечеству». II. отзывам современников, он был очень образован и умен. Его называют «крайне неординарной, сильной и очень интересной личностью». Первым браком он был женат на иерусалимской дворянке по имени Эшива, по-видимому, сестре Балиана и Балдуина Ибелинов. От этого брака произошли 3 сына и 3 дочери. Известно, что одна из дочерей рано умерла, еще одну назвали в честь матери Амори, Бургони де Ранкон. Из сыновей выжил только Гуго.

Брак Амори с Изабеллой на время утихомирил раздоры и внушил некоторые надежды на возрождение христианского Востока. Едва вступив на престол, Амори сделал попытку овладеть Египтом, когда тот вследствие засухи был поражен голодом. Однако и франки, и мусульмане проявили полное бессилие и впредь строили свои отношения на основе соглашений и взаимных уступок.

Хотя Иерусалимское королевство ограничивалось одной Финикией, а его столицей стала Акра, в этом усеченном государстве разумная политика правителей позволяла сохранить добрые отношения с соседями.

Внутренняя жизнь государства была подчинена церковным канонам. Глубоко религиозный человек, Амори всецело поддерживал католическую религию. Европейские сеньеры, вступая в браки с армянками, сирийками или крещеными сарацинками, уже давно, как сетовал Фулько Шартрский, «жили по обычаю своей жены». Король стремился поднять престиж католицизма, рассчитывая скрепить страну религиозной идеей. Во время его правления ортодоксальная церковь подверглась преследованию, количество православных монастырей резко сократилось.

В это время графство Триполи и Антиохийское княжество соединились под властью одного князя. В год гибели Рено Шатильона младший сын Боэмунда III и Оргвизолы Гаренской, 12-летний принц Боэмунд, после смерти бездетного графа Триполи Раймунда II по его воле унаследовал графство.

Эдесса была безвозвратно потеряна, но армянский князь Левон II, получивший от императора Генриха VI титул короля, подчинил себе все небольшие области Киликии. Он женился на дочери Боэмунда III Антиохийского, что не помешало ему напасть на тестя и захватить его в плен. За свободу Левон потребовал от антиохийского князя ленную присягу и согласие на брак его старшего сына Раймунда со своей племянницей. Раймунд скоро умер, но после него остался сын Раймунд-Рубен, которого Лев считал законным правителем Антиохии. Тем не менее власть в княжестве захватил младший брат Раймунда, Боэмунд Антиохийский по прозвищу Одноглазый.

Так государства злейших врагов, самых знаменитых бойцов Первого крестового похода Боэмунда Тарентского и Раймунда Сен-Жильского, по воле судьбы и благодаря политике династических браков объединились под властью одного правителя.

Царь Левон перенял много обычаев и законов франков и заставил свой народ признать верховенство папы. Возникло новое царство Малая Армения, где над низшим слоем армянского населения появилась французская аристократия.

Левон I скончался в 1219 г., не оставив после себя наследников мужского пола. Своей преемницей он назначил юную дочь Изабеллу, матерью которой была антиохийская княжна. Это его решение вызвало противодействие многих князей и баронов, но после нескольких дворцовых заговоров и жестоких убийств проблема преемственности была урегулирована. В 1226 г. Изабелла сочеталась браком с князем Гстумом, отпрыском влиятельного дома Гетумидов Лампронских.

Во время этого противостояния Изабелла Анжуйская и Амори держали сторону антиохийских франков. Когда у них родилась дочь, получившая имя Мелисенда, рассматривалась возможность отдать ее замуж в дом Пуатье.

Сирийские христиане, не получая своевременно подкрепления из Европы, влачили жалкое существование, тратя силы на внутреннюю борьбу. Четвертый крестовый поход 1204 г. внушал франкам огромные надежды, но тем более жестоким оказалось разочарование. Европейцы, прельщенные легендарными богатствами столицы Византии, бросили все силы на завоевание Константинополя, оставив без всякой помощи палестинских соотечественников. Более того, некоторые палестинские франки покидали страну, ставшую для них бесперспективной, и устремлялись в многообещающую богатую Грецию.

Словно злой рок тяготел над наследницей Иерусалимского королевства. Изабелла родила долгожданного сына — он должен был принять корону Иерусалима и положить конец женскому правлению. Но ребенок умер, едва дожив до 4-х лет. Две дочери королевской четы только увеличивали количество наследниц и запутывали вопросы престолонаследия. А затем, на восьмом году их совместной жизни, король Амори принял смерть. Похоронив супруга, Изабелла, царствовавшая лишь над несколькими опустевшими городами, также скончалась в возрасте 33 лет. Она оставила несколько дочерей и добрую память о себе.

Нетрудно представить, что первым умер Амори, бывший старше Изабеллы на 17 лет, а она не пережила его ухода.

Однако существует романтическая версия событий, согласно которой супруги умерли в один день от неизвестной причины. Быть может, это была инфекция, так легко распространявшаяся в жарком климате Палестины; может быть, с ними произошел несчастный случай. Разумеется, некоторые современники подозревали отравление. Но, в общем, хроники уделяли немного внимания событиям, которые не казались им ни героическими, ни судьбоносными.

Изабелла оставила управление принадлежавшими ей территориями своему сводному брату Жану Ибелину, которого очень любила и к семье которого, особенно двум племянникам, Балдуину и Балиану, была сильно привязана. Еще при жизни Амори Ибелины, родственники его жены и матери его сыновей Эшивы, занимали самые высокие посты на Кипре и в иерусалимском государстве. Мать Изабеллы, греческая принцесса Мария Комнина, овдовев второй раз со смертью Балиана Ибелина, пережила дочь на 12 лет и умерла только в 1217 г.

Королевство Иерусалимское принадлежало молодой Марии, дочери Изабеллы и Конрада Монферрата Тирского, супруге Жана де Бриенна.

Еще при жизни Изабеллы возникла необходимость срочно подыскать супруга юной королеве — ее рука и корона предназначались тому из европейских баронов, кто отправился бы воевать за наследие Иисуса Христа. Проблема поиска достойного жениха женщине, олицетворяющей корону Иерусалима, с неотвратимым постоянством вставала перед нобилями Святой земли. Тесно связанные менталитетом и родством с баронами Европы, они энергично вовлекали в свои матримониальные затеи западных принцев и королей.

Филипп-Август, к которому обратились за советом, предложил кандидатуру графа Жана Бриеннского. (По другим сведениям, имя де Бриенна назвал папа, а французский король не слишком обрадовался, что вассал его вассала станет королем в Святой земле.) В 1204 г. граф прославился храбростью при взятии франками Константинополя. Кроме того, имелись некие отдаленные родственные связи де Бриеннов с Иерусалимом.

Власть — это чудовищный соблазн. Жан согласился.

В 1205 г. бароны Иерусалима официально пригласили его принять корону Святого города вместе с рукой Марии Монферратской, законной наследницы иерусалимского престола. Папа немедленно дал свое благословение новому иерусалимскому королю.

Франкская Палестина постепенно теряла свое значение, мельчали герои. Не появилось и историка, равного Гильому Тирскому, поэтому никто с той живостью и образностью, которые были присущи только ему, не описал потомкам ни красоты и благонравия наследницы, ни суровой доблести ее жениха, ни пышности свадебных застолий. Скорее всего, Мария Монферратская воспитывалась у своей бабушки Марии Комнины в доме Ибелинов, знатнейших вельмож Заморья. Наверно, потому, что ее и Ибелинов связывало слишком тесное родство, никто из них не смог вступить с ней в брак и де-юре получить права на то, чем они владели де-факто: на власть в государстве.

По-видимому, родственники обсудили союз с де Бриенном в своем кругу и сочли его полезным. Согласия девушки не спрашивали, равно как и ее одобрения кандидатуры жениха. Иначе вряд ли юная принцесса по своей воле согласилась бы связать судьбу с мужчиной, разменявшим седьмой десяток. Во времена, когда жизнь была так коротка, старость наступала рано. Заботы о привлекательности не обременяли мужчин. Потный, немытый, нечесаный или лысый, с гнилыми зубами — поскольку единственной стоматологической операцией было нещадное их выдирание — мог ли привлечь и очаровать такой жених? Разумеется, не исключено, что Мария унаследовала покорность и мягкость матери, но ведь отцом ее был Конрад Моферратский!

После падения Иерусалима иерусалимские короли венчались на царство в Тире. После падения Тира — в Акре. В дальнейшем, когда Акру захватили мамелюки, центр христианства переместился в кипрскую Фамагусту — самый крупный и великолепный город Латинской Романии.

Не успел де Бриенн завершить свадебные торжества, последовавшие за коронацией, как ему пришлось защищать новообретенное королевство. В 1210 г. он даже торжественно вступил в Акру, но вовремя осознал, что сил на войну с мусульманами у латинского государства нет. Некоторое время новому королю пришлось воздерживаться от резких движений.

К нескрываемому разочарованию баронов Святой земли, брак иерусалимской королевы не принес ожидаемых плодов. Вместо принца, долгожданного наследника иерусалимского государства, на свет появилась девочка — Иоланта, затем вторая — Бланка. Рождение второй принцессы стоило жизни ее матери, да и сама девочка прожила недолго.

Бароны требовали от короля, которого сотворили сами, энергичных действий. И вот преемник Амори Лузиньянского, ожидаемый как спаситель палестинского государства, сам принужден был обратиться к Европе с просьбой о спасении.

Следующие 16 лет то, что осталось от Иерусалимского королевства, держалось лишь на скудной помощи из Европы и личной доблести и энергии пожилого рыцаря из Шампани. Дело осложнялось тем, что он не обладал реальной властью над остальными баронами, и против него существовала сильная оппозиция. Время от времени вспыхивали схватки между франками и мусульманами, но каждый раз удавалось восстановить шаткий и непрочный мир. Однако чем дольше длилось перемирие, тем более укреплял свое могущество в Азии и в Египте султан Альмерик Алалдил, и тем невероятнее казалась возможность хоть какого-то расширения владений христиан на Востоке.

Король иерусалимский открыл в себе новую ипостась: верного и любящего супруга. После ранней смерти Марии он снова отправился под венец, на этот раз с представительницей богатой и знатной киликийской семьи — Эстефанией (Ритой) Лампронской, сеньорой Акры. Судьба вознаградила этот брак двумя сыновьями, Альфонсом и Людовиком, которые затем в разное время правили в Акре, получив права на это владение от матери.

Но Эстефания скончалась раньше мужа, оставив де Бриенна безутешным вдовцом. Опыт второго брака короля сулил возможность все-таки получить наследника иерусалимской короны мужского пола. Король Жан Бриеннский в том возрасте, когда его ровесники удалялись от дел и посвящали себя Богу, начал поиски новой жены. В 1224 г. он обрел ее в лице Беренгарии Кастильской, дочери Беренгарии Великой и племянницы Бланки, королевы французской. Совсем неприметная на фоне таких выдающихся женщин, как мать и тетка, Бсрснгария оказалась к тому же не столь плодовитой, как они: родила своему престарелому супругу лишь одного ребенка — дочь Марию. Было за что упрекнуть королеву-испанку! Так по крайней мере считали современники, словно бы забыв, что королю Жану перевалило за 70, и рождение принцессы — само по себе настоящее чудо.

Большой удачей бароны христианского Востока почитали устроенный папским престолом брак своей юной королевы Иоланты с германским императором Фридрихом II. Они надеялись, что император обрушит на неверных всю мощь немецкого оружия на суше, что его сицилийский флот блокирует мусульман с моря и бесчисленные отряды новых крестоносцев ринутся в бой, подобно пилигримам Первого крестового похода. И как же горько им пришлось разочароваться! Фридрих прибыл вскоре после кончины императрицы Иоланты и выступил как регент наследника иерусалимского престола, младенца-сына Конрада. «Вначале на словах он обещал наделать чудес… но отправил немедленно послов к вавилонскому султану для мирных переговоров… После долгих и тайных совещаний, не посоветовавшись ни с кем из туземцев, он объявил, что мир заключен», — с возмущением писал Матье Парижский.

Некоторые надежды возродились в иерусалимском государстве, когда овдовевшая Алиса, супруга почившего Гуго Лузиньяна и мать юною короля Анри Кипрского, потребовала себе корону. Как внучка Амори I она происходила от старых королей Святой земли, и многие находили ее права, равно как и права ее сына, предпочтительнее, нежели притязания дома Гогешптауфенов. Кроме того, Алису поддерживали самые влиятельные бароны Палестины: ее родственники Ибелины.

Много лет ожесточенная борьба за власть между различными политическими группировками и семейными кланами, династические коллизии, уклончивая политика папского престола и самовластие религиозных орденов расшатывали положение латинского государства на Востоке, и в конечном итоге Палестина была окончательно потеряна франками в 1291 г. с падением последнего оплота христиан — Акры.

Славные и драматические эпизоды истории латинской Святой земли описаны в следующих главах этой книги.

1073 — избрание папой Гильдебранта под именем Григория VII.

1076 — предп. рождение Танкреда.

1080 — восшествие на престол Филиппа-Августа. Образование государства Киликийская Армения.

1081 — 1 апреля: восшествие на престол Алексея I Комнина.

1085 — смерть Григория VII. Папой избран Эд де Шатийон-Сюр-Марн под именем Урбана II.

1087 — Готфрид Бульонский получает от дяди в наследство герцогство Нижняя Лотарингия.

1089 — Аделаида Монферратская становится женой Рожера I Сицилийского.

1090 — образование Хасаном ибн-Сабахом в горной крепости Аламут (Гнездо орла) имамата ассасинов.

1092 — рождение Фулько V Анжуйского

1093 — рождение Симона Сицилийского.

1095 — 26 ноября: Клермонский собор. Папа Урбан II призывает к крестовому походу ко Гробу Господню. 22 декабря: рождение Рожера (II) Сицилийского.

1096 — Крестовый поход бедноты. 23 декабря: северофранцузские крестоносцы подошли к Константинополю.

1097 — апрель: к Константинополю прибывают войска Боэмунда Тарснтского. Смерть Гертруды де Тосни.

1098 — Балдуин Бульонский завоевывает Эдсссу. Поражение эмира Кербоги. Взятие Боэмундом Антиохии.

1099 — 15 июля: взятие Иерусалима. 29 июля: смерть Урбана II. Папой избран Раньеро из Бьеда под именем Пасхалия II.

1100 — Боэмунд Тарентский взят в плен Ибн-Данишмедом.

1101 — взятие Балдуииом Арзуфа и Кесарей. Взятие Танкрсдом Лаодикеи. 22 июня: смерть Рожера I Сицилийского. Аделаида Монферратская принимает регентство при сыне Симоне. Балдуин де Ретель вступает в брак с Морфисй, дочерью Гавриила Мелитенского.

1103 — лето: Боэмунда Тарентского выкупает из плена армянский князь Гог Василий. 18 июля: смерть Готфрида Бульонского. Взятие христианами Рамлы. 25 декабря: коронация Балдуина I Эдесского королем Иерусалима. Балдуин де Ретсль становится графом Эдессы.

1104 — завоевание крестоносцами Акры. Балдуин Эдесский и Жослен I де Куртене взяты в плен сельджуками.

1105 — весна: смерть Раймунда Тулузского. 28 сентября: смерть Симона Сицилийского. Аделаида Монферратская принимает регентство при сыне Рожере II.

1106 — Боэмунд отправляется за помощью в Европу и вступает в брак с Констанцией Французской.

1107 — борьба Боэмунда Тарентского и Алексея Комнина. Рождение Мелисснды де Ретсль.

1108 — девольское соглашение: Боэмунд признает вассальную зависимость от Византии. Иоанн Комнин вступает в брак с Ириской (Ириной) Венгерской.

1109 — прибытие в Палестину Бертрана Тулузского. Июль: взятие провансальцами Триполи.

1110 — взятие Балдуином Сидопа и Бейрута. Коронация Балдуина I.

1111 — март: смерть Боэмунда на родине в Таренте.

1112 — январь: смерть Бертрана Тулузского. Перенос столицы Сицилийского королевства в Палермо. Рождение Алисы де Ретель. 12 сентября: смерть Танкреда.

1113 — Пасхалий II утверждает орден госпитальеров. Брак Аделаиды Монферратской и Балдуина I.

1117 — Балдуин отсылает от себя Аделаиду Монферратскую. 6 июня и 11 декабря: лунное затмение.

1118—2 апреля: смерть Балдуина II. 16 апреля: смерть Аделаиды Монферратской. Смерть основателя братства госпитальеров Жерара Тома. Создание Гуго де Пейном и Балдуином II ордена тамплиеров.

Балдуин де Ретель избирается королем Иерусалима. Жослен де Куртене становится графом Эдсссы. Смерть Пасхалия II. Папой избирается Джованни Гаэтано под именем Геласий II.

1119 — 29 января: кончина папы Геласия II. Папой избран Ги Бургундский под именем Каликста II.

1120 — рождение Иветты де Ретель. Коронация Морфии Мели-тенской королевой Иерусалима.

1122 — Жослен де Куртене попадает в плен.

1123 — Балдуин II попадает в плен. Евстахий Гарньн освобождает Яффу. Морфия отдаст в заложницы за мужа младшую дочь Иветту.

1124 — возвращение Балдуина II из плена. Взятие Балдуином II Тира; осада Алеппо. Рождение Мануила Компина. Рождение Андроника Комнина. 14 декабря: смерть Каликста II. На престол избран Ламберто Сканнабекки под именем Гонория II.

1125 — разгром Балдуином Посарацинов у Айзазао.

1126 — бракосочетание Алисы де Ретель и Боэмунда II.

1127 — смерть королевы Морфии.

1128 — Гуго де Пейн приезжает в Аженуа, чтобы предложить Фулько Анжуйскому руку Мелисенды Иерусалимской.

1129 — май: брак Мелисенды и Фулько Анжуйского. Рождение Констанц Антиохийской.

1130 — гибель Боэмунда II Антиохийского. Алиса де Ретель принимает регентство при дочери Констанц. 13 февраля: смерть Гонория II. Папой избран Грегорио Папарески под именем Иннокентия II.

1131 — сентябрь: смерть Жослена I де Куртене. Жослен II де Куртене становится графом Эдессы. 29 августа: смерть Балдуина II. 14 сентября: коронация Мелисенды и Фулько.

1132 — заговор Гуго де Пюизе.

1135 — рождение Раймунда III Триполийского.

1136 — брак Раймунда де Пуатье и Констанц Антиохийской.

1137 — рождение Амори Иерусалимского. Иоанн Комнин осаждает Антиохию.

1138 — рождение Саладина.

1143 — 8 апреля: смерть Иоанна II Комнина; вступление на престол Мануила I Комнина. Ноябрь: смерть короля Фулько Анжуйского. Мелисенда де Ретсль принимает регентство при Балдуине III. 24 сентября — смерть папы Иннокентия II. Папой избран Бернард Пизанский под именем Евгения III.

1144 — Раймунд де Пуатье принимает вассалитет от Византии. Мелисенда посылает иерусалимское войско на помощь осажденной Эдсссе. Падение Эдессы. Иветта де Ретель становится аббатисой монастыря Св. Лазаря.

1145 — рождение Боэмунда III Антиохийского.

1146 — брак Мануила Комнина с Бертой Зульцбахской (Ириной).

1147 — папа Евгений III провозглашает Второй крестовый поход. Людовик Французский и Конрад III Немецкий принимают крест. 26 октября: поражение Конрада III у Дорилеи.

1148, 19 марта — Людовик VII и Алиенора Аквитанская прибывают в Антиохию. Ссора Людовика и Раймунда Пуатье. 24 июня: Мелисенда принимает предводителей Второго крестового похода в Иерусалиме. Смерть Альфонса Жордана Прованского. 8 сентября Конрад III отплывает в Европу.

1149 — август: Людовик VII отправляется во Францию. 28 июня: гибель Раймунда де Пуатье. Конрад гостит у Мануила. Генрих Австрийский женится на племяннице Мануила Феодоре Комнине.

1150 — Балдуин III вступает в конфликт с королевой Мелисендой. Жослен II де Куртене попадает в плен к Нуретдину.

1152 — новая коронация Балдуина III. Раздел Иерусалимского государства между Балдуином III и Мелисендой. Ссора Раймунда II Триполийского и Годиерны де Ретсль. Убийство ассасинами Раймунда II. Годиерна принимает регентство при Раймунде III. Смерть Годиерны.

1153 — взятие Балдуином III Аскалона. Констапца Антиохийская вступает в тайный брак с Рено де Шатильоном. 8 июля: смерть папы Евгения III. На престол избирается Анастасий (Коррадо дела Субарра).

1154 — Нуретдин захватывает Дамаск и переносит туда свою резиденцию. Смерть папы Анастасия. На папский престол избирается Адриан IV (Николас Брейкспир).

1156 — Рено де Шатильон арестовывает патриарха Антиохийского Эмери.

1157 — поход Мануила в Сирию. Торос Армянский и Рено Антиохийский приносят ему вассальную присягу.

1158 — брак Балдуина III и Феодоры Калузины.

1159 — брак Амори Иерусалимского и Агнессы де Куртене. Смерть в плену Жослена II де Куртене. Смерть папы Адриана IV. Избран Александр II. (Роландо Бандинелли).

1160 — рождение у Амори Иерусалимского и Агнессы де Куртене дочери Сибиллы. Рено де Шатильон взят в плен турками. Родился Ги де Лузиньян. Смерть жены Мануила Ирины (Берты Зульцбахской). Сватовство Мануила к Мелисенде Триполийской. Разрыв отношений империи с Сен-Жильским домом. Женитьба Мануила на Марии Антиохийской.

1169 — неудачная осада Амори крепости Дамистты.

1170 — землетрясение в Северной Сирии.

1161 — рождение у Амори Иерусалимского и Агнессы де Куртене сына, будущего Балдуина IV. 11 сентября: смерть Мелисенды де Ретель. Смерть Мелисенды Триполийской.

1162 — 9 января: смерть Балдуина III. Развод Амори и Агнессы. На престол вступает Амори Иерусалимский.

1163 — Боэмунд III принимает власть в Антиохии. Брак Агнессы де Куртене и Гуго Ибелина.

1164 — ссылка Констанцы Антиохийской.

1166 — поражение Андроника Комнина в Киликии и его бегство в Антиохию. Связь Андроника и Филиппы Антиохийской.

1167 — брак Амори и Марии Комнины.

1168 — смерть Констанцы Антиохийской. Андроник Комнин и Феодора Калузина бегут из Палестины.

1171 — Амори отправляется в Константинополь просить Мануила о союзе.

1172 — рождение Изабеллы Иерусалимской. В Константинополь прибывает Генрих Лев и в том же году возвращается обратно из-за превосходства сил мусульман.

1173 — из плена возвращается Раймунд III Триполийский.

1174 — 11 июля: смерть Амори. Престол переходит к несовершеннолетнему Балдуину IV. Регентство при Балдуине IV принимает Раймунд Триполийский. Раймунд вступает в брак с Эшивой Галилейской.

1175 — 11 мая: смерть Нуретдина.

1176 — 11 сентября: разгром турками византийской армии при Мириоксфалоне. Рено Шатильон возвращается из плена и женится на Стефании Ксракской. Прибытие в Иерусалим Гийома Монферратского. Брак Сибиллы Иерусалимской и Гийома.

1177 — июнь: смерть Гийома Монферратского. Рождение Балдуина V (Балдуинчика). 25 ноября: разгром Балдуином IV войска Саладина при Мон-Жизаре.

1180 — брак Сибиллы Иерусалимской и Ги Лузиньяна. 24 сентября: смерть Мануила. На престол вступает Алексей Папри регентстве Марии Антиохийской. Брак Алексея II и Агнессы Французской.

1181 — смерть папы Александра III. На папский престол избирается Луций III (Убальдо Аллючиньоли).

1183 — август: императрица Мария Антиохийская задушена в тюрьме. Конец сентября: убийство Алексея II. Андроник занимает византийский престол. Согласие Синода на брак Андроника с Агнессой Французской.

1184 — брак Изабеллы Иерусалимской и Онфруа Торонтского.

1185—16 марта: смерть Балдуина IV. Раймунд IПапринимает регентство при Балдуине V. 12–20 сентября: свержение и казнь Андроника I Комнина. К власти приходит династия Ангелов. Кончина папы Луция III. Избран Урбан III (Умберто Кривелли).

1186 — август: смерть Балдуина V. Окончание регентства Раймунда III. 19 сентября: коронация Сибиллы и Ги Лузиньяна.

1187 — 5 июля: разгром христиан при Ханинс; плен короля и нобилей Иерусалимского королевства; казнь Рено Шатильона. 5 сентября: взятие Саладином Аскалона. 2 октября: отвоевание Иерусалима мусульманами. Бонифаций Монфсрратский женится на Феодоре Ангел. Смерть Раймунда III Триполийского. Триполи переходит по завещанию в Антиохийский дом. Кончина папы Урбана III; избран и в том же году скончался Григорий VIII (Альберто де Мора). На панский престол избран Климент III (Паоло Сколари).

1188 — январь: короли английский и французский принимают крест.

1189 — смерть Анри II Английского; королем становится Ричард Львиное Сердце. Фридрих Барбаросса отправляется в крестовый поход.

1190 — 9 июня: гибель Барбароссы в реке Салеф. Смерть Сибиллы Иерусалимской и ее дочерей.

1191 — Ричард Английский захватывает Кипр. Брак Ричарда и Беренгарии Наваррской. 12 июля: взятие Акры. Смерть Климента III. Папой становится Целестин III (Джанчито Бобоне Орсини). Развод Изабеллы Анжуйской с Онфруа Торонтским. Бракосочетание Изабеллы с Конрадом Монферратским.

1192 — 5 апреля: избрание Конрада королем Иерусалима. 29 апреля: убийство Конрада Монферратского. 5 мая: бракосочетание Изабеллы Иерусалимской и Анри Шампанского. 1 сентября: Ричард заключает мир с Саладином. Октябрь: Ричард отплывает в Европу и попадает в плен к германскому императору Генриху VI. Ги де Луиньян становится королем Кипра.

1193 — смерть Саладина. Рождение наследницы иерусалимского престола Марии-Изабеллы (Иоланты) Монферратской.

1194 — продажа Ричардом Львиное Сердце о. Кипр ордену тамплиеров. 18 июля: смерть Ги Лузиньяна. Правителем Кипра становится его брат Амори.

1196 — прибытие в Святую землю немецких крестоносцев под началом имперского канцлера. Рождение Алисы, дочери Анри Шампанского и Изабеллы Анжуйской.

1197 — прибытие в Палестину и смерть Маргариты Венгерской. Взятие немецкими пилигримами Яффы. Смерть Эшивы Ибелин, супруги Амори Лузиньяна.

1198 — смерть Целестина III. 9 января: избрание папой Иннокентия III (Лотарио Конти)

1199 — осень: турнир в Экри; Фульк де Нейи призывает к крестовому походу

1204 — взятие крестоносцами Константинополя.

1205 — 10 сентября: гибель Анри Шампанского. Брак Изабеллы Иерусалимской и Амори Лузиньяна Кипрского.

1206 — Мария Монферратская принимает корону Иерусалимского королевства.

1210 — брак Марии Монферратской и Жана де Бриенна. 1212 — рождение Иоланты де Бриенн.

1213 — рождение и смерть Бланки де Бриенн, смерть Марии Монферратской.

1214 — женитьба Жана де Бриенна на Стефании (Рите) де Ламброн.

1218 — брак Мелисенды Шампанской и Боэмунда IV Одноглазого, князя Антиохии. Рождение и смерть Бланки де Бриенн. Смерть Изабеллы Марии Монферратской.

1223 — смерть Стефании де Ламброн.

1224 — брак Жана де Бриенн и Беренгарии Кастильской.

1225 — рождение Мария Бриеннской, будущей императрицы Константинопольской.

1265 — Папа Климент IV обращается к христианам с призывом к новому крестовому походу.

1268 — Султан Бейбарс завоевывает Антиохию.

1291 — 12 июля: падете Акры и конец латинских государств на Востоке.

Едва ли Филипп-Август мог предположить, что дело всей его жизни блестяще продолжит женщина, иностранка. А между тем именно так и случилось.

Причудливая судьба крепко связала героев нашего рассказа, перетасовав их жизни; провела через многие испытания, выбрасывая им, как карты, хорошие или плохие случайности, опасности, настоящие или мнимые, бесчисленные трудности и немного счастья.

Филипп-Август обладал повышенным чувством ответственности за свое государство, не только в силу характера, но и потому, что был единственным сыном короля Иль-де-Франса.

Его отец Людовик VII женился на Алиеноре Аквитанской 8 августа 1137 г. Она принесла ему огромное приданое — Гасконь, Пож, Овернь, Лимерригё и Питу. В Бордо после церковного венчания при большом стечении ликующего народа юные правители сообща приняли корону. Алиенора, «изменчивая принцесса, дочь страны басков, готов и латинян, внучка династии трубадуров, целого гнезда соловьев солнечного края», была красива, образованна и очень умна. Ее свободолюбивый характер и южный темперамент повергали богобоязненного супруга в отчаянье. «Она слишком разговорчива и бесстыжа!» — утверждали его советники. Две дочери, которых родила королева, не искупали недостатков ее поведения. Крестовый поход, в который отправились король и королева Франции, поставил крест на их браке. Развод Алиеноры с Людовиком VII в 1152 г. был одним из самых ярких событий европейской жизни. А потом, вместо того, чтобы удалиться в монастырь, замаливать грехи, тридцатилетиях Алиенора немедленно вышла замуж за Анри, графа Анжуйского, претендента на английский престол, юношу 19 лет! Анжуйские графы всегда враждовали с парижскими королями. когда же Анри надел английскую корону, их политические разногласия перешли в разряд неустранимых.

Второй супругой Людовика в 1154 г. стала Констанца Кастильская. Она должна была совершить то, с чем не справилась заносчивая аквитанская принцесса, — дать Франции наследника. Но и испанка оказалась не на высоте. Она также родила только двух дочерей — Маргариту и Адель, причем вторая прожила совсем недолго, — и отошла в лучший мир.

Алиенора могла стать матерью французского короля, но стала родоначальницей английской королевской династии и матерью пяти принцев. По иронии судьбы объявление брака Алиеноры и Людовика VII недействительным было совершено по причине ее якобы неспособности родить наследника французского престола. Как, должно быть, потешались Алиенора и ее молодой муж на крестинах своих сыновей над французским королем, у которого и во втором браке не появилось наследника.

И только третий брак с Адель Шампанской, спешно заключенный, лишь только закончился траур по Констанце в 1160 г., хотя и испытывал терпение короля целых 5 лет, подарил Людовику долгожданного сына, нареченного Филиппом. Впоследствие жизнеописатель монарха Гийом Бретонец стал называть его Августом — сначала в честь месяца рождения, а затем за заслуги перед Францией.

«Он обладал превосходным телосложением, изящными формами и приятным лицом… был очень откровенен с друзьями и очень замкнут по отношению к тем, кто ему не нравился. Предусмотрительный, упорный в своих решениях и твердый в вере, он обнаруживал замечательную быстроту и прямодушие в своих суждениях. Баловень судьбы, вечно опасаясь за свою жизнь, он был суров по отношению к знатным, которые не оказывали ему повиновения, любил возбуждать между ними раздоры и охотно приближал к себе незнатных людей», — писал впоследствии о Филиппе турский каноник Ридгор.

Всего 15 лет Людовик мог провести вместе с сыном и наследником, радуясь его блестящему уму, телесной силе и ловкости. В ноябре 1179 г., когда Филиппу исполнилось 14 лет, Людовик VII, страдающий атеросклерозом и почти парализованный, с согласия сословий короновал сына и сделал своим соправителем. Подросток немедленно забрал у отца королевскую печать, что было равноценно отрешению от власти. Он во всеуслышание заявил, что призван сделать свою страну такой же мощной, как при Карле Великом. А через несколько месяцев король Людовик умер, и юный Филипп стал полновластным правителем государства.

Однако династия Капетингов была слабой и уязвимой, поскольку зиждилась только на одном мужском представителе прямой линии. У Филиппа были три сестры от предыдущих браков отца и две родные сестренки, но они все-таки являлись второсортными наследниками. Тем более что, выйдя замуж за иностранцев, принцессы автоматически выпадали из числа наследников короны. Алиса отправилась в Англию — она была предназначена в жены второму сыну Генриха II, Ричарду. Агнессе прочилось еще более блестящее будущее — византийской императрицы. В 8 лет ее увезли в Константинополь и обвенчали с Алексеем, единственным сыном императора Мануила.

Сам Филипп имел только одного ребенка от Изабеллы, дочери Балдуина V, графа Эно, сестры Балдуина, впоследствии императора Константинопольского. Он женился на ней, надеясь присоединить к своему домену Фландрию, по внушению своего воспитателя, придворного маршала, уроженца Меца Климента, вопреки воле матери и крупных сеньоров. Этот брак был заключен не по сердечной склонности, а по расчету. Но он связывал Капетов с Каролингами, от которых происходили графы Фландрские. Когда архиепископ Реймсский воспротивился коронации Изабеллы, Филипп, недолго думая, распорядился вручить символы власти новой королеве в Париже. Изабелла была юна и прелестна — ее посмертная маска, обнаруженная где-то, подтверждает рассказы летописцев. Она принесла Филиппу богатое приданое, но не снискала любви супруга. Мысль развестись с женой стала для Филиппа навязчивой идеей, и только надежда на наследство мешала ему претворить ее в реальность. Он мог получить графство Намюр, которое в 1188 г. император Фридрих I передал ее отцу Балдуину V в обход прав Анри Шампанского.

Изабелла скончалась в возрасте 19 лет, родив нежизнеспособных девочек-близнецов, постоянно боясь быть отвергнутой мужем, которого раздражало то, что ее отец не поддерживал политику короны, а дядя не спешил умирать, оставив свое добро племяннице.

Филипп унаследовал фамильную вражду Людовика VII к островному королевству и его правителям. Их сложные отношения родственников-врагов затрагивали все другие королевские дома и являлись притчей во языцех при папском и императорском дворах.

Людовик VII долго стравливал Анри При его сыновей. II. его смерти эту же политику, но с большим успехом, продолжил новый король. Рассорив семью Плантагенетов, Филипп завязал дружбу с мятежным сыном и наследником Анри II, Ричардом. Оба принца не могли прожить друг без друга ни дня и спали в одной постели ночью (что немало повредило репутации Ричарда). Но эта пламенная дружба немедля перешла во вражду, как только старый король умер и его место занял старший сын. Их соперничество определяло европейскую политику того времени, времени колоссальных социальных и духовных свершений, неизведанных возможностей и небывалых преобразований.

2 октября 1187 г. пал Иерусалим. Тут же Ричард, собрав огромную армию, выжал из Англии и своих французских владений неслыханные суммы и ринулся на помощь Святой земле. С неохотой последовал за ним Филипп. Уезжая, он с бережным вниманием обустроил свою столицу. Приказал замостить «парижское перекрестье» — две главные улицы, пересекающие город с востока на запад и с севера на юг и до того представлявшие зловонные реки, заполненные жидкой грязью и нечистотами. По его воле город разделили на четыре сектора дороги, выложенные огромными квадратными плитами из песчаника. Он приказал обнести Париж высокими стенами, устроить Торговые ряды, а на правом берегу Сены возвести башню Лувр.

Перед началом великого путешествия король составил политическое завещание, которым учредил регентство и регламентировал осуществление публичной власти. Официально регентство было возложено на лиц королевской крови: королеву-мать Адель Шампанскую и дядю короля, архиепископа Реймсского Гийома. Но из самих выражений документа следует, что король облек регентов весьма ограниченной властью и дал им в качестве соправителей, даже, можно сказать, контролеров, совет из дворцовых должностных лиц, священнослужителей и шести парижских горожан. Степень участия этих лиц в делах была весьма значительна: именно им поручалась во время отсутствия короля охрана казны и королевской печати; у каждого из них имелся ключ от сундуков, стоящих в Тампле. В случае, если король умрет во время паломничества, для нужд наследника, принца Людовика, была выделена определенная сумма, хранение которой поручалось не только шести горожанам, по «всему народу Парижа». Таким образом, Филипп-Август дал представителям парижской буржуазии власть над финансами и общей администрацией королевства.

Можно представить, как оскорблена была таким разделением властей гордая королева-мать!

В течение восемнадцати месяцев, пока Филипп-Август оставался на Востоке, от имени регентского совета было разослано немалое число королевских грамот, скрепленных специальной печатью. В них встречаются формулы вроде следующей: «в присутствии наших горожан», «по свидетельству наших горожан». Так что воля Филиппа-Августа в данном случае была выполнена, и парижская буржуазия реально приняла участие в регентстве, что доселе было делом невиданным.

В чужих краях оба принца, бывшие попеременно друзьями, потом соперниками и, наконец, смертельными врагами, на время заключили перемирие. Однако поход их не только не сблизил, но окончательно развел. На Сицилии, ставшей местом встречи обоих королей-паломников, решилась судьба младшей сестры Филиппа Алисы. Она прожила в Англии почти 10 лет в качестве невесты Ричарда. Некрасивая, но умная, живая и очаровательная принцесса очень нравилась жениху. Он атаковал родителей просьбами ускорить бракосочетание. Но вскоре после смерти официальной возлюбленной Генриха II Розамунды Клиффорд во Францию стали проникать слухи, что король «поступил с Алисой нечестно». Безумное увлечение Анри II невестой собственного сына и необдуманные планы вступить с ней в брак не в последнюю очередь стали причиной возникновения против него заговора, руководимого Алиенорой. После смерти старого Плантагенета она держала Алису в заточении. Филипп же на правах старшего брата настаивал на выполнении брачного обязательства. Однако, возражая против брака Ричарда с Беранжерой Наваррской, которую доставила на Кипр неугомонная Алиенора, французский король не смог переломить ситуацию. Ричард предложил формальное расследование вопроса о девственности Алисы и пригрозил представить свидетельство ее связи со своим отцом. Вероятно, угроза представлялась обоснованной, и Филипп, вынужденный проглотить унижение, за крупный денежный дар и отказ Ричарда от приданого невесты — Вексена и Жизора, признал себя удовлетворенным.

Быть может, Филипп не был бы столь уступчив, но в это время молодой вдовец испытывал большой интерес к Жанне Плантагенет, также потерявшей мужа, короля Сицилии Гильома Доброго. Летописцы единодушно утверждали, что у Филиппа загорались глаза и светлело лицо при появлении Жанны. Но слишком уж далеко развела жизнь французского и английского королей. Еще один шанс на примирение двух родственных государств был упущен. Жанна же стала супругой могущественного графа Раймунда VI Тулузского, который был гораздо богаче парижского короля. Этим союзом решались многие территориальные раздоры между Аквитанией и Лангедоком, к чему, чтобы обеспечить безопасность своих тылов, стремился Ричард.

«Нравы, тон и одушевление III похода оказались далеки от того, что были в первом», — писал биограф Ричарда I Амбруаз. Любовь к Богу была сильно разбавлена суетными стремлениями и интересами. Ричард откровенно глумился над более бедным и весьма осторожным в бою французским королем; а Филипп не ставил себе никаких целей на Востоке и выполнял долг приличия, проведя три неприятных месяца под Акрой. В начале июня в лагере вспыхнула эпидемия, от которой стали умирать воины и которая поразила обоих королей. «Больных жестоко лихорадило, у них были в дурном состоянии губы и рот, выпадали ногти и волосы, шелушилась вся поверхность кожи». Болезнь поразила мужественного графа Филиппа Фландрского, и он скончался, к огорчению войска и тайной радости французского короля, немедленно наложившего руку на его наследство.

3 августа 1191 г. Филипп отбыл в Европу, выставляя причиной нездоровье — предлог, которому никто не верил.

Пока Ричард был на Востоке, а потом в плену, французский король неплохо поживился. Принудив дочь и зятя покойного графа Фландрского уступить часть наследственных владений его вдове, он между тем присвоил Артуа и Сен-Омер, опираясь на права своей покойной супруги. Филипп сумел отхватить и солидные куски английских земель на континенте. Но в последовавшей пятилетней войне между Англией и Францией были моменты, когда французский король чувствовал, что его трон качается. Втайне поддерживаемые Ричардом, восстали могучие восточные вассалы Капетингов. В битве при Фретевале Ричард одержал такую полную победу, что Филипп при отступлении, больше похожем на бегство, потерял свои архивы и казну. В сражении близ Жизора Ричард чуть было не взял в плен французского правителя: под Филиппом провалился мост, он нахлебался воды и едва не утонул, а 50 рыцарей, бывших с ним, погибли. Кольцо владений Плантагенетов смыкалось вокруг земель парижского короля. Претендент на фламандское наследство Балдуин IX, так же как представители фландрских городов, вступил в борьбу с Филиппом. Нормандия, за полвека уже привыкшая к власти Плантагенетов, не хотела в стенах своих городах принимать французские гарнизоны.

Военный авантюризм не был ремеслом парижского короля — ему приходилось всюду отступать перед Ричардом. Наконец под влиянием увещеваний папы был заключен мир, исключительно выгодный для Англии и на крайне тяжелых для Филиппа условиях. Он обязывался стать союзником германского короля Отгона Брауншвейгского и женить сына на испанской принцессе, племяннице Ричарда. Английский монарх торжествовал, но очень недолго: попытка захватить некие мифические сокровища для финансирования нового паломничества в Святую землю стоила жизни блистательному Ричарду: он погиб в апреле 1199 г. от раны, полученной при осаде замка Шалю в Лиможе.

Может быть, весть о смерти его врага совсем не по-христиански порадовала Филиппа. Последнее время судьба не баловало его удачами. Чего стоил, например, его второй брак!

Короли не должны вдоветь: необходимо поднимать благосостояние государства за счет приданого невесты; заключать полезные союзы с новыми родственниками; нужны сыновья, чтобы продолжить дело и род отца; дочери, чтобы привлекать союзников и сторонников; да, наконец, мужчине, даже если он король, просто нужна подруга, создательница и хранительница домашнего очага.

В далекой северной стране французские дипломаты отыскали королю невесту. Филиппу рассказывали что она — богиня с телом статуи и прекрасными светлыми волосами. Ее отцом был Вальдемар Великий, матерью — княжна из далекой Руси София Витебская. Правда, с матерью принцессы не все обстояло благополучно. Некоторые считали ее колдуньей, вероятно, из-за ее дурного нрава, внесшего разлад в датскую королевскую семью. После смерти короля Вальдемара София снова вышла замуж за немецкого принца, однако и с ним не ужилась: он отослал ее от себя.

Но это легкое облачко не омрачало перспективу приобрести вместе с рукой очаровательной невесты некие туманные права на английскую корону, 10 тысяч марок серебром и помощь ее воинственного брата Кнута IV в борьбе против Англии. Правда, у Кнута идея английской войны не вызвала энтузиазма, и он отказался вмешивать свой флот в это сомнительное мероприятие. Но молодая красивая девушка, в жилах которой текла королевская кровь, сама по себе представляла ценный приз.

Действительность превзошла все ожидания 25-летнего жениха. Датская принцесса была поистине прекрасна. Темпераментный нетерпеливый Филипп потребовал немедленного освящения брака и его осуществления. И чудесным августовским днем архиепископ Реймсский обвенчал в амьенском кафедральном соборе Филиппа Французского и Ингеборг Датскую. На другой день была назначена коронация. Подданные, довольные таким быстрым развитием событий, ликовали.

Однако утро следующего дня принесло странные новости.

Кудесничеством ли волшебников, наветами ли дьявола, только король без ужаса не мог видеть своей жены, которую столь любил невестой. Эта непонятная ненависть завладела сердцем Филиппа так, что он не мог скрыть отвращения. Все попытки приближенных наладить отношения королевской четы встречали яростный отпор со стороны Филиппа.

Можно ли упрекать его за это? Заложник политических расчетов, он попал в ловушку, расставленную судьбой.

Не он один оказался в таком положении.

Русский великий князь Симеон Гордый испытал в брачную ночь непреодолимое отвращение к своей молодой невесте — она представлялась ему мертвецом, тронутым тлением, — такова, по крайней мере, была официальная версия. Считалось, что некие злые люди навели на княжну порчу. Симеон не винил жену и сам способствовал ее новому браку.

Кастильский король Педро Жестокий покинул свою супругу Бланку Бурбонскую тотчас после свадьбы: вид жены приводил его в содрогание. Здесь, правда, слухи о колдовстве были более определенными: полагали, что злые чары заключались в драгоценном поясе, который подарила несчастной королеве возлюбленная короля Мария Падилья — он казался очарованному королю змеей.

Новые попытки сближения с молодой женой не приносили успеха. Придворные и королева-мать во всем винили датчанку: если бы она выучила прекрасный французский язык, все могло бы сложиться иначе. Расстроенный Филипп мучительно ломал голову над неожиданной катастрофой, постигшей его личную жизнь, и внезапно прозрел. Он понял, почему не удался брак! Ингеборг была в родстве с его покойной супругой Изабеллой Эно! Он приказал своим законникам найти подтверждение этому факту. Такая же опасность таилась и с другой стороны: король был правнуком Анны Ярославны, а датская принцесса — правнучкой ее брата, великого князя Киевского Всеволода Ярославича! Тщательные, но не вполне честные изыскания были немедленно проведены и подтвердили подозрения короля. когда на предложение развода по такой уважительной и достойной причине Ингеборг, законная жена и коронованная королева, ответила резким отказом, Филипп заключил ее в самый строгий монастырь. Там девушку по его распоряжению лишили самого необходимого и только что не морили голодом. Ее брат, король Кнут IV, принес жалобу в Рим на жестокое обращение не только с принцессой, но и с девственницей.

Не обращая внимания на увещевания кроткого Целестина III, Филипп занялся поисками новой невесты. Но, проявив такую щепетильность в вопросе родственных связей, король сам себя загнал в угол: практически не было девушек его круга, которые не состояли с ним в недозволенном Римом родстве. Христианские короли и герцоги отдаленных стран боялись согрешить, отдав принцессу своего дома официально женатому мужчине. Наконец, Бертольд Меранский, маркграф Истрии и Крайни, граф Плассенберга и Андекса, вассал герцога Баварского, не богатый золотом, зато щедро одаренный потомством — у него было 8 человек детей — согласился расстаться со своей изящной темноволосой дочерью Агнессой-Марией в надежде, что она станет королевой Франции.

Действительно, Филипп почувствовал к невесте глубокое сердечное влечение, с радостью с ней обвенчался и обрел счастье на ее ложе. Вопрос с языком, по-видимому, разрешился вполне благополучно, хотя вряд ли баварка владела французским в совершенстве. Их союз был благословен сначала дочерью Мари, затем двумя сыновьями.

Тем временем в Риме произошли изменения, которые оказали громадное влияние на все средневековое мироустройство.

Папу Целестина сменил Иннокентий II..

Он происходил из древнего римского рода Конти, известность которого уходила в баснословные времена. Почти достоверно известно, что предком нового папы был первый префект Рима Крещенций. Но впоследствии род Конти потеснили другие знаменитые римские фамилии: Орсини, Колонна, Франджипани, Савелли. Возвысить свой дом суждено было Джованни Лотарио Конти. Он родился около 1161 г. Умная и просвещенная мать из рода Скотти приходилась племянницей папе Клименту III. Она дала сыну возможность получить воспитание в школе Святого Иоанна Латеранского, которая в то время была центром подготовки католических проповедников. Лотарио продолжил образование в знаменитейших центрах средневековой культуры: Парижском и Болонском университетах. Первый из них славился богословием и схоластикой, второй — правом.

Курия кардиналов возлагала большие надежды на графа Конти, и именно он был призван, когда скончался Целестин III.

Умирая, папа продолжал прочить в понтифики своего друга Колонну, но его не послушали. На следующее утро на папский престол почти единогласно был избран Джованни Лотарио и наречен Иннокентием III. Ему исполнилось 37 лет.

Иннокентий III сразу показал, что в своей теократической системе будет держаться решительного образа действий. С первых дней стало очевидно, что честолюбие и эгоизм присущи ему в значительной степени, но это были недостатки великой души: он хлопотал не в личных интересах, а во имя торжества своей веры.

После Гильдебранда Иннокентий III стал самым смелым деятелем на папском престоле, но оказался гораздо счастливее Григория VII. Он первый из понтификов стал называть себя наместником не святого Петра, а Христа.

Наряду с решительностью и отвагой он обладал редкой чистотой побуждений, чуждый личных стремлений и честолюбия. От такого человека Филипп напрасно ждал уступок и снисхождения. Иннокентий твердо и определенно потребовал, чтобы король возвратился к своему долгу и удалил наложницу.

Целый год прошел в переговорах. Когда все убеждения папского легата Петра Капуанского были исчерпаны, он привел в исполнение высшее церковное наказание — интердикт. Это наказание должно было довлеть над Францией до тех пор, пока король не порвет беззаконной связи с Агнессой Меранской.

Общий ужас овладел Францией.

«Для барона и для виллана сельская церковь была одинаковой отрадой в жизни. Теперь она оказалась под запретом. Жизнь везде замирала, удовольствия прекратились, о пирах не было слуха, прохожие при встрече боялись приветствовать друг друга. На всем лежала печать покаяния, все носили траурные одежды, не брили бороды. Двери храмов были заперты, кресты на них опрокинуты, колокола сняты, образа завешены, мощи убраны. Гробовое молчание наводило всеобщее уныние: нельзя было ни родиться, ни венчаться, ни умереть — всему этому не было церковного напутствия».

Однако жизнь все-таки еще не окончилась; у Филиппа были и другие обязательства. Чтобы окончательно не порвать с Римом, надо было выполнять условия мирного договора с Англией и женить сына.

Бланка Кастильская родилась в конце XI в Толедо или Бургосе. Ее родителями были король Альфонсо VIII и Леонора Английская. Со стороны отца она происходила от старинных вестготских королевских династий Пиренейского полуострова — Кастилии, Арагона и Наварры; с материнской стороны — была внучкой Анри II Плантагенета и знаменитой Алиеноры Аквитанской.

Не только сама аквитанская принцесса, как новая Елена, служила причиной вражды между английским и французским монархами. Ее огромные лены, включающие собственно Аквитанию, Пуату и Гасконь — весь запад и часть юга Франции, — переходили из французской сферы влияния в английскую. Сила французского короля уменьшалась пропорционально размерам уплывающих от него владений бывшей супруги.

Людовик VII упорно боролся с Анри II, сначала, правда, безуспешно. Но ему удалось нащупать болевую точку в английской королевской семье — соперничество между отцом и сыновьями. После этого он искусно играл на этом обнаженном нерве Анри II, стравливая его с сыновьями: Анри Молодым, Жоффруа и Ричардом.

После смерти мужа и старших сыновей Алиенора продолжала править своими владениями и руководить последним оставшимся в живых сыном Джоном.

Этот король, вступивший на престол в 1199 г., принадлежал к худшей разновидности правителей. Всем рыцарским упражнениям он предпочитал роскошь двора и был крайне инфантилен во взглядах, суждениях и поведении. Он был бездарным полководцем и вздорным мелочным тираном, обладая при этом несомненным талантом наживать себе недоброжелателей: «У этого короля было столько же врагов, сколько было у него баронов», — иронизировал летописец.

Представление о полной никчемности Джона стало почти общепринятым. Более того, многие современники считали его не вполне нормальным. Он был «одержим дьяволом», — утверждал маргемский летописец; «сведен с ума колдовством и волшебством», — вторил ему Роджер из Вендовера. Возможно, особенности темперамента, которые он унаследовал от своих предков, толкали его за грань безумия? Его периодические приступы летаргии, его ярость и жестокость, его маниакальная подозрительность дают основание предполагать, что он страдал от острого психического расстройства.

Но существуют и иные отзывы. По словам У. Черчилля, «…он часто бывал рассудительным, проявлял незаурядные способности, а иногда даже щедрость. Он обладал оригинальным и пытливым складом ума и до конца жизни ценил свою библиотеку. В нем бурная энергия Плантагенетов проявилась настолько сильно, что он был неуравновешен и безудержен».

Когда был заключен мирный договор между Францией и Англией, предусматривающий женитьбу Людовика, наследника французского престола, на одной из внучек Алиеноры, дочерей Кастильского королевского дома, 80-летняя Алиенора, по-прежнему бодрая и деятельная, с поразительной быстротой совершила путешествие в Кастилию за невестой.

Христианские королевства Иберийского полуострова уже несколько десятилетий воевали с армиями альмохадов — марокканских правителей, призванных на помощь испанскими мусульманами. Обычно государи Кастилии, Леона и Наварры выступали против неверных плечом к плечу. Однако заносчивость и самоуверенность Алонсо VIII Кастильского привела к тому, что в решающем столкновении на полях Аларкоса в 1195 г. он не получил поддержки от своих соседей. Кастильский король, несмотря на огромный численный перевес врагов, принял бой, но его войско было разбито наголову.

Даже спустя 5 лет после этого жестокого поражения его последствия и его позор тяжело угнетали гордых кастильцев.

Единственная из оставшихся в живых дочерей Алиеноры, донья Леонор, супруга Алонсо Кастильского, подарила ему 11 детей.

Королевская семья не имела в Кастилии близких родственников, поскольку Алонсо был единственным ребенком своих родителей, а английские родичи были далеко. Отношения в королевской семье отличалась согласием и сплоченностью. Король Алонсо покровительствовал еврейским и мусульманским ученым, способствовал распространению французской литературной традиции и поэтических произведений, ценил лирическую поэзию и литературный язык провансальцев. Он создал вокруг себя круг культурных людей разных национальностей. При кастильском дворе подвизался один из наиболее выдающихся трубадуров Видаль де Базалю, разыгрывали представления мимы и жонглеры. Молодежь увлекалась героическими поэмами и песнями, в которых возвеличивались подвиги и деяния христианских воителей. Куртуазность не мешала сердцам благородных дворян и рыцарей гореть жаждой подвигов во имя веры, а религиозное рвение было как никогда высоким. Кастильский королевский двор, веселый и жизнерадостный, напомнил старой королеве времена герцогов Аквитанских. Алиенора вновь окунулась в атмосферу молодости, свежести и поэзии. Она оставалась в Кастилии около двух месяцев, а уезжая, увезла с собой совсем не ту девушку, за которой приехала.

Из четырех принцесс старшая, Беренгария, уже побывала замужем, успела овдоветь и вновь сочетаться браком со своим молодым дядей, королем Леона. Вторая дочь, Леонор, была обещана арагонскому королю; третья, Уррака, самая красивая, предназначалась наследнику французского престола.

Однако Алиенора тронулась в обратный путь через Пиренеи с младшей, Бланкой, причем из упоминаний современников становится ясно, что выбор, благодаря которому одну невесту заменили другой, был продиктован именно английской королевой. Предлог, которым эта замена объяснялась, нашелся очень легко: французам будет трудно выговорить слишком испанское имя будущей королевы. Гораздо привычнее имя Бланка. Эта причина и осталась для официального пользования.

Уррака же стала супругой Афоншу II Португальского, по прозвищу Толстяк. В Португалии ее имя не вызывало неприятия.

Очевидно, что за время пребывания в Кастилии старая королева сумела оценить своих внучек и увидела в младшей детское любопытство и природную любознательность, милую впечатлительность и непосредственность. Можно представить, что Алиенора нашла у девочки много общего с молодой аквитанской принцессой, которой она была когда-то, — ту же отвагу, быстрый ум и горячую жажду совершенства.

Что же представляла собой Бланка Кастильская?

Здесь мы вступаем в неизвестную область и можем оперировать только предположениями. Достоверные сведения и даже слухи относительно характера и внешности девочки отсутствуют. Жизнь правителей-мужчин обрастала предсказаниями, воспоминаниями и легендами, но о королевских дочерях, если они не прославились какими-либо необыкновенными качествами, известно очень мало: в лучшем случае годы рождения и смерти, имя мужа и количество детей, названия основанных монастырей. О детстве Бланки мы не знаем практически ничего, поскольку она, предназначенная в жены королю провинциальной Португалии, не рассматривалась как фигура, заслуживающая внимания.

Однако кое-какие моменты ее детского житья можно восстановить.

Не приходится сомневаться, что Бланка воспитывалась как большинство принцесс. Прежде всего, она должна была постичь основы религии, выработать в себе милосердие, осознание необходимости призрения бедных и больных. Ее обучали не только рукоделию, но чтению, письму и хорошим манерам. Она, безусловно, владела латынью, универсальным официальным языком королевств Иберийского полуострова; умела говорить на романсеро — языке общения культурных слоев испанского общества и немного знала французский. Ее мать Леонора Английская была француженкой. При английском дворе до XIV века говорили только по-французски, язык же завоеванных саксов и англов считался уделом простонародья. Донья Леонор, как ее называли в Кастилии, соединила в себе кровь двух великих династий: правителей Аквитании, страны, сиявшей полным блеском культуры уже в то время, когда на севере Франции еще только начинали зарождаться новые центры; и Анжуйского дома, богатого эффектными, выразительными в чисто средневековом смысле фигурами. Королеву Леонор называли скромной, мужественной, благоразумной, целомудренной и плодовитой, а также кроткой и боголюбивой. Но по крайней мере две из ее дочерей унаследовали через нее аквитанскую сложность и разносторонность, анжуйскую энергию и непреклонность. В личности и духовном облике Бланки легко обнаружить эти черты, равно как и полученные по линии кастильских предков целеустремленность, храбрость, работоспособность и аскетизм.

В марте 1200 г. Бланка попрощалась с родителями и сестрами и в сопровождении своей бабушки и пышной свиты отправилась во Францию, которой предстояло стать ее новым домом.

Трудно сказать, о чем вели долгие разговоры старая женщина и юная девушка во время совместного путешествия, но можно предположить, что Алиенора, осененная двойной славой французской и английской корон, жена и мать двух королей, женщина, чьи дети и внуки творили европейскую историю, произвела на принцессу сильнейшее впечатление. А бабушка, очевидно, предвидела, что природному уму внучки суждено когда-нибудь стать государственным.

По неизвестной причине старая королева не почтила своим присутствием бракосочетание, ею же самой задуманное и спланированное. Она отправилась в свой любимый монастырь Фонтенвро, где покоились ее супруг и дети, и долго пребывала там в самодостаточности своего «я» и воспоминаниях молодости, пока безрассудство сына не принудило ее заняться делами государственными.

Свадьба Бланки Кастильской и Людовика Французского состоялась в Пор-Мэр в Нормандии, английском владении — самом близком к французской границе городе, — поскольку в самой Франции, находившейся под интердиктом, нельзя было совершить никаких церковных обрядов. Венчание происходило на землях английского короля, и Филипп, опасаясь, что коварный Джон может захватить наследника французского престола, потребовал, чтобы английский король во время брачной церемонии находился во Франции.

Невеста была молода, отменного здоровья, отличалась благородной чистотой крови и была достойна стать матерью принцев Франции.

Жених был практически ровесником невесты, он появился на свет 5 сентября 1187 г. Мать его жила в вечном страхе и носила его, опасаясь за свое будущее, поэтому он родился нервным ребенком. Роста он был маленького, сложения слабого, но имел красивое и спокойное лицо и чудесные белокурые волосы, унаследованные от Изабеллы.

В раннем детстве он перенес очень тяжелую болезнь, едва не лишившую династию Капетингов продолжателя. В Палестине, где в это время находился его отец, даже ходили слухи, упорно поддерживаемые (а может быть, и распускаемые) Ричардом Английским, что наследник Франции скончался.

К счастью, эти слухи оказались сильно преувеличены.

В окружении стягов с французскими лилиями и кастильскими башнями, разодетые ради торжественного события в бархат и меха, Филипп Французский и дядя невесты Джон Английский еще раз внимательно прочитали текст брачного договора. Англичанин отдавал за племянницей фьефы Иссуден и Грасей, дарил новобрачным 20 тыс. серебряных марок, а кроме того, уступал Франции спорные территории — Вексен, Эврексен и Эвро. В случае своей смерти он соглашался завещать все свои остальные домены во Франции ново-обретенному племяннику.

К моменту бракосочетания Людовику исполнилось 13 лет. Осиротев в раннем возрасте со смертью матери, он не был избалован вниманием холодного и прагматичного, вечно занятого или отсутствующего отца. Брачные планы короля несли опасность для прав престолонаследия принца Людовика: появись у того законный, крепкий здоровьем и разумом сын, неизвестно, кому бы он завещал свою корону. Другая близкая родственница Людовика, бабушка, не любила его мать и не испытывал нежности к ее сыну; к тому же она была слишком царедворцем, слишком политиком и государственным деятелем, чтобы подарить Людовику так необходимое любому ребенку тепло и ласку.

Теперь принц получил супругу — человека, который принадлежал только ему, был предназначен любить только его, делить с ним все печали и радости. Он интуитивно надеялся, что эта юная, нежная девочка даст ему то, чего по воле судьбы он был так долго лишен: заботу, любовь, преданность.

И его надежды вполне оправдались.

В те времена наследники французского престола еще не носили титул «дофин» — он появился позднее. Людовик получил в наследство приданое своей матери и именовался графом Артуа. Филипп-Август подарил сыну с невесткой несколько замков, в частности, Пуасси, и на Бланш (как стали звать ее во Франции) лето управление хозяйством и землями во время отсутствия супруга.

В этом же году Агнесса Меранская родила сына, названного в честь отца Филиппом. История умалчивает, какие чувства питала к мачехе своего мужа Бланка, — разумеется, внешне все выглядело весьма благопристойно, но очевидно, что появление у короля сына от столь любимой им женщины не могло не внушать наследной чете тревогу. Тем более, что Агнесса снова оказалась в тягости. Филипп вполне мог оставить королевство детям от второго брака — такие случаи были известны. Например, сын Карла Великого Людовик Благочестивый в обход прав сыновей от первого брака завещал огромные владения сыну своей второй супруги Юдифи Баварской. Это вызвало кровопролитную гражданскую войну между его потомками, а затем свержение и пострижение этого добродетельного, но недальновидного короля.

Время, в которое довелось жить и действовать Бланка, было полно событий. Крестоносная эпоха — один из самых блестящих периодов истории человечества, наполненный страстью и коварством, надеждами и любовью, ощущением наступающего нового и уходящего старого. Ее наследие определило ход развития европейской цивилизации на века вперед. Многие историки отмечают, что промежуток 1090–1220 гг. был самым плодотворным в истории Средневековья.

Женский круг французского двора определяла, конечно, Адель Шампанская. Она родилась около 1140 г. и в 20 лет была выдана за Людовика VII Французского. Молодая энергичная Адель при пожилом супруге играла значительную политическую роль. Во второй половине XII в. женщины вышли из тени и шаг за шагом стали занимать авансцену. Их мнение стали принимать во внимание. Стараниями королевы обе дочери Людовика от Алиеноры Аквитанской были выданы за двух шампанских принцев, ее братьев: Мари — за Анри Щедрого, Алиса — за Тибо V, графа Блуа. Младший брат Адель Гильом по прозванию «Белые Руки» с помощью сестры-королевы занял главную церковную кафедру Франции — получил сан архиепископа Реймсского.

Не всегда Адель ладила с сыном. Видя возвышение Фландрского дома через брак Изабеллы Эно с Филиппом, она, оттесненная на задний план, яростно воспротивилась и попросила помощи у Анри II Английского. Тот прибыл в Нормандию, выступил в роли посредника и уговорил французского короля помириться с матерью. Быть может, Филипп не сразу простил вдовствующей королеве ее самовольство и довольно долго был с ней холоден, но врожденные гордость и достоинство Адель заставляли с ней считаться даже этого, далекого от всяких ненужных сантиментов правителя.

Вдовствующая королева была на стороне Агнессы. Через свою мать, Матильду Каринтийскую, Адель находилась в родстве с баваркой, а кроме того, она не приняла в качестве невестки Изабеллу Эно. Так что маленькая Бланка попала в очень непростую ситуацию.

Можно предположить, что в глубине души гордая кастильская принцесса презирала Агнессу, согласившуюся стать незаконной супругой Филиппа, и, главное, опасалась ее возможных амбиций. Род правителей Мерани имел своим предком Лиутпольдинга, и хотя сейчас несколько оскудел, сестра Агнессы Гертруда была королевой Венгрии, другая сестра, Гедвига, — причислена к лику святых. Ее брат Отгон IV, вступив в брак с Беатрисой Гогенпнауфен, наследницей пфальцграфства Бургундского, присоединил к своим владениям Франш-Конте. Но в том же году Отгон и его брат Генрих приняли участие в убийстве германского короля Филиппа Швабского, за что были преданы опале и потеряли Истрию.

Вызывать недовольство могущественного свекра было опасно: печальный пример его супруги-датчанки еще не успел забыться. Так что Бланка старалась подружиться с Агнессой — единственным существом (по словам хрониста), которого любил Филипп-Август. Но, по-видимому, Агнесса и не проявляла никаких властных притязаний, инстинктивно ощущая, что ее супруг желает видеть рядом с собой нежную и женственную подругу, а вовсе не целеустремленного хитроумного политика.

В то же время как женщина и супруга Бланка сопереживала и отвергнутой королеве Ингеборг — во всяком случае, ее судьба напоминала, что неугодная жена может легко быть отставлена. На память тут же приходила мать Леонора Английская, которая была так глубоко уязвлена изменой отца.

Не осталось никаких исторических свидетельств того, как относилась в то время Бланка к свекру.

Статуя, воздвигнутая в аббатстве близ Санлиса, представляет его мужчиной с плотной и красивой фигурой, завитыми волосами, энергичными бровями и слегка заостренным носом. «Он был плешив и красен», — пишет современник. Очень редко, но вспоминается его физический недостаток: недоброжелательные историки именуют его «Одноглазым» — значит, имелись проблемы со зрением. Словом, Филипп Французский был начисто лишен физической привлекательности. Но прежде всего он являл пример блестящего политика, что не могло не вызывать уважения как у друзей, так и у врагов.

Филипп был противником и, можно сказать, антиподом блистательного дяди Бланки, Ричарда Львиное Сердце. Как, должно быть, гордилась победоносным братом ее мать Леонора Плантагенет, королева Кастилии, и какие уничижительные слова доставались нищему, трусливому и завистливому французскому королю! Однако умная принцесса в юном возрасте, когда другие открыты и опрометчиво откровенны, уже хорошо умела скрывать свои чувства и мысли. Впрочем, кажется, крестоносная одержимость дяди не вызывала в ней отклика. И в дальнейшем, при всей своей набожности и религиозности, она очень настороженно относилась к стремлению близких послужить делу креста в Заморье — как будто чувствовала, какие беды принесет ей Святая земля.

Во Франции крестоносная идея была далеко не забыта. Еще в 1199 г. приняли крест родичи королевы Адели, 22-летний Тибо Шампанский, замечательно одаренный юный принц, и 27-летний Людовик Блуасский, оба благодаря сложным англо-французским брачным отношениям, племянники как Филиппа-Августа, так и английского короля. Очевидно, что вдовствующая королева болела душой за братьев и гордилась религиозным подвигом детей своего дома. Она глубоко скорбела о смерти в 1200 г. молодого Тибо, незадолго до того единодушно избранного верхушкой крестоносцев своим предводителем.

Пока эти знатные господа заверяли Венецию, где был назначен общий сбор, в пылком желании всех баронов Запада освободить Иерусалим, во Франции дела обстояли далеко не блестяще. На горизонте счастливой семьи, едва обретенной Филиппом, сгустились тучи. Иннокентий III уже не соглашался на полумеры и еще более определенно требовал от французского короля разорвать недостойную связь и вернуть к себе законную супругу. Несколько утрируя высокомерное отвращение, он называл королеву Агнессу «самозванкой и дворовой женщиной». Филипп возмущался, кипел и оставался непреклонен. Время проходило в выслушивании послов, обмене письмами, предложениями, отказами и становящимися все более отчетливыми угрозами. Папа мог освободить вассалов французского короля от клятвы верности — это было бы катастрофой для Франции, поскольку бароны тут же обратились бы к Англии или Империи. Агнесса страдала, видя, в каком опасном положении оказались ее любимый и вся страна.

В конце концов решили прибегнуть к компромиссу: пойти навстречу требованиям папы и вернуть Ингеборг, но лишь для того, чтобы развестись с ней на законных основаниях. После провозглашения Ингеборг законной королевой — но только на 7 месяцев! — церковное проклятие было снято, вновь открылись двери церквей и зазвонили колокола. Задним числом можно предположить, что, скорее всего, Иннокентий приказал бы своему легату расторгнуть королевский брак с датчанкой. Но тут Агнесса, недомогавшая все время противостояния между королем и папой, умерла родами, разрешившись нежизнеспособными близнецами. Слабый ребенок, нареченный ею Тристаном-Печальным, пережил мать всего на несколько часов, девочка последовала за ними позднее; к счастью, ее успели окрестить.

Горю короля не было предела. Но не менее силен был и его гаев против Ингеборг — он считал ее виновницей смерти своей любимой. Несчастная девушка снова оказалась за крепкими затворами монастыря.

А Людовик и Бланка на некоторое время могли успокоиться — король был женат, но потомства от этого странного брака не ожидалось.

Итак, траур — сначала по графу Тибо, затем по Агнессе. Бланка училась, смиряя порывы юности, вести себя сдержанно и смиренно, опускать глаза, говорить мало и тихим голосом. Полсотни коленопреклонений и столько же «Аве Мария» на ночь, две мессы (одна из них обязательно была заупокойной), на которой она присутствовала с утра, а за ними в течение всего дня мессы третьего часа, шестого, девятого, вечерня и предвечерие. И всему этому человек Средневековья отдавался с искренней верой, коря себя за иные порывы и желания. Со временем то, что было личиной, становилось сутью.

После свадьбы юные новобрачные до фактического завершения брака жили в замке Гуле, привыкая друг к другу. Хроники отмечали, что этот союз удался: нельзя было не видеть их замечательную взаимную привязанность. В 1203 г. брак был завершен и в дальнейшем щедро благословлен потомством.

По-видимому, Бланка вовсе не была ни скучной, ни пресной, что можно вообразить, зная какой она стала впоследствии. Другие стороны своей натуры — тонкое очарование, чарующую непонятность и загадочность сложного — она являла мужу наедине. С ним она была нежна и обходительна, податлива и открыта. Людовик любил ее верно и преданно. Но не только сердечная склонность связывала молодых правителей — общие политические интересы делали любовников единомышленниками.

Единственный оставшийся в живых дядя Бланки Джон Английский нажил новых врагов, на что был большой мастер. Он развелся со своей супругой, бездетной Эдвайзой Глостерской, и взял в жены 15-летнюю Изабеллу Тайфер, наследницу графа Ангулемского. Красавица уже была помолвлена с 40-летним Гуго Лузиньяном и влюблена в своего доблестного жениха. Но Джона это не смутило: он немедля обвенчался с чужой невестой. Возможно, он действительно был наповал сражен красотой Изабеллы и жаждал заполучить ее во что бы то ни стало. Однако некоторые циничные историки утверждают, что он взял бы ее себе, будь даже она страшна как смертный грех. Для Джона важно было не допустить союза дома Лузиньянов с графом Ангулемским. Владение Ангулемом, приданым Изабеллы, стратегически важным графством в северной части Аквитании, играло важную роль в планах Джона.

Оскорбление, нанесенное семье Ла Марш этим скандальным скоропалительным браком, вызвало войну, в которую был вовлечен и Артур Бретонский. Поскольку Джон владел во Франции рядом областей и городом Анжером, война велась на континенте.

Еще в 1166 г. Анри II победил бретонцев и низложил герцога Конана, у которого была лишь одна наследница — очень молоденькая дочь Констанция. Используя обычную матримониальную стратегию Плантагенетов, Анри женил на ней своего третьего сына Жоффруа, прозванного современниками «Дьяволом». Об этом сыне Анри При Алиеноры Аквитанской известно меньше, чем о его братьях, — он довольно рано отправился в Бретань. От брака с Констансой Бретонской родились 2 дочери, и молодая герцогиня была в тягости, когда Жоффруа погиб на турнире в возрасте 28 лет. После его смерти появился на свет сын, названный по воле деда Артуром, — по-видимому, с политическим интересом, в расчете на кельтские народы, верящие в легенды о короле Артуре.

Согласно феодальному праву, после смерти старших сыновей Анри II и Алиеноры Аквитанской — Генриха, Ричарда и Жоффруа— наследником королевства и всех континентальных владений должен был стать именно Артур. Вероятно, Ричард на смертном одре назвал его своим преемником. Но Алиенора не любила невестку, и эта нелюбовь распространялась и на ее сына. Слово королевы значило очень много; королем был избран ее последний сын Джон.

В это время заболела проказой и умерла Констанса, законная правительница Бретани, оставив права на герцогство сыну. Но, презрев все права и законы, Джон захватил Бретань. Чтобы избавиться от соперника, он убил — едва ли не собственноручно — родного племянника, 16-летнего Артура Бретонского, в жены которому была обещана дочь Филиппа и Агнессы, Мари. По слухам, принц сначала был оскоплен и ослеплен. Гибель двоюродного брата Бланки, ее одногодка, при таких ужасных обстоятельствах усугубила траур, царивший при французском дворе.

Злодеяние Джона пошло на пользу не ему самому, а Филиппу. Пэры Франции объявили английского короля лишенным континентальных владений.

Назревала война. И хотя в этом же году начался Четвертый крестовый поход, любителям обнажить меч незачем было отправляться в дальние страны: для них много дела было и на родине. Филипп-Август мог не беспокоиться: он уже отслужил за морем делу Христа. Сыновья же его были слишком молоды. Без сожаления наблюдал он, как его могущественные вассалы закладывают земли и драгоценности, чтобы отправиться на помощь Святой земле.

У него были другие планы: богатство фламандских городов и блистательная жизнь городов лангедокских возбуждали жадность и зависть французских королей.

Могущественный Балдуин IХ, граф Фландрский, печалясь о смерти короля Ричарда и опасаясь французского короля, взял крест, чтобы уйти от его мести и избежать с ним войны. Он принял крестоносный обет в Брюне еще 23 февраля 1200 г. и как раз успел поучаствовать в величайшей авантюре XIII века — походе западных христиан против восточных.

Как же получилось, что христианнейшее воинство, снарядившись для освобождения от мусульман Иерусалима — «города, где ступала нога Спасителя», оказалось в христианской Византии?

Первоначально главной целью Четвертого крестового похода, конечно, было освобождение иерусалимских святынь. Внезапная смерть Саладина и последовавшее вслед за ней крушение созданной им империи всколыхнули надежды католического мира. Было решено собрать христово воинство в Венеции и отправиться на завоевание Святой земли на арендованных у города-республики кораблях. Венецианцы заломили неслыханную цену — 85 тысяч марок серебра (около 20 тонн). Начался сбор необходимых средств, но делу мешало отсутствие признанного вождя крестоносного войска. Им стал Бонифаций Монферратский.

Избрание предводителем этого североитальянского князя не было случайностью.

Монферратский дом всегда находился в центре крестоносных дел. Глава рода Гильом Старый был закаленным воином и участником Первого крестового похода. Его авторитет и влияние способствовали возвышению рода. Старший сын Гильом Длинный меч стал супругом Сибиллы Анжуйской, королевы Иерусалима, и отцом Балдуина V. К несчастью, ранняя смерть этого храброго и даровитого принца, а затем и кончина его сына изменили судьбу королевства. Младший представитель дома Ренье как муж старшей дочери Мануила Комнина Марии претендовал на власть в Византийской империи, но, по-видимому, был отравлен Андроником. Средний из братьев, Конрад, вместе с рукой Изабеллы Анжуйской получил корону Иерусалимского королевства и благодаря своей энергии, решительности, стратегическим талантам и неустрашимости мог стать ее достойным правителем. Однако он нал от предательского удара кинжалом, оставив жену беременной. Согласно феодальным законам, Мария, его посмертная дочь и родная племянница Бонифация, являлась наследницей Иерусалима.

Бонифаций тоже искал воинской удачи на Востоке. Он женился на Ирине, сестре византийского императора Исаака Ангела, пришедшего к власти после свержения Андроника. Но Ангелы были слабы и бездарны; внутри семьи то и дело строились козни, образовывались комплоты, плелись интриги. В 1195 г. брат императора Алексей Ангел произвел военный переворот и объявил себя императором Алексеем III. Исаак и его сын были брошены в башню-тюрьму, причем первый ослеплен.

Сыну свергнутого императора, Алексею, удалось бежать и добраться до Германии, императором которой в то время был Филипп из дома швабских герцогов Гогенштауфенов, женатый на его сестре Ирине (Марии). Тот принял родственника с почетом, но в солдатах и золоте отказал. Зато дал совет — обратиться за помощью к крестоносцам. Солдаты Христа переживали тяжелые времена. Венецианцы изолировали пилигримов на острове Лидо и под угрозой голодной смерти требовали возмещения расходов по их содержанию. Денег не было. Тогда дож Энрико Дандоло предложил выход: захватить Задар, крупный порт на Адриатическом море, давно являвшийся соперником Венеции. Задар принадлежал венгерскому королю Имре, также принявшему крест, но венецианцев, для которых святые цели давно стали пустым звуком, подобные мелочи не смущали.

Надо признать, что многие пилигримы из числа истинно верующих в негодовании покинули крестоносное войско, осквернившее себя прямым грабежом. Но другие надеялись обрести прощение в будущем, освободив Иерусалим. Напрасно жители Задара выставили на городские стены христианские символы — город был взят и жестоко разграблен — как утверждал Энрико Дандоло, за нарушение какого-то торгового договора.

Появление византийского царевича Алексея, умолявшего о помощи против узурпатора, внесло новые раздоры.

Слухи о несметных богатствах Константинополя будоражили воображение как издержавшихся вождей, так и изголодавшихся рядовых воинов. Цель казалась благородной — восстановление справедливости, наказание узурпатора. В конечном итоге Четвертый поход вовсе не добрался до «Божьих врагов» — сарацин, но занялся «схизматиками-греками».

Франция не могла оставаться равнодушной к этому предприятию: в Византии находилась принцесса Французского королевского дома, родная сестра Филиппа Агнесса, которая, овдовев после убийства мужа-императора Алексея И, потеряла и второго супруга, Андроника — свергнутого и замученного толпой. Ее судьба внушала опасения во время быстрой и непредсказуемой смены византийских императоров. И хотя увезенная в Константинополь 7-летним ребенком Агнесса была практически позабыта родными и уже давно носила греческое имя Анна, дочь Франции являлась символом, во имя которого было почетно обнажить меч и преломить копья.

В то время когда Бланка Кастильская обживалась во Франции, крестоносцы взяли на меч христианский Константинополь. При этом Божьи воины совершали ужасающие кощунства, превратив прекрасные православные храмы в конюшни, оскверняя алтари, и проявили удивительную даже для того сурового времени жестокость. Впрочем, «разве могли пощадить жен, дочерей и дев, посвященных Богу, те, которые не пощадили самого Бога?» — вопрошал Никита Хониат.

Напомнив выборщикам о своем примерном благочестии и происхождении от Карла Великого, Балдуин Фландрский был избран коллегией выборщиков, состоящей из венецианцев, французов и ломбардцев, императором константинопольским под именем Балдуина I. Многие считали, что Бонифаций Монферратский с его энергией и мужеством был бы более на месте. Но Венеция не желала его возвеличивания, поскольку владения маркиза находились слишком близко к ее пределам, а сам Бонифаций был изобретателен, предприимчив и не особенно страшился небесных кар. Балдуин же был добродушен и податлив, не столь опытен и хитроумен, как Бонифаций, и чтил Энрико Дандоло как отца.

Тем временем в Палестине родная племянница Бонифация Мария-Иоланта после смерти отчима Амори Лузиньяна и матери Изабеллы Анжуйской приняла титул королевы иерусалимской. Престиж маркиза вырос еще больше, но шансы стать правителем Латинской империи значительно снизились: перспектива объединения всего христианского Востока под властью Монферратского дома не устраивала очень многих.

Видя, что императорскую корону ему не заполучить, Бонифаций скрыл свою досаду, а может быть, и утешился, женившись на прекрасной 28-летней Маргарите Венгерской, вдове Исаака Ангела, и породнился с новым латинским императором, отдав ему в жены свою дочь Агнессу. При разделе добычи он получил жирный кусок — Фессалонику — житницу Греции, ее богатые окрестности, некоторые более мелкие города — и провозгласил себя фессалонийским королем.

На месте Византийской империи возникли новые государства: Латинская империя, называемая также Романией, Трапезундская, Никейская империи, Эпирский деспотат, княжество Ахейское.

Первый император Никеи Феодор Ласкарис, несмотря на ничтожные силы своего небольшого удела, обнаруживал блестящее мужество, отличался ловкостью и был опасным врагом Латинской империи. Не менее сильным противником выступали эпирские Ангелы, сохранившие в своем государстве формы византийской администрации, очень осторожные в своих притязаниях и признававшие власть никейского императора. Но наиболее страшную угрозу являли собой болгары, объединенные под властью даровитых и энергичных царей.

Избрание в Греции графа Фландрского императором еще более подняло престиж вдовствующей королевы Адель во Франции, поскольку принцесса ее дома, Мария Шампанская, супруга Балдуина, стала императрицей Латинской империи. Балдуин был человеком благочестивым и скромным. Ему еще не исполнилось 33 лет, но он чуждался безрассудств молодости. Ожидая прибытия жены, он даже не поднимал глаз на женщин, красивейшие из которых стремились привлечь внимание и обрести благосклонность завоевателей.

Отважная графиня приняла крестоносный обет вместе с мужем, но из-за трудно протекавшей беременности не смогла сразу к нему присоединиться. Только летом, тяжело недомогая, самоотверженная женщина отправилась в Марсель, чтобы отплыть к супругу в Сирию. Ей не посчастливилось насладиться благами нового титула — измученная долгим плаваньем и путевыми лишениями, она остановилась в этом жарком приморском городе, где в начале августа 1204 г. родила дочь Маргариту, а сама скончалась. Корабль доставил любящему супругу лишь ее останки. Опечаленный император похоронил Маргариту в храме Св. Софии.

1204 г. принес еще одно событие — великое, но печальное: ушла из жизни Алиенора Аквитанская — женщина, олицетворяющая целую эпоху. Участница Второго крестового похода, энергичная и мудрая правительница, рачительная хозяйка огромных владений, заботливая мать десятерых детей, бабушка правителей почти всей Европы и королей христианского Востока, она прожила большую жизнь и упокоилась в Фонтенвро. Она не увидела бедствий Латинской империи, судьбу которой вершили ее близкие или дальние родичи.

Увы! Их господство длилось на протяжении всего лишь одного поколения.

Новообразованное государство, неестественное и слабое, со всех сторон подвергалось военной агрессии. Особенно сильно теснило франков Болгарское царство.

В том самом 1205 г., когда Бланка родила слабенькую девочку, не прожившую и трех месяцев, болгарский царь Калоян двинул свои войска на Константинополь. Его воины заманили в засаду конницу франков. Триста лучших рыцарей были убиты или взяты в плен. Граф Блуа пал первым, затем погибли Рено де Мормирай, Этьен де Перш, видные представители духовенства. Балдуин был схвачен и увезен в глубь владений болгарского царя.

Все попытки брата императора, графа Анри Геннегау, узнать о его участи оказались тщетными. Как всегда при недостатке достоверной информации, появлялись страшные слухи. Никита Хониат рассказывал, что царь велел отрубить пленнику руки и ноги и затем бросить в овраг, где он умер на третий день. Другой историк уверяет, что из черепа латинского императора для царя сделали пиршественную чашу. Согласно еще одному преданию, Балдуин был казнен по навету жены Калояна, куманки Целлубы, женщины злой и коварной, утверждавшей, что пленник посягнул на ее честь. Скорее всего, это только сказка — трудно представить благочестивого графа в роли грубого насильника. когда же год спустя папа по просьбе Анри обратился к Калояну, тот ответил, что Балдуин отдал дань природе, и освобождение его уже не во власти смертных[10].

Скорбь охватила Латинскую империю и весь европейский Запад.

Графу Анри не оставалось ничего, кроме как собрать жалкое наследство брата и занять престол. Он оказался самым деятельным и способным из правителей этого искусственного образования, лучшим государем, который когда-либо был в Романии, — столь же осторожный полководец, сколько прирожденный государственный деятель. Его достоинства как человека и правителя были так высоки, что появилась надежда, будто государство, родившееся из авантюрного Крестового похода, окажется жизнеспособным. Он всеми силами стремился жить в мире со странами, окружавшими Латинскую империю.

Анри удалось кое-как восстановить единство между латинянами и обрести императорскую власть над крупными вассалами; он даже сумел добиться лояльности от своих греческих под данных. В 1206 г. он захватил часть Вифинии, а в 1212 г. разбил Ласкариса, принудив его уступить значительные территории.

Летом 1207 г. при сомнительных обстоятельствах погиб Бонифаций Монферратский. Он попал в засаду, был ранен, «в замешательстве покинут своими людьми»; его отрубленную голову принесли царю Иоанну, который торжествовал, что ему удалось покончить с «лучшим, отважнейшим и щедрейшим рыцарем, когда-нибудь существовавшим на свете». После загадочной гибели тестя Анри способствовал в получении короны Адрианополя Феодору Врану, родственнику Комнинов, после долгого незаконного сожительства взявшему в жены Агнессу-Анну Французскую, и передал ряд греческих областей ему «и супруге его, императрице». При этом он проявлял редкие дипломатические способности, мужество, прозорливость и религиозную терпимость наряду с искренним благочестием. Даже греки, не склонные признавать за франками какие бы то ни было достоинства, называли его «вторым Аресом».

Возможностей для борьбы с врагами, окружавшими Латинскую империю со всех сторон, у нового императора не было. Необходимость требовала просить мира у Болгарского царства. По-человечески горестное событие — утрата Анри супруги Агнессы Монферратской — юная императрица прожила недолго — имело положительные последствия для государства, позволив императору заключить полезный брачный союз. Мир с болгарами был скреплен его женитьбой на дочери Калояна, царевне Марии. Свою незаконную дочь Маргариту-Изабеллу Анри выдал за родственника Калояна, Слава. Но она скоро умерла, родив сына Александра.

У императорской четы тоже родился сын, названный родовым именем графов Фландрских — Балдуин. Казалось, новая династия смотрит в будущее и набирает силу, но получилось иначе. Анри умер в 1216 г. внезапно, от неизвестных причин. До настоящего времен нет единою мнения о причинах ранней кончины — всего лишь в 42 года! — этого выдающегося правителя. Многие подозревали отравление, поскольку эта смерть была выгодна слишком широкому кругу заинтересованных лиц. Наиболее распространенная версия — что его отравил ломбардский граф Оберто Биандрате, коварный и честолюбивый человек, стремившийся к отделению Фессалоники от Романии.

После смерти Анри его вдова Мария Болгарская как мать младенца Балдуина выросла в политическую фигуру. Женщины-регентши не являлись редкостью в западном мире, но Мария лишь недавно стала императрицей и не успела приобрести собственную партию. Болгарская царевна, в своем лице она воплощала ненавистную крестоносцам идею православия. К тому же еще свежи были воспоминания о гибели от болгарских мечей лучших сыновей французской знати. Франкам было выгоднее считать ее отравительницей, чем подчиниться как императрице. Ее отец царь Иоанн Калоян был убит еще в 1207 г. в результате дворцового переворота, его племянник и преемник Борис не был другом Марии. Не имея поддержки со стороны родных, ненавидимая подданными-франками, вдовствующая императрица предпочла уйти в монастырь и там скончалась в том же 1216 г. По-видимому, умер и их маленький сын.

После смерти Анри Фландрского бароны избрали в императоры супруга его сестры Иоланты Пьера II де Куртене, носившего титулы графа Неверского и Оксеррского. Пьер вел свой род от одного из сыновей Людовика VI Французского, который, взяв в жены Елизавету, наследницу сеньорий Куртене, Монтадри и Шато-Ренар, получил с ее рукой эти владения и достоинство графа де Куртене. Пьеру было уже далеко за 50; его считали искусным и разумным правителем и дипломатом, способным в то же время возглавить рыцарские дружины, защищающие Латинскую империю.

II.лучив известие об избрании, Пьер и Иоланта двинулись в Константинополь через Рим, где папа Гонорий II. короновал княжескую чету императорской короной, но не в соборе Святого Петра, а в другом храме, желая показать, что империя Романии на Востоке далеко не равнозначна Священной Римской империи на Западе. Отправив супругу свою Иоланту морем в Константинополь, Пьер с войском пересек Адриатическое море и высадился у Дураццо, надеясь сухим путем добраться до столицы. Но по дороге в Константинополь его ожидала засада, организованная эпирским деспотом Феодором Комнином Ангелом. Коварный грек почти полностью истребил армию французского принца. Сам Пьер, по одним сведениям, пал в битве, по другим — был замучен в плену.

Этот «подвиг» Феодора, «совершенно в византийском духе», произвел сильное впечатление на Западе, где хронисты в самых черных красках рисуют дикость и жестокость правителя Эпира.

До прибытия Пьера временным правителем и регентом империи был назначен кузен Анри и Иоланты, Конон де Бетюн из Артуа, красноречивый оратор и трубадур. Он не искал этой чести: в песни, посвященной им крестовому походу, особым образом перемешиваются религиозные чувства, влекущие его в Святую землю, и горестные сожаления о разлуке с возлюбленной. Увы! — крестоносец даже меньше думает о Боге, чем о своей даме.

Фактически он держал руль государственного управления с 1216 по 1219 г.

Между тем Иоланта Фландрская прибыла в Константинополь и два года до своей смерти была императрицей Романии. О ней и о ее правлении сведений в истории очень мало, а личностные характеристики императрицы и вовсе отсутствуют. Сопоставив краткие замечания летописцев, можно сделать вывод о том, что Иоланта внешне была довольно непривлекательна, болезненна, но, несмотря на это, деятельна и энергична. Своих юных дочерей она сделала орудием государственной политики. В один и тот же 1217 г. ее старшая дочь, тоже Иоланта, была выдана за венгерского короля Эндре II, следующая, Агнесса, — за правителя Ахейи Жоффруа де Виллардена. Латинская империя установила мир с болгарами и вместе с ними воевала против греков. Однако очень быстро произошла перестановка сил, болгары снова стали врагами, а греки — союзниками, и Иоланта отдала в жены овдовевшему Феодору Ласкарису свою самую некрасивую дочь — 13-летнюю Марию. Таким образом, французский королевский дом еще более тесно породнился с греческими нобилями: сестра Филиппа-Августа Агнесса уже была супругой Феодора Врана. Дела Латинской империи и Заморья французские бароны рассматривали как свои.

Иоланте Куртене наследовал ее сын Роберт, совершенно не способный к делам правления. В 1224 г. этого слабого правителя наголову разбил Феодор Дука Ангел. Латинские дипломаты приложили немало стараний, чтобы устроить выгодный политический и военный союз с Эпиром и закрепить его браком своего короля. К их великой радости, была заключена помолвка Роберта с Евдокией Ласкарис. Но, раб своих инстинктов, Роберт разрушил всю так долго устраиваемую комбинацию: он тайно женился на дочери простого рыцаря Балдуина Нефвиля и в угаре страсти забросил и без того запущенные государственные дела. Возмущенные бароны захватили его жену и тещу, первую утопили, а второй отрезали нос и веки. Роберт бежал в Рим и возвращался для наказания виновных с папским войском, но дошел лишь до Ахейи, правитель которой приходился ему свояком, где и умер, всеми презираемый.

В такой ситуации Латинская империя продолжала существовать только благодаря распрям между императорами Эпирским и Никейским.

Феодор Ангел Эпирский, коронованный в качестве императора ромеев, бросил вызов Иоанну III Ватацу, правителю Никейской империи. Феодор овладел почти всей Македонией и Западной Фракией и ликвидировал Фессалонийское королевство. Он навязал болгарскому царю Асеню военный и дипломатический союз, заставив Асеня отдать дочь в жены своему брату Мануилу. Болгарский царь негодовал, но не имел сил для сопротивления, поэтому повсюду искал союзников.

Войска Феодора угрожали Константинополю.

Тогда латиняне срочно предложили Асеню свою дружбу, а для скрепления союза — брак его дочери Елены и малолетнего Балдуина II. Возможно, здравомыслящие франкские бароны посулили болгарскому царю регентство. Взамен он обязывался отвоевать их земли во Фракии. Императору Балдуину II Куртене, брагу Роберта, было всего 11 лет. Его обручили с тоже несовершеннолетней дочерью Асеня. Союз с талантливым и решительным болгарским правителем мог не только спасти положение гибнущей Латинской империи, но и послужить ее возвеличиванию. Асень охотно принял бы сторону латинян против греков, с которыми у него были давние счеты. Однако из-за недальновидности католического духовенства, не желавшего иметь никаких дел с православным государем, Ивану Асеню был предпочтен 80-летний титулярный иерусалимский король Жан Бриеннский, храбрый рыцарь, но бездарным политик. Он потерпел досадный афронт от собственного зятя Фридриха Гогенпнауфена, не позволившего старику-тестю мирно править Иерусалимским королевством, полученным благодаря династическому браку. Официально королевой являлась дочь де Бриенна Иоланта, а он — только регентом при ней. Германский император отобрал у него дочь и королевство, но, к счастью, старец успел произвести на свет еще одну дочь от третьей жены, Беренгарии Кастильской, по счастливому совпадению приходившуюся племянницей Бланке, королеве Франции. Мария де Бриенн и была предложена в жены императору константинопольскому. Латинские нобили с облегчением приветствовали новую возможность сохранения устоявшегося уклада жизни. Болгарской царевне дали отставку. Балдуин заключил брак с малолетней дочерью де Бриенна, а сам Жан стал при детях пожизненным регентом.

Оскорбленный болгарский государь, к величайшей выгоде греков, превратился в непримиримого врага латинян.

Мария де Куртене овдовела со смертью Ласкариса и после кончины де Бриенна была избрана регентшей Романии при малолетних правителях.

Со смертью графов Балдуина и Анри Фландрия, имевшая слабую вассальную зависимость от Франции, осталась во власти временщиков под номинальным управлением старшей дочери погибшего Балдуина. Это почти самостоятельное в силу географического положения и развитой промышленности графство постоянно стремилась сбросить с себя бремя французского вассалитета, тяготея то к Англии, то к Империи. Поэтому французский двор чрезвычайно озаботился устройством брака наследницы Фландрии осиротевшей Жанны Константинопольской, дочери императора Балдуина и покойной Марии Шампанской. К тому времени умненькая и приветливая Бланка стала любимицей вдовствующей королевы Адель: вторая бабушка оценила внучку так же высоко, как в свое время Алиенора Аквитанская. Видимо, полагая, что от пиренейского древа происходят только добрые плоды, Адель постаралась, чтобы супругом Жанны был избран родственник внучки, принц Ферран Португальский, брат мужа сестры Бланки Урраки (той самой, что чуть было не стала королевой французской). Обе женщины, старая и молодая, с увлечением готовили этот полезный для Франции союз, и брачные хлопоты еще более сблизили их.

Свадьба в королевской семье — важное событие, знаменующее союз двух родов, слияние двух состояний, двух ветвей власти. Однако, как показало время, родственные связи отнюдь не обеспечивали лояльность: португальский принц, осмотревшись, перешел в лагерь врагов французской короны.

Зато другой брак, устроенный французской дипломатией — графа Отгона Меранского, брата незабвенной Агнессы, — с Беатрисой Гогенннауфен укрепил союз Капетингов с Империей, и там, где португалец выступил как враг, тевтон в трудный час великодушно протянул Филиппу руку помощи.

Пока же, не ведая будущего, королевский двор отпраздновал пышную свадьбу Жанны и Феррана.

Но светлая полоса длилась недолго. В 1206 г. скончалась вдовствующая королева Адель Шампанская — так же гордо, как жила. Бланка печалилась об этой властной и амбициозной женщине, немножко интриганке, немножко эгоистке, ставшей ей другом и покровителем. Ее искреннюю скорбь по матери, к которой он часто бывал несправедлив и нетерпим, разглядел Филипп. Мучимый запоздалыми угрызениями совести, он оценил эти чувства невестки и начал приближать молодую принцессу. Он стал крестным отцом ее второго ребенка, родившегося 9 сентября 1209 г. и получившего имя деда. У дома Капетингов появился наследник, принц Филипп.

Рождение наследника многое изменило.

Филипп-Август, монарх недоверчивый и подозрительный, долго оттягивал посвящение сына в рыцари. Между тем рыцарское достоинство означало признание человека совершеннолетним, давало ему свободу, приобщало к отцовской власти, разрешало вступление во владение частью наследства. Будущий Людовик VIII стал рыцарем поздно, в полные 22 года. «В святой день Троицы, — пишет хронист Гийом Бретонец, — он получил из рук своего отца рыцарский пояс с такой торжественностью, при таком скоплении людей, посреди такого обилия яств и подарков, что никогда не видели ничего подобного». Король, прежде чем согласиться на посвящение, принял всевозможные меры предосторожности, потребовав от своего сына по формальному договору четких обещаний — использовать у себя на службе только рыцарей и сержантов, принесших клятву верности королю, никогда не одалживать денег у коммун и горожан без родительского позволения и даже владеть некоторыми сеньориями, доходы от которых оставлялись ему, лишь в качестве покорного вассала, у которого всегда можно отобрать бенефиций.

Легко представить себе ликование Бланки, которая, как кастильская принцесса, была воспитана в благоговении к рыцарским традициям.

Ее родная страна еще раз показала свою воинскую доблесть. 16 июля 1212 г. отец Бланки Алонсо VIII Кастильский при Лас-Навас-де-Толоса в провинции Хаэн, объединив силы всех союзных королевств, дал большое сражение маврам, завершившееся победой испанского оружия. Это был реванш за поражение при Аларкосе, блистательная победа, положившая начало череде новых освободительных войн, которые не замедлили последовать. Значительная часть Андалузии была отвоевана у неприятеля, могуществу мусульман в Испании нанесен тяжелый удар. При Алонсо VIII Кастилия превзошла все другие испанские христианские королевства. Возвышение родной страны наполняло Бланку чувством гордости. И сама она безупречно выполняла свою миссию: в 1213 г. родились близнецы Альфонс и Жан. Радости королевской семьи не было предела.

Между тем символ веры великих крестоносцев Первого крестового похода не умер, а возродился в лице юного пастушка Стефана, жившего вблизи Вандома. Под влиянием ползущих по Европе слухов о предательстве знатными и богатыми святого дела освобождения Гроба Господня мальчик объявил себя Божьим посланником, призванным стать предводителем нового воинства, которое вернет христианам Святую землю. В это войско должны войти юные и непорочные, которым Христос даст победу. Вся Северная Франция всколыхнулась. Сотни детей, покинув родные дома и близких, устремились за Стефаном. Филипп-Август, трезвомыслящий государь, предвидя потерю целого поколения населения своей страны, призывал юных фанатиков разойтись по домам, но тщетно. Они, терпя голод и лишения, последовали на юг, а в Марселе многие из них стали добычей работорговцев.

Два марсельских купца, Гуго Феррей и Гийом Порк, предложили пилигримам перевезти их на Восток без всякого вознаграждения, из одного только благочестия. Это предложение было принято с радостью; семь кораблей с мальчиками отплыли к берегам Сирии. Во время тяжелого путешествия два корабля погибли, а пять прибыли в Александрию, где молодые крестоносцы немедленно были проданы сарацинам.

Трагедия этого безумного предприятия вызвала гнев и раздражение Филиппа, и без того скептически относившегося к идее Крестовых походов. Может быть, его цинизм повлиял на юного Фридриха II Гогенштауфена, с которым французский монарх встретился в Вокулере, где оба правителя приняли взаимные обязательства относительно восточной и европейской политики. Надо полагать, Бланка переняла у свекра его недоверие к крестоносной авантюре, и как женщина, мать, будущая государыня, не могла не сожалеть о горькой участи несчастных детей.

1214 г. стал годом печали и утрат: в этот год Бланка потеряла родителей. Сначала умер отец, и мать пережила супруга всего на несколько месяцев. Горечь потери сгладило появление на свет Людовика, который родился 25 апреля. Ничто не предвещало, что этот малыш унаследует корону Франции, будет причислен к лику святых и станет самой большой любовью в жизни Бланки.

Смерть Алонсо Кастильского явилась не только кончиной мужа и отца. Это событие привело к волнениям в Испании. Положение с престолонаследованием в стране было довольно запутанным. Наследницей считалась старшая из дочерей Алонсо и Леонор Беренгария, поскольку в Кастилии королевская власть могла переходить по наследству к женщинам. В свое время рождение брата-наследника Энрико разбило ее честолюбивые надежды. Беренгария еще ребенком была выдана замуж подальше — за Конрада Швабского, одного из сыновей Фридриха Барбароссы из дома Штауфенов. Однако брак оказался недолгим из-за смерти германского принца. Возвратившись в Кастилию, Беренгария благодаря своему уму и характеру — как полагали, не свойственным обыкновенным женщинам — была избрана регентшей при мальчике-брате Энрико. Избрание не было единодушным: могущественный дом графов де Лара оспаривал ее права. Принцессе пришлось выдержать долгую и жестокую борьбу за власть с надменным Альваро Нуньесом де Ларой, из которой она вышла победительницей. Но Энрико прожил чуть больше 14 лет: он был случайно убит упавшей с крыши черепицей и, хотя уже был женат на савойской принцессе, не успел оставить потомство.

Хотя женское правление не приветствовалось, передача власти по наследству уже вошла в обычай. Было решено, что соправителем той дочери Алонсо VIII, к которой перейдет корона, станет ее супруг. Беренгария вступила в брак со своим родственником королем Леона Алонсо IX и взошла на престол Кастилии. Этот союз дал жизнь Фернандо III Святому. И хотя Целестин III не признал брак легитимным, и Иннокентий III его также не санкционировал, Фернандо всегда рассматривался как законный сын и наследник престола, а в истории Испании старшая дочь Алонсо VIII осталась как Бсренгария Великая.

Недовольным в Кастилии было выгодно упирать на то, что сын старшей принцессы родился в браке, который церковь объявила незаконным. Сама же Беренгария из-за происков дома де Лара и их присных нетвердо держалась на троне. Многие испанские сеньоры, противники как властных и свирепых де Лара, так и женского правления вообще, заверяли французского короля, что Алонсо Победоносный завещал престол детям принцессы Бланки. Филипп-Август немного поиграл мыслью от имени Бланки заявить претензии на кастильское наследство. Окружение наследника престола Людовика горело нетерпением отправиться завоевывать Кастилию и побуждало его предъявить права на это королевство от имени супруги. Но неожиданно все их расчеты разбило благородство и чувство чести молодой женщины. Бланка отказалась вступать в борьбу с сестрой.

В это время Филипп подумывал о четвертом браке: он был сильно увлечен некоей «молодой девицей из Арраса», которая родила ему сына. С папой Иннокентием начались матримониальные переговоры, и тот был склонен решить вопрос к удовольствию короля.

И снова интересы государства потребовали от Филиппа самоотречения. Джон Английский, беспокойный и завистливый, не мог примириться с потерей владений на континенте. В 1213 г. с коварством, далеко превосходившим его иные дарования, он сумел объединить вокруг себя врагов Франции. Коалицию возглавил его племянник, германский император Оттон Брауншвейгский. К негодованию Филиппа, союзниками Оттона и Джона кроме имперских князей — графов Голландского, Лимбургского и Лотарингского, а также герцога Брабантского, оказались его собственные вассалы: граф Ферран Фландрский, граф Булонский Рено Дамартен, Гуго де Бове, не считая более мелких властителей. Все они «были люди воинственные и исключительно сведущие в воинском деле», — уверял хронист Роджер Уэндоверский. На стороне Филиппа оставались папа, враждебный Оттону, князь-епископ Льежский, приславший королю отряды воинов, рыцари из Мерни и Швабии. Французский король лихорадочно собирал под свои знамена всех, оставшихся ему верными.

В такой сложной ситуации была бы неоценимой помощь датского короля Вальдемара II, сменившего на престоле Кнута. Военная мощь этого короля была настолько велика, что он по примеру викингов неоднократно совершал разбойничьи набеги на Северную Германию. Но как просить о содействии брата, чья сестра уже 15 лет отлучена от законного мужа и влачит жалкое существование в бедном фламандском монастыре? Филипп недолго колебался: Ингеборг, к ее несказанной радости, была возвращена ко двору, и если не пала в объятья короля, то стала его всегдашней спутницей и собеседницей. Во время заточения она изучила язык страны, королевой которой была по праву, читала духовные книги, проводила много времени в размышлениях и беседах с благочестивыми женщинами. Страдания развили ее природный ум, придали ей проницательность и сдержанность.

Все это время она не была лишена связей с родиной и, как датская принцесса, знала обстановку в стране изнутри. Теперь Ингеборг была готова выступить посредницей между королями Франции и Дании. И ее посредничество оказалось благотворным.

Летом 1214 г. близ небольшого фландрского городка Бувина встретились армии французского короля и германского императора. «Со всей поспешностью рыцари и их оруженосцы строились боевыми эшелонами, готовясь к битве. Доспехи сияли в лучах солнца, и, казалось, что света дня прибыло вдвое. Знамена трепетали на ветру, блистая радовавшей глаз красотой», — повествовал французский летописец.

Твердый властитель и искушенный воин Филипп Август наголову разгромил коалиционную армию. Как жестоко просчитались враги, считавшие его лишь политическим интриганом и кабинетным правителем! Слишком поздно они поняли, что перед ними не только тонкий политик, но и воитель, искусный и бесстрашный.

Как повествует его биограф Ритор, вдоль дороги, по которой возвращался победоносный Филипп Август, толпились, прервав работу, крестьяне и жнецы, держа на плечах свои косы, мотыги и вилы, отовсюду сбежались старухи и дети. Все они жаждали увидеть побежденного графа Феррана, которого несли на носилках, и в свое удовольствие посмеяться над ним. В городах дома были задрапированы дорогими тканями и коврами, убраны зелеными ветками и украшены цветами; в Париже навстречу королю вышли прелаты и буржуа, возглавляла процессию толпа школяров, распевавшая гимны и духовные песни. Семь дней и семь ночей продолжалось бурное веселье.

Что же чувствовала в эти минуты Бланка? Дружина ее родного дяди Джона понесла огромные человеческие потери. От некогда обширной Анжуйской империи во Франции английскому королю-неудачнику осталась только Гасконь. Двоюродный брат Бланки Оттон Брауншвейгский был лишен папой императорского титула. Переодевшись оруженосцем, он бежал с поля боя. Еще 4 года он с мотовкой-женой метался по Европе, привечаемый немногими оставшимися друзьями, пока не умер в 1218 г. Родственник Бланки Ферран Португальский, за которого она отвечала перед сестрой Урракой, был захвачен в плен и брошен в темницу.

Но Бланка уже — и навсегда! — выбрала свою судьбу. Она полюбила спокойные равнины, зеленые поля и рощи прекрасной Франции, Париж, «восхитительный город, рассекаемый Сеной с глубокими протоками, где стоят корабли, полные вина, соли и огромных богатств, с возвышающимися многочисленными церквами и колокольнями». В ее радости не было места сожалениям о судьбе родных: Бог наказал их за алчность и вероломство. Наследная принцесса Франции, она радела только об интересах своей новой родины!

Филипп-Август своей победой при Бувине на долгое время обеспечил перевес в борьбе с федералистскими претензиями территориальных властителей. Он лишил последнего принца из семьи Плантагенетов, Джона, всякой опоры на материке и престижа в Англии.

Во Франции царило ликование. Королева Ингеборг наконец-то ощущала себя причастной к радости своих подданных. Она устроила в честь этой блестящей победы еще более блестящий пир — наступил миг ес торжества, триумфа. Но это был единственный миг: ничто не могло склонить к ней сердце короля. Он держался с ней почтительно, оказывал всяческое уважение, но так и не смог полюбить.

Как всегда, радость сменялась печалью. В следующем году королевская семья потеряла продолжателя династии: «от лихорадки» умер старший 9-летний сын Филипп. Ранняя смерть наследника стала огромной потерей для близких. Принц был похоронен в соборе Нотр-Дам. Права наследования перешли к Людовику, которому исполнилось три года. Этот тихий, красивый и ласковый ребенок стал утешением родителей в их несчастье.

Имя Филипп не стало счастливым в потомстве Людовика и Бланки: еще один сын, которому оно было дано при рождении, умер совсем маленьким. В 1219 г. родился Жан, затем Альфонс, затем сын, которого опять назвали Филипп, а в 1223 г. — единственная дочь королевской четы Изабелла Французская.

Таким образом, все 26 лет замужества Бланка, оказавшаяся весьма плодовитой, прилежно трудилась на ниве воспроизводства потомства. Она родила по меньшей мере 12 сыновей и дочерей. Но, несмотря на заботы ее и многочисленных помощниц и лекарей, в живых осталось только пятеро. Как все знатные дамы, наследная принцесса не вскармливала детей и не ухаживала за ними, а препоручала их кормилицам и нянькам, которые пестовали и лелеяли юных принцев и принцесс до шести лет. Однако вынашивание ребенка было всецело функцией его матери, и женщина, прожившая 12 лет в состоянии постоянной беременности, вряд ли могла с головой окунуться в политику. Учитывая уровень развития медицины того времени, остается только восхищаться выносливостью и здоровьем супруги наследника. Но ей можно и изрядно посочувствовать, представляя расплывшуюся талию, испорченные зубы, набухшие на ногах синие вены, целлюлит…

О внешности Бланки нет исторических данных. В наши дни ее почему-то принято изображать желчной женщиной с оливковой кожей, иссиня-черными волосами и жгучими черными глазами. Однако можно с уверенность заявить, что все эти восточные красоты — всего лишь плод богатого воображения, питаемого традицией «страстного» испанского типа. Короли Испании были белокожими блондинами и ревностно блюли чистоту крови, не вступая в браки ни с мусульманами, ни с цыганами. На всех средневековых миниатюрах, конечно, довольно условных, у Бланки светлые волосы, а ее скульптурное изображение очень далеко от традиционного «испанского» облика. Само ее имя означает «белая, светлая».

По-видимому, ей были присущи женственность и обаяние, изящные линии, гордая, царственная осанка. Ее верный поклонник Тибо Шампанский восторгался «благородной легкостью ее стана».

Муж Бланки, несмотря на слабое здоровье, был воином и мало времени проводил в семье. Долг звал его на поля сражений, где он дрался за интересы Франции. За храбрость в бою он получил прозвище «Лев», хотя саркастически настроенные или недоброжелательные историки полагают, будто это прозвище дано ему в насмешку: принцу больше бы подошло другое — «Больной». По мнению современников, Филипп опасался, что его болезненный сын может умереть молодым и королевство попадет в руки неопытной регентши-иностранки.

Принято считать, что, находя в невестке много замечательных качеств, король стремился привлекать Бланку к делам правления. Возможно, это и так. Наверняка свекр преподал ей много полезных уроков. Иначе трудно объяснить ее необыкновенные способности, проявленные во время регентства. Она унаследовала от этого блестящего политика административные таланты, а также его гибкость мышления и понимание силы власти. Подобно ему, она хорошо умела повернуть дело к своей выгоде, и, принимая сложившиеся обстоятельства, шла собственным путем, огибая препятствия, однако никогда пе отступая.

Но стремилась ли в бытность наследной принцессой к участию в делах государства сама Бланка? Жизнь в вечном состоянии беременности, в желании и невозможности сосредоточиться, при рассеянности внимания, быстрой утомляемости и недомоганиях не оставляла простора для честолюбивых устремлений. Постоянно хотелось спать, к вечеру уставали и отекали ноги, то нападал страх, то одолевали тоска и слезы. В наше время врачи наконец признали, что беременность — болезнь, а раньше считалось, что это естественное состояние и основное предназначение женщины. В это безоговорочно верили и они сами. И, чтобы оправдать свое существование, тысячи женщин из года в год без перерыва вынашивали в себе зародыш новой жизни. Далеко не всегда удавалось произвести на свет здорового и жизнеспособного ребенка — невозможность иметь потомство стало проклятием многих владетельных семей, источником горя и трагедий, династических кризисов и войн, гибелью или рождением новых государств.

К счастью, подобные невзгоды миновали французский королевский дом с появлением в нем Бланки.

Быт королевской семьи был далек от тех роскоши и пышности, которую принято представлять при словах «королевский двор». Начать со стола: о супах[11] и кашах не знали; богатые питались различными мясными, преимущественно жареными блюдами. Даже самые знатные вельможи ели руками — вилки еще не были изобретены. От этого обычая возникла манера изящно оттопыривать мизинец — он должен был оставаться чистым; мизинцами брались куски с общего блюда, чтобы оказать уважение сотрапезникам. После еды руки омывали в специальном тазике и утирали полотенцами. Не были изобретены и зубные щетки; принцессам в приданое давалось по нескольку штук ткани для чистки зубов и специальные зубочистки. Сведения об ухищрениях по уходу за красотой кожи лица, рук и волос, об уловках декоративной косметики, сохранили фармацевтические кодексы тех времен. Известно, что широко использовались румяна для лица, жидкости для осветления смуглой кожи, косметика на бараньей желчи и на собачьем жире, пасты для эпиляции из негашеной извести, изощренные средства для придания яркости губам и блеска — эмали зубов и целый арсенал пинцетов, ножниц и бритв. Зато нижнее белье не стирали годами и меняли, если только оно истлело.

Средневековые монархи вели полукочевое существование, переезжая из одного своего замка в другой. Таким способом осуществлялся контроль и надзор за ведением хозяйства. Представления об уюте отличались исключительной примитивностью. Стекол не было; витражи являлись редкостью и встречались лишь в церквях. Вместо стекла использовались либо легкий пергамент, либо промасленный холст. Во время непогоды окна прикрывали ставнями, и тогда становилось совсем темно. Для освещения в королевских покоях использовались восковые свечи. В некоторых старых замках стояла такая сырость, что стены сочились влагой. Стенные шпалеры из тканей и гобеленов встречались лишь в самых богатых домах. К тому же короли постоянно «гостили» у своих вассалов, пользуясь правом постоя, а в домах знати условия были еще хуже, чем в королевских особняках. Дети следовали за родителями в их разъездах по замкам и городам. Они быстро привыкали к такому образу жизни.

Бланка сама учила своих детей читать Псалтырь. Она очень заботилась об их душах и желала, чтобы сыновья были достойны своего имени и положения, которое им предстояло занять в мире. Жан Жуанвиль, биограф Людовика Святого, писал, что тот приобрел святость «посредством добрых наставлений его матери, учившей верить в Бога и любить его; она собрала вокруг него священников и заставляла его, хотя он и был ребенком, творить все молитвы и слушать весь Часослов по праздникам. Он вспоминал, что мать порой давала ему понять, что скорее предпочла бы, чтобы он умер, нежели впал в смертный грех». Она внушала детям, что быть принцем — это значит всегда подчиняться необходимости.

Наверно, поэтому так много изображений юного Людовика, принимающего бичевание. На средневековых миниатюрах мы видим схематичный рисунок тонкой детской фигурки с занесенной над ней розгой.

Набожность в те времена находила свое выражение в слушании литургии. У знатных особ, даже не стремившихся к святости, было принято прослушивать одну или две мессы в день и держать у себя на службе капелланов, читавших им Часослов. Так же поступали и французский король[12], и наследник престола. Бланка ревностно и неукоснительно соблюдала все обряды, хотя, наверно, в те годы она не была той религиозно одержимой женщиной, которой стала впоследствии: каждый раз осеняющей себя крестом, прежде чем заговорить, а заговорив — поминутно славящей Господа. С самых первых дней она внушала своим детям веру в Бога и его законы и воспитывала их в добродетели.

Но не только о душах детей она радела: все современники отмечали, что она была очень заботливой матерью. Принцы были одеты тепло, удобно и сообразно своему сану. Бланка полагала, что детей не следует наряжать в роскошные одежды и позволять им жить в праздности. Она делала все, что возможно, чтобы у них не развилось стремление к красивым вещам и вину; зато у них было вдосталь деревянных лошадок, тряпичных и кожаных мячей, волчков, деревянных кукол с движущимися ручками, и других игрушек, распространенных в Средние века. До 6 лет они могли сколько угодно бегать и играть с ровесниками и няньками в прятки, жмурки, чехарду.

В то же время дети должны были научиться достойно вести себя в официальной обстановке, им следовало наблюдать за придворными манерами и приемами, учиться постоянно помнить о своем христианском долге, привыкать к тому, что у них существуют обязанности, возлагаемые высоким происхождением, оказывать уважение дамам и почтение старшим. Бланка в своей семье сделала церемониальный ужин ежедневным ритуалом. На этих вечерах дети приобретали необходимые принцам лоск и светскость и, может быть, умение скрывать свои истинные чувства.

Бланка следила, чтобы во время обучения дети приобретали знания, необходимые высокородным вельможам: знакомились с латынью, усваивали элементы грамматики, слушали стихи древнеримских поэтов, учили наизусть отрывки из их произведений, упражнялись в подражании им. Мальчика обучались также искусству составления писем в зависимости от того, кому они адресованы и о чем идет в них речь.

По окончании школьных занятий будущие рыцари овладевали собственно профессией: занимались верховой ездой, учились владению копьем и мечом. Фехтование становилось для них и делом, и досугом, они долго упражнялись в приемах пешего боя под руководством проверенных учителей и управлять конем, пытаясь, сидя в седле, на всем скаку попасть острием копья в кинтену[13].

Доброму рыцарю, тем более принцу, следовало быть изящным кавалером. Посему молодых принцев приобщали к музыке и сочинению куртуазных песен. Но предусмотрительная мать заботилась, чтобы сыновья не стали легкомысленными, думая лишь о развлечениях, поединках и охоте. В этом, как и во всем прочем, они с мужем были солидарны.

Людовик VIII был человеком умеренным, высоконравственным и всегда хранил верность супруге, которая любила его так, как только может жена любить мужа. Возможно, ее преследовал страх стать мужу неугодной, что произошло с ее матерью доньей Леонор, когда Алонсо Кастильский полюбил красивую еврейку и покинул королеву. Сановникам пришлось прибегнуть к радикальным мерам — убить королевскую наложницу. Но с Людовиком VIII такого случиться не могло: он был добродетелен и религиозен не из прагматических соображений, а вследствие глубокой внутренней потребности; недаром вторым его прозвищем было «Набожный». Супругов соединяла возвышенная любовь, переживающая и юность, и красоту, и здоровье; не учитывающая политические интересы и не идущая на уступки, которыми всегда расплачиваются за трон короли.

Ничто не омрачало их согласия. Жена имела на наследника огромное влияние. Скорее всего, сначала оно не выходило за пределы домашнего круга, поскольку роды, крестины, надзор за воспитанием малышей, детские болезни и кончины забирали у Бланки много времени и душевных сил. В те времена даже в семьях нобилей детская смертность была очень высока. Около трети детей не доживали до пяти лет и около 10 % младенцев умирали в течение месяца после рождения. Надо сказать, что в раннем Средневековье отношение к смерти маленьких детей (если это не был наследник престола, владетельного дома или состояния) было вовсе не таким, как в наши дни. Рождения детей ожидали, их приходу в мир радовались и спешили окрестить. Бели ребенок умирал — его оплакивали, но скорби не было — крещеный младенец попадал в рай, и родители испытывали только светлую грусть. Простые люди Средневековья относились к утрате маленьких детей стоически, воспринимая их смерть как Божью волю. По-видимому, ребенок не ценился так высоко, не вызывал такого чувства умиления и восхищения, как в более позднее время. Очень редко можно встретить средневековые изображения детей, не достигших возраста обучения. Вряд ли Бланка, как дочь своего времени, чувствовала иначе.

В 1215 г. она впервые выступила на политическую арену, хотя дебют оказался неудачным.

Дядя Бланки король Джон, отличавшийся всеми мыслимыми пороками, окончательно рассорился со своими баронами и прелатами. Он принялся было поправлять финансы королевства конфискацией церковного имущества. Тогда церковь, бароны и города объединились и предъявили ему список статей, обязательных к исполнению, если он желает оставаться королем Англии. Прочитав их, Джон воскликнул: «Отчего же вместе с этим бароны не просят также моей короны?» Однако делать было нечего: король подписал «Великую хартию вольностей». Впрочем, он вовсе не считал себя обязанным ее соблюдать и вскоре начал войну против своих подданных.

Английские магнаты предложили корону Филиппу-Августу. Он уже владел значительной частью английских владений на континенте — Нормандией, Анжу, Туренью и Пуату, — так что у англичан осталась только Гиень с городами Бордо и Байонной. Новая перспектива увлекла короля, всю жизнь стремившегося к увеличению своих владений. Под благородным предлогом объединения обоих королевств и прекращения уже ставшей традиционной англо-французской вражды можно было не только вернуть все территории на континенте, приданое Алиеноры Аквитанской, но и целиком присоединить к Франции богатый остров. Приближенные с энтузиазмом приняли эту идею, уже подсчитывая доходы от предстоящей кампании.

Но папский легат кардинал Гуалон от имени Иннокентия III, который стремился к поддержанию равновесия в Европе и не хотел резкого возвеличивания Франции, настоятельно посоветовал Филиппу отказаться от этого плана.

Король, опасаясь новых осложнений с Римом, вынужден был отступить.

Тут-то и пригодились наследственные права Бланки. Ее мать, как старшая сестра Джона, имела преимущество при наследовании в случае отсутствия у того потомства. У Джона было множество побочных отпрысков, но имелись также законные дети от Изабеллы Ангулемской, в том числе наследник трона, 8-летний сын Генри. Однако все, что исходило от короля, было ненавистно англичанам. Права Бланки в данном случае являлись предпочтительными, и она заявила их, передав все полномочия своему мужу.

Очевидно, что эту авантюру придумал хитрый лис Филипп-Август, но и Бланка была не прочь принести своей новой родине вторую корону. Кроме того, у нее уже было несколько сыновей, и могли появиться другие, так что она действовала как дальновидная заботливая мать.

Принц Людовик с большим флотом отплыл из Кале в Дувр. Папа Иннокентий III, рассматривая Англию как фьеф Святого Петра, отлучил его от церкви, зато английские дворяне встретили французского принца как избавителя. Людовик стремительно захватил южную часть Англии; Лондон открыл перед ним ворота. В Вест-минстерстком аббатстве французский принц принес королевскую присягу, обосновался во дворце и на некоторое время мог считать себя королем Англии.

Филипп, продолжая делать вид, что не одобряет действий сына, поставлял ему войска и деньги. Казалось, мечта о соединении обоих королевств начинает сбываться.

Внезапно скончался, не дожив до 49 лет, король Джон. Смерть его последовала от неизвестных причин: то ли от ожирения, то ли от лихорадки, а возможно, он был отравлен монахом, чей монастырь разорил[14]. Этот нелепый король умер в тот день, когда, убегая от собственных баронов, утопил в болоте королевские сокровища, которые возил в обозе, не доверяя никому.

Папский легат тотчас заставил короновать под именем Генриха III его старшего сына, которому только что исполнилось 9 лет.

Баронов увлекала надежда на полное самоуправство при царствовании слабого ребенка. Эта перспектива была им более по душе, чем авторитарное правление такого властного и решительного государя, как Людовик Французский. Тот, считая свое дело правым, яростно сопротивлялся, но был разбит у стен Линкольна.

Далее начинается область догадок и предположений.

Филипп-Август рассказывал всем, кто соглашался слушать, что невестка Бланка бросилась к его ногам, умоляя о помощи мужу. Связанный обещанием святому отцу, король вынужден был отказать. тогда испанка пригрозила отдать своих детей в залог баронам, чтобы получить солдат и деньги. В это время у нее было несколько сыновей, и только что родился еще один мальчик, Робер. Затем, все-таки не решившись на такие крайние меры, она отправилась в Кале и с помощью некоего пирата Эсташа на свои личные средства снарядила флот в помощь мужу.

Действительно ли это было так? Многие полагали, что Филипп-Август лицемерил и лишь прикрывался именем принцессы, имевшей определенные права на английское наследство. Но, скорее всего, король и его невестка действовали согласно и слаженно. Бланка получила первый практический урок политической интриги.

Однако адмирала из пирата не получилось — флот был разбит у Кале, Эсташ взят в плен и обезглавлен, а Людовику пришлось вернуться во Францию. Правда, он получил богатые отступные, но обязался ходатайствовать перед королем Филиппом о возвращении англичанам территорий, конфискованных у Джона Безземельного.

Французскому королевскому дому пришлось официально признать, что английская авантюра провалилась.

Но такой оборот дел, неудачный сам по себе, только упрочил авторитет принцессы Бланки: ее пламенное желание принести Франции вторую корону было оценено французами по достоинству.

Англия же получила нового короля. Мальчик был коронован в Глостере и начал свое 56-летнее правление. Вместо королевской короны, потерянной Джоном, папский легат возложил на его голову простое золотое кольцо. Впоследствии оказалось, что скромность королевских регалий вполне соответствовала мощи королевской власти.

Бланка сокрушалась, что английское наследство не досталось Франции, но полагалась во всем на волю Божью.

По-видимому, в супруге наследника было нечто, что сумело тронуть юного, романтически настроенного Тибо Шампанского — может быть, тайна, которая, словно мантия, окружает королей? Но и сам Тибо выделялся на общем фоне не слишком утонченной французской знати. Со стороны отца Тибо был внуком изысканной Марии Французской, дочери Людовика VIII и Алиеноры Аквитанской. Эту свою сестрицу особенно любил и почитал Ричард Львиное Сердце. Она царила при куртуазном «дворе любви», созданном ею в Труа; ее прославляли в своих лучших песнях выдающиеся поэты того времени. Известный Кретьен де Труа считался «ее» поэтом и ей посвятил свой роман «Ланселот, или рыцарь телеги», герой которого безусловно подчинен своей госпоже.

Тибо также отличали поэтическое дарование и способность к оригинальным суждениям. Он обладал противоречивой натурой прирожденного воина и в то же время поэта, одинаково свободно себя чувствовал как в действии, так и в мире мечты.

Имя Тибо Шампанского оказалось так тесно сплетенным с именем Бланки Кастильской, как, пожалуй, ничье другое, — за исключением Людовика Святого. Поэтому он заслуживает отдельного рассказа.

Принц-трубадур родился после смерти отца, Тибо III, графа Шампани, умершего во время приготовлений к Крестовому походу, одним из вождей которого он являлся. Для Шампанского дома судьба Святой земли была прочно связана с семейными интересами. Старший брат Тибо III, Анри, женившийся на Изабелле Анжуйской, получил с ее рукой призрачную корону Иерусалимского королевства. Родственники и вассалы горели желанием оказать ему помощь. Формировались небольшие отряды, отправлявшиеся в Сирию. Но убитая горем супруга Тибо, Бланка Наваррская, не участвовала в этих делах: она сосредоточила всю любовь на детях, сыне и дочери, позаботилась о том, чтобы они получили образование, достойное гуманистических традиций своей семьи (их прабабушкой была Алиенора Аквитанская, а еще более далеким предком — Гильом IX Трубадур), и безупречное светское воспитание.

Смерть графа привела к борьбе за его наследство. Разгорелась локальная, но от этого не менее кровопролитная война между вдовой, опекуншей своего сына Тибо IV, и их опасным и озлобленным соперником Жераром де Бриенном. Бланка лично возглавляла свои отряды, руководя военными действиями. Она командовала рыцарями, вступая в настоящие сражения с врагом в сомкнутых боевых порядках. Храбрая графиня захватила Лотарингию, мимоходом сожгла Нанси и двинулась на воссоединение с армией своего союзника императора Фридриха II в его лагерь.

Война стоила немалых денег — надо было проводить переговоры, вести многочисленные процессы в Риме и Париже, содержать поверенных, послов. Дорого обходились подорожные расходы на адвокатов, легистов, простых посланников, отправляющихся в Италию, Испанию, к Филиппу-Августу, дабы представлять там графиню и ее сына и защищать их интересы. Как дочь короля она обязана была проявлять щедрость. II. этой статье расходы были огромны: подарки политические — двести сыров из Бри, отправленных Филиппу Августу; комплект доспехов, посланных императору Фридриху II; тюки тканей и одежд, направляемых в Рим, чтобы задобрить папу или его кардиналов; в самой Шампани — постоянные дары деньгами, мехами и платьем для клириков, женщин, знати, а также милостыня вдовам или больным слугам, раздача одежд только что посвященным рыцарям. Из-за этого Бланка часто занимала деньги под большие проценты и, можно сказать, всю жизнь прожила в долгах. II. с присущим ей причудливым и изысканным высокомерием графиня полагала, что все должны почитать за счастье служить такой высокородной даме. И действительно, подданные обожали свою добрую госпожу. Кретьен де Труа посвящал графине Шампанской восторженные песни.

У сестры Бланки нашла приют королева Беренгария Наваррская, несчастная супруга Ричарда Львиное Сердце. Она жила соломенной вдовой, так как еще в 1196 г. Ричард удалил ее от себя и признал своим наследником брата Джона, требуя, тем не менее, у наваррского короля приданое отвергнутой супруги. После смерти мужа Беренгария стала свободной, но никому не нужной. Два папы — Иннокентий III и Гонорий, находя унизительным для всех суверенных правителей бедственное положение благородной, но неудачливой дамы, долго добивались от Англии содержания, чтобы Беренгария могла вести достойное существование. Однако изменения к лучшему произошли в судьбе вдовствующей королевы только в 1220 г.

Бланка и Беренгария были дочерьми Санчо VI Мудрого и королевы Санчи Леонской.

Их детство прошло в относительно мирное для Наварры время. Отец, недаром получивший прозвище Мудрый, расширил границы своего небольшого государства, граничащего с Аквитанией. Он поддерживал в стране покой и порядок, почтительно относился к образованию и для своего времени был просвещенным человеком. Наваррские принцы и принцессы получили прекрасное образование, обучаясь кроме свободных искусств еще и правоведению, интересовались историей и генеалогией, были не чужды стихосложению.

Наследовавший Санчо Мудрому его сын Санчо VII не имел потомства. Поэтому Бланка надеялась, что Тибо может по праву наследования получить корону королевства Наварра, удачно расположенного на границе французских провинций и испанских государств.

Тибо IV появился на свет в 1201 г. и был младше Бланки на 14 лет — целое поколение! Но именно ее он избрал своей дамой. Такое случалось: спустя три века другой король, Анри II Французский, посвятит свою жизнь и любовь Диане де Пуатье — женщине, появившейся на свет за 20 лет до его рождения.

Из оставленных Тибо 70 песен 37 обращены к Бланке. Например, такая:

Как только Вас увидел я, Переменилась жизнь моя — Мое Вы сердце отобрали. И если я покину Вас, Погибну в тот же самый час: Без сердца проживу едва ли.

В этом странном обожании супруги наследника, почти годящейся Тибо в матери, психолог непременно обнаружил бы какие-нибудь отклонения, например эдипов комплекс. И мать, и супруга наследника носили одинаковое имя, обе были королевскими дочерьми, отличались смелостью и решительностью. Известно, что Бланка Наваррская высоко ценила поэтический дар Кретьена де Труа и других поэтов и привечала их при своем дворе. Не случайно выросший при дворе графа Тибо Жан де Жуанвиль почувствовал необходимость описать для потомства историю Шестого крестового похода. Графиня стремилась развить у своего сына Тибо чувство преклонения перед красотой и талантом.

Про какие-либо литературные или интеллектуальные пристрастия Бланки Кастильской летописи таких сведений не оставили: все они прославляют ее нравственные и государственные добродетели: благочестие, твердость, талант правителя. Но она, безусловно, умела поддержать изысканную беседу, и вряд ли юный Тибо стал бы расстилать ковер своих чувств перед женщиной, не способной оценить удачную рифму, образное сравнение или острое словцо. Роль женщин в оживлении куртуазной жизни, в возникновении очагов новой мысли, в изменении рыцарского мировоззрения и приобщения суровых воинов к культуре была в то время исключительно велика.

О графе Тибо существует множество упоминаний, хотя одновременно с ним действовали не менее, а может быть, и более значительные личности. Современники описывают его как видного, дородного (иногда звучит слово «толстый») сеньора, просвещенного и прекрасно образованного, надменного щеголя. Даже его одежда удостоилась упоминания: «Он был одет в атласную рубаху и плащ, отделанные лентами с золотыми застежками, и с золотой короной на голове». Но Тибо так и остался бы одним из имен в череде забытых предков, если бы его не обессмертило оставшееся в памяти поколений высокое чувство к Бланке Кастильской.

Так причудливо сплелись судьбы двух потомков знаменитой герцогини Аквитанской. Однако и на этом история не остановилась: впоследствии внучка Бланки Изабелла стала женой сына Тибо.

Эпоха Людовика VII и Филиппа-Августа воистину отмечена блестящим расцветом лирической поэзии трубадуров, столь интересной по многообразию своих форм, по вдохновению — немного робкому, но очень живому и изысканному, по тонкому анализу нравственных чувств. Хотя многие женщины того времени были невежественны, не отмечалось недостатка и в образованных дамах. Что уж говорить о королевских дочерях, которые в это время очень хорошо владели пером и были охочи до литературы. Вся доктрина куртуазной любви зарождалась, развивалась и приобретала утонченность и изощренность в среде, где преобладало женское влияние.

Печальный итог английской авантюры скоро был забыт, в королевстве царили мир и покой. Но неспокойно было во владениях графа Раймунда Тулузского.

Несмотря на силу церкви, существовало много центров, противостоящих официальной вере. Благодатный юг Франции был своего рода оранжереей, где под нежные песни и рокот струн расцветали пышным цветом всевозможные нетрадиционные учения, а любая новая идея находила благоприятный климат для развития; там возникла альбигойская ересь. Церковь призвала феодальный север обратиться против своевольного юга и мечом искоренить плевелы. Филипп-Август предчувствовал угрозу альбигойской войны и, сколько мог, уклонялся от военных действий. Он опасался, что трудный дальний поход убьет его некрепкого здоровьем сына. Оберегая своего единственного наследника, король не помышлял даже о Крестовых походах в Святую землю, хотя христиане весьма нуждались в притоке свежих сил, а папский престол настоятельно рекомендовал европейским правителям оказать посильную помощь христианскому Востоку.

Смерть Филиппа-Августа изменила ситуацию в Европе. Он скончался после непродолжительной болезни, вероятно, болотной лихорадки, в возрасте 57 лет. Этот выдающийся государь правил страной 43 года и сделал Францию могучей авторитетной державой. Он первый из Капетингов почувствовал себя достаточно сильным, чтобы не иметь надобности короновать сына при своей жизни.

После смерти супруга королева Ингеборг удалилась в монастырь, расположенный на острове Эссон в Корбле. Там она прожила еще 13 лет в добровольном заточении и умерла в 1236 г.

У наследника Филиппа-Августа не было соперников ни во Франции, ни в Европе. Если Людовик VIII не обладал политическим гением Филиппа-Августа, то превосходил его личными добродетелями и нравственным чувством. Этому способствовал счастливый брак с умной и чуткой женщиной.

На время вступления на престол Людовику VIII и Бланке было по 36 лет. Оба они были коронованы в Реймсе архиепископом Гильомом Овернским.

Их семейное счастье казалось надежным и долговечным. Людовик не только любил, но и глубоко уважал супругу. Именно ей он поручил регентство, когда, едва осушив слезы, пролитые по любимому отцу, на Пасху 1224 г. двинулся в Южную Францию. Король был искренне верующим человеком, и ему претили альбигойские еретики, нагло противостоящие истинной церкви, чье владычество в Лангедоке без поддержки Франции было обречено. К тому же, как все Капетинги, Людовик никогда не упускал случая расширить свои владения: было очень заманчиво присоединить к королевским землям богатый юг. Дом Монфоров, завоевавший Лангедок, не имел сил его удержать. Доведенные до банкротства близкие великого воителя Симона де Монфора решились передать французскому королевскому дому права на завоеванный край. В 1224 г. Амори, сын Симона, не справляясь с униженным, но не покоренным населением Лангедока, отказался от всех притязаний на Южную Францию в пользу Людовика VIII. Но нрава, записанные на пергаменте пером, следовало укрепить мечом.

Новый король принял крест против Альби.

С этого времени в отсутствие Людовика Бланка правила королевством как истинная государыня. Французские бароны ближе узнали свою королеву, но еще не могли представить, какая крепкая хватка у этой почти всегда находящейся в тягости, хрупкой, уже не очень молодой женщины.

Поход на юг для армии французских баронов был подобен триумфальному шествию: множество городов, баронов и особенно епископов спешили принести Людовику выражение покорности. Лишь Авиньон изрядно испортил торжество победителей. Его население упорно не желало сдаться и пропустить короля через Рону. Осада непокорного города затянулась. В лагере короля начался голод, а машины и камни с авиньонских стен косили французов хуже голода. Стояло жаркое время. Мертвые люди и лошади лежали кучами, не зарытые, от чего началась эпидемия. Король, чтобы поднять дух армии, повел войско на приступ. Авиньон был укреплен башнями, окружен рвами и обнесен толстой стеной. С сухопутной стороны он был недоступен. Французы навели мост через реку и двинулись по нему на приступ. Мост не выдержал и рухнул. С ним вместе 3 тысячи французских кавалеристов упали в Рону. Это не прибавило бодрости французам; в стане осаждающих воцарилось уныние.

Несмотря ни на что, Людовик готовился к долговременной осаде. Трупы уже не хоронили, их кидали в реку. В это время в самом лагере обнаружился разлад. Тибо IV как граф Шампани был самым могущественным вассалом своего родича-короля. Тем неожиданнее оказался его отказ продолжать осаду Авиньона и возвращение домой. Он имел на это формальное право, поскольку после 40 дней согласно законам Франции истек срок службы его дружины. Приверженцы короля осудили его за это, но многие сеньоры последовали его примеру.

Отказ Тибо воевать в дальнейшем имел серьезные последствия.

Но и без воинов из Шампани и других уклонистов французы оказались сильнее южан.

В середине сентября Авиньон пал.

Победитель возвращался во Францию через Овернь вместе с папским легатом кардиналом Романом Франжипани, когда в Монпелье его свалил приступ дизентерии, которую он подхватил еще во время осады Авиньона. Король уже давно чувствовал себя больным, но превозмогал телесную немощь. Теперь, когда он достиг исполнения своих желаний, силы изменили ему. Людовику становилось все хуже; чувствуя приближение смерти и опасаясь смуты в королевстве, король призвал сопровождающих его прелатов и сеньоров и потребовал от них клятвы в том, что сразу же после его кончины они принесут оммаж его старшему сыну и коронуют его. Король издал указ, в котором обратился ко всем своим подданным с требованием принести клятву верности принцу Людовику. Он потребовал, чтобы сын оставался под опекой Бланки Кастильской вплоть до своего совершеннолетия, наступавшего по обычаям того времени в 21 год.

Еще в июне 1225 г., опасаясь превратностей ратной жизни и не доверяя своему неустойчивому здоровью, Людовик составил завещание, которым свел на нет всю работу по объединению Франции, проделанную его отцом. Его трем младшим сыновьям выделялись апанажи — наследственные владения. Многие историки считают, что этот неразумный шаг Людовик VIII совершил под влиянием Бланки. Робер получал графство Артуа, Жан — графства Анжу и Мэн, Альфонс — графства Пуатье и Овернь. Ребенок, которому предстояло еще родиться (сын Шарль), как и другие предполагаемые дети, должны были стать служителями церкви. Королеве он завещал 30 тысяч ливров, их дочери Изабелле — 20 тыс. ливров.

Согласно общеизвестной легенде, один из любимых приближенных Людовика VIII Аршамбо Бурбонский из самых добрых побуждений нашел непорочную девушку из простой, но честной семьи, согласную пожертвовать своей невинностью, чтобы спасти короля от смерти. В то время существовало поверье, что в критических обстоятельствах плотский контакт с девственницей является наилучшим лекарством при любых болезнях. Однако Людовик был возмущен даже мыслью об измене любимой Бланке, хотя бы и для спасения жизни. Он строго, насколько позволяли убывающие силы, отчитал незадачливого вельможу и приказал ему немедленно взять в жены самоотверженную девушку. Сомнительно, чтобы принц из Бурбонского дома женился на простой девушке, даже и очень честной, но такова уж легенда.

Людовик VIII скончался в ночь с субботы на воскресенье 8 ноября 1226 г. Ему едва исполнилось 40 лет.

Некоторые историки называют его жестким и энергичным государем, другие — бесхарактерным и не очень умным человеком, чья смерть оказалась счастливым шансом для королевства. Третьи же считают этого короля добрым, очень мягким, благочестивым и щедрым.

Бланка в это время направлялась вместе с детьми к мужу, о болезни которого не знала. Она тосковала по Людовику, а, кроме того, хотела показать ему сына Шарля, который родился в его отсутствие. Юный Людовик, горящий нетерпением увидеть отца, вырвался на своем скакуне далеко вперед. Он первым встретил канцлера Герена, спешившего к королеве, чтобы доставить ей печальную весть. Растерянный ребенок повернул к матери. Ф. Муске сообщает, что отчаянье Бланки было столь велико, что она покончила бы с собой, если бы ее не удержали.

С этого времени началась новая жизнь сорокалетней Бланки.

Женщина, вдова, иностранка… Ее старшему сыну Людовику было 12 лет, младшему не исполнилось и года.

Одна — среди сразу ставшего настороженным окружения. Потерявшая мужа, защитника, гаранта своего положения. Да что там — лишившаяся своей единственной любви. Каким одиноким, страшным, холодным казалось настоящее, каким неопределенным и пугающим — будущее. Не было ни сил, ни желания жить дальше — не на что надеяться, нечего ждать. Тоска, отчаяние, когда хочется исчезнуть, раствориться, не мучиться, забыть обо всем… Но дети, такие маленькие, беззащитные — кто о них позаботится, кому нужны они, кроме нее? Придется существовать ради этих частиц незабвенного Людовика, ради их счастья и — ради блага Франции! Да, ради Франции, которую создавали их предки, ради которой всю жизнь трудился король Филипп, на благо которой отдал свою жизнь их отец!

Бланке надо было суметь осознать и верно поставить себя в изменившемся мире. Королеве предстояло действовать в самых затруднительных обстоятельствах, но она не смутилась и не сломалась. Обладая замечательными политическими талантами, Бланка оказалась способной защитить наследие Филиппа-Августа. У нее было много осторожности, предусмотрительности и энергии — тех качеств, которые составляли славу ее тестя. Натура гордая, призванная к власти, она предалась своему делу всецело, страстно.

Из близких родственников династии в наличии имелся только сводный брат Людовика VIII, сын Филиппа-Августа от Агнессы Меранской Филипп Строптивый, граф Булонский. Но он представлял собой скорее опасность, нежели опору. Знать Франции сплотилась против «испанки», и Филипп грозил превратиться в ее знамя.

Королева могла безоговорочно рассчитывать на поддержку римского кардинала Франжипани, папского легата, вместе с Людовиком VIII участвовавшего в роковой экспедиции на юг и сопровождающего гроб с телом короля в Париж. Канцлером Бланки был преданный ей кастилец Бартоломео де Рой. Это было уже немало.

Бланка повела себя в манере искушенного дипломата: провозглашая своим лозунгом религию, благочестие и интересы государства, стала привлекать на свою сторону нищенствующие ордена и всех священников, верных папе. Однако толпы клириков и сеньоров покидали двор, опасаясь волнений и междоусобиц.

Королева действовала стремительно. Осушив слезы и стиснув зубы, она организовала в Суассоне посвящение Людовика в рыцари в присутствии короля иерусалимского Жана де Бриенна, графов Булонского и Дре, графинь Фландрской и Шампанской, а также остальной знати. Бароны и оглянуться не успели, как через три недели после смерти короля Людовика VIII его вдова созвала графов и епископов на коронацию Людовика IX в Реймс 29 ноября 1226 г. Бланка осознавала, что, получив корону, ее сын мог бы действовать и требовать повиновения как законный государь.

Многие сеньоры не прибыли в Реймс, но прислали свои извинения. Граф Тибо, напротив, пожелал присутствовать на коронации, но королева мягко попросила его удалиться, поскольку после событий при Авиньоне его присутствие могли расценить как неуместное. Бароны всех земель, завоеванных Филиппом-Августом, присутствовали на коронации его внука. Графини Жанна Фландрская и Бланка Шампанская оспаривали друг у друга право нести королевский меч.

Король воссел на трон, пэры королевства, духовенство и присутствующие бароны поклялись ему в верности. Весть об этом тотчас разослали во все концы королевства, и Бланка приняла оммаж как регентша.

На следующий день она увезла короля в Париж. Из-за траура ни в Париже, ни в Реймсе не устраивали никаких праздников и развлечений, хотя как раз в это время стало известно о победе королевских войск над альбигойцами.

Бланка всегда умела держаться с достоинством, а став регентшей, окружила себя всевозможным великолепием. Ее сдержанная элегантность являла разительный контраст с варварской роскошью двора. Вся с ног до головы в темном, на голове — белое вдовье покрывало, концы которого заброшены за плечи и мягкими складкам обрамляют лицо, на груди — простой крест.

Бароны, составляющие оппозицию короне и относившиеся к «испанке» с высокомерной спесью, наконец опомнились. Они увидели, что перед ними не хрупкая тростинка, а гибкий и прочный толедский клинок; женщина-политик со слабым акцентом и сильным характером.

Среди сеньоров начались волнения. Владычица-женщина оскорбляла саму бессмертную идею королевской власти. Бароны столь ревностно воспротивились женскому правлению, что, казалось, совсем забыли времена Филиппа Августа и Людовика VIII.

Англичане ввязывались в стычки с французами, надеясь вернуть себе земли, отнятые у них в два предыдущих царствования.

В такой сложной ситуации Бланка снова продемонстрировала осмотрительность, мудрость и безупречный такт. Чтобы нейтрализовать своего деверя, Филиппа Строптивого, она пожаловала ему замки Мортен и Лилльборн и оммаж графа де Сен-II.ля. Регентша освободила из заточения графа Феррана Фландрского, своего родственника, превратив его в союзника короны.

Но Тибо Шампанский не получил ничего — даже доброго слова и теплого взгляда. С ним Бланка поступила с жестокой беспечностью женщины, осознающей, что она желанна.

Удостоившийся лишь холодной церемонной благодарности за свою преданность, оскорбленный тем царственным пренебрежением, с которым обошлась с ним его дама, Тибо примкнул к коалиции баронов. Графы Пьер Моклерк Бретонский[15] и Гуго де ла Марш с надменностью высокородных аристократов потребовали у регентши земли и замки в обмен на лояльность. Бланка отказала им, не резко, но твердо и решительно. Взбешенный Моклерк принялся укреплять на свои средства крепости Беллем и Сен-Жак-де-Беврон, вверенные ему Людовиком VIII для защиты западных границ Франции. Его целью было унизить королевскую власть и стать в Бретани полновластным государем. Пока же мятежники только обсуждали свои будущие действия.

Бланка решила опередить непокорных вассалов. Она отправилась с королем и войском в Шиннон, куда созвала своих верных. В окружении двора, вместе с кардиналом-легатом, Филиппом Булонским, духовенством и преданным рыцарством регентша и юный король ожидали прибытия мятежников с повинной. Однако явились только граф Дре, брат Моклерка, и Тибо Шампанский. Тибо снова предложил свою службу и обещал никогда больше не участвовать в мятежах. Людовик оказал ему радушный прием и тут же простил ему поведение у стен Авиньона.

На мятежных графов Бретонского и Маршского двинулись королевские войска. Остановившись в Вандоме, король послал вассалам последнее предупреждение и вызов в парламент на королевский суд. В случае неявки им пришлось бы сражаться с французской армией. Графы дрогнули. Они явились с повинной и приняли все условия правителей.

Успеху переговоров способствовали поведение Бланки, уверенное, полное сознания своей ответственности, ее способность в минутном разговоре распознавать людей с тем, чтобы, вооружившись знанием их слабостей, запутывать и мягко вести к намеченной ею цели.

Граф Бретонский подписал договор, предусматривающий брак его дочери Иоланты с 8-летним Жаном, братом французского короля. Девочку передали Бланке, которая отправила ее под опеку дяди, Анри Дре, епископа Реймсского.

Граф Гуго Маршский должен был возвратить короне все земли, пожалованные ему Людовиком VIII. Кроме того, Альфонсу, другому брату Людовика IX, отдавали в жены дочь графа, Изабеллу. Старший сын графа Гуго должен был вступить в брак с Изабеллой Французской, единственной сестрой короля. Брачные союзы являлись той сферой, которая особенно охотно планировалась женщинами, и Бланка Кастильская тщательно рассчитывала будущее своих детей, от которого во многом зависело и будущее Франции[16].

Молодой английский король Генрих III, который надеялся воспользоваться мятежом в своих интересах, с разочарованием убедился, что неповиновение подавлено. Недовольно, но с тайной надеждой на будущее, он заключил с Францией перемирие сроком на один год.

Обстановка в стране стабилизировалась.

Однако вскоре заговорщики устыдились, что так легко уступили ребенку и женщине. Особенную ненависть они чувствовали к «испанке», главными советниками которой выступали ненавистные иностранцы. Но даже недоброжелатели отмечали, что Бланка никогда не позволяла приближенным влиять на свое мнение и умела отделять зерна от плевел. Бароны не без основания считали регентшу корнем зла.

На Пасху 1228 г., нарушив Вандомский договор, графы Бретонский и Маршский призвали баронов взяться за оружие, дабы вырвать власть у королевы-регентши. Первым делом они стремились захватить короля, чтобы изолировать его от вредного влияния матери и править его именем. Дальнейшая судьба Людовика не обсуждалась, но представлялась туманной.

В это время король находился в Орлеане, а его мать — в Париже. Бланка была довольна развитием событий и, может быть, довольна собой. Она несколько расслабилась — ведь она была только усталой женщиной, и ей требовался отдых от тяжелой мужской работы. Верный Тибо Шампанский, прознав о жестоком плане заговорщиков, загнал копя, чтобы предупредить короля об опасности. Людовик тут же повернул в Париж, но, не имея сильного войска, оказался в опасности и укрылся в небольшом городке неподалеку от Парижа.

Испугалась ли Бланка? Наверное. Но она не проявила слабости, не сломалась, не сдалась. Королева стремилась свести на нет старания вождей баронской партии и отнять у них приверженцев из среды легко воспламеняющегося народа. Она воззвала к парижанам, умоляя их спасти своего короля. Народ встал на защиту юного Людовика; к парижанам присоединялись жители соседних городов. Для всех Бланка находила нужные слова — и для буржуа, и для бедняков. Все рыцари, находившиеся в Париже, немедля вооружились и отправились за Людовиком, чтобы охранять своего короля на пути в столицу. II. рассказам Жуанвиля, «до Парижа дорога была заполнена вооруженными и безоружными людьми, и все взывали к Господу, дабы он послал ему добрую и долгую жизнь и оградил от врагов».

Тогда бароны начали против регентши войну еще более опасную. II.всюду стали распространяться слухи о любовной связи королевы-регентши с Тибо Шампанским, а также с кардиналом-легатом Франжипани. Некоторые доходили дот того, что обвиняли графа Тибо в тайном убийстве Людовика VIII. Хронист Матье Парижский был убежден, что граф отравил своего сюзерена, чтобы овладеть Бланкой, к которой питал преступную страсть. Но так как граф уже давно решал в Труа многочисленные проблемы своего графства, вся тяжесть обвинений пала на прелата.

Кардинал Сан-Анджело Роман Франжипани, гораздо более кавалер, чем церковник, младший сын знаменитого итальянского рода, был умен, учен, много путешествовал, много повидал. Горячий южный темперамент, счастливая внешность и мужская привлекательность в той же степени, как его непонятное нежелание покинуть Париж и отправиться к папскому двору, вызывали подозрения относительно чистоты его намерений в отношении королевы. Некоторые открыто называли их любовниками.

Бланка знала об этих слухах, но хранила высокомерное молчание. Можно предположить, что королева объяснилась с сыном. Людовик был свидетелем безупречно чистой жизни матери, видел в ней недостижимый образец добродетели, тяжело переживал возводимую на нес хулу и еще больше восхищался ею. Он поддержал свою матушку добрыми словами, теплотой и пониманием. Но даже король не мог заставить замолчать чернь, которой было хорошо заплачено.

Вскоре весь Париж распевал пошлые разухабистые куплеты, сложенные продажными поэтами по заказу заговорщиков. В них говорилось о похотливой испанке, забеременевшей от итальянского попа. Некоторые рассказывали смачные подробности тайных оргий Бланки; другие утверждали, что она уже на сносях.

Бланка выжидала.

Когда же заколебались самые преданные, королева нанесла ответный удар. Собрав наиболее авторитетных вельмож королевства и высший клир, она предстала перед ними в одной сорочке, чтобы все могли убедиться в облыжности обвинений.

История не сохранила подробностей этого акта отчаяния — или хорошо продуманной политической акции. Однако с того времени уже никто не смел открыто порочить честь королевы-регентши.

Мнения историков относительно интриги века — предполагаемого романа Тибо и Бланки — противоположны. Большинство уверены, что они были любовниками. Наряду с одними, сурово порицающими королеву, другие не находят в этом ничего предосудительного и даже восхищаются правительницей, сумевшей привлечь на свою сторону сильного союзника — неважно, какими средствами. Есть и такие, кто, напротив, защищают честь королевы от малейших подозрений на этот счет. Однако и те и другие уверены, что Тибо глубоко и преданно любил Бланку.

Но любила ли она? И существовала ли на самом деле между ними пресловутая связь? Этому нет никаких подтверждений. Интимная жизнь королей в прямом смысле была открыта взорам многочисленных родственников, злоязычных придворных, остроглазых служанок, а через них — всему свету. Кажется сомнительным, что умная женщина, опекунша 5 детей, 12 раз становившаяся матерью, согласилась бы не только скомпрометировать себя — принцы часто не удостаивали вниманием мнение нижестоящих — но спуститься с высоты своего пьедестала прекрасной и желанной, но недоступной дамы. Такое трудно представить. И это тем менее вероятно, что она была рабой другой страсти, которая называется «власть».

Но, возможно, и граф Тибо вполне сознательно создал для себя из королевы идеал женщины, неприступное божество, далекую владычицу, поклонялся ей и не требовал большего. Куртуазная любовь по природе целомудренна, и одно из ее самых бесспорных достоинств — то, что она возбуждает желание лишь для того, чтобы тут же его подавить. Владение собой, своими поступками, словами — один из признаков куртуазности. Дама должна возвышать своего поклонника над ним самим. Достаточно лишь увидеть предмет своих мечтаний, чтобы почувствовать счастье.

Среда политических хитросплетений и интриг королева не забывала о своем христианском долге.

Большую радость доставляла Бланке и Людовику постройка церквей и монастырей. Вместе они основали монастырь Руаймон (Королевская гора) — с юношеским восторгом 13-летний Людовик хотел сделать его самым прекрасным монастырем Франции. Это было не только его решение, но и одно из последних желаний его отца, Людовика VIII. Король «был очарован закладкой первого камня, брал тяжело нагруженные носилки и, взявшись за них спереди, переносил их с монахом, шедшим сзади. И одновременно он приказывал браться за носилки своим братьям, а когда они хотели отдохнуть, он им говорил: «Монахи не отдыхают, и вы не должны отдыхать».

Но интересы государства требовали не столько возведения храмов, сколько сражений.

Собрав большое войско, регентша двинулась на завоевание Беллема, последнего оплота Моклерка. Замок считался неприступным, и осада обещала быть тяжелой и долгой.

Осажденных укрывали надежные стены, а королевское войско замерзало на равнине, открытой всем мартовским ветрам. Бланка объявила, что заплатит тем, кто доставит в лагерь топливо. Со всех сторон к лагерю потянулись крестьяне с вязанками дров. Разожгли огромные костры, возле которых согрелись люди и, что особенно важно, лошади, которые сильно страдали от холода. Такая предприимчивость королевы воодушевила войско, и в считаные дни крепость пала.

Бланка скромно держалась на втором плане, выставляя победителем 15-летнего Людовика, но и бароны, и рыцари, и народ знали, кто на самом деле был творцом этой победы.

На миниатюре того времени запечатлено существовавшее положение вещей. Прекрасная печальная женщина не в белом королевском трауре и не в мрачных черных одеждах, а в красном платье и синем плаще, сидя в кресле (на троне?), повелительным жестом изящной руки делает знак красивому и тоже грустному подростку поставить подпись на некую бумагу. Мальчик сидит справа от дамы за небольшим столом на невысокой скамеечке, значительно ниже дамы. Миниатюра не оставляет никаких сомнений относительно иерархии изображенных; возможно, она и создана с целью запечатлеть этот повелительный жест королевы-матери.

Королевская власть поднялась значительно выше всех сеньориальных властей и бесповоротно решила участь последних.

Лишь в Тулузе господство Франции установилось не окончательно, несмотря на то, что кардинал-легат Франжипани следил, чтобы 5-летняя десятина, установленная Людовиком VIII в 1226 г., исправно выплачивалась, а Юбер де Боже, королевский наместник, теснил южан силой оружия. Решительно подавив в себе жалость к правителю Тулузы, своему двоюродному брату Раймунду, Бланка сосредоточилась на интересах Франции. Во время осады Монсепора она всей душой сопереживала осаждавшим и страстно желала падения этой последней твердыни альбигойцев. У ряда анналистов встречаются намеки, что она даже приезжала туда, чтобы вдохновить руководителей осады своим присутствием.

Договором, заключенным в 1229 г. в Мо, Раймунд Тулузский, самый независимый из высших баронов, унизился до того, что обязался срыть степы Тулузы и тридцати других городов Лангедока. Он должен был отдать на 10 лет во власть короля свой тулузский замок, преследовать еретиков и тех из сеньоров, которые будут покровительствовать ереси, примириться с церковью и на 5 лет отправиться воевать в Палестину. Единственная дочь Раймунда и наследница графства была обещана одному из братьев короля, который, таким образом, получал Лангедок. Жанна Тулузская, девочка 8 лет, была привезена ко двору в июне того же года. Бланка предназначила ее своему второму сыну Альфонсу; он приходился сверстником невесте. Легат разрешил брак, хотя между невестой и женихом существовало довольно близкое родство. Обручение произошло тогда же, но свадьба могла состояться только через 8 лет, после достижения обоими детьми совершеннолетия.

На этих условиях, окончательно укрепившись в восточной части Лангедока, корона соглашалась оставить во владении Раймунда VII западную половину.

Бланка старалась смягчить участь кузена, поддерживая его против слишком алчного духовенства. Она предоставила ему заем, чтобы он смог выполнить обет отправиться в Святую землю. Королева безуспешно пыталась создать для него Прованский маркизат, что договор 1229 г. вменял в обязанность церкви.

Умерла вторая супруга Тибо Шампанского Агнесса де Боже. Тут же вечный мятежник граф бретонский Пьер Моклерк предложил вдовцу руку своей красивой дочери Иоланты. Эта новость ужасно расстроила королеву. Союз таких крупных вассалов, как графы Шампанский и Бретонский, был чрезвычайно опасен для страны. Зная податливость Тибо, регентша Бланка не сомневалась, что прожженный интриган Моклерк через дочь будет вертеть графом, как пожелает. Опять начнутся заговоры, комплоты, военные столкновения, бесконечные переговоры и ультиматумы. Бланка-женщина печалилась о другом. Новый брак ее рыцаря вызывал и иные опасения и тревоги — вдруг, очарованный красотой юной супруги, Тибо охладеет к своей даме? Ведь внешне она сильно изменилась: все то, что некогда было в ней тонким, крепким, выпуклым, потеряло четкие очертания, оплыло, стало дряблым, вялым. Но достаточно было нескольких слов королевы, и Тибо отверг этот опасный союз, взяв в жены Маргариту из всегда верного короне рода Бурбонов.

В 1234 г. папа Григорий IX потребовал у Франции заключения мира с Англией и участия в новом крестовом походе на Восток. В этом же году умер дядя графа Тибо Санчо VII Наваррский. Регентша и Людовик IX позволили своему вассалу принять корону этого зажатого между Францией и Испанией королевства.

Моклерк, в бешенстве от того, что его дочь отвергли, организовал новую лигу. Не решаясь вступить в открытую борьбу с короной, мятежники обратились против графа Тибо. Они объявили незаконными его права на Шампань. Филипп Булонский, горько сожалея, что в свое время отказался от предложенной ему баронами короны, вторгся в графство.

Шампань благодаря своей развитой промышленности и торговле вином была страной преимущественно демократической. Там графы «делали больше для буржуа и крестьян, чем для рыцарей», говорит местный хроникер. В 1224 г., когда граф Шампанский отбыл с Людовиком VIII в поход на Сентонж, один горожанин из Бар-сюр-Об, по-видимому, выполнял функции наместника графства на время отсутствия суверена. Понятно, что правители Шампани были там популярны.

Чтобы не доставаться неприятелю, три города погибли в пламени. Жители великодушно покинули их ради спасения своего графа, который после геройской защиты страны ждал прибытия королевских войск.

Бланка вместе с сыном поспешила на помощь своему союзнику и торжественно водворила графа Тибо в Труа, в самом центре оспариваемой области. «Настращав одну часть союзников, она искусно вошла в соглашение с другой и без единой битвы освободила Шампанское графство».

Всякий неудавшийся мятеж усиливает правительство, против которого был направлен. Гордые бароны покорились этой замечательной женщине. Лишь один злокозненный Пьер Моклерк, граф Бретонский, оставался непримиримым.

В расцвете сил, обладающая даром безошибочно судить и властью осуществлять свои решения, регентша избегала военных действий, чтобы не делиться славой с мужчинами-военачальниками. Однако ее политика была непреклонна и агрессивна.

Как самовластная правительница, Бланка имела в своем распоряжении большую королевскую печать овальной формы, где ее изображение заменяет традиционное изображение короля, восседающего на троне. Она представлена стоя в широком свободном одеянии, в открытой короне на распущенных волосах. В правой руке она держит скипетр в виде королевской лилии, левая рука прижата к сердцу. Изображение королевы обрамляют стилизованные француз-скис лилии. II. окружности печати расположена надпись «Бланка, милостью Божьей Королева Франции».

Ее часто обвиняли в религиозном фанатизме, в слепом подчинении интересам церкви. Однако она проявила много твердости и упорства в 1229 г., когда в местечке Сен-Марсель на Масленицу студенты Парижского университета[17] изнасиловали дочь одного городского торговца и избили заступавшегося за нее отца. В это время студенты стали настоящим бичом Парижа. Молодые люди, стекавшиеся сюда из всех провинций Франции и сопредельных уделов, не знали, где безопасно переночевать, где поесть по сходной цене. Они с криками шатались по улицам, задирая стражу. Доходило до того, что школяры осаждали королевский дворец. Перемена профессора, разногласия между учителями и учениками — все могло стать поводом к таким выступлениям. Еще в 1200 г. благодаря вмешательству Филиппа-Августа были систематизированы занятия медициной и правом, а кроме того, определены привилегии для преподавателей и студентов. Однако буйные толпы школяров игнорировали принятые предписания.

Кардинал Франжипани не любил Парижский университет, и тот вполне платил ему взаимностью. Кардинал разбил университетскую печать, то есть лишил университет всех его привилегий; студенты в ответ разграбили его дом. Горожане, желая отомстить школярам за их бесчинства, вооружились дубинами, кухонными ножами и всем, что попало под руку, и учинили кровавое побоище. Им на помощь регентша послала парижского прево с его отрядами. Более трехсот студентов погибло, причем пострадали все землячества, хотя было доподлинно известно, что зачинщиками выступали пикардийцы.

Когда университетские профессора явились к регентше с требованием наказать виновных, она приняла их в присутствии кардинала-легата и решительно высказалась в защиту горожан. Выдать на расправу прево, выполнявшего ее приказ, она также не соизволила. Не добившись своего, магистры устроили забастовку, прекратили лекции. Отказ Бланки дать удовлетворение университету заставил профессоров и студентов толпой покинуть Париж. Они разъехались в Анжер, Орлеан и Тулузу; некоторые перебрались даже в Англию. Все винили королеву. Говорили, что она нанесла ущерб Церкви и государству и опозорила французскую корону.

Знаменитый университет прекратил свое существование.

Лишь спустя четыре года благодаря вмешательству папы Григория IX Бланка согласилась пойти на уступки и от своего имени дать университету новые права. Конфликт был улажен.

Известно много примеров, когда королева-регентша вступала в противодействие с князьями Церкви. Руанский архиепископ превысил свою власть, вмешавшись в выборы аббатиссы; он был вызван на суд и присужден к лишению доходов; наложенный им в ответ интердикт нимало не поколебал Бланку, и конфликт приобрел затяжной характер. Только посредничество папы помогло погасить этот скандал.

Регентша поддержала горожан Бове против их архиепископа и наложила на прелата огромный штраф. Возмущение других князей Церкви, чья корпоративная гордость была задета, не смутило регентшу. Ее правительство вступило в длительную борьбу с частью епископата, и положение было урегулировано уже Людовиком IX.

Бланка имела свое мнение не только в отношении подвластного ей духовенства, но и по поводу действий самого понтифика.

Исполненная истинного благоговения к королевской власти, она была шокирована попыткой Иннокентия IV раздуть из ссоры с Фридрихом Штауфеном Священную войну. Когда папа вознамерился лишить трона потомков Фридриха II, Бланка пригрозила конфискацией земель у всякого дворянина, который откликнется на призыв папы воевать против Конрада Гогенштауфена.

Однако в характере Бланки присутствовало нечто от религиозного фанатизма, стремление очистить веру от еретической скверны. Полагая, что зло ереси в мире распространяется как страшная болезнь и предательски уничтожает чистые души, если ее вовремя не уничтожить, Бланка и Людовик в 1233 г. ввели во Франции инквизицию. «Сам факт Крестовых походов поселял в неразвитых умах идею необходимости меча в делах веры». Правители знали, что инквизиция предполагает подтвержденные законом пытки затаившихся еретиков. Им были известны такие, например, инструкции представителям инквизиции, специалистам допроса: «Палец следует зажать в устройстве, а затем повернуть рычаг. Сначала слегка, чтобы он только попробовал боль на вкус, потом необходимо делать более резкие движения. когда кость выскочит из сустава, он заговорит, если только он не сам дьявол. А если будет молчать, можете не сомневаться, что он находится в сговоре с темными силами». Жестокость подобных инструкций не останавливала короля и его наставницу, ибо религиозная свобода, то есть право иметь те или иные религиозные убеждения, рассматривалась ими как источник заговоров, тайных обществ и политических сект.

История оказалась не слишком милостивой к Бланке. Быстро забылись или были приписаны Людовику Святому ее труды на благо государства. В памяти потомков она осталась заурядной сластолюбивой вдовушкой — ее любовниками называли то толстого и претенциозного провинциального королька, то священника, давшего обет целомудрия, что равно вызывало злобные насмешки. Кроме того, эта необыкновенная женщина, поднявшаяся над своим веком, стала героиней анекдотов о смешной и тупой ревности к своей невестке, супруге Людовика IX, Маргарите Прованской.

Бланка безумно любила сына. Ради него она боролась с баронами, ради него расширяла границы Франции, укрепляла ее могущество. И Людовик также беззаветно и преданно любил мать. Он сочувствовал ее раннему вдовству, вместе с ней переживал потери — кончины отца, братьев; восхищался ее талантами правительницы, ее твердостью, политическим чутьем, безупречной врожденной добродетелью и слегка высокомерным достоинством.

Они без слов понимали друг друга, одинаково мыслили, стремились к одной и той же цели — и эта цель была процветание Франции. Не могло быть более сплоченных сообщников и союзников, чем эти мать и сын.

Однако долг королей — продолжить династию.

В хрониках можно найти намеки на то, что в молодости Людовик Святой разбирался в женской красоте. Конечно, все его чувства были исключительно чистыми и платоническими. Для блага государства королевские инстинкты должны были быть укрощены, взнузданы и впряжены в работу. Людовику необходимо было вступить в брак и дать короне наследника. В невесте предполагались такие качества, как целомудрие, благочестие, набожность и неяркая внешность.

Суженой Людовика стала Маргарита Беранжера Прованская.

Ее отец, Рамон Беренгер, последний граф Прованский и Форкалье, был самовластным государем в своей богатой свободной стране. «Он довольствовался почетом, присягой, доходами от своих вассалов и городов, а во всем прочем предоставлял их самим себе. Иначе и нельзя было поступать с такими городами, как, например, Марсель, Арль и Ницца, которые снабжали полудикую Францию и даже Англию мануфактурными изделиями Италии и Востока, хлебом, пряностями и оружием», — писал известный исследователь Средних веков Н. Осокин. В браке с Беатрисой Савойской, принцессой, прославленной своей красотой, Рамон Беренгер не имел наследника мужского пола. Зато судьба благословила их брак четырьмя дочерьми. Все четыре стали супругами могущественных королей: Маргарита — Людовика IX Французского, Элеонора — Генриха III Английского, Беатриче, которую отец сделал наследницей всех своих владений, — Карла Анжуйского, Санча — Ричарда Корнуэльского.

Молва утверждала, что творцом богатства и благосостояния графа стал исключительно одаренный простолюдин Ромео ди Вилланова. Возвращаясь из паломничества к святому Иакову Компостельскому, он очутился в Провансе, где поступил на службу к графу Рамону Беренгеру. Преданно служа своему сеньору, верный домоправитель преумножил его достаток, добился высокого положения в государстве и выгодно выдал прованских принцесс за великих государей. Когда его оклеветали придворные, он ушел, не взяв ничего с собой, как бедный пилигрим, и под старость лет просил милостыню.

Такова была судьба честного и мудрого советника при дворе земного владыки. О нем рассказывает Данте в шестой песне «Рая».

История называет самой красивой из сестер Санчу. Элеонора, умная, набожная и хорошо воспитанная, известна тем, что до замужества стала автором куртуазного романа «Блонден Корнуэльский». Много добрых слов сказано о Беатриче, плодовитой супруге, нежной матери, верной сподвижнице своего супруга. Маргарита же прославилась скорее своей неуживчивостью.

Еще в отцовском доме один провансальский поэт высмеял ее в ироничной поэме. Маргарита добилась его высылки; правда, потом раскаялась и вернула провинившегося обратно.

Разумеется, выбор Бланки супруги сыну не был спонтанным. Планируя брак, к делу подходили ответственно, советовались не только с родственниками, но и с влиятельными вассалами. Государственный совет рассмотрел не одну кандидатуру, прежде чем сделал свой выбор. Женитьба короля в глазах его матери имела, прежде всего, политический характер. Интересам страны кандидатура невесты соответствовала. Как старшая дочь графа Прованса Маргарита должна была представлять на юге интересы Франции, и, хотя Рамон Беренгер оставил все свои владения младшей дочери Беатриче[18], а трем старшим выделил приданое деньгами, еще неизвестно, как в дальнейшем распорядилась бы судьба.

Бланке скрупулезно собрала подробные сведения о провансальской принцессе и была удовлетворена рассказами о ее неглубоком уме, невыраженном характере и скромной внешности. Однако в ней заранее возникло предубеждение против девчонки, которая с полным правом сможет претендовать на любовь Людовика. Поэтому неудивительно, что при первой встрече будущая невестка королеве не понравилась, и неприязненное чувство не развеялось со временем, а только упрочилось и окрепло. Столкнувшись с необходимостью отдать сына другой женщине, Бланка оказалась не на высоте. Невестка и свекровь не смогли поделить супруга и сына. И только за одно умение долгое время сохранять любовь обеих женщин, а вовсе не за разорительные Крестовые походы, Людовика IX можно назвать святым.

Свадьба Людовика Французского и Маргариты Прованской состоялась в Сансе в конце мая 1234 г. Горячий прием, который устроили горожане Маргарите, был делом рук Бланки; она немало потрудилась для этого. Все окна украшали гирлянды, стены домов были занавешены алыми, голубыми и зелеными тканями, теплый ветерок развевал пестрые ленты и вымпелы, под ноги молодым бросали охапки цветов. Королева Бланка, стиснув зубы, наблюдала, как подданные ликуют и радостно приветствуют молодых. Ее появление уже не вызывало такого бурного восторга: народ, легкомысленный и переменчивый, быстро забывал былых героев и с готовностью поклонялся новым кумирам.

Но Людовику нареченная пришлась по нраву, может быть, по контрасту со строгой, серьезной и слишком одухотворенной матерью. Молодая девушка, воспитанная при веселом южном дворе, «где властвовали наслаждения», привыкла радоваться каждой минуте жизни. Отмеченная ранней зрелостью южанки, она откровенно бросала на своего белокурого статного жениха смелые и томные взгляды и сразу покорила его сердце. Принцессу сопровождала свита таких же свежих юных, смешливых и шаловливых созданий, а также целый сонм трубадуров, жонглеров и акробатов. Еще Филипп-Август, не любивший трубадуров, изгнал их из своего дворца, и вот теперь они вернулись снова. Мрачный королевский дворец Лувр наполнился молодостью, жизнью, весельем. Любовные интрижки, ночные свидания, провансальские песни, серенады… 19-летний король наслаждался этой непривычной атмосферой, так же как и его еще более молодые братья.

Земля уходила у Бланки из-под ног. Ей казалось, что она стала для Людовика скучной и неинтересной дуэньей, что он уже больше не таков, как раньше, — суетен, нечестив… Он был околдован, порабощен и почти поглощен греховным чувством к этой пустой легкомысленной девчонке, даже, по ее мнению, совсем не красивой. Любовь к сыну, которой Бланка жила все это время, уже не приносила ей счастья, а только тоску, смятение, ночи без сна. Это ощущение, ужасное само по себе, вызывало у регентши еще более страшные предчувствия и подозрения. Она боялась, что Людовик, до этого времени лишь носивший титул короля, но ничего не решавший без ее совета, попадет под влияние сумасбродной амбициозной супруги, желающей играть в стране важную роль, и отнимет у матери реальную власть.

Сами нравы пылкого юга вызывали у Бланки неприятие. С присущей монархине твердостью она стала умерять при дворе юное буйство чувств. Особенно необузданные придворные Маргариты отправились обратно в свой пронизанный солнцем, пахнущий чабрецом и чесноком Прованс. Когда один особенно задорный трубадур-провансалец был заколот в пьяной стычке в парижском кабачке, королева-мать не выказала ни малейшего желания найти и наказать виновных. С невесткой и сыном в присутствии прелатов и вельмож велись назидательные душеспасительные беседы. Бланка напомнила молодым о королевских обязанностях, возложенных на них Богом по праву рождения и при короновании. Людовик был несколько пристыжен, хотя и не понимал, что греховного в его законных чувствах и радостях. Маргарита же отвечала свекрови молчаливым, но от этого не менее презрительным неприятием. Обе женщины начали войну, постоянную, но никогда не доходившую до решающего сражения.

Вдовствующая королева ощущала сгустившееся вокруг нее одиночество. Существовало некое пространство — молодое, беззаботное, легкомысленное, над которым она была не властна и куца была не вхожа. Ни раболепие придворных, ни заботы о младших детях не могли заменить ей привязанности и доверия Людовика, которые она, казалось, потеряла навсегда. Королевские братья (за исключением самого младшего, Шарля) были всецело на стороне молодой правящей четы, что представлялось их матери настоящим предательством.

Единственная дочь Бланки, Изабелла Французская, отреклась от мира и удалилась в монастырь. Скорее всего, это произошло под влиянием воинствующей религиозности, царящей при дворе ее матери. Набожность, которой Бланка постоянно пользовалась, чтобы сделать больно не столь ревностно преданным Господу окружающим, шла у девушки от чистого сердца. Надо полагать, решение принцессы порадовало регентшу. Дочери, ставшие невестами Христовыми, не рассматривались родителями как потеря — это не им, а сыновьям предстояло стать опорой семьи и продолжить род.

Вся Европа знала, что Бланка имеет на сыновей огромное влияние. Младшие принцы были немедленно призваны к порядку. Но если Альфонс в силу природных склонностей и особенностей характера сразу же покорился, справиться с Робером было не так просто. Бланка посулила ему графство Артуа, выгодный брачный союз с юной красавицей и такими обещаниями привлекла на свою сторону. В 1237 г. Робер вступил в подготовленный матерью брак с Матильдой Брабантской[19], и их первый ребенок — дочь — получил имя бабушки.

Может быть, в этих мелких домашних интригах всегда присущая Бланке благородная сдержанность изменила ей.

По свидетельству современников, она не давала любящим супругам возможности побыть наедине, преследовала и порицала их законную привязанность, при любой возможности почти вырывала Людовик из объятий жены, подслушивала и подсматривала за молодыми людьми, вынужденными прятаться от нее в чуланах и под лестницами.

Не потому ли за 6 лет брака у королевской четы не появилось ни одного ребенка? Королева Бланка заговаривала с сыном о необходимости развода и новой женитьбы, но тот не желал и слушать о расставании с Маргаритой. Однако влияние матери сделало свое дело: теперь он смотрел на свое супружество как на необходимое зло, совершаемое для благой цели: не впасть в иной грех и дать государству наследника. И со временем это осознание греховности супружеских отношений только укреплялось.

25 апреля 1236 г. король Людовик IX был провозглашен совершеннолетним. 9-летнее регентство королевы Бланки окончилось. Но сын постарался сделать этот момент как можно более щадящим для любимой матери. По-прежнему во время торжественных церемоний он пропускал ее вперед, приглашал председательствовать на заседаниях государственного совета, сажал рядом с собой на трон, когда принимал иностранных послов. Он оказывал ей всевозможные знаки почтения и уважения, искал ее советов в государственных делах, дорожил ее мнением.

Когда в феврале 1241 г. Людовик собрал в Сомюре двор на праздник в честь своего избавления от болезни, на него со всей страны съехались более 3 тыс. рыцарей, которых пригласили на пир в городских палатах. Гостей рассаживали по ранжиру, но три стола предназначались для особ исключительных. Один стол был для кораля, его брата Альфонса, короля Тибо Шампанского и самых влиятельных баронов; второй — для высшего духовенства, епископов и архиепископов. За третьим же столом царила королева-мать Бланка. И так король выделял ее всегда. Королева Маргарита бесилась, многие видные представители двора осуждали Людовика за это, но будущий святой твердо шел своим путем.

Врожденная умеренность короля и привитый матерью аскетизм плохо сочетались с его высоким положением. Тяжесть ханжеского благонравия вдовствующей королевы раздавила в нем все слабые ростки светских интересов. Скрепя сердце Людовик тратил время на пустые забавы — охоту, беседы с дамами, развлечения с менестрелями и жонглерами, игру в шахматы. Он предпочел бы заполнить это время молитвой или государственными делами. Он никогда не пел мирских песен, хотя голос имел красивый, и чувствовал себя неловко, когда их пели другие. Такой настрой молодого супруга вызывал негодование королевы Маргариты. Она стремилась к торжественности, веселью, роскоши — всем этим светским суетным развлечениям — и постоянно жаловалась своей семье на его привычки. Но это были лишь житейские мелочи, в основном же брак Людовика оказался счастливым.

Несмотря на любовь к сыну, его счастье в браке не радовало Бланку. Невестка мешала, отравляла существование, угрожала ее положению. Любовь и забота сына казались недостаточными и вынужденными. Гордая женщина не хотела становиться приживалкой при новом дворе, но и удалиться в свой вдовий удел или в монастырь она тоже не желала. В отчаянии она выбрала компромиссный вариант: совершить паломничество на родину, к Сантьяго да Компостела. Невестка откровенно ликовала, предвкушая, что злая свекровь надолго покинет двор, и сама она наконец станет полновластной хозяйкой. Даже любимый сын не возражал против такого богоугодного дела, хотя и грустил о предстоящей разлуке. Бланка понимала, что если удалится от двора сейчас, то вернется она совсем в другую обстановку и, возможно, уже на другую роль, но не находила веских оснований отказаться от паломничества. Помощь пришла с неожиданной стороны: Гийом Овернский, архиепископ Парижский посоветовал своей духовной дочери вместо того, чтобы тратить время и силы на утомительное и опасное путешествие, предпринять символическую процессию к св. Жаку Парижскому, приюту доминиканцев, у которых накопилось много долгов. Вручить им отложенные для паломничества деньги будет весьма богоугодным делом.

Вдовствующая королева, скрывая облегчение, позволила себя уговорить и устроила из своего псевдопаломничества торжественное шествие. Взяв флягу и посох, в сопровождении толпы приближенных и огромной свиты, она пешком направилась к доминиканцам, к великой радости Людовика и ярости разочарованной до слез Маргариты.

Фернандо III Кастильский, племянник Бланки, предложил поженить своего наследника Алонсо и дочь короля Наваррского Тибо — Бланку. Посредством этого брака Наварра получила бы провинцию Гипускоа и тем самым выход к морю через Бискайский залив. Однако сплетение разнонаправленных политических интересов не позволило состояться этому браку. Тибо был горько разочарован. Французские правители нанесли ему уже много обид, глубоко задевавших самолюбие этого неординарного человека. В то же время Людовик и Бланка с опасением наблюдали за растущей самостоятельностью короля Наваррского. Назревал конфликт интересов. Не испросив согласия Людовика IX, Тибо выдал Бланку за юного герцога Бретонского. Так был возрожден союз крупных вассалов, направленный против Франции.

Тут же корона потребовала себе три замка, обещанные ей в том случае, если правитель Шампани выдаст замуж дочь по своему выбору. Тибо не уступил и объединился с графами Бретонским и Маршским. Людовик двинул против него войска, но Тибо принял крест, надеясь на папскую защиту. Однако Людовик не обратил внимания на папское послание и продолжал свое победоносное шествие к столице Шампани Труа. Тогда Тибо сдал королю замки Брей и Монтеро, но Людовик не счел этот дар достаточным. Гордому графу Шампанскому пришлось лично молить его о снисхождении. Пойти на это унижение своему старому другу посоветовала Бланка Кастильская. Очевидно, что разыгранный сценарий детально разрабатывался и обсуждался королем и королевой-матерью.

Трудно предположить в святом человеке мстительность и злопамятство, однако нельзя отмахнуться от впечатления, что Людовик недолюбливал признанного паладина своей матушки. Тибо много раз приходил на помощь короне и регентше в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях; но, с другой стороны, были Авиньон, дружба с графом Бретонским, попытки проявлять независимость, наконец, сплетни, пятнавшие благородную мать короля. В конечном итоге Людовик снизошел до прощения ослушника, но одновременно провел очень выгодную для себя сделку: способствовал установлению мира между Тибо и его племянницей, королевой Кипра Алисой, оспаривавшей у графа свое наследство. Чтобы откупиться, король выплатил ей 40 тыс. ливров, а взамен заставил Тибо уступить ему графства Блуа, Шартр, Сансерр и виконтство Шатоден. Кроме того, тот должен был отказаться от своих владений в Центральной Франции и 7 лет прожить в ссылке — либо в Наварре, либо на Востоке, куда он, как и обещал, отправился в Крестовый поход. Тесные родственные связи с Палестиной расширяли горизонты его мечты…

Тибо возглавил отряд из нескольких знатных баронов, объединившихся для новой священной войны и не желавших сидеть без ратного дела, поскольку альбигойская война закончилась. Это были герцог Бургундский, графы Барский, Сансеррский, Неверский, Монфорский и др. Пьер Моклерк Бретонский оставил герцогство сыну и тоже отправился в поход.

Прекрасная дама короля Наварры уже достигла 48 лет. Но Тибо глазами сердца не видел ни морщин, ни отвисших щек, ни увядших губ. Более того, он не гневался за ее, мягко говоря, не очень дружеское поведение. Долгое время служение королеве дарило ему наслаждение и страдание, награду и наказание, неутолимое томление и невоплотимую мечту. Однако теперь Тибо желал выполнить обет, данный его отцом, и был готов покинуть свою даму во имя другой женщины — матери Иисуса Христа.

просил он в очередной сирвенте.

Трубадуры и менестрели аплодировали королю наваррскому и были готовы следовать за ним на край света.

Европейская политика, как всегда, укреплялась брачными союзами.

Император Фридрих II, способствуя примирению дружественных ему Капетингов с Плантагенетами, устроил брак сестры Маргариты, Элеоноры, с Генрихом III Английским, хотя и не одобряемый матерью короля Изабеллой Ангулемской как недостаточно блестящий. Для этого пришлось довольно много интриговать, так как Генри был обручен с дочерью графа де Понтье, Жанной. Она приходилась родственницей Людовику IX как внучка сводной сестры его деда Алисы Французской — в прошлом невесты Ричарда Львиное Сердце, так и не ставшей его женой. Отвергнутая Жанна была в отчаянии, но французская дипломатия приложила все силы, чтобы пристроить и ее: она стала второй супругой племянника Бланки, Фернандо Кастильского. Впоследствии ее дочь Элеонора приобретет известность как горячо любимая и любящая жена сына Генриха III и Элеоноры Прованской Эдуарда I.

Умница Элеонора совершенно покорила мужа. 29-летний супруг называл 13-летнюю жену «маленькая прелестница». Южанка, она постоянно мерзла в Англии. Там простые люди жили, как свиньи, в лачугах с земляными полами, и даже благородное дворянство в своих горделивых замках ступало по ледяным каменным плитам, устланным гнилой соломой. Под расшитыми золотом и серебром бархатными одеждами ползали вши, по парадным залам разносилось зловоние из выгребных ям.

«Для удобства, изящества и великолепия», достойных Элеоноры, Генри приказал устроить доселе невиданное в Англии утепленное отхожее место со стенами, обитыми темно-синим бархатом с вытканными на нем серебряными звездами. Даже представители высшей знати были шокированы таким развратным расточительством, не говоря уже о простых англичанах. Может быть, эта неслыханная прихоть молодой королевы и поселила в народе предубеждение против сумасбродной иностранки.

Воспитанная среди песен трубадуров, сама не чуждая поэзии, Элеонора высоко ценила людей, способных понимать и разделять ее вкусы и, презирая грубых английских баронов, возвышала провансальцев. Их подвижный ум, легкие привлекательные манеры создавали иллюзию, что она на своей прекрасной родине.

Элеонору раздражала вечная нехватка коронных средств. Чтобы доходы короля увеличились, достаточно было возвратить континентальные владения Плантагенетов. Юная королева стала вести собственную политику, оказывая на короля, у которого, по словам одного современника, было «сердце из воска», огромное влияние.

Маргарита тоже мнила себя политиком. Желая играть важную роль в делах правления и продемонстрировать свою значительность, она стала вмешиваться в государственные дела, «лоббируя» интересы Англии. Там обосновались ее родичи со стороны матери, представители Савойского дома: Гильом, Пьер и Бонифас. Они получили от короля весьма выгодные и почетные церковные должности. Обе сестры очень любили своих дядей и просто плясали под их дудку. Рассказывали, что Бонифас, получивший от зятя-короля высшую церковную должность — архиепископа Кентерберийского, — вывез из Англии в Савойю целый караван мулов, груженных золотом.

Втайне Маргарита принимала английских послов, которые бессовестно льстили не очень умной женщине, заставляя ее проводить в жизнь их планы. Неудачливая интриганка, Маргарита не дорожила интересами страны, королевой которой по воле судьбы она стала, и думала только об обогащении своих алчных родственников. Она пыталась быть государственным деятелем, как свекровь, но в ее неуклюжих стараниях проявлялись уловки скрытной и хитрой натуры, иногда имевшие успех, но не доказывающие наличия государственного ума.

Англо-савойские происки были очевидны для Бланки. Бе сторонники узнавали о попытках Маргариты передать спорные пограничные территории в Гиени английскому королю чуть ли не раньше, чем та высказывала такие намерения.

Королева-мать была удовлетворена: она нашла оправдание своей неприязни к невестке. Действительно, какие чувства могла вызвать у нее женщина, своими неуклюжими, глупыми, да, наконец, просто преступными интригами грозившая погубить дело, которому Бланка посвятила всю свою жизнь? Однако Людовик не наказал и не прогнал интриганку, а лишь мягко пожурил ее. Маргарита мило покаялась, и все пошло как прежде. Людовик не тратил лишних слов, и в дальнейшем также мягко, но решительно отстранял ее от государственных дел.

Бланке было горько и обидно. Она осознавала, что ее время уходит. Жизненной силы и гордости у нее не убавилось, но годы брали свое. Если днем многочисленные государственные дела отвлекали от горьких размышлений, то ночи заставляли расцветать пышным цветом побеги неурядиц, превращая их в непроходимые заросли обид. Существование с натянутыми нервами, в постоянном ожидании огорчения или унижения — настоящего или мнимого — подрывало здоровье. Утомляли наносимые взаимно болезненные удары и щипки, жгучие уколы, опасные намеки. Появились не только усталость духа, но и немощь тела: начались сердечные перебои, часто не хватало воздуха; крошились и выпадали зубы; лицо покрыла паутина морщин — карта жизни, знавшей и горе, и потери, и большое счастье. Бедная женщина потеряла все волосы. Это было особенно досадно, потому что Маргарита гордилась своими прекрасными косами: густыми, длинными и блестящими; они очень нравились Людовику, который рано начал лысеть. Старшина цирюльников, банщиков и парикмахеров якобы увидел во сне св. Луку, который приказал всем придворным срезать по пряди волос, чтобы сделать парик вдовствующей королеве. Вероятнее всего, это измышление, призванное показать единство двора и его повелительницы, но измышление показательное.

Маргарита и ее окружение издевались над «лысой старухой», но только исподтишка: вдовствующая королева была еще в большой силе, да и король мог быть очень жестким, когда дело касалось его матери.

Но и Маргарита не была довольна, злясь на свое бессилие и недостаток влияния. Чего стоят ее молодость и красота, если муж ни во что их не ставит и отдает предпочтение рассудку и проницательности своей старухи-матери? У молодой королевы было много поводов сетовать на судьбу. Она так и не стала единственной любовью своего супруга. В делах государственных он совершенно не поддавался ее внушениям, и вместо этого постоянно вопрошал свою совесть о правильности совершаемых поступков. Оскорбляло и то, что в те ночи, когда Людовик не считал греховным посетить королеву, он нс упускал случая встать в полночь, чтобы отправиться к заутрене, но не решался во время этой службы прикладываться к раке и святым мощам, считая себя нечистым.

Совсем не так вел себя Генрих III Английский, которой не стеснялся принародно демонстрировать нежную любовь к супруге, сестре Маргариты Элеоноре. Его привязанность, казалось, возрастала с рождением у них детей. Элеонора вертела мужем, как хотела, и оставалась правительницей государства во время его походов и разъездов по королевским владениям. Народ ее не любил и возлагал на алчную и высокомерную королеву большую долю вины за неурядицы в Англии.

Хитрая Элеонора жаловалась мужу, что в его отсутствие чувствует себя одинокой, и Генрих III устроил брак ее младшей сестры, красавицы Санчи, со своим овдовевшим братом Ричардом, герцогом Корнуэльским. Ричард был очень богат, так как владел оловянными рудниками, и, главным образом, в силу этого в 1257 г. избран императором Священной Римской империи. Провансальские сестры способствовали сглаживанию имевших место неурядиц между королем и герцогом. Это ослабило оппозицию английских баронов, признанным лидером которой выступал Ричард, и от которой он отдалился, чтобы угодить Санче.

Однако всеобщее недовольство засильем чужеземцев и участившимися поборами приводило к народным волнениям. Особенно негодовали обложенные непомерными налогами лондонцы. Однажды, когда Элеонора хотела переехать из Тауэра в Виндзор, горожане закидали ее тухлыми яйцами. Наследник престола, ее старший сын Эдуард, спровоцировал народный бунт, набросившись с отрядом рыцарей на обидчиков матери и загнав многих в реку. И все равно, положение сестры, нелюбимой подданными, но обожаемой мужем, казалось Маргарите предпочтительнее собственного.

Во Франции в отличие от Англии было спокойно. Мудрое правление выдающейся женщины давало плоды. Сельское хозяйство и торговля процветали, по всей стране царили закон и порядок. II.ездки стали безопасными, а королевская казна была так полна, что по прошествии года оставались излишки, и это позволяло правителям снижать подати и налоги.

Мирное течение жизни было не по нраву рыцарям, которым приелись пиры да застолья. Дворянство Франции жаждало ратных подвигов. Многие уже совершали свое паломничество, но Восток манил их снова. Палестина открыла им их самих. II. сравнению с этим миром существование у себя дома казалось бесцветным и блеклым — скучная жизнь бесплотных призраков с приглушенными чувствами. В Палестине, казалось, усиливалась вся энергия мира. Свет исходил не только с небес, он лился отовсюду, а ночью черное небо Сирии с его огромными звездами будило в душе неизбывное томление, стремление к чему-то неизвестно-прекрасному и величественному. Наверно, это и было единение с Создателем.

Жан де Бриенн, который потерял эту волшебную страну, теперь правил в Константинополе в качестве регента при своем зяте Балдуине II. По его совету юный император направился к папе Григорию IX просить помощи Латинской империи, остро нуждавшейся в притоке свежих сил. Он повсюду искал союзников своему слабому государству. Вместе с супругой Марией де Бриенн, приходившейся внучатой племянницей Бланке, в 1238 г. Балдуин прибыл в Париж, где молодую чету догнала весть о кончине регента. В Константинополе начались волнения. Людовик и Бланка выделили крупную сумму денег и набрали небольшое войско наемников, чтобы император возвратился домой не с пустыми руками. Но нелады между папой и императором Фридрихом II, а также вражда последнего к покойному де Бриенну помешали осуществлению этого предприятия.

В полном отчаянии Балдуин решился на неординарный поступок: предложил Людовику Французскому в собственность Терновый венец Спасителя и иные священные реликвии, которые он давно заложил венецианцам. Людовик и Бланка с восторгом согласились. Для хранения этого сокровища они всего за 2 года построили Сен-Шапель (Святую часовню), шедевр готической архитектуры, которая на долгие годы стала сокровищницей священных реликвий. Сооружение этого здания 36 м в длину и 17 — в ширину, высотой 42,5 м приписывается Пьеру де Монтрею.

Глубоко страдая оттого, что уже не так близка с Людовиком, как раньше (как она считала), Бланка стала уделять больше внимания своим младшим детям. Второй по старшинству сын Альфонс, названный в честь ее отца, Алонсо Победоносного, был ей, кажется, особенно дорог. Главное — Альфонс не обнаруживал к своей супруге той ласковости и нежной привязанности, которая так выводила из себя Бланку в отношениях Людовика и Маргариты. Болезненный, мнительный, трудолюбивый и угрюмый, по характеру он мало походил на старшего брата. В нем не было величавой кротости духа, идеальных стремлений, самопожертвования и бескорыстия. Не чуждый гордости и ограниченного честолюбия, он усвоил в решениях формулу самодержавного государя: «Угодно господину графу». Мать устроила все так, чтобы он стал правителем Тулузского графства. Она ненавидела так упорно сопротивляющихся еретиков-альбигойцев и всей душой желала их гибели.

Ее недаром называли «злым гением провансальской национальности». В завещании Раймунда имя Жанны стояло на первом месте — Бланка, совершив, по сути, политический подлог, приказала поместить его имя и титул раньше жены. Графство согласно завещанию оставалось достоянием Жанны, ее приданым. В силу законов, действующих в стране, она могла передать его после смерти мужа детям и за неимением детей — кому угодно; мота, овдовев, вступить в новый брак. В Париже искренне желали, чтобы у Жанны не было потомства. И это было вполне возможно. Неустойчивое здоровье Альфонса не обещало плодовитости, а впоследствии принца разбил паралич. Жанну отстранили от наследования, объявив недействительным завещание графа Раймунда. А через 4 дня после кончины мужа крепкая и никогда не жаловавшаяся на здоровье женщина умерла от неизвестных причин.

Французская корона приобретала цветущую природой и промышленностью страну. Земли, уступленные ей, давали огромный доход. Юг преуспевал в виноделии, обогащавшем его, в искусстве выделывания тканей и предметов роскоши, — теперь это все принадлежало Франции.

Подданные графа де ла Марш, жители графства Пуатье, питали к французам ту же национальную вражду, что и южане. Они более тяготели к Англии, тем более, что Генрих III еще в 1225 г. передал провинцию своему брагу Ричарду. В Пуату, главном центре духа сеньоральной независимости, бароны начали волноваться, созывать тайные собрания, подстрекать друг друга к сопротивлению. «Французы, — говорили они, — всегда презирали нас, пуатевинцев; они хотят отнять у нас все наши земли и будут обращаться с нами хуже, чем с нормандцами и альбигойцами».

В апреле 1242 г. граф де ла Марш поднял восстание против французской короны. Он рассчитывал на поддержку английского короля, который был его пасынком. Мятеж графа поддержали могущественные графы Комменж и Арманьяк, виконт Нарбоннский, сеньоры Лoтрек и Л’Иль-Журден.

Формальным поводом послужило неуважение, которое было выказано королевами Бланкой и Маргаритой его супруге, Изабелле Ангулемской, вдове короля Джона и матери Генриха III. Историки (по крайней мере те, которые вообще упоминают женщин) любят обвинять Изабеллу в разжигании вражды, которая яростно пылала и без ее стараний. О роли королевы Бланки в этом конфликте принято умалчивать. А ведь проницательная женщина была прекрасно осведомлена обо всех семейных делах своих вассалов и соседей и нередко бесцеремонно в них вмешивалась. Она ощущала потребности окружающих ее людей, тонко чувствовала явные и скрытые намерения, проницала истинную цель побуждений. Общеизвестно, что Бланка расстроила брак Симона де Монфора сначала с овдовевшей графиней Жанной Фландрской, затем с графиней Булонской. Озлобленный против регентши вельможа покинул Францию. В Англии он получил от Генриха III титул великого сенешаля и руку его сестры Элеоноры, а затем сыграл огромную роль в истории этой страны.

Королева знала, что граф Гуго де ла Марш без памяти любил свою прекрасную супругу, которая юной невестой предназначалась его отцу, но ее у него отобрали, чтобы она стала королевой Англии. Прошло много лет, и теперь, подарив Британии короля, Изабелла снова вернулась во Францию[20]. Гуго был помолвлен с ее дочерью, но мать оказалась милее.

В феодальном государстве к людям относились соответственно месту, которое они занимали согласно сеньоральной иерархии. Разумеется, сменив королевскую корону на графскую, Изабелла понизила свой общественный статус. Экс-королева английская славилась своим огромным самомнением, строптивым нравом и взрывным темпераментом, однако всегда принимала сторону Бланки. И если бы та желала сгладить, а не обострить конфликт, она отнеслась бы к Изабелле не как к супруге графа, а как к матери короля.

Тем не менее обе королевы французские едва ли не впервые действовали единодушно и продемонстрировали королеве-графине свое пренебрежение. Понятен энтузиазм Маргариты, с удовольствием унизившей нелюбимую свекровь сестры. Но поведение Бланки необъяснимо, если этот демарш не был задуман заранее.

Генрих III, как и Людовик IX, был любящим сыном. Несмотря на то что бароны отказали в субсидиях на военные действия, он исполнил свое обещание и внезапно объявил войну Франции. Когда он с войском достиг Руана, его тепло встретила Изабелла и поблагодарила за то, что он приехал: «Дорогой сын, ты так великодушен, что решил помочь своей матери и братьям, которых испанка Бланка попирает ногами. Но если пожелает Господь, все может измениться».

Людовика IX изумила такая неожиданная оперативность часто нерешительного кузена Генри, и он по обыкновению стал вопрошать свою совесть, можно ли ему воевать с английским королем, когда его отец 25 лет назад клятвенно обещал жить в мире с Англией. Впрочем, он быстро дал уговорить себя матери и советникам и счастливо избавился от опасности. Англичане были плохо подготовлены к войне. У союзников не было выработано плана действий, и их легко было уничтожить по частям. Жаркий бой в виноградниках принес повстанцам молниеносное и безоговорочное поражение. Граф де ла Марш бросился к ногам короля, он уступил короне часть своих владений и обязался воевать за Людовика. Гордячка Изабелла Ангулемская на коленях перед Бланкой долго вымаливала прощение себе и своим близким.

Королевские войска овладели областью Пуату, которую постыдно оставили англичане, и только чума во французском лагере остановила их успех. Сам король заразился. Он тяжело заболел и больным вернулся в Париж, приняв 5-летнее перемирие, предложенное Генрихом III. Людовик IX до конца жизни так и не излечился от болезни, подхваченной в пуатевинскую компанию.

Испытывала ли Бланка угрызения совести, поскольку именно она развязала эту войну?

Матье Парижский был высокого мнения о королеве Бланке. Он называл ее «женщиной уважаемой и любимой Богом», «женщиной наделенной твердостью больше, нежели обыкновенные женщины», «женщиной замечательной и благородной».

Предшественница Людовика XI, Екатерины Медичи и кардинала Ришелье, испанка, посвятившая себя всецело служению славе французских Капетингов, в 1245 г. Бланка сделала с Провансом то же, что прежде сделала с Лангедоком.

Рамон Беренгер обещал свою младшую дочь Беатриче, которой по завещанию доставалось все богатство отца, Раймунду VII, графу Тулузскому. Правда, тот лишь недавно женился на Маргарите де ла Марш, сестре по матери английского короля. Однако это был своего рода пробный брак с условием развестись через год, если папа его пс одобрит. Одобрения так и не последовало, и граф считал себя свободным.

Бланка давно вынашивала план женить на Беатриче своего угрюмого четвертого сына Шарля. Вдовствующая королева, всю жизнь играя своим кузеном, обещала ему деньги на свадьбу, но сделала все, чтобы Беатриче и ее огромное приданое достались самому младшему принцу королевского дома. Когда же Раймунд явился к ней, чтобы с благодарностью получить обещанное, ему объявили, что он разъехался с принцем Шарлем, который во главе французской армии отправился за рукой Беатриче.

Королевский двор ликовал: провансальская принцесса отказала германскому королю Конраду IV Гогенинауфену и двум пожилым вдовцам — Хайме Арагонскому и Раймунду VII Тулузскому и выбрала Францию!

Шарль был суровый, угрюмый, всегда погруженный в честолюбивые замыслы человек. Его детство пришлось на то бурное время, когда мать подчиняла своей власти непокорную знать Франции. В силу этого он был полностью передан на попечение воспитателей и с юных лет привык полагаться только на себя. Он унаследовал свойственный его семье аскетизм и присущую матери энергию. Он очень не любил шумные забавы, мало говорил, почти никогда не улыбался; не понимал, как люди могут восхищаться такими бреднями, как сказки трубадура, или такими тупостями, как кривляние жонглера. Он презирал даже охоту и еще ниже ценил музыку, без которой не могли жить на юге; мандолина и арфа в его тазах были ничтожнее сломанной прялки. Образом жизни он походил на монаха и был достаточно энергичен, чтобы заставить подданных жить по его представлениям. Несмотря на религиозность, он был далеко не чужд алчности и другим обычным человеческим недостаткам.

Не обремененный любовью семьи, Людовик Святой, очередной раз вопросив свою совесть, признавал, что из трех своих братьев он меньше всего привязан к младшему — Шарль отнюдь не был лишен материальных благ и в 20 лет вступил во владение богатыми апонажами Анжу и Мэн.

Общеизвестна ненависть королевы Маргариты к Шарлю Анжуйскому. Трудно сказать, из-за чего возникла вражда. Очевидно одно: она ненавидела его яростно. Возможно, эта ненависть была обусловлена имущественными притязаниями. Младшая сестра Маргариты Беатриче принесла огромное наследство в качестве приданого Шарлю, в то время как доли старших сестер еще не были выплачены полностью. Уже одно это могло возбудить зависть. Но две другие сестры, Санча и Элеонора, тоже обделенные отцом, столь неистовых чувств не испытывали. Должно быть, для ненависти имелась какая-то личная причина. Но в 1234 г., когда Маргарита прибыла во Францию 14-летней девушкой, Шарлю было только 8 лет. Может быть, он выстрелил в нее из рогатки?

Лишенный сантиментов Шарль вскоре испортил отношения и со своей тещей, стареющей красавицей Беатрисой Савойской. Причина была проста: имущественный спор. Беатриса требовала от него возвращения своего вдовьего наследства. В результате сложных переговоров, изощренных поединков юристов обеих сторон и резкого высказывания взаимных претензий граф вынужден был пойти на компромисс, уступив Беатрисе Форкалье и третью часть доходов от Прованса. Это половинчатое решение не устроило никого. Неминуемо ухудшились отношения между тремя провансальскими принцессами и их младшей сестрой Беатриче как женой и сторонницей ненавистного Шарля. Лишь в 1256 г. вдовствующая графиня согласилась отказаться от своих претензий на Прованс, и то только потому, что Людовик IX пообещал сам выплачивать ей требуемые суммы.

Впоследствии Маргарита готова была отдать завещанное ей матерью провансальское наследство дому Габсбургов, лишь бы ничего не досталось Шарлю. Когда тот оправился на завоевание Сицилии, папе пришлось долго уговаривать Маргариту не чинить деверю препятствий, чтобы тот мог сокрушить Манфреда Гогенштауфена.

Однако и наиболее щедро одаренная отцом богатствам младшая сестра Беатриче имела повод для зависти: ее сестры носили королевские короны: французскую, английскую, римскую — а она была всего лишь графиней! Однажды на пиру ей с мужем пришлось сесть за стол не вместе с королевами, а на место для людей более низкого звания, и это горько ее обидело. Пожалуй, лишь прозябание на низком табурете в ногах сестер-королев вызывало у этой достойной женщины слезы ярости. В остальном она была безупречна. Шарль вполне разделял чувства жены и, должно быть, выступал первой скрипкой в этом дуэте недовольных. Он претендовал на особую роль в семье, поскольку единственный из братьев родился в то время, когда его отец уже был королем. Это давало ему преимущество, высоко ценимое в феодальном мире, и побуждало искать для себя более высокого положения.

Святая земля терпела притеснения от неверных. Владения христиан сокращались, как шагреневая кожа. Несколько важных портовых городов еще удерживались крестоносцами, но уже наступала агония крестоносных государств. Единственным и последним оплотом латинской, а с нею и под ее покровом вообще европейской культуры на Востоке оставался Кипр, где правили короли из династии Лузиньянов, родственники графов Шампани.

Выступление французских рыцарей в 1235 г. под знаменем Тибо Шампанского окончилось позорной неудачей. Свары и несогласия между крестоносцами, ставшими участниками противостояния тамплиеров и госпитальеров, привело к печальным результатам. Были убиты множество знатных рыцарей, в том числе граф Барский. Еще большее количество воинов попало в плен во главе с графом де Монфором. При раздорах, которые разделили крестоносцев на два враждебных лагеря, король наваррский и герцог Бретонский со своими людьми сели в Акре на корабль и отплыли домой.

Возвращение графа Тибо оказалось совсем некстати королеве Бланке. С трудом сдерживала она порывы любимого сына, одержимого мыслью о подвигах во имя веры. Ссылками на судьбу графа, который уплыл в Заморье и просто-таки пропал без вести, до поры ей удавалось пресекать опасные мечтания короля. Теперь же ничто не мешало Людовику отдаться всем своим существом подготовке нового крестового похода.

По рассказам современников, победив смертельный недуг, король дал обет отправиться в Святую землю. Поднявшись с ложа болезни, он собственноручно делал из ткани кресты и нашивал их на рукава приближенных, побуждая колеблющихся к духовному подвигу.

В этом единственном вопросе он не находил взаимопонимания с королевой Бланкой.

Хотя Бланка иногда играла мыслью — но крайней мере, ее озвучивала — удалиться от двора и от государственных дел, отказаться от общения с сыном, самым любимым существом, затвориться в монастыре, посвятить остаток жизни Богу, на самом деле такие сентиментальные глупости ее никогда не увлекали. Иначе с ее решимостью и силой воли она уже давно поставила бы на своем. Теперь перспектива разлуки с сыном приводила ее в ужас; она рыдала о нем, словно о мертвом.

И народ был опечален: словно дети без отца, французы боялись остаться без короля. Французская знать часто причиняла беспокойство короне, но простые люди всегда приветствовали и по мере сил поддерживали королевскую власть.

Людовик, по дошедшим до нас единодушным отзывам современников был благородным, великодушным, отважным и вместе с тем мягким человеком, абсолютно правдивым и не способным ни на какой обман, даже если это могло принести ему пользу. Однако все слащавые и поучительные рассказы о Людовике появились только после его отнюдь не героической смерти в Крестовом походе. Свидетельства принадлежат клирикам разного, порой очень высокого ранга, его приближенным, родственникам. Сбором подобных воспоминаний занималась специальная комиссия, состоящая из высших представителей духовенства. Эта комиссия и папа решали, достоин ли претендент канонизации.

Существует много мнений относительно нравственного значения в ту суровую эпоху личности и характера Людовика IX. В основном, они восторженны и, по существу, являются панегириками. Однако встречаются и иные, более трезвые. «Он всегда был готов жертвовать Церкви всеми земными интересами. Он выражал собою только идеалы Средних веков; в его облике не отразилось ни одной черты нового времени. Он не внес ничего нового ни в историю человечества вообще, ни в государственную жизнь Франции в частности. Причиной его известности, обаяния его имени в потомстве было то, что он в замечательной гармонии воплотил в себе много лучших сторон минувшего. Он не обладал организаторскими способностями и ради небесного воздаяния жертвовал земными выгодами Франции. Самопожертвование, аскетизм, страх греха были стимулами его существования». «Воспитанный властной матерью, запугивавшей ребенка дьяволом, король прожил жизнь с двойной манией преследования: он боялся греха так же, как боялся смерти, и все 56 лет его мучил страх умереть, в то время как он совершает неправедное дело». Сколько бы ни говорили о роли Людовика в истории величия Франции, беспристрастный взгляд увидит лишь слабое существо под рукой у сильной матери. Его отличали твердость в выполнении принятых решений — верных или не очень — и религиозный фанатизм, доходивший до смешного. Святым отцам в Руайомоне стоило многих трудов отвратить короля от намерения постоянно сзывать всех монахов, для того чтобы омыть им ноги. Король очень любил рыбу, но из воздержания ел только мелких рыбешек, веля отдавать больших беднякам. Если случалось засмеяться в пятницу, его охватывала смертельная тревога. Уже в агонии он отказался выпить гоголь-моголь, которого страстно хотел, потому что день был постный.

Во всех свершениях Франции его эпохи отчетливо выступают роль и значение Бланки Кастильской. Все территориальные приобретения были задуманы и воплощены этой женщиной, мудрой и властолюбивой, умеющей поддерживать авторитет и четкую работу институтов королевской власти. Скорее всего, в ней не было религиозной просветленности, присущей Людовику IX, ее вера имела агрессивный, фанатичный характер. Она руководила всеми областями жизни государства вместе со своими советниками, столь же трезво и прагматично мыслящими, но никогда не становилась их марионеткой. Она дала Франции понять, что женщина тоже может обладать умом политика, и на самом деле была первой великой королевой со времен Брунгильды. Будущий святой король был всего лишь орудием исполнения ее замыслов. Присоединение Лангедока, Прованса, Пуату — это все заслуга королевы Бланки.

Как многие сильные женщины, она была обречена любить слабого мужчину. При всей своих достоинствах он не был человеком скорых и блистательных решений. Его начинания были успешны, пока рядом была волевая наставница, наполнявшая его силой. Все его договоры, заключенные самостоятельно, состряпаны на скорую руку; они, быть может, и отмечены печатью высшей справедливости, но ничего не принесли стране.

Заключив Парижский мир, он получил от Генриха III Нормандию, Мэн, Анжу, Тур и Пуату. Но взамен передавал английскому королю Лимузен, Перигор, Керси, часть Сентонжа — земли, давно присоединенные к французской короне его предшественниками. Жители Перигора были так возмущены этим обменом, что долго отказывались праздновать день Св. Людовика после его канонизации.

Что же в итоге остается на долю Людовика IX? Два разорительных Крестовых похода, ради которых из страны выжимались все соки: 10 тысяч ливров дал Париж, 3 тысячи — Лан, 3,4 тысячи — Бове и т. д. Эти авантюры принесли ему мученический венец и вовсе не героическую смерть в Тунисе, но не славу.

Но людям не дано предвидеть будущее, и король с воодушевлением готовился к подвигам во имя Христово.

В 1248 г. королева Бланка и Людовик основали аббатство Нотр-Дам-де-Ли, чтобы снискать помощь Господню в Крестовом походе. В этом же году король поручил регентство матери и полностью отдался подготовке к своему Крестовому походу.

Противостояние Бланки и Маргариты достигло такого накала, что молодая королева, хотя и была в тягости, предпочла последовать за мужем в Святую землю.

Бланка сопровождала сына до Лиона. Она прошла весь крестный путь от болевого шока до неистового гнева, от озлобления до отчаяния, от безнадежности до решимости. Психозы, неврозы, душевные недуги — таких слов еще не знали, но это не значит, что они не существовали. Бланка пережила и это испытание. Но в тяжелый миг расставания народу являла себя не убитая горем слабая женщина, но королева, которая смирилась с необходимостью предоставить сына своему жребию и обрела спокойствие. Он выбрал не Бланку и Францию, а Восток и Маргариту. Ну что ж, когда судьба решает за тебя, не следует противиться.

На короле не было ни меха, ни светлой одежды, ни дорогого металла. Его шпоры были железными, его собственное одеяние и конский убор поражали простотой и непривычным темным цветом, и в этом гордое рыцарство прекрасной Франции последовало его примеру.

Судьба была явно не на стороне Людовика. Он повел франкских, кипрских, мавританских и сирийских рыцарей в дельту Нила (Шестой крестовый поход, 1248–1254 н.). Поход окончился полным провалом. Сначала, правда, крестоносцы взяли большой и сильно укрепленный город Дамиетту, но это был единственный успех. Как рыцари, так и слуги предавались в городе беспорядочному распутству, лагерь наполнился завистью и враждой. Людовик, занятый исключительно своими благочестивыми побуждениями, не обладал необходимой решительностью и твердостью, чтобы сильной рукой подавить беспорядки, а королевы Бланки рядом не было. Дисциплина в войске до такой степени расшаталась, что оставалось очень мало надежды на дальнейшие победы.

Не успел король приступить к Божьему делу, как был убит его самый любимый брат Робер Артуа. Он пошел не в родных: свойственная матери и братьям аскетичность вовсе не коснулась его, и принц вырос человеком веселым и отважным, склонным к авантюрным предприятиям. Ему одному дозволялось быть «анфан террибль» в королевской семье. Многие историки называют его авантюрность погибельной, а его самого — злым гением Шестого крестового похода, который своими неразумными действиями привел французскую армию к тяжелому поражению.

Сам будущий Людовик Святой вместе с братьями Альфонсом и Шарлем были захвачены в плен. Крестоносное войско потерпело такое поражение, какого христиане не знали со времен Хаттина.

Бланка и сеньоры, оставшиеся во Франции, сначала не верили беглецам с Востока, принесшим весть о позорном поражении, и приказывали их вешать. Разгром христианского войска казался невероятным. Королева, возможно, в первый раз в жизни роптала на Бога: ее сыновья в плену, самый жизнерадостный, самый веселый из них, погиб. Множество баронов разделили плен с королем и его братьями, еще больше благородной знати — элита Франции! — полегло. Погибли Жан Орлеанский, Гуго де Ла Марш, Рауль де Куси, множество священнослужителей, не говоря уж о простых рыцарях. Но правительница не пала духом: она воззвала к христианским государям о помощи и призвала народ Франции сплотиться перед общим несчастьем. Увы! Никто из европейских монархов не откликнулся на ее призыв. Только племянник Фернандо Кастильский принял крест, но умер, не успев выступить в поход.

Для Бланки уже наступила осень жизни. Невзгоды, разочарования, неустанные труды на благо государства вконец подорвали здоровье королевы. Обострилась изводившая ее сердечная немочь. Историки не распространяются на сей счет, но можно предположить, что это была грудная жаба (стенокардия). Регентше часто не хватало воздуха, донимали отеки, мучила одышка. Ходить теперь она могла, только опираясь на посох.

Глубокой печалью наполнило дни Бланки известие о кончине старшей сестры Беренгарии. Эта великая женщина упорно и последовательно боролась за корону Кастилии, сумев защитить ее от хищных баронов де Кастро, изощренных интриганов дома де Лара, и даже вырвать власть у собственного мужа, воинственного короля Леона Алонсо. Но, едва вступив на трон, она отреклась от короны и удалилась от публичной деятельности, передав и королевский титул, и бразды правления сыну Фернандо. Однако еще долго она оставалась его мудрой ненавязчивой советчицей.

Как будто все беды сговорились свалиться на пожилую женщину. Повторилась история с Крестовым походом детей, которая принесла столько горя Франции во время правления Филиппа-Августа. Некий монах-расстрига Якоб призывал сельскую молодежь, как наиболее чистую сердцем, освободить своего короля и Гроб Господень. Он проповедовал по деревням под своим знаменем, на котором белый ягненок был увенчан крестом. Повсюду шли рассказы о чудесах, которые творил Якоб. Увлеченные юноши и девушки, бросали все, чтобы следовать за ним. Этот поход «пастушков» грозил обескровить страну в такое тяжелое для нее время. К истинно верующим присоединялись воры, убийцы и иные отбросы общества. Эта ужасная толпа явилась в Париж, наводя страх на горожан и рыцарей. Властям пришлось перекрыть мосты и позволить пастушкам беспрепятственно покинуть Париж. Королева сделала все, чтобы прекратить поход: королевским бальи было приказано вешать пастушков без суда и следствия. Только тогда молодежь, примкнувшая к бандам с чистыми намерениями, по недомыслию, чтобы искупить свои невольные прегрешения, оставила ряды пастушков и отправилась к Людовику IХ в Святую землю.

Сарацины, угрожая королю пыткой, требовали отказаться от последних христианских владений в Палестине. Однако, видя, что все их усилия напрасны, решили вступить с ним в переговоры на более умеренных условиях. Они потребовали сдать Дамиетту, которую захватило крестоносное воинство и где сейчас находилась его супруга. «Они спрашивали, какую сумму он согласен дать сверх сдачи Дамиетты. И король отвечал, что если султан захочет взять умеренный выкуп, то он обратится к королеве Маргарите, чтобы она заплатила за его людей, ибо она является его дамой и подругой». Султан запросил миллион византийских золотых (500 тысяч ливров, огромнейшую сумму!), на что Людовик «охотно согласился». Однако он не желал торговаться и «продавать свое тело», а готов был заплатить эти деньги за своих людей, за себя же отдавал Дамиетту.

Тем временем королева Маргарита в Дамиетте много раз имела случай пожалеть о своем опрометчивом желании покинуть Францию. Страдая от жары и походных неудобств, в ожидании родов, она, сверх того, мучительно боялась попасть в руки мусульман.

Верный соратник короля в этом злосчастном походе, Жан де Жуанвиль, бесхитростно и без прикрас описал состояние несчастной женщины. «За три дня до родов пришло известие, что король, ее добрый супруг, взят в плен. От этого известия она так расстроилась телесно и впала в такую немощь, что ей наяву казалось постоянно, что вся комната наполнена сарацинами, собравшимися ее умертвить. И она бесконечно кричала «Помогите, помогите!», между тем, как там не было ни души. И из боязни, как бы не погиб плод, носимый ею в утробе, она приказала одному рыцарю стоять всякую ночь у ее постели и не спать. Этот рыцарь был человек ветхий и старый, имел от роду лет 80, и даже больше. И каждый раз, как она вскрикивала, он жал ее руку и говорил: «Мадам, не беспокойтесь, я с вами, не бойтесь». И прежде, нежели эта добрая дама родила, она удалила из комнаты всех, кроме того старого рыцаря, и бросилась перед ним на колени и просила сделать ей еще одно одолжение. И рыцарь дал ей клятвенное обещание. И королева сказала: «Господин рыцарь, я прошу вас по данной вами мне клятве, если сарацины овладеют городом, отрубите мне голову прежде, нежели они смогут захватить меня». И рыцарь ей отвечал, что он исполнит ее просьбу, и что он даже сам имел на этот случай мысль поступить подобным образом».

Окруженная стонущими и рыдающими женщинами, от страха и отчаяния потерявшими всякое почтение к своей госпоже и горько пенявшими, что из-за ее глупости и опрометчивости они оказались в таком ужасном положении, Маргарита растерялась. Но затем наверняка представила себе, что сделала бы на ее месте ненавистная свекровь, и поступила так, как поступила бы она. Можно без преувеличения считать, что в данном случае скорые и находчивые действия королевы способствовали спасению Людовика IX и остатков французской армии. Она прикрикнула на строптивых, поддержала отчаявшихся, дала дельные распоряжения и «родила сына Жана, а по прозванию Тристан, ибо он родился в печали и нужде. И в самый день, когда она родила, ей сказали, что итальянцы и бедняки намерены сбежать и оставить короля. Королева позвала их всех к себе и просила: «Господа, именем Бога умоляю вас не оставлять этого города; ибо вы знаете, что государь король и все находящиеся с ним погибнут. По крайней мере, если вам неугодно так поступить, то сжальтесь над бедной и исхудалой женщиной, которая лежит перед вами, прошу вас, подождите, пока я встану». И отвечали ей, что это невозможно, ибо они умрут с голода в этом городе. И она говорила, что скупит все съестное, какое только найдется в городе, и будет их содержать за счет короля. Она так и сделала, скупила все, что могла найти, и содержание этих людей стоило 360 тысяч ливров и даже больше. И при всем том доброй даме пришлось встать до срока и отправиться в Акру, ибо Дамиетту нужно было сдать туркам и сарацинам».

Это был не единственный случай, когда, ненавидя свекровь, Маргарита пыталась подражать ее действиям. После возвращения во Францию ее вечно недомогающий, набожный, мучимый угрызениями совести и глубокой меланхолией супруг задумал удалиться в монастырь. Она сначала бурно этому воспротивилась. Маргарита не хотела потерять возможность быть супругой правящего короля, что неминуемо ожидало бы ее, взойди на престол новый государь. По-видимому, не было надежды, что ее старший сын Людовик, юноша умный, отважный и очаровательный, преклонявшийся перед государственным умом и дипломатическими дарованиями бабушки, создаст ей такое же положение, какое было у Бланки Кастильской при Людовике IX. Но как только принц Людовик внезапно умер в 1255 г., Маргарита перестала противиться желанию короля удалиться от мира.

Что же изменило ее планы и, может быть, внушило какие-то призрачные надежды? Ее неглубокий, но практический и изворотливый ум измыслил совершенно гениальную комбинацию. Имея большое влияние на своего второго сына Филиппа, ставшего наследником престола после смерти принца Людовика, она заставила его дать тайную клятву, что он останется под ее регентством, до тех пор, пока ему не исполнится 30 лет. Кроме того, 15-летний Филипп давал обязательство никогда не назначать себе советников, неугодных ей, и — главное! — ни в коем случае не оказывать ни малейшей помощи Шарлю Анжуйскому. Интригуя против Шарля, Маргарита утратила влияние при дворе: ее происки скоро стали известны Людовику IХ и привели его в ярость. Королева оскорбила Людовика своей ненавистью к его брату. Он добился от папы Урбана 4-й буллы, освободившей принца от опасной и опрометчивой клятвы, и поспешил женить сына, чтобы уменьшить зловредное влияние матери. Как только Филипп вступил в брак с Изабеллой Арагонской, Маргарита стала изводить невестку мелочными придирками, полагая, что именно так поступала с ней Бланка Кастильская. Скоро их отношения опасно накалились.

Пока же, не ведая будущего, королевская чета наконец воссоединилась в Акре, хотя и ненадолго: Маргарита была отправлена в более безопасную Яффу. Оба брата короля, Альфонс де Пуатье и Шарль Анжуйский, поспешили во Францию — с них было довольно подвигов во имя веры и духовных свершений. Крестовый поход Людовика IX на этом практически и закончился, хотя король задержался в Леванте еще на 4 года, ожидая обещанных подкреплений, которые так и не появились. Он оставил по себе хорошую память, неустанно работая над укреплением оборонительных сооружений Святой земли.

На Востоке Маргарита кроме Жана-Тристана родила, вероятно, в 1251 г., еще одного сына, Пьера, впоследствии герцога Алансонского, и двух дочерей: Бланку, воспитанную в Монбюиссоне и выданную за наследника кастильского престола, и Маргариту, ставшую впоследствии супругой герцога Брабантского.

Служили ли жена и дети опорой и утешением королю-пилигриму, оторванному от родной земли? Казалось бы, иначе и быть не может. Его доброта и сердечность должны были иметь объект приложения. Однако тот же Жуанвиль с недоумением замечает: «Я пробыл подле него пять лет, и он никогда не говорил ни о королеве, ни о своих детях ни мне, ни другим; а это, мне кажется, нехорошая привычка — обращаться как с чужими со своей женой и детьми». Своеобразная семья.

Неудачи в Святой земле отзывались напряжением во Франции. Под шумок капитул собора Нотр-Дам порешил бросить в тюрьму своих крестьян из близлежащих деревень за то, что те не смогли вовремя заплатить подати. Женщины и дети со слезами бросились искать защиты у королевы-регентши. Бланка предложила капитулу освободить крестьян под залог. Но клирики дерзко отвечали королеве, что имеют право делать со своими людьми все, что угодно. Демонстративно выказывая неповиновение, каноники велели схватить крестьянских жен и детей, осмелившихся принести на них жалобу. Бедняг бросили в ту же тюрьму, где многие из них погибли.

Королева расценила этот поступок не только как неоправданную жестокость, которая не пристала служителям Божьим; она восприняла его как вызов королевской власти.

Как некогда в начале своего правления, она воззвала о помощи к жителям доброго города Парижа. По ее призыву рыцари и народ взялись за оружие и двинулись к капитульной тюрьме. Бланка приказала ломать ворота. Но тут мужество горожан их покинуло. Люди Средневековья боялись гнева Божьего, но еще сильнее — церковных кар. Тогда королева, одна, медленно подошла к воротам тюрьмы и изо всех сил ударила по ним посохом.

Такие отважные символические поступки всегда действуют на толпу воодушевляюще. Тюрьма была захвачена, а узники обрели свободу.

Как прежде, твердая и неумолимая, королева наложила арест на доходы капитула и заставила его освободить крестьян от ежегодной подати.

Бланке исполнилось 64 года — весьма почтенный возраст для того времени. Королева уже давно страдала болезнью сердца. Объезжая свои владения, она почувствовала себя нехорошо и потребовала возвращения в Париж. Бланка понимала, что это конец. Она уходила, а самого любимого, дорогого человека, который поддержал бы словами надежды, вытер предсмертный пот со лба, держал ее за руку при переходе в мир иной, рядом не было.

Поистине, мы одиноки в свой смертный час.

«Она приказала из своих средств возвратить долги всем, с кем поступила неправо, а затем приняла причастие из рук Рено де Корбейля, епископа Парижского, своего исповедника. Еще она пожелала получить из его рук одеяние монахинь Монбюиссона. Ее уложили на постель из соломы, покрытую простой саржей. Окружавшие ее священники считали, что она уже умерла, и хранили молчание; тогда она сама начала напутствие душе. Но едва она прошептала с клириками пять или шесть строф, как испустила дух. Ей было немногим меньше 65 лет.

Поверх монашеской рясы покойную облачили в королевские украшения, и сыновья понесли ее, сидящую на троне, в сопровождении епископа и духовенства в аббатство Монбюиссон», — рассказывает Альбер Гарро.

Когда Бланка умерла, ее оплакивал именно простой люд, сообщают «Хроники Сен-Дени», ибо она прижимала богатых и творила правосудие. Она раздавала щедрые милостыни и учила этому своих детей. Королевские счета показывают, что она особенно любила одаривать бедных девушек приданым для замужества.

К ней, как никому другому, применимы слова Жана Кальвина, который хотя и считал, что женское правление есть «отклонение от изначального порядка природы», но признававшего, что есть женщины, «наделенные исключительными свойствами, внутренним светом, который сам по себе свидетельствует о том, что носительница его благословлена свыше».

Королева Бланка была смела и отважна, не в пример большинству женщин, неуверенных в себе и пугливых. В минуты опасности она всегда действовала с великой решительностью и мужеством, ни разу не обнаружив ни трусости, ни малодушия. При всех обстоятельствах она сохраняла чудесное благородство и знала, как поддержать достоинство монархии. Она явила собой самый очевидный пример женской незаурядности. Чувство долга объединило ее с благочестивым старшим сыном, чьи интересы она неустанно защищала, и который отплатил ей безоговорочной и почтительной преданностью.

Однако в 1537 г. появился список роковых женщин, якобы принесших Франции многие несчастья и невзгоды. Составляя его, гугенот Отман наряду с кровавой королевой времен Меровингов, родительницей последнего короля-бездельника Плектрудой, честолюбивой матерью Шарля Лысого Юдифью, извращенной Изабеллой Баварской, злой Анной де Боже, скупердяйкой Людовикзой Савойской, отравительницей Екатериной Медичи называет и Бланку Кастильскую, ставя ей в вину властность и «тиранию».

Что ж, у каждой медали есть две стороны.

Весть о кончине королевы Бланки пришла во время пребывания Людовика IХ в Сидоне. Это известие словно громом поразило короля. С тех пор он только и думал, что о возвращении на родину.

Так окончился Шестой крестовый поход.

Королева Маргарита осталась верна себе. Узнав о смерти Бланки, она рыдала так горько, что Жуанвиль насмешливо упрекнул ее в лицемерии, ибо скончалась женщина, которую она ненавидела всей душой и чьей смерти горячо желала. «Не являются ли эти слезы признаком раскаяния?» — лукаво спрашивал он. Маргарита же, нимало не смутившись, отвечала, что скорбит вовсе не о свекрови, а о короле, которого смерть матери сильно огорчила. К тому же ее дочь Изабелла, оставленная во Франции, теперь оказалась под присмотром мужчин, что ей очень не по душе.

Даже после смерти своей врагини она не нашла добрых слов, чтобы отдать ей должное и простить обиды!

Вернувшись во Францию, король еще долго пребывал в унынии из-за краха Крестового похода и глубоко тосковал по своей милой матушке. Человек хотя и странный, но достаточно проницательный, он не мог не заметить, что супруга не только не разделяет его скорбь, но откровенно демонстрирует свое торжество. Это еще более отдалило его от Маргариты. Однако до разрыва было далеко.

В 1256 г. родился их сын Робер[21], затем дочь Агнесса, впоследствии герцогиня Бургундская, и еще сын, Филипп, который умер младенцем. Король стал уделять своим детям больше внимания. Регулярно он собирал их в своей опочивальне и наставлял добру, милосердию и вере в Бога. Возможно, он хотел направить их по верному пути до того, как уйти в монастырь. По утверждениям современников, больше всех своих детей он любил дочь Изабеллу. Для нее он видел будущее непорочной и целомудренной невесты Христовой, которую не тревожит меняющееся состояние души, не пугает время, не тяготит утрата. Она не оправдала ожиданий и пожелала выйти замуж за Тибо, короля Наваррского. Однако Тибо умер в следующем Крестовом походе ее отца, и бездетная Изабелла через год все-таки закончила жизнь монахиней.

Супруги становились все более чуждыми друг другу. Средиземноморская энергия Маргариты требовала выхода. Королева обрела смысл жизни в деятельности по искоренению пороков. Известна ее борьба с развратом, вылившаяся в уничтожение борделей, количество которых на окраинах Парижа превысило «всякую разумную необходимость». Своими благочестивыми трудами по искоренению публичных домов, а еще прекрасными волосами, эта королева и осталась в памяти французов.

Маргарита отнюдь не отказалась от идеи оказать возможную помощь своей сестре, английской королеве.

Генрих III и Элеонора Прованская терпели поражения от графа Симона де Монфора, чужеземца, который стал «мозгом английской аристократии» и возглавил оппозицию слабому и расточительному правлению короля. Вокруг него сплотились самые крупные феодальные вожди, вся мощь Лондона, все низшее духовенство. Симон стал во всех отношениях подлинным хозяином Англии. Если бы он уничтожил короля и принцев, оказавшихся в его власти после проигранной битвы при Льюисе, он мог бы надолго закрепить свое положение. Вместо этого Великий граф решил прибегнуть к третейскому суду человека, прославившегося своей проницательностью и справедливостью — Людовика IX Французского. Генри с женой прибыли в Париж и сразу же бросились к Маргарите, умоляя ее повлиять на супруга в их пользу. Но она вынуждена была признать, что не имеет на короля никакого влияния: Сестра-просительница, конечно, открыто не высказала своего разочарования, но не могла скрыть легкого презрения к неудачливой Маргарите. Впрочем, Людовик принял сторону английского монарха — по-видимому, из корпоративной солидарности.

В Париже собрались все четыре провансальские сестры и их мать Беатриса Савойская. Ведь до сих пор не были окончательно урегулированы наследственные споры и дело об ее вдовьем наследстве. Людовик, памятуя, что Беатриса теща не только Шарля, но и его собственная, выдал ей за счет спорных владений круглую сумму и обязался каждый год выплачивать крупный пенсион.

Людовик теперь думал только о Боге, справедливости и о подготовке к реваншу в Святой земле — новому Крестовому походу. Египтяне захватили Палестину, снесли церкви и монастыри; от христианских владений осталась только Акра. Людовик «горел желанием после взятия креста (отправиться туда), старался убедить к тому же вельмож богатыми подарками, нетерпеливо ускорял сборы к походу, изготовлял корабли», — повествует его духовник Жофруа де Болье.

Однако смерть наследного принца и интриги королевы Маргариты помешали этим благочестивым замыслам. В 1261 г. Людовик создал два ордонанса, в которых ограничил и упорядочил расходы королевы и запретил ей принимать участие в какой-либо государственной или административной деятельности. Брак ее любимого сына Филиппа с Изабеллой Арагонской, заключенный в следующем году, стал для нее весьма болезненным ударом. Арагонская принцесса, будучи старше мужа на 2 года, что в юности представляется почти эпохой, полностью подчинила себе ребячливого принца. Филиппу не хватало ума и такта его отца, чтобы лавировать между двумя любимыми женщинами, и Маргарита скоро почувствовала, что значит сыновнее небрежение. На долю еще крепкой и энергичной 45-летней женщины остались только мелкие дрязги по поводу провансальского наследства и незначительное интриганство в пользу Англии — гражданская война на острове все более разгоралась. Мы не знаем причин, по которым всю свою любовь королева перенесла на племянника, принца Эдуарда. Известно только, что Филипп был горько обижен предпочтением, оказываемым матерью его кузену; она же искусно играла на его чувствах и всегда добивалась своего.

На короля оказывал сильное давление младший брат Шарль, у которого были свои далеко простирающиеся планы на будущее. «Этот черный человек, мало спавший, был для Людовик демоном-искусителем», — писал Д. Виллани. Даже французские историки свидетельствуют о его «жестокой и алчной душе». Он жаждал с помощью крестоносного войска покорить Тунис, который не платил ему дань, предоставил убежище его сицилийским врагам — уцелевшим сторонникам Манфреда и Конрадина Гогенпнауфенов, — и даже оказывал помощь мятежникам на Сицилии. С этой целью Шарль искусно привлек внимание брата к возможности обратить эмира Туниса в христианство.

Как странно распорядилась судьба! Вовсе не самый любимый и духовно близкий Бланке сын Людовика, а Шарль Анжуйский, всегда находившийся в небрежении и не получивший той материнской нежности, которая формирует многосторонность натуры, стал истинным преобразователем Средневековья, создателем огромной империи. Он вошел в историю как один из величайших политиков своего времени. Его личные достижения многочисленны. Он был отважен, деятелен, хладнокровен и требователен к себе, способен планировать грандиозные проекты и не упускать ни малейшей подробности. Он был опытным военачальником и правителем. Его благочестие было искренним. Но всего этого оказалось недостаточно для той роли, которую он для себя выбрал. В конечном итоге неудачу потерпел не король, а человек: в нем не было ни доброты, ни способности к сопереживанию, ни даже мнимого сочувствия; его личные устремления были слишком грубы и прямолинейны. Его действия вызывали протест в людских сердцах; его погубило отсутствие человеческого тепла и такта. Может быть, получи он немного больше заботы и ласки в раннем детстве, он стал бы более человечным, более отзывчивым и смог бы рассчитывать не только на страх, но и на преданность своих подданных и соратников.

Можно считать, что цели и амбиции младшего брата привели к гибели Людовика IX в его последнем Крестовом походе. Неясно, действительно ли Шарль Анжуйский верил в возможности обращения тунисского эмира, но он стремился завоевать Тунис и присоединить это государство к своей империи.

Людовик, на свою погибель, позволил себя убедить.

Весной 1266 г. он второй раз принял крест. То же сделали три его сына, прелаты и представители знати. Ко многим из них присоединились жены. Но королева Маргарита, много претерпевшая в прошлом походе, идти не отважилась. Кроме того, между нею и королем воцарились холодность и отчуждение. Вольная жизнь вдали от мужа казалась предпочтительнее аскезы, которой требовал король, уже почти достигший святости. Напоследок Людовик еще раз глубоко разочаровал и оскорбил свою верную супругу — регентство он доверил не ей, а Матье Вандомскому, аббату Сен-Дени, и Симону де Нелю. Маргарита подозревала, что так и будет, но все-таки не переставала надеяться: ей так хотелось оказаться полновластной хозяйкой государства. Ведь пример блестящего регентства королевы Бланки был еще свеж и памятен… Обиду не успокоил и дар мужа: Людовик завещал ей 4 тыс. ливров в случае своей смерти — ничтожная сумма, по сравнению с той, которую оставил Людовик VIII Бланке Кастильской.

Когда Людовик прощался с ней, оба плакали. Но, похоже, в глубине души они воспринимали неизбежную разлуку с облегчением. Пока супруг отдавал свою жизнь заведомо проигранному делу освобождения Святой земли, Маргарита целых 4 года считала себя первым лицом во Франции, хотя, устраненная королем от государственных дел, не пользовалась большим авторитетом.

Тем временем Людовик прибыл в Тунис. Крестоносцы раскинули свои палатки близ Карфагена. Постоянно осаждаемые сарацинами, христиане отважно оборонялись, но сама природа была против них: дурная погода, бесплодная каменистая почва, недостаток деревьев, дающих тень, и отсутствие пресной воды оказались опаснее врагов. От лишений и болезней «погибли многие рыцари и благородные бароны: между ними скончался светлейший граф Жан Нивернуа, сын благочестивого короля, смерть которого потрясла Людовика». Впрочем, он «скоро утешился относительно этой последней смерти, насколько это было возможно», тем более что сам «впал в беспрерывную лихорадку и слег в постель». Подняться ему уже не было суждено. Он настолько ослабел от постоянного поноса и сильного жара, что приходилось на носилках выносить его для отправления естественных надобностей. Уже в агонии Людовик «не переставал призывать имена своих святых, в особенности же Св. Дени, главного патрона своего королевства», и отошел к Господу в день после праздника св. Варфоломея, в третьем часу пополудни.

Тело его было отварено и отделено от костей. Новый король приказал отвести кости во Францию, в церковь Св. Дени, где Людовик IX назначил место своего погребения. Пока же все надеялись, что останки благочестивого короля предохранят войско от несчастий. Сердце и внутренности покойного получил Шарль Анжуйский, который «отвез их на Сицилию и укрыл в одном знаменитом кафедральном соборе близ Палермо», — рассказывает очевидец событий, монах Жоффруа де Болье.

Так трагически окончился последний Крестовый поход этого необыкновенного короля.

После возвращения сына Филиппа III, потерявшего в губительном Крестовом походе свою молодую жену, роль королевы Маргариты в государстве возросла. Но это продолжалось недолго. Король, человек слабовольный и недалекий, всегда находился под обаянием более сильной личности. Он обрел ее в своей второй жене Марии Брабантской. Новая королева и ее кузен Робер де Артуа уничтожили влияние королевы-матери почти полностью.

Умерла Маргарита в конце 1295 г., в глубокой старости, прожив 75 лет, на 10 лет больше, чем было отпущено Бланке Кастильской, пережив мужа, сестер, троих сыновей и других родственников. Ее любимая сестра Элеонора, овдовев, приняла постриг, но Маргарита не покинула мирскую жизнь — по-видимому, то давление фанатичной религиозности, которое она испытывала всю жизнь при французском дворе, отвратило ее от прославления Создателя в стенах дома Божьего. Не она, а ее дочь Бланка де ла Серда, озаботилась составлением жизнеописания святого короля. Маргарита поселилась в Лурсине, в примыкающем к аббатству доме, и начала строительство там францисканского монастыря. Как христианка, она глубоко скорбела по мужу, но еще более демонстративно выставляла на всеобщее обозрение свою печаль. От этого зависела степень почтения и уважения, которое выказывали ей дети, окружение и народ. Однако в глубине души тяжелыми глыбами залегла жестокая обида на святого супруга, лишь слегка смягченная временем и религиозными заветами. Более же всего — больнее, чем мнимое пренебрежение, несостоявшееся регентство, недоверие в государственных делах — задевали слова Людовика, произнесенные им при известии о кончине матери: «Я любил ее больше, чем всех прочих смертных созданий».

1180 — 28 апреля: Филипп II вступает в брак с Изабеллой д’Эно. Конфликт Филиппа с его родней со стороны матери.

1185 — бракосочетание Балдуина IV Фландрского (р. 1171) д’ Эно и Марии Шампанской (р. 1173). Начало мощения улиц Парижа.

1187 — 4 марта (1188?): рождение Бланки (Бланки); 29 марта: рождение Артура Бретонского; 5 сентября: рождение Людовика VIII;

1189 — Филипп Французский решает развестись с Изабеллой д’Эно.

1190 — 15 марта: смерть Изабеллы д’Эно, 14–18 марта: рождение и смерть Софи Французской и новорожденного младенца мужского пола; Филипп отправляется в Святую землю — 16 сентября: прибытие Филиппа в Мессину.

1191 — смерть папы Климента III; избрание Целестина III; Филипп Французский и Ричард Английский больны в Святой земле.

1192 — возвращение Филиппа во Францию; начало англо-французских столкновений на континенте.

1193 — 14 августа: брак Филиппа Августа и Ингеборг Датской; Филипп отсылает Ингеборг.

1194 — 5 июля: победа Ричарда над французами при Френтевеле; 1 августа: англо-французское перемирие.

1196 — 14 июня: незаконный брак Филиппа-Августа и Агнессы Меранской; брак Жанны Английской и Раймунда VI Тулузского.

1197 — Фландрия выходит из вассальной зависимости от Франции, граф Балдуин приносит оммаж королю Англии.

1198 — поражение Филиппа-Августа при Жизоре; рождение дочери Филиппа и Агнессы Мари; кончина Марии Шампанской.

1199 — 6 апреля: смерть Ричарда Львиное Сердце; на английский престол вступает Джон.

1200 — рождение принца Филиппа, сына Филиппа При Агнессы; Иннокентий III накладывает интердикт на Францию за брак Филиппа с Агнессой; король Джон отнимает у графа де Ла Марш невесту Изабеллу Ангулемскую и вступает с ней в брак; 23 мая: свадьба Людовика и Бланки; Филипп отсылает Агнессу; 8 сентября: снятие отлучения с королевства Франция.

1201 — 30 мая: рождение Тибо Шампанского.

1203 — гибель Артура Бретонского.

1204 — взятие крестоносцами Константинополя. 16 мая: коронация Балдуина Фландрского императором константинопольским в храме Св. Софии; Филипп-Август отбирает у короля Джона Нормандию; кончина Алиеноры Аквитанской.

1205 — 14 апреля: битва при Андрианополе; разгром французских крестоносцев; гибель Балдуина I Фландрского; 5 июня: подписание королем Джоном Великой хартии вольностей; рождение и смерть первой дочери Бланки и Людовика Французского.

1208 — Уррака Кастильская становится женой Афоншу Португальского.

1209 — 9 сентября: рождение у принца Людовика и Бланки Кастильской наследного принца Филиппа; посвящение Людовика Французского в рыцари; отлучение от церкви Джона.

1212 — коалиция испанских правителей разбивает мусульман в битве при Лас-Навас-де-Толосе; церковный собор в Париже, призванный оздоровить церковные нравы; 8 апреля: начало Крестового похода французов Северной Франции против альбигойцев.

1213 — Крестовый поход детей; рождение принца Жана Французского; Джон приносит вассальную присягу Иннокентию III; Филипп возвращает Ингеборг; 22 апреля: брак дочери Филиппа-Августа Мари Французской и герцога Генриха I Брабантского.

1214 — 25 апреля рождение Людовика IX; 27 июня: победа Филиииа-Августа при Бувине над Джоном и Отгоном IV Германским.

1215 — признание автономии Парижского университета; Джон подписывает Великую хартию вольностей.

1216 — рождение принца Робера; поход Людовика Французского за английской короной; 21 июля: высадка французов в Англии; Бланка на свои средства нанимает корабли ему в помощь; 19 октября: смерть короля Джона; коронация Генриха III.

1217 — смерть Энрике Кастильского; Беренгария становится королевой Кастилии; 12 сентября: заключение Кингстонского мира.

1218 — смерть наследного принца Филиппа.

1219 — рождение принца Жана.

1220 — 11 ноября: рождение принца Альфонса; кончина Урраки Кастильской, сестры Бланки.

1221 — рождение Маргариты-Беранжсры, старшей дочери графа Рамона Беренгера Прованского; восстание кастильских сеньоров, объявивших себя подданными Людовика Французского.

1222 — рождение принца Филиппа-Дагобера.

1223 — 14 июля: смерть Филиппа-Августа; на престол вступает Людовик VIII; коронация Людовика и Бланки Кастильской.

1224 — поход Людовика VIII на Лангедок против альбигойцев; Беренгария, дочь Беренгарии Великой и Алонсо Леонского, сочетается браком с Жаном де Бриенном.

1225 — конец марта: рождение Изабеллы Французской.

1226 — рождение Этьена Французского, крещен в присутствии легата и сразу же умер; март: рождение Карла-Стефана; 12 октября: падение Авиньона; 8 октября: смерть Людовика VIII; коронация Людовика IX; начало регентства Бланки Кастильской.

1227 — победа над лигой баронов, Вандейский договор; 15 августа: смерть Мари Французской, герцогини Брабантской.

1228 — Людовик IX и Бланка закладывают монастырь Руаймон (Королевская гора); начало мятежа графов Бретонского и Маршского.

1229 — март: осада Беллема; 12 апреля: заключение Парижского договора (в Мо), по которому Жанна Тулузская отдается в жены Альфонсу Французскому; студенты Парижского университета бесчинствуют в предместье Сен-Марсель; подавление студенческих волнений прево Парижа.

1230 — Пьер Моклерк приносит оммаж английскому королю; кончина Беренгарии Наваррской, вдовы Ричарда Львиное Сердце.

1231 — признание независимости Парижского университета; Пьер Бретонский предлагает Тибо руку своей дочери Иоланты.

1232 — смерть принцев Филиппа-Дагобера и Жана.

1233 — Бланка и Людовик вводят во Франции инквизицию.

1234 — 27 мая: Людовик IX вступает в брак с Маргаритой Беранжерой Прованской; 19 июля: смерть Филиппа Строптивого, графа Клермонского; коалиция против Тибо Шампанского и усмирение его королевскими войсками; Тибо принимает корону Наварры; брак Балдуина II Константинопольского и Марии де Бриенн; кончина Санчо VII Наваррского; Тибо Шампанский принимает корону Наварры.

1235 — 25 апреля: Людовику IX исполняется 21 год; конец регентства Бланки Кастильской; союз феодалов и Тибо против короны; Тибо женится на Маргарите Бурбонской; Тибо с дружиной отплывает в Палестину.

1236 — 14 января: Генрих III вступает в брак с Элеонорой Прованской; Балдуин II Константинопольский приезжает во Францию за военной помощью.

1237 — 14 июня: Робер Артуа вступает в брак с Матильдой (Маго) Брабантской; рождение Тибо II Наваррского. Пьер Моклерк отрекается от власти в Бретани в пользу сына Жана.

1240 —11 июля: рождение первого ребенка у Людовик IX и Маргариты: дочери Бланки Французской.

1241 — король Людовик посвящает Альфонса в рыцари; брак Альфонса и Жанны Тулузской; мятеж графа Маршского, поддерживаемого Генрихом III; война с Англией. Болезнь Людовика.

1242 — победа над коалицией и англичанами; 18 марта: рождение Изабеллы Французской, дочери Людовик IX и Маргариты; Бланка основывает монастырь Мобюисон; Людовик IX основывает Сен-Шапель для хранения священных реликвий; император Балдуин II Константинопольский прибывает в Париж.

1243 — 29 апреля: смерть принцессы Бланки; 21 сентября: рождение Людовика Французского; 22 ноября: Санча Прованская вступает в брак с Ричардом Корнуэльским.

1244 — 10 декабря: болезнь короля Людовика; исцеление и обет принять крест.

1245 — 30 апреля/1 мая: рождение Филиппа Французского (Смелого); прибытие в Париж Беатрисы Савойской, тещи Людовика; собрание в Париже Большого совета для принятия креста тремя королевскими братьями с женами, епископами и графами; 19 августа: смерть отца Маргариты, Рамона Беренгера, графа Прованского; споры о провансальском наследстве.

1246 — 31 января: свадьба Шарля и Беатрисы Прованской; посвящение Шарля в рыцари; август: король дарует Шарлю графства Анжу и Мэн; рождение сына Людовика IX и Маргариты Жана Французского; возвращение из Святой земли Тибо Шампанского; 8 ноября: смерть Беренгарии Кастильской.

1248 — 10 марта: смерть принца Жана; основание Людовиком и Бланкой аббатства Нотр-Дам-дю-Ли; 12 июня: Людовик получает орифламму; вручение регентства Бланке Кастильской; 25 августа: отправление Людовика и Маргариты на Восток; 18 сентября: высадка французского войска на о. Кипр.

1249 — 6 июня: взятие Дамиетты; 25 августа: Альфонс Пуатье вместе с супругой Жанной Тулузской отправляются на Восток.

1250 — 8 февраля: гибель Робера Артуа; болезнь, поражение и плен Людовика IX, Альфонса Пуатье и Шарля Анжуйского. 8 апреля: рождение Жана (Тристана) Французского. Смерть Пьера Моклерка.

1251 — Крестовый поход пастушков; рождение принца Пьера, впоследствии графа Алансонского.

1252 — 26/27 ноября: смерть Бланки Кастильской

1253 — смерть Тибо I Наваррского; рождение Бланки Французской, впоследствии инфанты де ла Ссдра.

1254 — апрель: отплытие короля Людовика с семьей из Акры в Европу. Элеонора Кастильская в 9-летнем возрасте выдана за Эдуарда Английского, принеся в приданое Гасконь. В Париже для урегулирования дел наследства собираются «провансальские сестры» и их мать Беатриса Савойская; Людовик IX разрешает спор Генриха II. с его баронами в пользу английского короля.

1255 — смерть наследного принца Людовика Французского.

1256 — Беатриса Савойская отказывается от своих прав на Прованс в пользу Шарля; брак Изабеллы Французской и короля Тибо II Наваррского; рождение Робера Французского, впоследствии графа Клермонского.

1261 — отвоевание Константинополя греками; ордонанасы Людовика IX об ограничении расходов королевы.

1262 — 28 мая: Филипп Французский вступает в брак с Изабеллой Арагонской.

1265 — папа Климент IV обращается с проповедью нового Крестового похода.

1267 — 5 июня: наследный принц Филипп посвящен в рыцари; король Людовик и Альфонс Пуатье, французские принцы и знать принимают крест.

1268 — падение Антиохии.

1269 — отплытие французов из Барселоны, но шторм губит флот; возвращение во Францию и снова отплытие.

1270 — 3 августа: смерть в Святой земле Жана Тристана; 25 августа: кончина короля Людовика; ноябрь: смерть Тибо II Наваррского, Альфонса Пуатье, Жанны Тулузской.

1271 — 28 января: смерть Изабеллы Арагонской; возвращение Филиппа III во Францию.

1272—декабрь: смерть Генриха III Английского; на престол восходит Эдуард I; Элеонора Прованская уходит в монастырь.

1274 — 21 августа: бракосочетание Филиппа Смелого и Марии Брабантской.

1287 — 11 августа: причисление короля Франции Людовика IХ к лику святых.

1291 — 25 июня: смерть Элеоноры Прованской.

1295 — смерть Маргариты Прованской.

Пожалуй, трудно найти в галерее персонажей Средних веков человека, столь неоднозначно оцениваемого современниками и историками, как Фридрих II Гогенштауфен. Очевидно, дело в точке зрения как свидетелей его жизни и свершений, так и исследователей более поздних лет, одним из которых он представлялся исчадием ада, другим — предтечей.

Е. В. Тарле с восхищением писал, что Фридрих — «лицо поистине замечательное в европейской истории, вполне человек переходной эпохи, эмансипированный от старых верований, не заменивший их новыми».

«Удивительная фигура — возможно, самый замечательный правитель между Карлом Великим и Наполеоном», — утверждал Д. Норвич.

Фридрих выступил продолжателем дела немецких императоров — Оттонов, Генрихов и особенно князей из рода Гогенштауфенов, — которые стремились стать реальными правителями Римской империи, простиравшейся от берегов Балтийского моря на севере до Тосканы на юге и от Бургундии на западе до Чехии на востоке. Германия и Италия были разделены Альпами, и эта географическая изоляция мешала императорам проводить в далекой Ломбардии свою государственную политику. Ситуация осложнялась еще и теми претензиями, которые предъявляла на власть в северо-итальянских городах Папская курия. Все папы яростно боролись против объединения империи и Королевства Обеих Сицилий. Тогда папские владения оказались бы раздавленными имперской силой. Императора проклинали сторонники папского престола гвельфы[22], на него уповали противники папы гиббелины.

Дед нашего героя, Фридрих I Барбаросса, победил Ломбардскую лигу — союз итальянских городов, сторонников пап, — сровнял с землей Милан, объединил под своей властью едва ли не половину Европы и восстановил былое значение Римской империи; при нем она стала называться Священной. Преждевременная смерть его сына и наследника Генриха VI, малолетство внука Фридриха II едва не разрушили творение его провидческого ума и несгибаемой воли. Однако, возмужав, внук сумел не только вернуть многое из потерянного, но и распространить власть своего дома на всю Южную Италию и Сицилию.

Трезвый политик, во времена смуты, буйства и неразберихи Фридрих с сосредоточенной устремленностью на пути к цели возводил мощное германо-итальянское государство, став в те давние времена провозвестником объединения европейского пространства. Но эта великая империя просуществовала недолго и распалась вскоре после его смерти.

Фридриха Гогенштауфена по заслугам считали самым значительным правителем, самым изощренным политиком своего времени.

Не одни лишь успехи на политическом поприще сделали Фридриха «чудом мира». Своим гением он создал редкий сплав народов и культур, объединив их собственной личностью. «Он обладал качеством, присущим подлинно культурным людям всех времен и народов, — искренним и глубоким восприятием культурных достоинств человечества в целом, независимо от расы и национальности». Математика, физика и астрономия, а также вопросы философии занимали жаждущего знаний императора, способного дискутировать и переписываться с учеными на восьми языках.

Фридрих познакомился в Палермо со многими византийскими и арабскими идеями. Обе идеологию имели более длительную историю и были разработаны значительно глубже, чем соперничающее с ними молодое католическое учение, что невольно вызывало уважение и заставляло императора относиться к ним не только терпимо, но и с почтительным интересом. Такое мировоззрение резко контрастировало с фанатичным настроем католических монархов Северной Европы.

Духовный облик Фридриха, его демоническая разносторонность и энергия политика настолько не соответствовали времени, выделяя его из ряда светских и духовных князей, что императора называли «величайшим из земных государей, изумлявшим и волновавшим мир».

Человек резких, мгновенных решений, проницательный — и вместе с тем непроницаемый, — Фридрих являл, с одной стороны, холодный расчетливый ум владыки, но с другой — неистовость страстей; почти нечеловеческую прозорливость и такое же коварство. Поражала какая-то страшная нехристианская энергия, искрившаяся у него в глазах и делавшая его взгляд трудно переносимым. Он отличался надменным презрением к условностям; постоянство, неизменность, обязательства были ему чужды и скучны. Живой, высоко образованный, скорее человек нового времени, чем средневековый принц; восточный владыка и европейский государь в одном лице, император никого не оставлял равнодушным: его или пламенно любили, или яростно ненавидели.

Хула всегда впечатляет больше, чем хвала. Тем более, что для обвинений имелись основания. Обожествление Фридрихом собственной персоны, его холодная жестокость, эксцентричное поведение и полное презрение к общественному мнению позволяли клерикалам демонизировать этого убежденного противника власти Рима. Известное высказывание императора, что «мир был обольщен тремя обманщиками: Христом, Моисеем и Магометом», шокировало представителей всех трех конфессий. Папы Григорий IХ и Урбан IV призывали к Священной войне против «антихриста». Враги не щадили Фридриха, но и их обвинения невольно отдавали должное этому необыкновенному человеку. Как писал один из враждебно настроенных к Фридриху современников, он был «хитрый, жадный, злобный и раздражительный человек. Но если требовалось проявить свои лучшие качества и предстать в более выгодном свете, он становился собранным, остроумным, приветливым и прилежным». Обаяние этого принца покоряло мгновенно. Пылкий, остроумный и восприимчивый, он имел приятный голос и неплохо пел, сам сочинял музыку; был признанным знатоком соколиной охоты. Его отличали рассчитанная выдержка, выносливость в бою и в седле; почти всегда он действовал по принципу «выгода и полезность».

Один из его воспитателей, описывая внешность своего питомца, восхищается его пропорциональным сложением, внушающим симпатию лицом, умными глазами. «Его лик исполнен изящной красоты с ясным лбом и еще более лучезарной веселостью в глазах — смотреть на него доставляет удовольствие», — писал его воспитатель Вильгельм Францозиус. Хронист, рассказывая о молодом Фридрихе, описывает его как стройного мужчину среднего телосложения; однако отмечает, что рыжие волосы и слишком выпуклые глаза делали его не особенно привлекательным. Один мусульманский летописец даже заметил, что «не дал бы за Фридриха и 200 дирхемов, если бы гот продавался на невольничьем рынке». После его кончины враги уничтожили все его изображения, сделанные при жизни: настолько велика была ненависть к императору. Остались лишь условные и спорные рисунки и только один плохо сохранившийся бюст, изваянный в манере, присущей скульптурным портретам римских императоров. Однако этот слепой и безносый лик являет внешность незаурядную и привлекательную.

Живя в эпоху Крестовых походов, напоенную невероятной энергией, Фридрих, казалось, должен был разделять стремления и интересы своих высокородных современников — обладать присущей принцу благородной рыцарственностью и выступать сторонником зародившегося в Европе культа прекрасной дамы. Но на его мировоззрение оказали огромное влияние греческая и особенно мусульманская мораль, согласно которой женщина не имела души и была создана исключительно для услаждения своего господина. Восточный человек предпочитал свободу непривязанности восторгам любви.

Дени де Ружмон пытался убедить мир, что никакой любви не существует, — ее выдумали французы в XII в. Наверно, Фридрих мог подписаться под этими словами. Действительность сформировала своеобразное отношение Фридриха к женщинам. Любовь императора была преисполнена гордыни, эгоизма, алчности, неблагодарности. Это часто бросало тень на его частную жизнь; более того, становилось роковым для многих его спутниц. Однако и его сердце не однажды бывало затронуто нежными чувствами — просто деяния Фридриха как политика и полководца затеняли эту строну его жизни. И сам император, и его современницы заслуживают того, чтобы в отношении них была восстановлена историческая справедливость; чтобы женщины, окружавшие Фридриха в жизни, вышли из тени пренебрежительного забвения и явили миру свое истинное лицо.

В 1047 г. в Южной Италии свою фантастическую карьеру начал Роберт Гвискар, один из 12 сыновей мелкого землевладельца из Нормандии, Танкреда Отвильского. Вынужденный покинуть родину, которая не могла его прокормить, он с дружиной таких же нищих отважных авантюристов отправился на юг продавать свой меч и свою кровь тому, кто захотел бы их купить. Роберт был очень талантлив и амбициозен, жесток и абсолютно беспринципен. Он начал свою карьеру в Италии как вор скота, но продолжил как выдающийся полководец. Ввязавшись в междоусобия итальянских властителей, он скоро приобрел не только авторитет, но и огромные земельные владения. За 5 лет до Гастангса норманны захватили южноитальянский город Бари, чем положили конец правлению Византаи в Италии. Через год они отвоевали у сарацин Палермо.

Почти все Отвили были личностями сильными, мужественными, целеустремленными, наделенными острым умом, никогда не допускавшими, чтобы обстоятельства помешали им получить желаемое. А желали они — на первых порах — властвовать над Южной Италией и Сицилией.

Архидьякон Гильдебранд, человек умный и дальновидный, увидел в норманнах противовес планам германских императоров по покорению Италии. Взойдя на панский престол в 1073 г. под именем Григория VII, он продолжал политику сближения с норманнами. В 1081 г. Роберт Гвискар, теперь уже герцог Апулии, занял Дураццо и начал вторжение в Византию. После его смерти, в 1091 г., вся Сицилия перешла под власть самого младшего брата Гвискара, Роже, «Великого графа», а затем его сына Роже II, который стал первым сицилийским королем. Это был сильный, уверенный в себе человек, глубоко осознающий, что королевский сан означает умение маневрировать и лавировать в отношениях с людьми. Он понимал, что альянс может оказаться гораздо более выгодным, нежели сила сотен вооруженных воинов. Роже с помощью дипломатии, а его потомки — силой меча создали могущественное и богатое Сицилийское королевство. Роже II еще более сблизился и даже породнился с римским престолом, взяв в жены сестру папы Анаклета.

Политики дружбы с Сицилийским королевством придерживались папы Адриан IV и Александр III, опасаясь захватнических планов Германии, где в это время к власти пришли энергичные и даровитые короли из дома Гогенштауфенов. Победоносный Фридрих I Гогенштауфен, прозванный за рыжую бороду Барбароссой, стал непримиримым врагом папства и его союзников — сицилийских королей.

На Сицилии после смерти великого Роже II на престол вступил Гийом I Злой. Он не готовился к роли правителя, однако остался единственным выжившим из 4-х блестящих сыновей короля Роже II и получил корону неожиданно для себя. Гийом показал себя отважным полководцем и умным политиком, всегда действующим быстро и решительно. Свое прозвище он заслужил, неожиданно жестоко расправившись с непокорными вассалами, покушавшимися на его жизнь и убившими наследника престола. Римские папы нашли в нем союзника против Фридриха Барбароссы — он оказывал воинственному императору решительное сопротивление. Однако Отвильский дом, еще такой молодой, уже оказался в глубоком династическом кризисе: умерев в 1166 г. от дизентерии, Гийом Злой оставил лишь двух сыновей: старшего, 12-летнего Гийома, и младшего, 5-летнего Генриха, который умер раньше брата. Из огромного рода Отвилей кроме единственного легитимного наследника в число претендентов на трон входили только незаконный (но, по-видимому, узаконенный) сын покойного старшего брата Гийома I от благородной итальянской дамы Танкред Лечче и младшая дочь Роже II Констанца. Множество побочных и боковых отпрысков некогда многочисленной фамилии в расчет не принимались.

Гийом II, замечательно красивый белокурый мальчик, вступил на трон под регентством матери, Маргариты Наваррской, которая в свои 38 лет была полна сил и энергии. Эта энергия пропала втуне. Ее слабое, как почти всякое регентство, правление позволило баронам захватить много коронных земель и отвоевать ряд потерянных в прошлое царствование вольностей. Обуздать притязания непокорных магнатов сумел, возмужав, Гийом II. Заботы о благосостоянии подданных и процветании государства принесли ему прозвище «Добрый». Под его рукой Сицилийское королевство поддерживало папство в его борьбе против Барбароссы. Папа Александр III с помощью городов восторжествовал над императором, но оказался бессильным утвердить свой авторитет в центре Аппенинского полуострова: Фридрих Барбаросса после своего поражения в Италии стал сильнее, чем до него. Мир, разделив его противников, доставил ему такие выгоды, каких он не мог добиться путем войн. Глубокий старец Александр III скончался, быть может, подозревая, что Гийом II, пока еще союзник, вскоре перейдет на сторону его врага-императора.

Новый папа Григорий VIII призвал весь христианский мир к Крестовому походу. Гийом II откликнулся первым. Он еще не забыл, как высоко вознес крестовый подвиг одного из его предков — Боэмунда Тарентского. Всюду он рассылал гонцов, приглашая собираться у себя на Сицилии и суля всяческую помощь. Сицилийский король, друг всех крестоносцев, «защитник и покровитель заморских христиан», предлагал сделать свой прекрасный остров местом дислокации войск, спешащих на помощь Святой земле. Втайне он вынашивал иные планы — мечта Роберта Гвискара о завоевании Византии не давала ему покоя. Оскорбление, нанесенное ему василевсом Мануилом — тот предложил ему в жены свою дочь Марию, а потом, не объясняя причин, выдал ее за Рене Монферратского, — возбуждало в нем чувство мести. Гийом любил затевать различные военные авантюры, но сам никогда не участвовал в сражениях — когда другие воевали, он удалялся в свой гарем.

Политика императора Фридриха I теперь строилась не на силе, как это бывало прежде, а преимущественно на хитрости. Было время, когда он предлагал Гийому I заключить родственный союз — женить сына на одной из его дочерей. Этот проект был отвергнут сицилийцами. Теперь же точкой соприкосновения обоих монархов послужил интерес к завоеваниям в Святой земле и в Византии. Старые враги открыли для себя возможности не только плодотворного сотрудничества, но и родства. Зимой 1185/84 г. императорский посол прибыл в Палермо с предложением брачного союза старшего сына Фридриха Барбароссы Генриха и тетки сицилийского короля Констанцы.

Фридрих говаривал, что Италия — как угорь, которого можно удержать, только если одновременно схватить за голову и за хвост. Голова, Центральная Италия, была у него в руках, и он надеялся, что, женившись на Констанце, его сын зажмет в руках еще и хвост — Южную Италию. Дипломатии Барбароссы удалось установить настолько прочные связи с враждебными дотоле норманнами, что этот брак стал возможным.

Тем не менее большинство советников Гийома II резко отвергли идею такого союза — ведь у короля не было детей от Жанны Английской, на которой он женился в 1177 г. Следовательно, муж Констанцы, принц из дома Штауфенов, мог получить права на сицилийскую корону и основать новую династию. Немцев в стране ненавидели, и даже предположение о правителе-германце вызывало ярость темпераментных островитян.

Однако другие вельможи считали, что если наследники так и не появятся, возможна гражданская война между Констанцой и незаконным или боковым потомством Роже II или Гийома I, что пагубно скажется на судьбах государства.

Как отмечают многие хронисты, Констанца, посмертная дочь великого Рожера II от его последнего брака с Елизаветой де Ретель, не стремилась к власти и вела уединенный образ жизни, не участвуя в светских развлечениях. Утверждали, что она обосновалась в монастыре и даже приняла постриг, хотя никаких доказательств этого не имеется. «Дух Констанцы жаждал покрывал», — свидетельствовал Данте, поместив ее душу в рай (Рай, песнь 4). Такое поведение было проявлением собственной воли девушки, а не желанием сицилийского двора. Причем воля, по мнению современников, была у нее не менее сильной, чем у предков-норманнов.

Гийом II готовился к новому походу на Византию и нуждался в военной поддержке или как минимум доброжелательном отношении со стороны Империи для усиления натиска на греков. Поэтому судьба Констанцы была решена. Осенью 1184 г. в Аугсбурге император объявил о ее помолвке с Генрихом.

И уже в начале августа 1185 г. Гийом II сопровождал свою тетку через море в Салерно, чтобы передать посланцам Фридриха Барбароссы, ожидавшим ее в Риме.

Констанца, богатейшая наследница Европы, ехала в сопровождении 500 вьючных лошадей и мулов, нагруженных ее приданым. Ее путь лежал в Милан, так как жители столицы Ломбардии требовали, чтобы свадьба сицилийской принцессы происходила именно в их городе. Миланцы считали символичным, что ее имя было таким же, как у города, в котором два года назад Барбаросса, стремившийся тогда к миру, признал права ломбардских городов на самоопределение.

27 января 1186 г. Фридрих Барбаросса торжественно отпраздновал в Милане в базилике Св. Амвросия брак Генриха VI с Констанцой Сицилийской, к большой радости жителей и руководства городской коммуны, крайне польщенных оказанной им честью. Сам миланский собор еще не был восстановлен после того, как Фридрих I сравнял Милан с землей за 23 года до этого. Чтобы не обращаться к архиепископу города, которым являлся папа Урбан III, император попросил патриарха Аквилеи сочетать браком супругов и в то же время официально пожаловать его сыну Италию. Патриарх короновал молодоженов железной короной лангобардских королей. Это был прямой удар по авторитету Урбана III, у которого не спросили ни мнения, ни совета.

Генрих VI родился поздней осенью 1165 г. «Одаренный, красноречивый, с красивым, но изможденным лицом, с золотистыми волосами, среднего роста, худой и слабый, но с огневым духом, и поэтому ужасный для своих врагов», — пишет хронист Бурхард Урсберг о сыне Фридриха Барбароссы и Беатрисы Бургундской. Генрих оказался самым жестоким из всех представителей рода Штауфенов. Его холодный ум не знал сострадания. Современники называли его «молот мира».

Невеста — высокая русоволосая женщина — была на 11 лет старше мужа. Лишь один хронист, Жоффруа из Витебро, называет ее красивой, но и то скорее по традиции: ведь принцессы и невесты обязаны быть прекрасными. Другие историки не пошли на поводу у образа: никто особенно не восхвалял ее красоту. Но внешность не являлась главным для столь высокородной дамы — ценилась благородная кровь, которую она должна была передать сыновьям. А сверх того невеста была несметно богата. Уединенная жизнь Констанцы окутывала ее ореолом загадочности. Люди передавали друг другу рассказы о том, что принцесса собиралась принести монашеский обет или даже приняла постриг, и только воля короля и государственные интересы заставили ее покинуть монастырь.

Данте отвел ей место в «Божественной комедии».

А может быть, такой образ действий определялся не пылкой потребностью сердца, а сухим расчетом ума? Нетрудно предположить, что уединение Констанцы было вызвано политическими соображениями. Хотя наследник Гийома II все не появлялся, трон был занят. Брак с иностранным принцем практически лишал ее прав на престол; замужество с каким-нибудь местным бароном понижало ее ранг и приводило к тем же последствиям. Дети ее единокровного брата Гийома I почти все умерли без потомства, и это могло дать ей надежду остаться единственной наследницей. Последующие поступки Констанцы трудно совместить с мечтами о монастырской келье. Скорее всего, она выжидала — и дождалась.

Женитьба сына императора на наследнице Королевства Обеих Сицилий показала неизменность взаимного недоверия между императором и папой и задела чувствительный нерв папы Целестина III, а именно вполне оправданный страх за церковное государство, которому угрожала опасность быть зажатым в тиски между принадлежавшими империи территориями Северной Италии и норманнской Южной Италией. Всегдашние союзники папы против императорской власти, города Ломбардии во главе с Миланом, благодаря этому браку перешли на сторону императора.

Несколько лет Констанца Сицилийская прожила в Германии. Она появлялась на официальных церемониях вместе со своим супругом, но никакой заметной роли не играла, чужая в Германии и чуждая ей. Принцессе оказывали все почести, приличествующие ее сану, но вряд ли любили. За 4 года брака она не принесла династии ни одного ребенка, что являлось почти преступлением. Генрих не был нежным мужем. В то же время нет никаких упоминаний или анекдотов о его сердечных склонностях, увлечениях или интрижках. Сохранились две написанные им любовные песни, однако их адресат неизвестен. Очевидно, что посвящены они не жене — иначе летописцы Штауфенов не преминули бы воспеть супружеские добродетели императора. В целом же складывается впечатление, что сексуальность сублимировалась у наследника Барбароссы в жажду власти.

18 ноября 1189 г. в возрасте 36 лет умер Гийом II. По-видимому, его смерть произошла от естественных причин, так как имеется гравюра, где он лежит в постели в окружении докторов. Более того, не ходило даже столь обычных в Средние века слухов о том, что его извели злодеи.

27-летняя Жанна Английская осталась бездетной вдовой. Скорее всего, именно король не мог иметь потомства, поскольку нет никаких известий о его внебрачных детях. А стоило Жанне выйти за Раймунда Тулузского, она сразу родила сына и быстро забеременела снова.

Гийома Доброго горько оплакивали и в Европе, и на родине. И все же он, безусловно, явился погубителем страны: отдавая Констанцу Гогенштауфенам, он подписал смертный приговор норманнской Сицилии.

Незадолго до того как Констанца покинула земли Сицилийского королевства, Гийом созвал своих вассалов и заставил их присягнуть ей как своей наследнице и возможной преемнице в том случае, если он умрет без потомства. Но сицилийцы ненавидели немцев, поэтому, несмотря на принесенную присягу, шансы Констанцы как супруги германского принца на корону были невелики.

Еще до смерти Гийома возникли две фракции, резко ей враждебные: сторонники Роже, графа Андрии, и сторонники Танкреда Лечче. Первый, возможно, был правнуком Дрого Отвилля, одного из братьев Роберта Гвискара; документальных подтверждений этому не имеется. Он был камергером королевства и видным дипломатом.

Танкред приходился незаконным внуком Роже II через его старшего сына Роже Апулийского, вступившего в брак с Изабеллой Шампанской, но признавшего своим сына от графини Эммы Лечче; он занимал должность адмирала сицилийского флота и был талантливым стратегом. Маленького и уродливого Танкреда враги называли «несчастным эмбрионом», «отвратительным монстром». Но, как многие низкорослые люди, он отличался решительностью, настойчивостью, цепким изобретательным умом.

Бароны и их клевреты поддерживали графа Андрийского, горожане — Танкреда. Самый влиятельный вельможа, канцлер королевства Маттео д'Айелло, также был на стороне внука Роже II.

В первую неделю 1190 г. Танкред получил корону из рук архиепископа Палермо Готье Мильского. Ряд современных историков, сторонников германской идеи, считают эту коронацию сомнительной во всех отношениях и приписывают ее проискам папы Целестина III.

В первое время вспыхивали мусульманские мятежи — христиане нападали на неверных, и те оборонялись, окопавшись в горных замках. Роже Андрийский поднял всех против Танкреда, но тот с помощью брага своей жены Ричарда из Аччеры в ходе блестящей воинской операции взял Роже в плен и казнил. К концу года стало ясно, что он победил.

Вдовствующая королева Жанна не поддерживала ни одну из соперничающих группировок. Она считала, что права на трон принадлежат Констанце. За это Танкред отобрал у нее все замки и имущество. Однако когда брат Жанны Ричард Львиное Сердце стал поглядывать на корону Сицилии и Апулии, она уже не так рьяно отстаивала интересы тетки.

В свое время Гийом II, посылая сватов в Англию, особо оговаривал, что брак состоится только в случае безусловной физической привлекательности невесты — король богатого процветающего королевства мог позволить себе «жениться по любви».

Судьба Жанны Английской, молодой и красивой вдовы, оказалась тесно связанной с судьбой крестоносных государств. В перипетиях военных и дипломатических интриг ее царственному брату пришла идея решить разом палестинскую проблему, выдав вдовствующую сицилийскую королеву за брата знаменитого Саладина — Аль-Адила. Супруги должны были обосноваться в Иерусалиме, причем Ричард передавал сестре прибрежные города Акру, Яффу и Аскалон с прилегающими землями. Планировалось, что Саладин уступит брату остальную часть страны и возведет его в королевский сан. Святой крест предполагалось возвратить христианам, деревни передать военным орденам, крепости — королевской чете.

Однако уже через три дня Ричард дал обратный ход, объясняя, что Жанна пришла в бешенство, услышав о браке с мусульманином, а поскольку она вдова, то заставить ее трудно, возникают определенные осложнения со стороны папского престола. Не отказываясь от мысли породниться с Саладином, король выдвинул новый смелый план: предложил отдать Адилу взамен сестры свою племянницу Элеонору Бретонскую, объясняя, что для девушки в отличие от вдовы ему не будет необходимости просить дозволения на брак в Риме. В дальнейшем эти брачные проекты увяли естественным образом, как слишком революционные.

Жанна же сильно приглянулась Филиппу Французскому, который довольно долго был настроен на английский брак. Но политические интересы Англии требовали, чтобы вдовствующая королева сицилийская стала супругой могущественного графа Раймунда Тулузского, и на этот раз Жанне пришлось подчиниться брату.

Английский король получил от Танкреда уйму денег в качестве отступного за сицилийскую корону и несколько поостыл, а непримиримая позиция Филиппа-Августа по этому вопросу свела притязания Ричарда на нет. Сам Танкред, отличавшийся политической прозорливостью, понимал, насколько выгоден ему альянс с Ричардом, родственником Вельфов, всегдашних противников Штауфенов, и, следовательно, Генриха VI. Оба короля уговорились породниться: Ричард предложил женить своего племянника Артура Бретонского на одной из дочерей Танкреда; он вечно был переполнен различными проектами — в большинстве своем далекими от реальности. Танкред рассчитывал, что Ричард останется на Сицилии подольше, и вместе они дадут отпор германскому королю. Но Ричарда манила опасная и восхитительная Палестина. Он искал для себя авантюру, выгодную для обогащения или для славы, повод упражнения воинственной энергии. Увлеченный восточными планами, английский король покинул своего временного союзника. Однако, верный своему обыкновению сулить всем и многое, он обещал ему свою помощь — в будущем.

Весной 1189 г. Генрих и Констанца приняли правление в Германии вместо Фридриха Барбароссы, отправившегося в Крестовый поход.

Генрих планировал вернуться с Констанцой на Сицилию в ноябре 1190 г., но смерть Фридриха I сломала все его планы. когда известие о гибели Барбароссы достигло Германии, выяснилось, что позиции империи Штауфенов не так прочны, как казалось благодаря ее пышности и блеску: князья попытались вернуть страну к эпохе безвластия.

Мирный период кончился и на Сицилии; ее раздирали междоусобия. Если бы Генрих вернулся, страна досталась бы ему без борьбы. Но в Германии он вынужден был бороться с непокорными князьями, возбуждаемыми Вельфом, соперником Штауфенов. На решение германских проблем ушло время: Генрих равнодушно пошел на компромисс с Вельфами. В июле в Фульде он заключил договор с Генрихом Львом, по которому в обмен на лояльность тот получал город Любек и два графства — Брауншвейг и Люнебург — для своих сыновей.

Все помыслы Гогенштауфена были на юге, в Италии. Также требовало внимание и бедственное положение христиан в Святой земле. Генрих отправил в Палестину несколько крупных немецких отрядов, которые помогли единоверцам отвоевать Бейрут, Лаодикею и несколько мелких городов. При поддержке папы Целестина III император начал подготовку к большому Крестовому походу. При всем этом не похоже, что он был готов к войне на три фронта: в Германии, Палестине и Италии. Рассчитывая на крепость позиций Швабского дома на родине и отложив «на потом» спасение Святой земли, новый король жаждал присоединить к своим владениям Южную Италию.

Судьба послала Генриху неожиданный подарок: в его руки попал возвращавшийся инкогнито из Крестового похода Ричард Английский.

Папа гарантировал крестоносцам неприкосновенность на всем пути следования, но Генрих видел в Ричарде не героического борца за дело христиан в Святой земле, а только родственника Вельфов и союзника Танкреда и, следовательно, врага. Он выпустил его на волю не раньше, чем Англия выплатила ему в качестве выкупа 150 тыс. серебряных марок (460 375 кг серебра).

Война — всегда деньги. После такого «кровопускания» Ричард уже не мог оказывать помощь Танкреду.

Генриху следовало уладить отношения с папой и получить от него одобрение на захват Сицилии. Это было нелегко, и можно сказать, что папа своего согласия на это не дал. Но 29 апреля 1191 г. вопреки запрету папы император со своей армией пересек Горильяно и вторгся на территорию острова. Как гарант незыблемости его прав рядом с ним ехала Констанца.

Несмотря на яростное сопротивление Танкреда, многие сицилийские города открывали императору ворота — народ считал законной наследницей государства его набожную супругу. Вот когда сыграл роль ореол святости, осенявший ее до замужества!

Город Салерно просил Констанцу провести жаркое время года во дворце, некогда принадлежавшем ее отцу.

Осаждая упорно сопротивляющийся Неаполь, Генрих тяжело заболел дизентерией. Он разделил судьбу простых солдат, заболевавших сотнями. Едва оправившись от болезни, король отступил, чтобы отправиться за подкреплением. Жену он оставил в Салерно до своего возвращения. Но он не учел особенностей южного темперамента. Стоило закованным в броню тевтонам удалиться, сицилийцев охватил патриотический азарт, и они бросились на штурм дворца, в котором отдыхала Констанца. Ее жизни угрожала прямая опасность, и только заступничество племянника Танкреда спасло ее от гибели. Он взял родственницу под свое покровительство и препроводил в Мессину.

Перспективы Танкреда были печальны, и пленение Констанцы оказалось для него даром небес. Теперь он стал хозяином положения, к тому же папа Целестин был на его стороне. Впрочем, сочувствие понтифика не было бескорыстным: он стремился подчинить себе Сицилийскую церковь и добился этого. Танкред оказался в безвыходном положении и принял все условия Рима. Папа предложил также в качестве жеста доброй воли передать ему Констанцу. Танкред неохотно согласился, и императрица в сопровождении почетного эскорта, состоящего из кардиналов, отправилась в Рим. Едва оказавшись на контролируемой германцами территории, она попросила защиты у немецких рыцарей. Кардиналы пытались протестовать, но тщетно. Констанца поспешила пересечь Альпы и соединиться с мужем.

Танкред, самый самоотверженный и самый несчастный сицилийский король, продолжал искать союзников. Византийский император Исаак Ангел отдал в жены его старшему сыну и наследнику Роже Апулийскому свою дочь Ирину, но с военной помощью не спешил. когда же Роже неожиданно скончался, вероломный грек отказался от всех своих прежних обещаний. Возможный союзник Ричард Английский томился в плену у Генриха VI. Папа был стар, и ему сильно мешал откровенно прогерманский сенат.

И в это время произошло событие, показавшее изощренность судьбы в плетении причудливых арабесок из людей, человеческих деяний и неожиданностей, подстерегающих смертных.

В 40 лет, после 9 лет бесплодного замужества, Констанца оказалась беременной. Ее восхищению и радости не было предела. Ребенок, которого она понесла, укреплял императрицу в сознании, что она хранима Божественным провидением; как никогда она уверовала в свое высшее предназначение.

В те времена и для более молодых и уже рожавших женщин период беременности и рождения младенца, хотя и являлся перманентным состоянием, мог оказаться весьма опасным. Поэтому, когда ее муж отправился во второй поход на юг, Констанца не сопровождала его, а ехала отдельно и очень медленно. Тронувшись в путь спустя полтора-два месяца после него, она неспешно передвигалась по полуострову.

Войдя почти беспрепятственно 20 ноября в столицу Сицилии, в Рождество 1194 г. Генрих VI один преклонил колени перед алтарем во время коронации в Палермо, хотя, по сути, владетельницей Королевства Сицилии и Апулии являлась его супруга.

Тем временем Констанца после нескольких недель тряски по разбитым дорогам почувствовала приближение родовых схваток. Произошло это в Анконской марке вблизи маленького городка Джези.

Констанца понимала: ни для кого не секрет, что она немолода и нелюбима. Враги Отвильского дома, ссылаясь на долгое бесплодие принцессы, непременно станут утверждать, что ребенок не ее, может быть, куплен у каких-нибудь многодетных бедняков. Действительно, многие люди, которые надеялись немало выгадать от таких сомнений, распространяли слухи, ставящие под вопрос легитимность будущего ребенка. Поэтому императрица приказала поставить на рыночной площади шатер, куда был открыт доступ всем желающим удостовериться, что никакого подлога нет. Не менее 19 кардиналов и епископов ожидали в шатре чуда — рождения наследника Империи и Королевства Обеих Сицилий[23].

В день праздника Святого Стефана, 26 декабря 1194 г., на другой день после того, как ее муж принял корону Сицилии в соборе Палермо, императрица приготовилась к рождению наследника. Полностью одетая, она сидела в специальном кресле в центре забитой народом рыночной площади Джези. Одна из повивальных бабок поддерживала ей спину, а другая массировала ее большой живот. Внезапно повитуха засунула руку под юбку императрицы и вытащила оттуда крошечный плод. Вторая повивальная бабка проворно орудовала ножом и золотой питкой. Младенец повис на испачканной кровью руке повитухи, которая, несмотря на королевское происхождение новорожденного, шлепнула его по маленькой попке. Ребенок закричал.

Таким необыкновенным образом царственная дама произвела на свет своего единственного сына. Через пару дней она с гордостью показала свои наполненные молоком груди, кормя ребенка публично на той же площади. Отвили могли гордиться своей дочерью!

Сатурн был в зените, когда родился Фридрих, и всю жизнь им управляло созвездие Козерога, даровавшее ему могучее честолюбие, дьявольскую хитрость и разрушающие страсти.

Согласно распространенной легенде, Генрих после рождения сына обратился к святому человеку Иоахиму Фьорскому, чтобы узнать будущее наследника. Ответ оказался уничтожающим: «О король! Мальчик твой разрушитель и сын погибели. Увы, Господи! Он разорит землю и будет угнетать святых Всевышнего».

Рождение почти любого выдающегося человека в Средние века облекалось слухами, возникшими много позднее пророчествами, предсказаниями, часто не выдерживающими критики и редко сбывавшимися. Задним числом возникли и легенды о вещих снах и страшных предчувствиях Констанцы, сознававшей, что носит она не простого ребенка, а погубителя мира. Однако Иоахим Фьорский — личность историческая; он играл значительную роль в духовной жизни своего времени. Некогда аббат южно-итальянского монастыря цистерцианцев, он после 15-летнего служения основал в пустынном месте близ Фьоре живущее строго аскетически братство. Мистические пророчества Иоахима воспринимались современниками как истина в последней инстанции и, можно сказать, определяли дальнейшие события.

Несмотря на пугающие предзнаменования и ужасные пророчества, Генриху в 1196 г. удалось провести избрание младенца-сына королем Германии, одобренное архиепископом Адольфом Кельнским.

Мать назвала ребенка Константин-Роже в подражание собственному имени и в честь своего отца, но Генрих VI переименовал его во Фридриха-Роже, считая, что наследник двух королевств должен носить имена обоих великих дедов.

После смерти Танкреда его вдова королева Сибилла де Ачеро сдалась императору, оговорив жизнь и свободу себе, своим детям и родственникам. Генрих своих обещаний не выполнил. Королева с детьми была заточена: ее сын, малолетний Гийом, оскоплен, лишен зрения, а вскоре и вовсе исчез. Несчастную Сибиллу с ее четырьмя дочерьми император отправил в германский застенок. Одной из дочерей[24] удалось бежать и принести в приданое свои права на сицилийскую корону французскому графу Готье де Бриенну, брату Жана, короля иерусалимского.

Овдовевшую невестку Танкреда, прекрасную Ирину Ангел, Генрих бросил в темницу, но потом, поразмыслив, освободил и выдал за своего младшего брата Филиппа Швабского.

В последние годы жизни императора против него возникла сильная оппозиция не только в Германии, Северной Италии, но, прежде всего, на Сицилии. Весной 1197 г. он едва не стал жертвой покушения норманнских баронов. Слухи говорили о сочувствии им императрицы, у которой среди заговорщиков были родственники. Возможно, гордая дочь Отвилей была возмущена ничтожностью роли, отводимой ей мужем, которого она считала слишком незрелым и чью жестокость к ее родным и друзьям она открыто осуждала. И, конечно, как любая женщина, она не терпела пренебрежения.

Несмотря на противостояние, возникшее между супругами, Констанца сохранила регентство над Сицилией и продолжала править страной во время частых отсутствий императора и его верного соратника Маркварда фон Анвейлера.

Практически сразу после рождения маленький Фридрих-Роже был отправлен в Фолиньо, дворец герцога Сполетского, и отдан под надзор его супруги, происходившей из швабской дворянской семьи — в Германии герцога звали Конрад фон Урслинген. Такое удаление ребенка не являлось чем-то из ряда вон выходящим. В те времена у знати было в обычае воспитывать детей при дружеских дворах, чтобы они вырастали, чуждые высокомерия, не изнеженные и не отравленные лестью, огражденные от предательства и происков властолюбия. Поэтому вряд ли следует рассматривать этот шаг как еще одну жестокость Генриха. Но, может быть, не слишком молодая мать предпочитала, чтобы ее единственное дитя было рядом? С другой стороны, сознание, что ребенок в безопасности, обеспечивало ей определенную свободу действий. Надо полагать, мальчику среди многочисленных отпрысков семейства фон Урслинген было относительно хорошо: он на всю жизнь сохранил доброе отношение к дому герцогов Сполето.

Неизвестно, как далее развивались бы события и куда завело страну противостояние Констанцы и Генриха, двух сильных характеров. Но, проведя весь жаркий августовский день на охоте в окрестностях Мессины, Генрих VI занемог и 28 сентября 1197 г. скончался в возрасте всего лишь 31 года. Причиной его смерти, возможно, стали малярия и дизентерия. Проживи дольше этот могущественный государь, такой болезненный и слабый телом, но сильный духом, он мог бы сделать императорский трон наследственным достоянием династии Гогенштауфенов.

Сицилийцы открыто ликовали, узнав о смерти своего тирана, но его вдова, как было принято в те времена, в знак скорби отрезала свои длинные русые, посеченные сединой волосы, и укрыла ими тело почившего императора.

Брат Генриха Филипп Швабский со всей возможной быстротой, меняя загнанных коней, бросился в Германию, которая находилась под номинальным правлением его младенца-племянника Фридриха II. Тот был избран, едва родился, и теперь сторонники вельфской партии заявляли, что избрание некрещеного младенца не может иметь никакой силы. Они прочили на трон своего претендента, 16-летнего Оттона Брауншвейгского, одного из сыновей Генриха Льва и сестры Ричарда Львиное Сердце Матильды Английской. Оттона торжественно короновали в Ахене. Но швабская партия тоже была сильна, и Филипп Гогешптауфен не менее торжественно короновался в Майнце одновременно с молодым Вельфом. Германия оказалась разделенной между двумя королями.

Брат-император женил Филиппа на Ирине, вдове Роже, старшего сына несчастного короля Танкреда. Она была дочерью изгнанного византийского императора Исаака II Ангела, и ее приданым служили лишь происхождение, красота, прекрасное воспитание и добронравие. Супружество Филиппа и Ирины представляло собой идеальный союз. Этот брак, задуманный Генрихом VI как предлог для воцарения Гогенштауфенов в Византии, послужил простому человеческому счастью младшего сына Барбароссы. Ирину, дочь православного императора, даже представители католического духовенства Германии, переименовав в Марию, называли «розой без шипов». У счастливых супругов пока не было сына, но Ирина родила несколько дочерей, в том числе Беатрису, ставшую наследницей Швабии.

Германия снова разделилась на два лагеря: Штауфенов и Вельфов.

Императрица Констанца согласно наследному праву норманнов и по завещанию мужа приняла правление на Сицилии. Тотчас же она приказала двум преданным графам: Пьетро ди Челано и Берардо ди Лорето привезти к ней сына из ставшего ненадежным герцогства Сполето. Она приложила все усилия, чтобы в последние немногие месяцы жизни, отпущенные ей судьбой, сделать из сына настоящего норманнского короля Сицилии.

На Троицу 1198 г. императрица-мать с византийской пышностью устроила в Палермо коронацию сына на престол Королевства Обеих Сицилий.

Византийский характер проявляла она и в дальнейшем. Используя по мере надобности немецких дворян, преданных сторонников Генриха VI, против итальянской оппозиции, Констанца со всей мощью обрушилась на германцев в Сицилии. Многие были брошены в темницу, другие высланы, в том числе верный соратник императора Марквард фон Анвейлер. К претендовавшему на регентство Маркварду королева испытывала особенную неприязнь: тот, надеясь захватить суверенную власть над богатым островом, утверждал, будто доподлинно знает, что маленький Фридрих — на самом деле отпрыск некоего мясника.

Констанца с таким упорством и последовательностью подогревала ненависть к немцам, что распаленные итальянцы нападали даже на крестоносцев, возвращавшихся из Святой земли.

Она продолжала именоваться «августейшей римской императрицей», но понимала, что ее сыну не быть римским королем. Для Констанцы возможным оставалось лишь сохранение для него своего южного королевства. Она укрылась под рукой единственной власти, способной дать ее сыну надежность и будущее: Римской церкви.

Цена, заплаченная Констанцой за помощь папского престола, оказалась высокой. Генрих VI неизменно отказывался принести папе вассальную присягу за Сицилию — Констанце пришлось на это пойти. Она выполнила все необходимые действия, связанные с принесением оммажа. Приоритет королевской власти над церковной был утрачен. Констанца не мота не осознавать, сколь много потеряно из наследства Роже И, и, может быть, изводя себя угрызениями совести, она ускорила собственную кончину.

Величественная, исполненная царственного достоинства, чуждая земной мелочности, неприступная в своих роскошных одеяниях на торжественных церемониях; нежная, ласковая и немного усталая, когда она была с ним наедине, — такой осталась мать в воспоминаниях 4-летнего Фридриха. За то короткое время, которое им было отпущено судьбой (чуть более полугода), Констанца сумела внушить ребенку сознание его собственной величайшей ценности, дала возможность почувствовать себя центром созданного ею мира и, главное — ощутить такое сладостное, такое новое для него чувство — быть любимым.

«Наша божественная мать» — только так всю жизнь именовал Констанцу Фридрих.

Императрица скончалась 27 ноября 1198 г., уверенная, что государство под опекой созданного ею совета и ее сын под опекой папы будут хорошо обеспечены.

Но в человеческом, моральном плане ее смерть стала для мальчика катастрофой. Из едва обретенной атмосферы любви и заботы он оказался выброшенным в холодный и равнодушный, часто враждебный ему мир. Для Фридриха начались годы испытаний и одиночества. Именно тогда сложился его непростой характер. Мальчик рано понял, что ни от кого ничего хорошего ждать не следует, что полагаться можно исключительно на себя.

Богатая страна под властью ребенка, крутого сироты, представляла собой желанный приз для многих авантюристов.

Но папа Иннокентий, один из самых выдающихся деятелей истории, являясь сюзереном королевства и одновременно опекуном мальчика-короля, старался сохранить для него наследное государство — однако без короны римского императора. Он ставил свои права сюзерена Сицилии несравненно выше завещания Констанцы и преследовал собственные цели. По этой решающей причине папа поддерживал претензии на власть в империи представителя династии Вельфов, Оттона Брауншвейгского. Впрочем, он направил папские войска против хищников, когда от наследства Фридриха ринулись отрывать куски французы претендующего на престол через свою жену, дочь короля Танкреда, Готье Бриеннского и немцы Маркварда фон Анвейлера, провозгласившего себя регентом королевства. Неоспоримое право Фридриха на трон служило всевозможным «регентам» для легализации захваченной ими власти. Уже через несколько лет сказочные богатства сицилийских королей «рассыпалися розно».

Марквард фон Анвейлер, немецкий барон, ранее верный сторонник Генриха VI, теперь не признавал «норманнского» сына Констанцы и сам тянул жадные руки к короне. Он снова повсюду распространял слухи о «низком» происхождении Фридриха и занял королевский замок в Палермо. Его маленький обитатель подвергся глумлению со стороны германских солдат. Однако 7-летний мальчик «сначала защищался, словно маленькая кошка, а затем, как пленник, разорвал свою одежду и исцарапал сам себя». Скорее всего, его жизнь окончилась бы очень скоро, проживи Марквард сколько-нибудь продолжительное время; но тот умер после операции по извлечению камня.

Готье Бриеннский, разбитый верным соратником Генриха VI, а теперь защитником Фридриха Дипольдом фон Швайнспойнтом, погиб в его застенках еще раньше Маркварда.

Таким образом, в начале 1207 г. Фридрих с помощью папы и провидения был освобожден от власти «регентов».

По желанию королевы Констанцы юного наследника, которого папа именовал «апулийское дитя», воспитывали учителя, присланные Иннокентием. Одним из них был Ченчио Савелли, впоследствии папа Гонорий III. Известно и имя другого учителя короля — Вильгельм Францизиус, отпрыск знатной семьи, имевшей владения близ Неаполя. Их стараниями уже к 11 годам Фридрих был полон «проницательности и учености», хотя грубое обращение опекунов и знакомство с низами общества оставило след всплесками неподобающего и неуместного поведения. У лишенного родительской заботы подростка под влиянием норманнской, греческой и мусульманской культур, составлявших сложную атмосферу сицилийского королевского двора, сложился непредсказуемый, вспыльчивый и весьма утонченный характер. Он был «недоступен для увещеваний и следовал только стремлениям своей свободной воли». Счастливое избавление от ненавистников, а может быть, и от гибели, — да и само свое чудесное появление на свет — он был склонен приписывать лишь собственной счастливой звезде и невероятной удаче. Мальчик-король ощущал себя воистину Божьим избранником.

Восстание недовольных магнатов, которое верные ему войска энергично подавили в зародыше, еще больше возвысило Фридриха в собственных глазах. Тяготила опека Иннокентия, которого юный самодержец справедливо винил за потерю германской короны.

В 1202 г. папа Иннокентий, стремившийся связать короля-ребенка вассальной зависимостью, организовал помолвку Фридриха с Санчей, младшей дочерью короля Арагона Альфонса II и Санчи Кастильской. Арагонский король также был папским ленником. Объединяя своих вассалов брачными узами, Иннокентий укреплял власть папского престола над Европой. Брак не состоялся, но через 7 лет созрел проект другого союза — с Констанцой Арагонской, старшей сестрой бывшей «невесты» Фридриха.

Арагонский король, храбрый, талантливый и весьма бесцеремонный монарх, представитель Барселонского дома, способствовал возвеличиванию маленького Арагона присоединением к нему земель Южной Франции — Прованса и Русильона, подчинением грозных графов Беарна и Бигорра, захватом обширных территорий, принадлежавших арабам. Правда, к этому времени отец Констанцы умер, и она находилась под опекой матери и братьев: старшего, Педро II, прославившегося как храбрый воин и известного защитой тулузских графов, и второго, годом младше ее, Альфонсо, графа Прованса. Воспитанные при дворе отца, где было велико влияние провансальской культуры, арагонские принцы и принцессы щедро покровительствовали искусствам и особенно трубадурам. Они любили блеск и пышность и для удовлетворения своих желаний не боялись проявлять расточительность.

Папа рассудил, что в династическом браке разница в возрасте между женихом и невестой — ему было 14 лет, ей 25 — не имеет существенного значения. Трудно сказать, почему его выбор пал на овдовевшую Констанцу, в то время как еще незамужними были две ее младшие сестры. По-видимому, Иннокентий, человек мудрый и прозорливый, хотел дать своему воспитаннику не только супругу, но и женщину, способную опекать своевольного подростка, создать ему семью, домашний очаг, которого тот так долго был лишен.

Фридрих отчаянно сопротивлялся. Папа потратил немало усилий, чтобы уговорить короля жениться на женщине чуть ли не вдвое старше себя. И только надежда на 500 испанских рыцарей, которых Констанца должна была доставить своему супругу в качестве приданого, настолько вдохновила царственного подростка, что он позволил себя уговорить. Эта мощная поддержка мота помочь ему осуществить, свое господство над своевольными баронами Сицилии. Каталонские воины считались закаленными и безжалостными бойцами.

Иннокентию приходилось нелегко: надо было склонить на этот странный брак и главу Арагонского дома. Возможно, сама принцесса не жаждала становиться женой ребенка и вполне определенно высказывала брату свое нежелание. Не поэтому ли король Педро II медлил заключать союз, уже одобренный его матерью, властной королевой Санчей? «Нет оснований лишать твою сестру столь блестящего замужества, — писал папа королю, — по происхождению жених значительно ее превосходит».

В марте 1209 г. Констанца должна была прибыть в Палермо, но Фридриху пришлось ждать ее и, главное — столь необходимых рыцарей, — до августа. Возможно, родные не остались глухи к мольбам уже и так настрадавшейся в первом браке женщины, боявшейся из жизнерадостной и вольной, пропитанной пряным южнофранцузским духом атмосферы арагонский двора попасть прямиком в гарем.

Наконец невеста прибыла, и все оказалось вовсе не так ужасно. Женитьба на ней существенно укрепила положение Фридриха. Брак, разумеется, преследовал династическую цель. Все подданные, но в первую очередь иностранные державы должны были укрепиться в убеждении, что государь вошел в зрелый возраст и может самостоятельно править своим королевством. Сама личность принцессы в сочетании с происхождением уже были политикой. Правда, эпидемия унесла и закованных в латы воинов, и Альфонсо, молодого брата королевы, но такое развитие событий невозможно было предвидеть, а жена уже стала для Фридриха самым близким человеком. В этом вопросе папа оказался настоящим провидцем. Фридрих и Констанца надеялись в лучшем случае найти в браке лишь терпимых партнеров, но вышло так, что они нашли друг друга.

Как представляется, он испытывал к ней глубокое чувство.

Для Констанцы это был уже не первый брак. 19-летней девушкой ее выдали замуж в Венгрию, где королевские сыновья жестоко враждовали друг с другом из-за короны и власти. Тесть Констанцы Бела III Венгерский был женат 4 раза, но детей имел только от брака с Анной, дочерью великого и ужасного Рено Шатильона, князя Антиохийского, добывшего себе княжеский венец подвигами в Святой земле. Надо полагать, внуки его унаследовали и храбрость, и авантюризм, и жажду подвигов своего воинственного деда, и по закону отторжения одинаковости боролись между собой. Папа поддержал старшего, Имре, и предложил ему в жены арагонскую принцессу.

К сожалению, «Хроника Фомы» — единственный и достаточно лаконичный источник о борьбе Эндре II с братом Имре и племянником Ласло. С ее помощью события можно воссоздать следующим образом.

Младший брат Имре, Андраш, герцог Кроатский, возражал и против брака короля, и против невесты. Констанца уже не была маленькой девочкой и самим своим существованием укрепляла положение супруга. Став значительной фигурой в его партии, она с самых первых дней подвергалась притеснениям со стороны Андраша и действительно скоро оправдала его худшие опасения: уже в следующем году у королевской четы родился сын, провозглашенный наследником престола. Венгерский король принял крест для освобождения Иерусалима от неверных, но внезапно сам оказался в роли сарацина, когда пилигримы по наущению Венеции напали на его владения. Иннокентий сурово осудил французских крестоносцев, захвативших принадлежавший Имре торговый город Задар, но в тот момент мог помочь ему только пастырским утешением. Зато в

1203 г. папа даровал венгерскому королю титул короля Сербии.

Рождение племянника и еще большее возвышение Имре привело в бешенство королевича Андраша, надеявшегося после смерти не отличавшегося крепким здоровьем брата получить престол. Ответом стал его брак с Гертрудой Тюрингской.

Смерть Имре не заставила себя ждать. Он скончался в сентябре 1204 г., после того, как французские крестоносцы взяли с боем принадлежавший ему город Задар, а затем 12 апреля овладели Константинополем. По уже устоявшимся законам трон принадлежал его сыну, пятилетнему Владиславу III (Ласло). Венгерские магнаты формально передали власть Владиславу, он был коронован, однако герцог Андраш, как дядя мальчика, сумел добиться опекунства. Через несколько месяцев, предъявив абсурдные обвинения, опекун бросил Констанцу с сыном в застенок, где им было нечего ожидать, кроме смерти. Преданные арагонцы и немногие оставшиеся сторонники помогли ей с мальчиком-королем бежать. Преодолев многочисленные опасности, Констанце удалось добраться до Вены. Там австрийские герцоги оказали поддержку вдовствующей королеве и законному королю Венгрии. Дипломатия ее брата, энергичного Педро II, и еще более папы Иннокентия, считавшего себя в ответе за судьбу вдовы, давала ей надежду вновь обрести подобающее положение. Но 6-летний Владислав умер в начале мая 1205 г., и все надежды рухнули.

Вернувшись в Арагон, бывшая королева Венгрии и Сербии жила уединенно и замкнуто, пока воля Иннокентия не призвала ее к новому служению.

Она, скорбевшая по утраченному сыну, увидела безумно гордого, невыносимо надменного, ужасно одинокого и не очень счастливого мальчика. Перед ним же предстала красивая, несколько усталая утонченная дама. Такой могла быть покойная мать-императрица, такой она рисовалась ему в воспоминаниях. Возможно, именно в момент первой встречи сердце Констанцы, щедрое и привязчивое, раскрылось навстречу юному королю, а он, как все очень нервные люди, моментально это почувствовал. А может быть, они постепенно проникались друг другом, находили один в другом черты: он — столь рано утраченной матери, она — потерянного ребенка? Неизвестно. Но это был счастливый брак.

Они сошлись в чем-то главном, совпали в самых важных вещах, в основных своих пристрастиях. Обнаружились необыкновенные родство душ, совпадение мыслей, равенство чувств. Фридриху это и требовалось: полное и безусловное его приятие.

Совместная жизнь с Констанцой — время успехов Фридриха в Италии. Он наконец получил то, чего ему не хватало всю жизнь: ощущение покоя и внутреннего комфорта, чувство защищенности. Возвращаясь домой, он был уверен, что встретит не засаду, не кинжал предателя, а преданность и нежную заботу. Констанца утешала его, если он требовал утешения, и ненавидела его врагов, и любила его друзей, и прощала ему все на свете, и восхищалась его умом и мужеством. Пятнадцатилетний юноша, «ничуть не упав духом», победил мятежников, стремившихся расчленить королевство, проявил чудеса дипломатии в отношениях с напой, завел тесные связи со многими имперскими князьями. Более того, он сумел наполнить королевскую казну, почти пустую с того времени, когда его многочисленные «опекуны» раздирали государство на части. В том возрасте, когда у других на уме лишь игры да забавы, Фридрих уже был хитрым и трезвомыслящим государственным деятелем, наделенным внутренней силой и редкостной уверенностью в себе.

Через год Констанца забеременела — это еще больше привязало к ней мужа, и, несмотря на осуждение Фридриха задним числом как неисправимого развратника, укрепило семейную идиллию. II. отношению к Констанце Фридрих всегда испытывал чувство личной ответственности и проявлял нежную заботу.

Однако внезапно все изменилось самым ужасным образом.

Король Филипп Швабский, дядя Фридриха, человек любезный и даже очаровательный, не унаследовавший болезненного самолюбия Штауфенов и их уничтожающей надменности, сумел найти общий язык с папой. Был подготовлен план брака одной из дочерей Филиппа с племянником Иннокентия, которому дядя жаловал обширные области в Италии. Но 21 июня 1208 г. король был зарезан баварским пфальцграфом Оттоном Виттельсбахом в епископском дворце в Бамберге. Предполагали, что помолвленный со швабской наследницей Оттон негодовал, получив отставку. Князья, сожалея о Филиппе Штауфене, тем не менее с облегчением приветствовали конец двоевластия и Оттона IV как единственного правителя. Молодой Вельф взял в жены 11-летнюю Беатрису Штауфен, наследницу Швабии, двоюродную сестру Фридриха. Девочку привезли на сейм под возглас Оттона: «Вот ваша королева!» Все радовались объединению двух издавна враждующих династий. Но радость оказалась недолгой: Беатрисе не пришлось стать женой Виттельсбаха, но и супругой Вельфа она побыла недолго: через 2 недели после свадьбы бедную маленькую новобрачную нашли мертвой. Предполагали, что ее отравили враги Оттона.

После погребения Беатрисы все швабы и баварцы ночью покинули лагерь Вельфа.

В этом же году папа увенчал Оттона в Риме короной императоров Священной Римской империи. Короной, которая должна была принадлежать Фридриху! Говорили, что Иннокентий III плакал от радости, коронуя сына великого рода Вельфов. За это Оттону пришлось даровать папе право свободных выборов епископов в Германии — на что никогда не согласились бы Гогенштауфены, твердо державшие епископат под своим контролем, — признания Сицилии папским владением, передачи папскому престолу Анконской марки, герцогства Сполето и других спорных территорий. Папские владения должны были разрезать Италию пополам в самой толстой части итальянского «сапога». Впрочем, эти обещания остались только на словах, Оттон вовсе не собирался их исполнять. Более того, немецкие войска предались бесчинствам в Риме. Мелкие стычки переросли в настоящее сражение, во время которого погибло много итальянцев и немцев. Когда папа заявил о своих правах на земли, которые Матильда Тосканская завещала церкви, король отказался передать их ему, нарушив данные ранее обещания. Вместо этого он стал готовиться к завоеванию Королевства Обеих Сицилий, но отнюдь не для папского престола, а для себя. В сентябре 1211 г. он был уже в Калабрии, готовясь переправиться на остров, захватить его короля и либо убить, либо держать пленником.

Армии у Фридриха не было. Сицилийские арабы восстали против него, равно как и всегда готовая к предательству сицилийская знать. От королевской четы отрекались их приближенные. Во власти Фридриха фактически остался лишь дворец в Палермо.

Можно представить отчаяние Констанцы, для которой история повторялась столь трагическим образом. Угроза потерять не только власть, но и жизнь, ее собственную и любимого ею мальчика, снова становилась пугающе реальной. В довершении всего королева была в тягости, и это обстоятельство, счастливое само по себе, внушало опасения за здоровье матери и наследника и серьезно осложняло положение Констанцы и Фридриха. Роды, забота о новорожденном и роженице требовали стабильности, удобств, а будущее казалось таким неопределенным…

В Кастельмаре уже стоял корабль, готовый увезти Штауфенов в Тунис.

Но, по-видимому, как и в те страшные времена в Венгрии, Констанца не поддалась простительной женской слабости. Она поддерживала дух своего молодого супруга и стремилась вселить в него надежду, которая для нее самой становилась все более призрачной. Только Фридрих с его почти нечеловеческой самоуверенностью, фатальной верой в свою избранность мог не отчаяться в таких отчаянных обстоятельствах. Как всегда в критических ситуациях, он действовал быстро и решительно. Но Оттон был тесно связан со своими дядьями, королями Англии. Из-за этого он находился во враждебных отношениях с французским королевским двором. Однажды, еще ребенком, гостя с дядей Ричардом Львиное Сердце при дворе Филиппа-Августа, он присутствовал при одной из нередких перепалок королей. Ричард бахвалился своим родом и, указывая на Оттона, предсказал, что тот станет императором. Филипп презрительно рассмеялся и пообещал, если подобное произойдет, подарить тому Орлеан, Шартр и Париж. Теперь, получив императорскую корону, Отгон послал к Филиппу напомнить о его обещании. Филипп ответил, что Орлеаном, Шартром и Парижем звали трех маленьких щенков, которые ныне стали старыми гончими, и он с охотой посылает их императору.

Оттон воспитывался при блестящем дворе своего дяди, где труверы Северной Франции и трубадуры ее юга воспевали честь, доблесть и любовь. Пышность и веселье окружения, казалось, должны были сформировать характер беззаботный и легкий, ум широкий, склонный к авантюрам и эскападам, великодушие и легкость в общении. Но молодой принц, мужественный, высокий ростом и крепкий телом, будто бы сконцентрировал в себе мрачность и нелюдимость своей прабабки императрицы Матильды и угрюмую заносчивость предков со стороны отца, могучих Вельфов. «Бели бы его доброта соответствовала его огромному росту, он обладал бы многими добродетелями», — иронизировал знавший его трубадур. «Неприятный даже для сторонников», — резюмировал летописец с юга Германии.

Тем временем папа Иннокентий направил письмо германским епископам, касающееся Оттона IV, которое начиналось словами: «Мы раскаиваемся в том, что породили такого человека…» Это было началом формирования против Оттона мощной общеевропейской коалиции, приведшей в конечном итоге к его низложению и упадку рода германских Вельфов[25].

Дипломатия папы оказалась весьма результативной.

Немецкие князья отреклись от Отгона Брауншвейгского и избрали Фридриха Гогенштауфена императором Священной Римской империи. Большая часть баронов и дворянства настоятельно призывали его в Германию.

Некоторые приближенные не советовали Фридриху принимать сан императора. Констанца тоже была в их числе, опасаясь, что муж не доберется до Германии живым. Для таких страхов имелись основания: часть Италии и половина германских княжеств все еще находились в нерешительности относительно Фридриха, а многие гвельфы поддерживали так жестоко обманувшего папу низложенного императора Оттона Брауншвейгского.

Но Фридрих и сам не спешил покинуть Сицилию, желая провести время с недавно разрешившейся от бремени королевой и их маленьким сыном, получившим имя Генрих. Во всем западном мире существовали традиции ухаживания за дамой; культ Святой Девы завоевывал сердца мужчин; рыцари давали клятву верности избранной им владычице, обожали ее издали как некую богиню.

Итальянская ветвь фамилии еще долго правила в Ферраре.

На Сицилии же женщины вели жизнь, изолированную от внешнего мира — игрушки и служанки, творение и рабыни своего господина. Констанце неслыханно повезло: ее молодой муж и господин оставался рядом, заботился о ее здоровье, дорожил ее обществом.

Факт рождения сыновей был отрадным для любого правящего дома. Что же говорить о Сицилйском королевстве, не так давно пережившем губительный династический кризис из-за отсутствия преемника мужского пола! Теперь король победил своих врагов, умиротворил государство, а его королева подарила ему наследника.

К этому времени у него уже были незаконные дети: сын Фридрих Петторано от знатной сицилийки и дочь Сельваджия от благородной девушки из рода маркизов Ланца. Но они считались бастардами, а теперь у него появился законный наследник, рожденный дочерью короля. Это придавало ему уверенности, сулило надежду на продолжение династии, обещало дому Штауфенов долгое правление.

Фридрих отблагодарил Констанцу, поручив регентство над Сицилией во время своего отсутствия. Это было знаком уважения и доверия к супруге, но не принесло ей ничего, кроме разочарования.

Не прошло и 15 лет со времени воцарения Констанцы Отвильской, которую экспансивные островитяне приветствовали как небо-жительницу. Но та Констанца была своя, природная королева, и ей было позволено многое, что не сошло бы иностранке. Да и правила она всего лишь год; неизвестно, долго ли бы продержалась привязанность к ней непостоянных подданных. Теперь же регентство ее невестки принималось в штыки.

Арабский путешественник Ибн-Джубайр, побывавший в это время в Палермо, отмечал, что христианские женщины во всем подражали мусульманкам: выходя из дома, надевали чадру, и никогда не вмешивались в разговор мужчин. В такой обстановке правление женщины, чужестранки, казалось сицилийцам совершенно неуместным.

В 1212 г. неурожай привел к страшному голоду. Королева никак не была виновата в природных катаклизмах, но народ поспешил обвинить именно ее. Под предводительством дерзкого и жестокого разбойника Морабита взволновались сарацины. Последствия этого мятежа подданные тоже ставили в вину королеве. Едва усмиренная Фридрихом знать бунтовала — результат порочного женского правления.

В 1213 г. Иннокентий III издал буллу, призывающую к новому Крестовому походу. Этого выдающегося человека вдохновляли победа христианства над еретиками в Лангедоке и поражение мусульман в Испании в битве при Лас-Навас-де-Толосе. Он с лихорадочной активностью распространял по всей Европе идею нового Крестового похода для отвоевания Святого града.

IV Латеранский собор в Риме санкционировал принятие грандиозных юридических и административных мер для поддержки задуманного мероприятия. Не только непосредственные участники похода, но и лица, его финансирующие, получали отпущение грехов. Через женщин, жертвующих деньги и имущество на общехристианские цели, оказывалось давление на их мужей.

Отправившись в Германию, Фридрих не вел с собою войска — у него их просто не было. С проводником и горсткой приближенных он карабкался по отвесным скалам Альп и, спустившись с гор, оказался в своем фамильном герцогстве Швабия, народ которого радостно приветствовал природного господина. Оттон не успел оглянуться, а весь юг Германии уже оказался в руках «апулийского дитяти», как он все еще называл Фридриха. Оттону остались верны только нижнерейнские князья и вассалы его родовых имений. Из крупных владетелей за него выступал только герцог Брабантский — его тесть.

Молодой Гогенштауфен отправился во Францию, где заключил с Филиппом-Августом союз, оборонительный и наступательный. Французский король ссудил Фридриху 20 тысяч марок на борьбу с домом Вельфов. Юный император быстро нашел им применение: раздал деньги своим верным сторонникам, а также купил новых.

На своей коронации в Аахене 25 июля 1215 г. Фридрих принял крест. Этим жестом он провозгласил себя главой крестоносцев и нарушил все планы Иннокентия III — тот давно лелеял мечту о «своем» Крестовом походе. Папа ответил встречным ударом — требованием о разделении Германии и Королевства Обеих Сицилий и передаче итальянских владений Штауфенов принцу Генриху. Это условие было уже оговорено ранее, и император с легкостью еще раз письменно подтвердил свое обязательство. Он семь раз давал такое обещание, и всякий раз нарушал его.

На Восток Фридрих также не спешил.

После коронации он 5–7 лет оставался в Германии. В его бурной жизни ему остро не хватало семьи. Супруга одним своим присутствием дарила покой, временами необходимый даже этому наделенному неиссякаемой жизненной энергией человеку. II. требованию императора королева Констанца, с облегчением оставив правление Сицилией на канцлера Вальтера Палеарского, прибыла в Германию с 5-летним Генрихом.

Ребенок разочаровал Фридриха: избалованный слепо обожающей матерью и ее подобострастным окружением, он вырос капризным и совершенно несносным; здоровье его находилось не в лучшем состоянии, одна нога была несколько короче другой, и принц прихрамывал. Атлет-отец почти с отвращением наблюдал у сына этот телесный недостаток, забывая, что его дядя, старший сын Фридриха Барбароссы, родился горбатым. Констанца уделяла мальчику много внимания, на которое претендовал и рассчитывал сам Фридрих. Может быть, именно отсюда пошла неприязнь между отцом и сыном, которая привела принца к гибели? Однако в 1217 г. в соответствии с традициями дома Штауфенов Генриху было передано герцогство Швабское, а также титул и должность правителя Бургундии.

Тем временем папу Иннокентия III, заявлявшего, что он «меньше, чем Бог, но больше, чем человек», сменил Гонорий III, в миру Ченчио Савелли. Новый папа не обладал лидерскими качествами и активностью своего предшественника. Однако он считал святым долгом продолжить дело освобождения Иерусалима, начатое Иннокентием.

В августе 1218 г. по призыву папы в Палестину отправились войска Андраша II Венгерского и его двоюродного брата Леопольда Австрийского, а также голландцы и фризы под командованием Вильгельма I. В Акре кишели разнообразные отряды, прибывшие не столько для защиты креста, сколько ради добычи. С большим трудом их удалось объединить королю иерусалимскому Жану де Бриенну.

Первоначально успешные действия крестоносцев поверши мусульманский мир в ужас. Ради того, чтобы убрались «люди, закованные в железо», мусульмане были готовы вернуть им христианские земли Сирии и Палестины. Но этот прекрасный шанс, эта реальная возможность восстановления восточного христианского государства пропала втуне из-за нетерпимости и самоуверенности папского легата кардинала Пелагия. Христианская армия, чуть не утонувшая в жидкой грязи, поскольку известия о разливе Нила фанатичный легат проигнорировал, потерпела поражение на открытой местности. Предводители крестоносцев были счастливы сдать последний оплот франков, портовый город Дамиетту, чтобы такой ценой купить себе свободу.

Гонорий III обвинил Фридриха в неудаче похода.

Апологеты Фридриха-политика задним числом отыскали множество причин, по которым он не мог покинуть Германию и Сицилию. Однако можно найти очень простое и логичное обоснование отказу короля участвовать в Четвертом крестовом походе. Легче всего чисто по-человечески объяснить его уклонение нежеланием сражаться рядом с Андрашем Венгерским, принесшим столько горя и унижений его супруге Констанце, косвенным виновником смерти ее сына, юного короля Имре II.

В Крестовом походе венгерский король не обрел славы-героя. В то время как Жан де Бриенн настаивал на штурме крепости на горе Фавор с ее 77 башнями и двухтысячным гарнизоном, а Боэмунд IV Антиохийский называл штурм безнадежным предприятиям, Андраш отсиживался в Акре. Вскоре он, убедившись в безнадежности крестоносного дела, стал готовиться к возвращению в Венгрию. Кроме того, его подвело здоровье. Невзирая на угрозы патриарха Иерусалимского, в январе 1218 г. Андраш отбыл в Европу.

Крестовый поход венгерского короля закончился ничем.

В ответ на упреки Фридрих предъявил Гонорию свои справедливые претензии, которых было предостаточно. Тогда папа сбавил тон и сменил угрозы просьбами, умоляя Фридриха выполнить свой обет. Впрочем, с папой Гонорием, своим старым воспитателем, Фридрих всегда умел найти общий язык.

После смерти Оттона в 1220 г. Фридрих еще раз короновался в Германии[26], снова оставив Констанцу регентшей Сицилии. Он знал, что никто нс будет так истово блюсти его интересы, как супруга. Похоже, сама она не желала этой чести, поскольку не снискала расположения подданных. Островитяне ставили королеве в вину то, что у нес был единственный сын, тогда как в сицилийский семьях число детей обычно переваливало за десяток. Она часто отсутствовала, сопровождая мужа, ее образ стирался в памяти сицилийцев. Словом, она не была популярна. Но императора мало волновало мнение вассалов — главное, что регентство жены вполне устраивала его самого, поскольку ее пылкая преданность исключала любые сомнения.

Дальнейшие события еще раз подчеркнули особую привязанность императора к своей супруге.

22 ноября 1220 г. Констанца и Фридрих выехали из Монте-Марино по старой коронационной дороге императоров и направились в сторону Рима. Наконец дипломатические усилия Фридриха завершились коронацией, которая одна мота сделать его законным правителем Священной Римской империи. Констанца была коронована вместе с ним. Облаченная в императорскую мантию, она получила благословление кардиналов. Войдя в серебряную дверь собора Святого Петра, королева удостоилась пастырского поцелуя от папы и приняла обряд помазания. Гонорий возложил на ее голову императорскую корону.

Что в сравнении с этим значили плотские измены Фридриха? Его отношения к другим женщинам чаще всего не выходили за рамки физических желаний. Тем более, что его незаконные дети не становились соперниками сына Констанцы. В этом Фридрих был строго последователен: даже его любимый сын Энцио, матерью которого, скорее всего, стала Адельгейда фон Урслинген, дочь герцога Сполето, считался бастардом.

Королева не поднимала шума по столь ничтожному поводу, как измена мужа. Более того, она считала своим долгом быть щедрой к внебрачным отпрыскам супруга.

Можно считать, что Констанца прожила в браке счастливую жизнь. Несомненно, у нее бывали и огорчения. Непредсказуемый характер юного супруга всегда таил угрозу. Однако самыми тяжелыми переживаниями сопровождалась смерть новорожденных или малолетних детей — предположительно супруги потеряли нескольких младенцев, которые могли бы стать продолжателями рода Штауфенов, сильно оскудевшего со смертью Филиппа Швабского и его дочерей. Увы, медицина в те времена была не на высоте. И когда пришла болезнь, сама императрица не нашла помощи у лекарей — ни латинских, ни мусульманских.

Она прожила недолго — чуть больше 40 лет, и 15 из них была верной спутницей и соратницей Фридриха. Она подарила ему не только любовь и преданность — она отдала ему свой мир, свою жизнь.

Констанца Арагонская умерла 23 июня 1222 г. в Катании. Усопшей супруге император оказал такие почести, каких не удостоились другие его жены. Фридрих приказал перевести тело Констанцы в Палермо и похоронить ее в императорской усыпальнице, где были упокоены его родители. В могилу ей он положил свою собственную корону — символический жест признания этой женщины равной себе. Он отдавал ей то, за что боролся столько лет, что было главным смыслом и основной целью его существования.

В Святой земле после смерти 1 апреля 1205 г. короля Амори Лузиньяна Королевство Кипр перешло к его сыну Гуго от первого брака с иерусалимской дворянкой из влиятельного рода Ибелинов, а корона Иерусалимского королевства — Марии, старшей дочери его супруги Изабеллы Анжуйской, королевы иерусалимской, от ее второго мужа Конрада Монферратского.

Уже в который раз корона Иерусалимского королевства переходила к женщине!

После смерти матери и отчима принцесса осталась несовершеннолетней. Европейская дипломатия немедленно озаботилась поисками для нее подходящего супруга. Выбор пал на Жана де Бриенна. Уже то, что в мужья 16-летней наследнице престола палестинские бароны не смогли найти никого более знатного и значительного, чем 60-летний французский граф, говорило о бедственном положении латинского Заморья. Правда, Жан Бриеннский прославился как храбрый рыцарь, но не отличался ни военными, ни политическими талантами. Небольшое сопровождавшее его войско французов, набранное на деньги Иннокентия III, не смогло возвратить Иерусалим. У королевской четы не появилось сына, который мог бы объединить силы христиан на Востоке. Вместо долгожданного наследника-мальчика родилась дочь Изабелла-Мария (Иоланта). А молодая королева скончалась вторыми родами.

И снова иерусалимский престол перешел к жешцине, почти ребенку.

Чтобы подольститься к своему непокорному питомцу, императору Фридриху, и заинтересовать его судьбой Святой земли, папа Гонорий предложил ему в жены наследницу иерусалимского престола. Магистры всех рыцарских орденов, а также патриарх Иерусалимский и король Гуго Кипрский одобрили этот союз. Фридрих милостиво согласился на предложение, обещал защищать Иерусалимское королевство и, к удивлению многих, проявил себя более ревностным ускорителем Крестового похода, чем сам папа.

Молва о приготовлениях Фридриха разносилась повсюду и достигла даже далекой Грузии, царица которой Русудан писала папе, что ее подданные горят желанием присоединиться к крестоносному войску.

Король Жан был счастлив, заполучив в зятья императора; однако радость его продолжалась недолго.

Чтобы подчеркнуть значение заключаемого брака, император послал за невестой в Сирию 20 галер с большим штатом рыцарей и слуг. Он отправил Иоланте чудесные подарки, не забыв также ее дядьев Жана и Филиппа Ибелинов, молодой тетушки невесты Алисы и других родственников. «Все бароны, рыцари и народ готовили лучшие платья и прочее, подобающее праздненству в честь столь великой свадьбы и коронации». Изабеллу отвезли в Тир, и там архиепископ города Симон сочетал ее браком с императором через поверенного.

Прежде чем отправиться к незнакомому супругу, Иоланта навестила своих родственников на Кипре.

Хронисту Филиппу Новарскому, безусловно, был известен печальный итог этого союза, поэтому он, нагнетая напряжение, рассказывает о дурных предчувствиях, посетивших как невесту, так и ее тетку королеву Алису Кипрскую. Алиса и все другие дамы проводили девушку до моря, горько рыдая, как будто предвидя, что расстаются с Иолантой навсегда. И юная невеста, вся в слезах, прощалась с милой родиной, чувствуя, что больше никогда ее не увидит.

За свою короткую жизнь Иоланта не заявила о себе как о личности — не хватило времени. Эта 14-летняя девочка, нежная телом и не слишком развитая умом, которой выпал жребий стать супругой величайшего деятеля эпохи, была символом иерусалимской короны и, по-видимому, не более того. Поэтому о ней неизвестно практически ничего, кроме хронологических дат. Но ведь она жила, к чему-то стремилась, чего-то боялась, кого-то любила… Теперь мы этого уже не узнаем.

По прибытии в Бриндизи Иоланту встретил Фридрих, с которым она снова была обвенчана.

На старинной миниатюре мы видим жениха и невесту в императорском пурпуре; Иоланта кажется крупнее и выше ростом своего нареченного. Можно предположить, что девочка не произвела на Фридриха приятного впечатления. Иначе он не был бы так резок с ее отцом, в котором видел только брата Готье Бриеннского, воевавшего с ним за Сицилию, а следовательно, врага. Он дал понять тестю, что его время кончилось: ведь тот владел Иерусалимским королевством лишь в качестве регента при дочери, а сам прав на престол не имел. Теперь эти права намерен был осуществлять император. Предварительную договоренность о том, что королевская власть сохранится за де Бриенном пожизненно, Фридрих презрительно отмел.

Но если Иоланта не пришлась ему по вкусу, то ее сирийская кузина, дочь того самого Готье де Бриенна, привела в восхищение. В свою первую брачную ночь он, как утверждали знающие люди, взял ее силой, нисколько не заботясь о чувствах венчанной жены. Историки хранят пренебрежительное молчание о дальнейшей судьбе родственницы законной императрицы. Скорее всего, она вернулась в Палестину: известно стихотворение Фридриха, из которого ясно, что любимая — далеко.

Надо полагать, власти Жана де Бриенна хватило, чтобы убрать подальше соперницу юной императрицы (кузина родила от императора дочь Бианкафиоре, впоследствии отданную в монастырь доминиканцев). Но Иоланте это не помогло. Бедная девочка вынуждена была подчиниться правилам, введенным Фридрихом для других затворниц гарема, и разделить их участь: она больше не покидала женской половины, не появлялась на людях и не участвовала в жизни двора. Безусловно, Фридрих не допустил, чтобы женщина, принадлежавшая ему, содержалась не по-царски — это умалило бы его императорское достоинство. Разумеется, Иоланта имела какие-то собственные, пусть небольшие, средства, получила от супруга соответствующий ее титулу «утренний дар» и не испытывала нужды в яствах и напитках, красивых нарядах, женских развлечениях и подобострастных услугах. По-видимому, именно к такой жизни она привыкла и в Палестине. Фридрих не забыл о супруге и все-таки осчастливил ее своим вниманием, но скорее из чувства долга: их потомки должны были править Иерусалимским королевством. Однако ни о каком родстве душ, ни о каком совместном правлении или хотя бы о демонстрации подданным сердечного согласия речи не было.

Отец Иоланты не мог влиять на зятя: в их отношениях царила обоюдная ненависть.

Жан де Бриенн долго не женился. Но как только начал, уже не мог остановиться. Его второй супругой стала Эстефания Ламбронская, армянская принцесса из рода, соперничавшего с киликийскими Рубанидами, а затем сменившего их на престоле. Затем в 1224 г. он взял в жены Беренгарию, дочь Альфонсо Леонского и Беренгарии Кастильской, племянницу французской королевы Бланки. Возможно, эта свадьба задумывалась как попытка передать иерусалимский престол потомку Бриеннов и кастильских королей, буде он родится. Однако словно злой рок тяготел над Иерусалимским королевским домом: от этого брака появилась на свет Мария, которой впоследствии было суждено стать императрицей Константинопольской.

Иоланта родила дочь, умершую в младенчестве, поскольку сомнительно даже ее имя (Эмма?). В 1227 г. она несколько месяцев пробыла вместе с Фридрихом в Отранто, и 25 апреля 1228 г., на месяц раньше срока, на свет появился сын Конрад. Через неделю Иоланта умерла; ее погубила родовая лихорадка, проклятие той эпохи. Как говорили враги Фридриха, императрица скончалась от горя и небрежения, но, скорее всего, от одной из тех многочисленных инфекций, против которых человек Средневековья был беззащитен: недостаточная гигиена, пренебрежение асептией, незнание антисептиков, несовершенство хирургических инструментов. Несчастная Иоланта, нежизнеспособный росток знаменитых домов — Ретельского, Анжуйского, Монферратского и Бриеннского, передала свою болезненность сыну Конраду, который отличался слабым здоровьем и прожил всего 26 лет.

Несмотря на кончину супруги, Фридрих II ковал железо, пока оно горячо. Уже в марте 1229 г. он торжественно въехал в Святой град, наследство покойной Иоланты Бриеннской, чтобы короноваться за своего сына, наследника Иерусалимского королевства Конрада, ставшего королем в возрасте 8 дней. Император отбыл в Палестину с небольшим войском, не более 40 рыцарей, предоставив своему наместнику на Сицилии право враждовать или мириться с папой.

Сменивший добродушного Гонория несгибаемый папа Григорий IX, узнав об этом, чуть не умер от злости. В миру Уго, высокородный граф Сеньи, племянник великого Иннокентия III, хотя и 80-летний старик, был тверд, бескомпромиссен, энергичен, страстен и обладал несомненным политическим даром. Григорий хорошо помнил коварные уловки Фридриха во время понтификата своего дяди и решительно предал императора отлучению.

Интересы христиан на Востоке были забыты. Папа запретил палестинским франкам иметь дело с проклятым монархом.

Между тем христианский император и мусульманский владыка Египта встретились и нашли между собой много общего. Между ними не возникло непонимания, Фридрих с детства хорошо говорил на восточных диалектах; часами они просиживали за шахматной доской; днями не слезали с коней, охотясь с борзыми или ловчими птицами. Султан каирский Мелик-Камель, враждуя с султаном дамасским, предложил Фридриху, пользовавшемуся огромной популярностью среди мусульман, союз. Он планировал отдать ему Иерусалим, но на определенных условиях. Между обоими правителями начались переговоры, часто заходившие в туник. Однажды, когда Фридрих отправился купаться в водах Иордана, тамплиеры уведомили об этом Мелик-Камеля, который как раз сейчас был недоволен императором, посоветовав, как лучше захватить неосторожного монарха. Но благородный мусульманин переслал это письмо Фридриху.

Огромным авторитетом во франкской Палестине пользовался Жан Ибелин, властитель Бейрута, сын Балиана II Ибелина и Марии Комнины. Он был близок к трону, как любимый младший брат королевы Изабеллы Анжуйской; ему она и ее мужья доверяли самые важные и деликатные вопросы правления. Фридрих, пригласив к себе Жана и его детей будто бы для обсуждения дел Святой земли, без соблюдения всяких приличий захватил их, а потом таким же образом поступил с королем Кипра. Наложив руку на их государства, он получил возможность ставить условия султану.

Обстановка в христианской Палестине сильно осложнилась, но в то же время Фридрих и Мелик-Камель наконец пришли к соглашению. Императору удалось почти бескровно получить то, за что было отдано столько жизней: Иерусалим путем переговоров перешел к христианам. Без сражений Фридрих добился больше, чем любой Крестовый поход. Росчерком пера он получил Иерусалим, Вифлеем и Назарет. Султан Аль-Камил отдал ему коридор до Акры вместе с замками Тороном и Монфортом, так что христианские пилигримы могли совершенно безопасно добираться до Святого города с моря.

Со своей стороны, Фридрих оставил в руках мусульман ту часть Иерусалима, где находился район Храма, среди прочих святынь с мечетью Аль-Акса, одним из самых священных мест мусульманской веры; он обещал защиту последователям пророка, посещающим эти святыни, и перемирие на 10 лет. Он заверял, что не позволит в течение этого времени формировать отряды крестоносцев в Европе и не будет поддерживать христианских властителей Северной Сирии против Египта. Что же касается стен Иерусалима, то это осталось спорным вопросом: одни говорили, что он согласился оставить их в разрухе, другие утверждали, что имеется разрешение султана на их восстановление.

Местные бароны предпочли проигнорировать это событие. Они были вполне довольны регентством Жана Ибелина, и даже этот исключительно выгодный договор, заключенный императором, не мог склонить их на его сторону. Патриарх Жерар, покорный папе, наложил интердикт на вступление Фридриха на иерусалимский трон, и тамплиеры, госпитальеры и все местное духовенство охотно ему подчинились. Только верные императору тевтоны и два английских епископа сопровождали его в храм Гроба Господня. Фридрих не обнаружил в храме ни одного священника. Тогда, взяв корону, он сам возложил ее себе на голову.

Но коронация не прибавила ему популярности: император проявил бестактность по отношению практически ко всем высшим слоям иерусалимского общества — дворянству, духовенству, орденам.

Фридриха призывала Италия, где значительные папские силы под предводительством Жана Бриеннского, пылавшего местью и мечтавшего если не вернуть утраченный титул, то хотя бы отомстить, осаждали Капую. Преданный императору Томмазо Аччерский писал ему о кознях папы, поднявшего против него население во главе с бывшим иерусалимским королем, «который занял все гавани по морю и снабдил их лазутчиками и вооруженными людьми с тем, чтобы в случае Вашего возвращения захватить Вас и посадить в темницу!»

Фридрих простился с нелюбезными палестинскими франками и собрался в Европу. Рано утром 1 мая, когда он со свитой направлялся из своего дворца в гавань, горожане забросали его кухонными отбросами.

Палестинские бароны приписали Жану Ибелину славу освободителя Святой земли от тирании Гогенштауфена, несмотря на то, что император отнюдь не стремился посвятить свою жизнь эфемерному иерусалимскому государству.

Во время этого Крестового похода, названного впоследствии Пятым, Фридрих свел знакомство с женщиной, даже имя которой спорно: с Марией или Матильдой Антиохийской. Более о ней не известно ничего. По-видимому, она не принадлежала к правящему дому, а просто жила в Антиохии. Но эта загадочная дама родила ему сына, названного Фридрихом. Покидая Палестину, император, наряду с томами арабского перевода «Этики» Аристотеля, увозил с собой новорожденного младенца. Впоследствии Фридрих Антиохийский и его сын Конрад станут одними из самых верных и преданных борцов за интересы Швабского дома.

Фридрих весьма мало ослеплялся своими победами и о Крестовом походе, который возглавлял, отзывался в иронически-насмешливом тоне, равно изумляя мусульман и христиан.

По воспоминаниям хрониста Ф. фон Раумера, признававшего выдающиеся заслуги Фридриха Гогенннауфена, папе было нелегко объяснить свою вражду с императором.

Еще весной 1227 г. тот, помогая жителям Рима, страдавшим от голода, отправил им значительный груз с зерном и другим продовольствием. Римляне этого не забыли. У могущественной фамилии Франжипани, которая никогда не была расположена к папам, Фридрих купил их имение и им же отдал в лен безвозмездно. Теперь, когда императорский герольд с согласия сената и народа громогласно зачитал с Капитолия оправдательное письмо Фридриха, число его приверженцев увеличилось. Франжипани стали во главе друзей императора и громко порицали поступок папы. Когда Григорий, не обращая на это пи малейшего внимания, на Пасху 1228 г. еще раз произнес в церкви Святого Петра отлучение над Гогенштауфеном, освободил его подданных от присяги и лишил его владений в Апулии, сначала раздался ропот, потом крики, брань и хула, так что папа, с трудом избежав личных оскорблений, принужден был укрыться в Перудже.

По возвращении в Италию Фридрих неожиданно легко сумел разрушить планы врагов, поддерживающих де Бриеннов, — намного легче, чем подавить сопротивление папских сторонников в Заморье. Жан де Бриенн вынужден был поспешно бежать в родную Шампань, на прощание поделясь со всеми твердым убеждением, что император все-таки сын мясника.

А Фридриху в это время все удавалось. Не потому ли, что его вдохновляла любовь?

Пока императрица Иоланта Сирийская несла свою муку, Фридрих переживал новое, великое и страстное, чувство.

Благородный итальянский род маркизов Ланциа был последовательным и рьяным приверженцем Штауфенов. Его прогиббелинская ориентация привела членов семьи в окружение Фридриха, когда того еще называли «апулийское дитя». Пережив вместе с императором величие и триумф, большинство мужчин Ланциа остались верны дому Штауфенов и погибли вместе с его последними представителями.

Род Ланциа не был полностью уничтожен, его представители еще в XIX в. занимали высокие должности в Савойе.

Глава дома Гальвано, граф Фонди, был назначен Фридрихом Великим маршалом Сицилии; его сын Галеотто получил графский титул и владения ди Атти; дочь Гальвано стала женой внука императора. Рано повзрослевший Фридрих почтил своим вниманием девушку из семьи Ланциа, имя которой осталось неизвестным. Она родила ему дочь Сельваджию, впоследствии выданную Фридрихом за его преданного сторонника, свирепого падуанского тирана Эдзе-лино ди Романо.

Но истинная любовь связала императора с 17-летней Бианкой Ланциа, возможно, сестрой его прежней возлюбленной. Она была племянницей Гальвано, дочерью его брата Манфредо.

«Прекрасная» — это слово неотделимо от образа юной подруги Фридриха. Все летописцы единодушны в том, что она была восхитительно хороша собой, сочетая юную грацию с надменным достоинством, врожденную гибкость с придворным этикетом. Но, вероятно, не только внешняя породистая красота привлекала к ней такого искушенного молодого человека, как Фридрих. К услугам императора было множество прекрасных рабынь, специально обученных искусству любви. Однако ему требовалось нечто большее. «Талантливая» — пишут о Бианке современники, но не поясняют, в чем заключался ее талант. Может быть, она пела, как сирена, танцевала, как сильфида, или слагала прекрасные стихи? Нам остается только догадываться. Но несложно предположить, что она воплотила в себе все очарование Италии; в каждом жесте чувствовалось ее благородное происхождение. Наверно, ей были присущи развитый ум, изысканная изменчивость натуры, исключающая монотонностъ, врожденное и неосознанное обаяние, просвещенность и остроумие. А главное — талант женственности, редкий не менее, чем любой другой, и, может быть, самый таинственный, трогающий душу окружающих. Похоже, Бианка не только была богато одарена музами, но распространяла вокруг себя ясную любовь, своим присутствием создавала атмосферу радости и вечного праздника. Про подобных ей говорили — родилась с солнцем в душе.

Лишь такое необыкновенное сочетание многочисленных разнообразных достоинств могло привлечь и надолго удержать капризного и взыскательного императора.

Но не удивительно ли, что такое светлое существо, такое радостное создание прониклось искренней любовью к человеку далеко не идеальному, по утверждению многих, порочному и даже ужасному? Это было то же, что любить дьявола, зная, кто он такой. А Бианка полностью доверилась ему, отдавая себя целиком, не оставив места ни для чего другого. И попробовала бы она поступить иначе!

Двор Фридриха был средоточием высокой образованности, изящества и поэзии, но главное — здесь никто не отказывал себе в удовольствиях. Звучала диковинная музыка, на больших разноцветных шарах по залу катались полуобнаженные сарацинские девушки. Зверинец императора напоминал, как широко раскинулась его империя.

В императорских палатах в Лучере прилежные юные ткачихи работали над шелковыми и другими тканями для «султана», как они называли Фридриха. Искусство мастериц, знакомых с секретами изготовления шелка, способствовало возникновению прославленных шелковых фабрик в Палермо. Еще со времен Омейидов во всех главных исламских государствах Востока и Запада, как и в Константинополе, мастерские по изготовлению шелка располагались во дворце или рядом с ним, чтобы ткать одеяния для церемоний. Сицилия не была исключением, и шелковое производство в Палермо процветало уже при арабах. Другой давно установившийся мусульманский обычай, однако, требовал, чтобы ткачихи, когда не сидели за станками, оказывали более интимные услуги мужской части королевского двора. Этот обычай норманны восприняли с энтузиазмом, и вскоре мастерские превратились в полезное, хотя и весьма призрачное прикрытие королевского гарема. Гарем вовсе не был изобретением Фридриха — все представители сицилийской династии содержали такого рода учреждения. Он лишь продолжил традицию. В одном из его писем говорится о нарядах и издержках, связанных с его наложницами и одалисками. Но император также ценил профессиональные качества ткачих. Он особенно любил окружать себя сарацинскими прислужниками, приученными к восточной деспотии и выполняющими волю господина с поспешным раболепием.

Однако со времени сближения с Бианкой гарем был позабыт. Возлюбленная всюду являлась рядом с ним как законная супруга и всегда сидела по правую руку императора, разделяя и веселые застолья, и обсуждение важных государственных дел. Все говорит в пользу того, что со стороны Фридриха это было не легкое увлечение, а по-настоящему глубокая привязанность: хотя он овдовел, но на протяжении многих лет не помышлял о новой женитьбе. Более того, нет никаких сведений о его увлечениях другими женщинами. Его вполне устраивала почти семейная жизнь со своей очаровательной избранницей. Ранним утром соколиная охота на просторах Апулии, верховые прогулки, рыбная ловля, привалы на берегу реки, где император и его подруга медленно смаковали яства, запивая их охлажденным белым вином. А по вечерам вместе с Бианкой, которой ничто не было чуждо в латинской культуре, они предавались другим усладам: игре в шахматы, музыке, поэзии, танцам; наслаждались песнями трубадуров, долгими беседами с самыми выдающимися людьми своего времени. Именно при дворе Фридриха в Палермо был изобретен сонет — наверно, для того, чтобы славить чудесную красоту возлюбленной императора и воспевать их великую любовь. Фридрих окружал себя интеллектуалами и творческими личностями независимо от их религиозных убеждений. Эти семь лет, «время Бианки», были периодом расцвета пнауфенской Италии. К этому периоду принадлежит постройка на Сицилии нескольких великолепных замков, являвших архитектурные новшества.

С прозорливостью, редкой для своего времени, Фридрих полагал, что искусство управления государством не приходит само по себе и не дается свыше, — ему необходимо учиться. Еще в 1224 г. император основал Неаполитанский университет для подготовки государственных служащих и внимательно следил за успехами своего детища. Открытая им Салернская школа медицины стала единственным учреждением, дающим право заниматься медицинской практикой. Все его замыслы обсуждались с Бианкой в кругу таких же молодых и свбодомыслящих соратников.

Трое детей Фридриха и Биапки унаследовали материнскую красоту и отцовскую одаренность. Их старшую дочь назвали Констанцой — в честь двух других главных женщин его жизни.

Но Бианка покинула его, как и они.

В начале 30-х н. Фридрих стал задумываться о новом браке. Своей супругой он видел, увы, не Бианку, а Елизавету Венгерскую, которая недавно овдовела. Так что же, великая любовь прошла, исчезла, испарилась? Очевидно, причина не в этом.

Известно, что между 1233–1234 н. император заключил с Бианкой морганатический брак «артикуло мортис», т. е. «в момент смерти», призванный узаконить детей от этой связи. По-видимому, Бианка была больна, и эта болезнь свела ее в могилу. Своей цели император не достиг — дети, Констанца, Манфред и Виоланта — в Европе считались незаконными, однако Фридрих успешно использовал их в своих изощренных дипломатических комбинациях.

Латинская империя, пожизненным регентом которой был избран Жан Бриеннский после того, как выдал свою дочь Марию за 11-летнего императора Балдуина де Куртене, представляла собой кипящий котел неприятностей и простиралась немногим дальше стен Константинополя. Грозный болгарский царь Асень II, возмущенный оскорблением, нанесенным его дочери, которую сначала просватали за Балдуина, а затем отвергли без объяснения причин, принялся опустошать Фракию. К нему присоединились никейский император Иоанн Ватац и эпирский император Феодор. Фридрих, ненавидевший Жана Бриеннского, примкнул к этой коалиции и, чтобы скрепить союз, отдал свою старшую дочь Констанцию, матерью которой была Бианка, в жены Ватацу. Оба императора, связанные теперь не только общими интересами, но и родством, со всех сторон теснили константинопольских франков. Только смерть регента несколько разрядила обстановку вокруг Латинской империи.

Жан де Бриенн умер в 1238 г. в возрасте почти 90 лет, — простой французский рыцарь, волей судьбы или случая занимавший в течение нескольких лет два колеблющихся престола, зять двух королей, тесть двух императоров, оставив после себя лишь воспоминание о своих бесплодных подвигах и сумбурной жизни.

Фридрих был не слишком нежным, но заботливым родителем. Самовластно распоряжаясь родными детьми, как фигурами на шахматной доске, он, прежде всего, соблюдал интересы своего огромного государства. Дети не роптали на свою подчиненность и глубоко чтили отца. Лишь со старшим, Генрихом, сыном дорогой Констанцы Арагонской, пути Фридриха давно разошлись. Имя Генриха (VII)[27] не нашло заметного места в ряду немецких королей — отец затмевал более слабое светило. Однако коронация, эта предпосылка полного королевского достоинства, была должным образом проведена в Аахене 8 мая 1222 г. опекуном принца епископом Энгельбертом Кёльнским.

Фридрих долго не видел сына. Когда же едва перешагнувший 30-летний рубеж отец и 14-летний сын встретились, друг другу они не понравились. Их скрытая неприязнь усилилась, когда император стал решать судьбу Генриха по-своему, не считаясь с его чувствами и желаниями.

Еще в 1224 г. посланники императора отправились в Англию, чтобы прощупать почву на предмет выяснения перспектив сватовства 8-летнего Генриха к принцессе Изабелле. Один из самых влиятельных немецких прелатов Энгельберт Кёльнский путем сложных дипломатических маневров договорился об этом браке молодого короля и ставил себе в заслугу заключение предварительного соглашения о помолвке. По прошествии некоторого времени планы германской стороны изменились: более многообещающим казался брак Генриха с французской принцессой. Герцог Баварский и король чешский предлагали королю Генриху в жены Агнессу Богемскую, младшую дочь Оттокара I и Констанции Венгерской, в которую тот и сам был влюблен. Однако император, слово которого в этом вопросе было решающим, долго оттягивал свой вердикт и в конце концов совершенно неожиданно приказал сыну жениться на Маргарите, дочери Леопольда Австрийского, которая была на 7 лет старше его. II.кантность ситуации заключалась в том, что Маргарита воспитывалась при богемском дворе и с чистым сердцем вместе с Агнессой занималась приготовлениями к торжественному бракосочетанию своей юной подруги и сына императора. Но под венец суждено было пойти не Агнессе, а ей самой.

Свадьба состоялась в ноябре 1225 г. в Нюрнберге.

Может быть, Фридрих рассчитывал дать сыну такую же заботливую и преданную жену, какой для него самого была Констанца Арагонская? Но тогда его сердце было свободно, он был самовластным правителем, хотя права его и оспаривались. А Генрих в свои 14 лет уже сделал свой выбор. Он не был объявлен совершеннолетним, и это событие даже не планировалось. Получалось, что таким браком весьма обидчивый и честолюбивый императорский сын ничего не выигрывал и только получал еще одного опекуна.

Детские романтические чувства принца оказались не востребованными суровой необходимостью. Задуманный отцом брак не стал счастливым, хотя и дал наследников. Раздоры из-за приданого, выплата которого даже после смерти отца Маргариты, герцога Леопольда, все еще задерживалась, выставлялись Генрихом при подготовке желаемого им развода напоказ более явно, чем это позволяли приличия. Последующий брак с Агнессой Богемской также обсуждался вполне открыто.

Некоторое время Агнесса еще надеялась. Но никто не дерзал и не мог противостоять Фридриху.

Удар по чувствам, мечтам, самолюбию принцессы был нестерпимо болезнен. И все же Агнесса нашла в себе силы построить новую, совсем другую жизнь на развалинах несбывшихся надежд.

Ее руки добивались многие могущественные принцы, но с не свойственной ее возрасту решимостью девушка избрала другую долю: предпочла замужеству служение Богу. Не имея нужды в средствах, она основала в Праге два монастыря — мужской францисканцев и женский клариссинок. В этот последний она удалилась сама, когда ее принудили к этому обстоятельства. На собственные деньги царственная монахиня построила больницу для бедных и служила сиделкой, даже став настоятельницей монастыря.

Несмотря на огромную популярность, которой она пользовалась в народе, принцесса была канонизирована лишь Иоанном Павлом II в 1989 г. под именем Агнессы Пражской.

Король Генрих являлся своего рода главой второстепенного правительства, расположенного в Германии, но, по замыслу императора, покорно выполняющего его волю. Такое положение не могло устраивать совершеннолетнего принца из Штауфенского дома. Напряжение между отцом и сыном нарастало. Наконец оно вылилось в открытое восстание, быстро и жестко подавленное императором.

Остаток жизни король Генрих провел в Апулийской темнице.

Но он не был лишен связи с внешним миром и, вероятно, с горечью узнал, что летом 1235 г. в Вормсе император справил пышную свадьбу с его прежней нареченной Изабеллой Английской. В своем заточении Генрих должен был особенно остро ощущать жестокую иронию судьбы, когда его отец выбрал себе в жены предназначенную ему женщину. Впрочем, «выбрал женщину» — выражение, не совсем подходящее к данному случаю. Император выбрал конкретные суммы приданого и определенные политические преимущества.

В 1242 г. король Генрих умер — возможно, покончил с собой, ринувшись на коне с отвесной скалы и разбившись насмерть. Впрочем, это только одна из версий. По другим — отец уморил его голодом в темнице, приказал удушить мусульманскому прислужнику, отравил сицилийским вином…

Сыновья коронованного мятежника от Маргариты Австрийской, исключенные из числа законных наследников, канули в небытие. Старший Фридрих, вероятно, был рожден в 1234 г. и умер в Италии, скорее всего, в 1252 г. Младший, Генрих, проходит по страницам истории совсем бесплотной тенью — о его судьбе не известно ничего определенного.

Печальна и судьба их матери.

Она принуждена была рожать сыновей мальчику, который ее ненавидел. Сразу после рождения детей у нее отбирали, и Маргарите даже не считали нужным сообщать, где они воспитываются. Ей же доставались только пренебрежение и ненависть.

После гибели мужа она по мере сил правила своим герцогством, но австрийские бароны потребовали от нее нового замужества, чтобы дать стране сильного правителя-мужчину. Хитроумный Вацлав Богемский сумел убедить австрийцев в преимуществах женитьбы на Маргарите своего сына Пшемысла Оттокара. Второй муж опять был намного моложе Маргариты. Брак оставался бездетным. Отгокар тяготился пожилой супругой и в конце концов прогнал ее, взяв в жены внучку Бэлы Венгерского, молоденькую Кунигунду.

Вступая в третий брак с Изабеллой Английской, Фридрих меньше всего думал о судьбах своего сына и невестки. Папа Григорий IХ сам рекомендовал Фридриху Изабеллу, всецело руководствуясь при этом политическими интересами. Этот союз призван был улучшить отношения Штауфенов с Англией, а во внутренней политике — способствовать окончательному замирению с Вельфами.

Изабелла Плантагенет славилась красотой, прекрасным воспитанием и ровным характером. Когда послы Фридриха II впервые увидели красивую принцессу в зале Вестминстера, они невольно воскликнули: «Долгих лет нашей императрице!» Английский король расщедрился, и подарки для его сестры действительно были достойны императрицы: искусной работы золотая корона с фигурами четырех английских королей, особо чтивших веру, или мучеников; кольца и ожерелья из драгоценных камней, шелковые одежды, величественная кровать, серебряные сосуды.

Утренний дар императрице был заранее согласован с английским королем. Она получала «области Вал Мадзара и Монте Сан-Анджело со всеми городами, крепостями, деревнями, угодьями, обрабатываемыми и необрабатываемыми землями, водными потоками и всем надлежащим в собственность, которыми неоспоримо владели другие королевы Сицилии».

Путешествие из Вестминстера в Кёльн через Сандвич и Антверпен было одной сплошной вереницей празднеств. Процессию повсюду встречали песнями и музыкой. Десять тысяч жителей Кельна, украшенных зелеными ветвями и цветами, приветствовали сидящую верхом принцессу стуком своих копий. В этом городе она завоевала огромную популярность благодаря тому, что сняла шляпу и вуаль, позволив людям свободно рассматривать свое прекрасное лицо.

Шесть недель она царила в Кёльне, где жители при виде ее «бурно выражали радость», а придворные пели ей дифирамбы. Затем она отправилась в Вормс, где ее встретил Фридрих При обвенчался с ней «в присутствии 4-х королей и 11 герцогов, каждый из которых был независимым правителем».

Видимо, Изабелла понравилась Фридриху больше, чем несчастная Иоланта Сирийская, тем более что придворные императора наперебой восхищалось ее красотой и грацией. Это льстило ее господину. Но в завершение дня бракосочетания, проведя с ней ночь, «супруг не познал ее телесно»: оказывается, придворный астролог Майкл Скотт не посчитал это время благоприятным для зачатия наследника. Долгожданное событие произошло только утром, причем Фридрих самонадеянно сообщил молодой жене, что она понесла мальчика.

После трех дней празднования супруг отослал домой всю свиту жены, за исключением возглавлявшей ее Маргариты Биссет, прославившейся в Лондоне своим золотым шитьем. Наверно, император планировал с ее помощью обучить этому искусству мусульманских девушек-ткачих. Эскорт увез с собой и трех леопардов, очень походивших на борзых, как отметили хронисты.

На этом красивая жизнь Изабеллы и закончилась.

Время от времени, предварительно посоветовавшись с астрологами и иными предсказателями, Фридрих посещал ее ложе для того, чтобы она приносила сыновей. Вне этой цели жена для него не существовала, была не нужна даже для удовлетворения мимолетного плотского желания. Для этого годились и девушки-рабыни, менее сдержанные и получавшие больше удовольствия.

В конце 1236 г. Изабелла вместо обещанного мальчика родила дочь Маргариту — очень может быть, что Фридрих посчитал это не следствием шарлатанства предсказателя, а результатом злокозненности жены. Потом она исправилась и явила миру сына, названного Генрихом (Карлотто), ставшего впоследствии правителем Витебро, но прожившего всего лишь 19 лет.

И снова, как во время супружества с Иолантой Сирийской, ни о каком совместном правлении речи не заходило. Известно, что Генрих III негодовал по поводу того, что Изабелла никогда не показывается рядом с императором на торжественных церемониях. Он требовал от Фридриха традиционного в высших кругах Европы рыцарского поведения по отношению к жене, подруге и даме, хотя мораль зятя в вопросах сексуальных отношений явно не соответствовала христианскому учению.

В этом, как и во многом из того, что касается Фридриха, трудно отличить правду от вымысла. Истина вообще в большинстве случаев субъективна. Один из видных членов Папской курии, Николас ди Кабрио, «поднаторевший в искусстве подрыва чужих репутаций», обвинял Фридриха в том, что он «превратил церковь в публичный дом, а церковный алтарь — в сортир». Он заявлял, что Фридрих делал проститутками не только молодых женщин, но и мужчин, «предаваясь чудовищному разврату, преступному содомскому греху, о котором страшно даже помыслить». Можно ли ему верить? Все пути передачи информации о событиях предоставляли столь многообразные возможности для вольных или невольных искажений, что хронист, передавший нам, порой много лет спустя, «новости» своего времени — часто весьма сомнительный авторитет.

Другие враги Фридриха сообщали, что «к своим супругам королевской крови он не постыдился приставить евнухов», что жен «держал запертыми, почти невидимыми и далеко от таз детей; узость темницы настолько угнетала их, что смерть была для них блаженством, а жизнь — мукой». Безусловно, такие заявления следует рассматривать как пропагандистское преувеличение — императрицы имели собственные, весьма немалые средства, и, разумеется, не страдали от голода и холода. И даже лютые ненавистники не могли обвинить Фридриха в скупости и скаредности.

Наверно, Изабелла смирилась с существованием затворницы не без борьбы. Она уже не была ребенком, как Иоланта; в момент заключения брака ей минул 21 год. Дочь Изабеллы Ангулемской, не раз становившейся причиной общеевропейских войн, и Джона Английского, ужасавшего окружающих своими приступами неистового гнева, принцесса вряд ли отличалась голубиной кротостью и слабохарактерностью. Но, отданная под присмотр «мавританских евнухов и им подобных старых чудовищ», она поняла, как мало здесь значат прекрасное воспитание, красота, благородное происхождение, ученость, богатство и гордость, и не нашла сил и возможности сопротивляться. Впрочем, родив за недолгое время замужества 4 детей и похоронив двоих из них, Изабелла вряд ли стремилась устраивать дворцовые революции.

Ее жизнь закончилась 1 декабря 1241 г. Папская дипломатия тотчас заявила, что Изабелла была отравлена по приказу Фридриха. Это представляется весьма сомнительным, поскольку выгод императору ее смерть не приносила. Скорее можно поверить, что унижение, отверженность и беспомощность сломили дух молодой женщины. Заблудившись в лабиринтах безысходности, она не нашла выхода. Так или иначе, она умерла в возрасте 27 лет, 6 из которых была императрицей.

Женщины в жизни Фридриха чаще всего были жертвами, редко — подругами, иногда — врагами. Одним из его врагов стала Алиса Шампанская, королева Кипра.

Фридрих не упускал из вида свои владения в Палестине. Там продолжалась изнурительное противостояние между германцами и сторонниками сильной баронской партии, возглавляемой Ибелинами. Как ни велики были таланты императора, правителя и политика, ему элементарно не хватало времени и людей, чтобы навести порядок в Заморье, где остро требовалась сильная рука авторитетного вождя.

Жан Ибелин не забыл унижений, которым подвергал его император во время своего личного Крестового похода в 1228 г. и вынужденной клятвы верности Конраду Гогенштауфену. Влиятельнейший вельможа Заморья был очень ожесточен.

Ибелины по праву считались самыми значительными левантийскими сеньерами. Старший, Жан обладал всеми качествами, необходимыми правителю, кроме того, был богат и связан родством со знатнейшими фамилиями Заморья. Но дорога к трону была для него закрыта: никогда бароны Святой земли не согласились бы избрать своим королем человеком столь скромного происхождения. Они всегда помнили, что предком Ибелинов был всего лишь простой воин на службе у сеньера де Пюизе.

Между тем в стране имелся человек, способный объединить франков как в силу безусловных прав на престол и высокого происхождения, так и благодаря своим личным качествам. Увы, носителем всех этих достоинств снова являлась женщина.

Алиса, внучка старого иерусалимского короля Амори Анжуйского, не могла претендовать на престол Иерусалима, поскольку законными правами на него обладала Мария, старшая сестра, дочь ее матери от предыдущего брака с Конрадом Монферратским. Но и Алисе была уготована корона: родители обещали ее руку наследнику престола королевства Кипр, принцу из дома Лузиньянов.

Алисе было всего 4 года, когда нелепо и трагически погиб ее отец, граф Анри. По своим владениям во Франции он был графом Шампанским, но уступил их брату, отправляясь в Крестовый поход. В Палестине он стал супругом королевы Иерусалима Изабеллы Анжуйской и снискал много похвал и приобрел много доброжелателей благодаря не только своим военным и политическим талантам, но просто как великодушный и щедрый князь, приятный собеседник, благородный рыцарь.

Последовавшее вскоре повое замужество королевы Изабеллы еще более сблизило Алису с королевским домом Кипра — отчимом принцессы стал ее будущий тесть Амори Лузиньян.

Алиса и Гуго Лузиньян были хорошо знакомы с детства, знали, что им предстоит совместно править своим маленьким, но богатым и удачно расположенным королевством, и, по-видимому, прекрасно ладили между собой.

Внезапно, как всегда это бывает, произошла трагедия. Один за другим скончались Амори Кипрский и Изабелла Анжуйская. Подростки Гуго и Алиса потеряли самых дорогих людей. Но еще жива была мудрая бабушка Изабеллы Мария Комнина, которая взяла под свое крыло осиротевших внучек. Ее сыновья Жан и Филипп всегда стояли близко к трону — и Иерусалимского, и Кипрского королевств. Регентство при юном Гуго принял дядя Алисы, Филипп Ибелин, а сама она отправилась жить к своей сестре, ставшей королевой Иерусалима.

Бароны Палестины были заняты важным, но привычным делом: искали себе повелителя, а своей королеве — супруга. И преуспели в этом: в 1210 г. были сыграны две свадьбы. Мария была выдана за французского графа Жана де Бриенна де Шателье, а Алиса, согласно договору заключенному после ее рождения, стала женой молодого кипрского короля Гуго I.

В 1211 г. родились две девочки: Мария-Изабелла, или Иоланта, наследница Иерусалима, и Изабелла, принцесса Кипрская[28]. Немного разочарованные народ и знать все-таки надеялись, что эти брачные союзы в дальнейшем принесут богатые плоды, за принцессами последуют крепкие и здоровые принцы, и, наконец, пресловутая проблема с престолонаследием решится раз и навсегда. Но их надежды сбылись лишь отчасти. В 1212 г. королева Мария скончалась, родив слабенькую дочь, которую перед смертью успели окрестить Бланкой. А королева Алиса только через 5 лет родила наследника кипрского престола, принца Анри.

Бедную маленькую сиротку Иоланту Алиса любила как собственную дочь и бдительно следила за ее жизнью и воспитанием.

Король Гуго не отличался крепким здоровьем и скончался, успев, правда, оставить после себя наследника мужского пола. 22-летняя Алиса оказалась вдовой с двумя малолетними детьми, причем сыну, наследному принцу, минул только год.

Малолетство правителя всегда чревато ослаблением власти. Но рядом были предайте родственники Ибелины. Регентство при годовалом короле Анри I Лузиньяне снова принял Филипп Ибелин. Он уже был регентом при Гуго, когда тот осиротел, помогал ему в делах правления и всегда был рядом со своими родичами-правителями. В течение 10 лет Ибелин управлял Кипром, пока племянница нуждалась в помощи. Его брат Жан владел обширными территориями вокруг Бейрута и поддерживал порядок в Палестине, где бароны ни во что не ставили титулярного короля Жана де Бриенна.

Решительная и энергичная, Алиса была в большей степени европейской дамой, чем сомнительные аристократки Святой земли. С неженской отвагой и предприимчивостью она решилась на путешествие во Францию, где потребовала себе наследство, которое причиталось ей после отца, графа Шампанского. Дело было весьма сложным и запутанным: довольно долго законность ее происхождения ставилась под сомнение папским престолом. Ее мать Изабелла Анжуйская родила Алису в 4-м браке, в то время как первый брак иерусалимской королевы не считался церковью расторгнутым. Следовательно, и остальные три брака не были законными. Впрочем, на этот вопрос имелись разные точки зрения даже среди римских прелатов. Расследование законности происхождения Алисы поднималось Папской курией в 1212, 1227 и 1233 н. и наконец легитимность принцессы была установлена: папы утомились бесконечными разборками причин и следствий и признали существующее положение дел.

Алису с почетом принимали при французском дворе, и Людовик IX, вслед за понтификом признав притязания Алисы законными, заставил ее кузена Тибо Наваррского вернуть королеве Кипра ее достояние. Возник проект брака Алисы и герцога Бретонского: по-видимому, Бланке Кастильской пришлась по нраву идея отправить неудобного вассала в Палестину. Неизвестно, что помешало браку осуществиться, но этот династический союз не состоялся.

Должно быть, на Алису произвело большое впечатление Французское королевство, благоденствующее под рукой выдающейся правительницы Бланки Кастильской; наверняка она прониклась чувством благодарности к необыкновенному, уже тогда стремящемуся к святости, справедливому королю. Быть может, она сравнивала французских вельмож с палестинскими рыцарями, и кто знает, в чью пользу оказался результат сравнения? Не исключено, что во время этого увлекательного путешествия она встретила того человека, которому позже суждено было стать ее мужем.

Пока же дела в Заморье требовали ее присутствия.

Весть о том, что их юную королеву Иоланту берет в жены такой прославленный герой и могучий властитель, как император Фридрих II, вселила в восточных франков новые надежды. Лишь Алису мучили дурные предчувствия. Путешествие во Францию значительно расширило ее кругозор. Но и без того любознательная и впечатлительная, она живо интересовалась всем, что делается в мире. Королевство Алисы находилось на пересечении почти всех торговых путей, и ей довелось многого наслушаться об императоре, этом «чуде мира». Слухи разносились самые разнообразные, но проницательной принцессе все яснее становилось одно: жених Иоланты — вовсе не рыцарь на белом коне и не образец христианских добродетелей. Алиса тревожилась и заранее жалела свою племянницу, еще совсем девочку, такую хрупкую и беззащитную. Она опасалась, что в своей простоте та не сумеет снискать и удержать любовь столь искушенного супруга. Впрочем, у нее были такие достоинства, как иерусалимская корона и молодость, — очень немало! Оставалось надеяться, что все устроится само собой.

В 1224 г. Иоланта обвенчалась с Фридрихом Гогенштауфеном сначала через поверенного, в Святой земле, затем уже на Сицилии.

Зная о большом влиянии, которое имела Алиса Шампанская на его невесту, император подготовил и послал ей отдельные богатые дары, которые, впрочем, не склонили молодую королеву на его сторону.

Женщины в Святой земле недолго оставались вдовами. Алисе предстояло стать женой Боэмунда Антиохийского. Антиохийское княжество оставалось одним из трех христианских владений на Востоке, и их правители вынуждены были родниться между собой. Брак вдовствующей королевы Кипра был призван еще более тесно связать, и даже, можно сказать, запутать узы родства Иерусалимского королевского дома с домом Пуатье: младшая сводная сестра Алисы, юная Мелисенда Лузиньян, стала второй женой Боэмунда IV, свекра старшей сестры.

И снова обе свадьбы не принесли счастья. Фридрих откровенно пренебрегал своей девочкой-женой. Алиса же очень быстро разочаровалась в Боэмунде. Вздорный и амбициозный, он сразу рассорился с Ибелинами, дядьями супруги. Не прекращались раздоры и мелочные споры из-за первенства в делах правления. В следующем году молодые разъехались, а еще через год брак был аннулирован.

Алису глубоко уязвили эти удары судьбы: не только собственная неудача в браке, но и печальная участь племянницы Иоланты. Смерть ее новорожденной дочери, потом безвременную кончину самой несчастной императрицы молодая, впечатлительная тетушка переживала очень остро. Она, заменившая Иоланте мать, сама проводила девочку к жестокому деспоту, напутствовала ее, нашептывала житейские советы, делилась приватными женскими секретами. Но все напрасно — тиран с каменным сердцем и дурным нравом погубил это слабое нежное создание! Страшные рассказы об ужасающем обращении Фридриха с несчастной иерусалимской королевой вызывали гнев и возмущение королевы Кипра, в жилах которой бурлила та же самая кровь, что тихо струилась в венах Иоланты.

К младенцу Конраду, приходившемуся ей двоюродным внуком, Алиса не испытывала приязни, ведь он послужил невольной причиной гибели своей матери. Часть недобрых чувств к его отцу распространилась на сына. Кроме того, этот младенец был единственной преградой между ней, старшей из оставшихся в живых дочерей Изабеллы Анжуйской, и престолом Иерусалимского королевства.

Пока здравствовала ее племянница, Алиса, верная феодальным канонам, чтила ее как своего сюзерена. Теперь же корона лишь номинально принадлежала сыну усопшей, а на самом деле королевство управлялось пятью императорскими наместниками, самыми знатными из его приверженцев. Фридрих даже продал им опекунство над королем Анри Кипрским за 10 тысяч марок серебра.

Можно представить себе неистовый гнев Алисы! При здравствующей разумной и деятельной матери, имеющий безусловные династические права на оба государства, император посмел назначить ее сыну опекунов-иностранцев! Неприязнь королевы к императору превратилось в неиссякаемую ненависть.

Палестинские бароны, конечно, были не в восторге, что над ними внезапно объявилось сразу пять чужеземных правителей. Однако они решили действовать дипломатично. Заявив, что их законным государем является Конрад, сын Иоланты Иерусалимской, они направили посольство в Апулию, прося императора отпустить принца в Сирию как природного наследника Ретелей, Анжу и Монферратов. Фридрих, как того и следовало ожидать, отказал в этой просьбе, поскольку молодой король Конрад находился еще в нежном детском возрасте.

Успокоившись невозможностью императорского сына прибыть в Сирию и короноваться, нобили окончательно отреклись от дома Штауфенов, считая непризнание Конрада правомерным из-за его отказа посетить Святую землю и принять корону Иерусалимского королевства.

Следовало смотреть правде в глаза и признать, что заморские владения уплывали из рук императора.

Однако в начале 1231 г. Фридрих снова послал войска для наведения порядка в Святой земле и на Кипре. На острове германцы успеха не имели, но захватили Бейрут, которым владел Ибелин. Тот помчался с войском в Сирию и разбил тевтонов, а потом довершил разгром имперцев на Кипре 15 июня в битве при Никозии.

Высший совет Иерусалима передал управление государством главной противнице императора Фридриха королеве Алисе Кипрской. Закон рождения и незаурядные личные достоинства сделали возможным этот выбор. Дочь прекрасной Изабеллы Анжуйской и Лири Шампанского, которого называли любимцем богов, она взяла самое лучшее у своих родителей: отличалась очаровательной внешностью, была решительна, умна и практична.

Однако нобили признали ее всего лишь как регентшу при юном Конраде.

Нигде не была так велика роль женщин-правительниц, как в истории Иерусалимского королевства: достаточно вспомнить энергичных и даровитых дочерей Балдуина II. Быть достойной своей великой прародительницы Мелисенды, мудрой и рачительной иерусалимской королевы, стремилась ее праправнучка, сознавая, что судьба недаром ее взыскала. Именно она управляла Кипром сначала совместно со своим дядей Филиппом, а после его смерти — с помощью другого дяди, Жана. Ее молодая энергия оживляла их неторопливое и осторожное правление. И когда больше не оказалось достойных мужчин-претендентов на осуществление высшей власти в королевстве Кипр, Фридриху пришлось признать право Алисы на осуществление регентских полномочий.

Постигая трудное искусство правления с помощью своих родственников Ибелинов, а затем Армана Перигорского, магистра ордена тамплиеров, королева Кипра оказалась исключительно способной ученицей. Она сплотила вокруг себя всех тех, в ком не угас воинственный рыцарский пыл, всех готовых продолжить дело первых крестоносцев и вернуть земли, завоеванные предками. Здраво оценивая свое положение, Алиса видела, что собственными силами не обойтись, и обратилась за помощью в Европу.

В 1239 г. на помощь прекрасной даме и всем восточным христианам двинулись рыцарственные французы под знаменем Тибо Шампанского, кузена Алисы. Как дочь старшего брата его отца, она претендовала на свою долю в шампанском наследстве, что явилось предметом длительной тяжбы. Но к этому времени имущественные споры между кузенами были урегулированы Людовиком IX Французским, который с ловкостью, едва ли совместимой с его безупречной репутацией, хорошо погрел руки, присоединив к коронным землям много богатых шампанских городов.

В Лионе пилигримов нагнал папский посланец и запретил следовать дальше, поскольку Григорий IX назло императору отменил поход в Палестину. Однако король-трубадур и его свита не пожелали быть разменной монетой в чужой игре. Несмотря на то, что наиболее религиозные пилигримы возвратились домой, большинство французов отплыло в Сирию, сокрушаясь лишь о том, что распря между папой и императором существенно уменьшила их войско.

Как все иерусалимские принцессы, Алиса принуждена была вновь избрать супруга, полководца для королевства, защитника своей власти и чести. Только муж мог оградить ее от льстецов, интриганов, завистников, а также от толпы молодых воздыхателей, может быть, самой грозной опасности из всех.

Выбор регентши пал на графа Рауля Суассонского, одного из соратников короля Наваррского. Это был представитель древнего рода, честолюбивый, тщеславный, горячий. В 1243 г. 47-летняя Алиса и Рауль были поставлены баронами во главе правления. Королевские войска захватила город Тир, последний оплот императорской власти. Но вслед за тем граф ощутил такое собственное бессилие как правителя и всего гордого, но малочисленного рыцарства как армии, что скоро покинул королевство и свою королеву и вернулся во Францию. Этого следовало ожидать. Разница между умственным складом жителей Запада, временно приехавших на Восток, и выходцев из Европы, постоянно там живущих, неуклонно возрастала. Суровые христианские рыцари были оглушены, одурманены, околдованы и, наконец, очарованы Палестиной. II.началу у непривычного франка возникали чувства неприятия и раздражения, но постепенно они переходили в удивление и восхищение. Многие пилигримы, отправляясь в Святую землю во исполнение обета, возвращались домой, к своему сюзерену и своим обязанностям, но сердцем вновь и вновь стремились в эту волшебную, таинственную и притягательную страну. А других вновь прибывших крестоносцев неприятно поражали климат, нравы и обычаи. Они презрительно называли христиан, обосновавшихся в Святой земле, «пуланами» (жеребятами), ставя им в вину как происхождение от смешанных браков, так и особый, скорее восточный, чем западный, менталитет. Далеко не все европейцы становились пленниками колдовских чар Востока: экзотика постепенно приедалась, томила ностальгия по прекрасным зеленым полям и полным дичи лесам милой Франции.

Это, по-видимому, произошло и с графом Суассонским.

Источники молчат о чувствах покинутой Алисы.

Но горевать было некогда.

Проявив, подобно королеве Мелисенде, государственный ум, дипломатичность и находчивость во время управления Кипром, Алиса в 1244 г. была избрана регентом Иерусалимского государства как природная наследница. Навсегда она осталась непримиримым врагом императора Фридриха II. Всеми доступными ей средствами — как дипломатическими, так и военными, а еще более исконно женскими — интригой, злословием, ворожбой — она стремилась нанести урон ему и его репутации.

Может быть, под рукой Алисы Шампанской сильно уменьшившемуся в размерах королевству суждено было воспрянуть и окрепнуть. Однако она скончалась в 1246 г. Нелегкую ношу правления Иерусалимом взял на себя ее сын и наследник король Анри I Кипрский.

Так корона Иерусалимского королевства перешла от Штауфенов к Лузиньянам. Но еще долго притязания на престол потомков Фридриха II будоражили европейское рыцарство и вводили в беспокойство папский престол.

Андраш Венгерский женился на Гертруде, дочери Бертольда I Тюрингского, когда был еще герцогом Кроатским. Она вполне подчинила мужа своему влиянию и стала душой немецкой партии в Венгрии. Малолетний брат Гертруды, Бертольд, был назначен клочским архиепископом, то есть занял одну из главных церковных должностей в стране. Венгры роптали. Во время одного из возмущений, когда Андраш воевал против Галича, королева была умерщвлена его врагами самым жестоким образом (1213), что повлекло кровавую месть со стороны Андраша.

Их дочь, принцесса Елизавета, узнала об участи матери не сразу. В 5-летнем возрасте она была обручена с Людвигом IV Кротким, старшим сыном известного покровителя поэтов того времени Германа I, маркграфа Тюрингского. Как это было принято во владетельных домах, маленькую невесту увезли воспитываться в семью жениха, который приходился ей двоюродным братом. Когда же известие о гибели матери, обросшее ужасающими подробностями, дошло до нее, принцесса, по-видимому, испытала сильнейшее потрясение, которое и определило ее будущее.

Людвиг и Елизавета подрастали в прекрасном замке-дворце Вартбурге и были нежно привязаны друг к другу. Прелестная нежная девочка сначала была любимицей семьи, но понемногу ее необычные пристрастия все изменили. Мачеха Людвига, его сестра и братья ополчились против невестки. Они называли ее цыганкой из-за смуглой кожи и монашкой из-за того, что она постоянно молилась. Придворные дамы завидовали красоте Елизаветы, которую сама она не осознавала и ни во что не ставила.

Еще совсем молоденькой девушкой в Вартбурге принцесса познакомилась с учением Святого Франциска Ассизского, которое с тех пор определило ее жизнь. Елизавета была благочестива и праведна, в ней воплотилась беззаветная преданность францисканскому идеалу бедности; впоследствии она стала любимой героиней средневековых легенд. Принцесса не мота пройти мимо осиротевших детей и ласково их опекала. Это требовало расходов и приводило к ссорам в княжеском семействе. Елизавета ходила в дома бедняков и носила пищу больным, прикованным к постели; не брезгуя, перевязывала их смрадные гноящиеся раны.

Людвигу приходилось нелегко. Он любил жену, но и к родным тоже был привязан. Он поддерживал Елизавету во всех делах милосердия, не мешал ей ухаживать за больными и увечными и не порицал супругу даже тогда, когда она приводила зловонных и вшивых нищих в княжеский дворец.

Родные мужа не понимали, как высокородная дама может находить удовольствие в подобных занятиях, и демонстрировали ей свои возмущение и брезгливость. Их безмерно раздражало также и то, что она не бережет семейного достояния. Людвигу упорно предлагали развестись с «юродивой» и жениться на знатной девушке, которая умела бы себя вести сообразно своему положению.

Однако, несмотря на осуждение окружающих, Елизавета шла своим путем. Она, быть может неосознанно, инстинктивно вела себя как личность, с которой следует считаться; от рождения наряду с физической привлекательностью ей были присущи некий магнетизм и обаяние.

Родственники настраивали Людвига против жены, и иногда их наговоры достигали цели.

До наших дней в Тюрингии популярна легенда, рассказывающая о том, как Елизавета рано утром вышла из дома, чтобы отнести пропитание бедным. В руках у нее была тяжелая корзина с хлебом. Внезапно перед ней появился Людвиг и сурово спросил, что в корзине. «Розы», — кротко улыбнувшись, отвечала Елизавета. Муж, предвкушая изобличение лгуньи, приподнял салфетку, прикрывавшую румяные хлебцы, — и что же? Он увидел свежие душистые розы, доверху наполнившие корзину.

Может быть, смысл этой истории в том, чтобы показать, как прекрасны дела любви и милосердия?

Вторая хрестоматийная притча повествует о том, как Елизавета нашла на улице прокаженного сироту и, приведя в княжеский дворец, уложила в супружескую постель. Жесткосердная свекровь и девери тут же донесли Людвигу, что его жена привела на супружеское ложе чужого юношу. Разгневанный муж сдернул покрывало и остолбенел: на белых простынях лежал Иисус Христос.

Людвиг и Елизавета были еще очень молоды, но провидение уже наградило их двумя детьми. Несмотря на неприязнь родных графа, маленькая семья была счастлива.

Людвиг приходился родственником императору, и тюрингский дом всегда хранил верность Штауфенам.

Фридрих хорошо знал это семейство. Атмосфера теплоты и понимания, созданная Елизаветой, действовала на него притягательно. Но и сама эта необыкновенная, исполненная любви и милосердия женщина не могла не произвести на Фридриха глубокого впечатления. Душевная чуткость и воображение, необходимые для того, чтобы воодушевить людей, зажечь в их сердцах самое чистое пламя, повести их за собой, были присущи ей в огромной степени. Ее пример становился заразительным — так действовали на всех необыкновенные свойства ее личности. Многие дочери знатных тюрингенских фамилий стремились ей подражать.

И внешность дочери Андраша Венгерского не была заурядной. Оставшиеся изображения святой Елизаветы условны и идеализированы, по в определенной степени должны передавать особенности ее облика. II. современным меркам она была весьма привлекательна.

Елизавета была беременна третьим ребенком, когда прозвучал призыв императора отправиться в Крестовый поход. Людвиг тотчас откликнулся, хотя сильно горевал из-за разлуки с женой и маленькими детьми. Возможно, 5 тыс. марок серебром, заплаченные Фридрихом за участие Людвига в этой кампании, несколько утешили принца, но на душе у него было тяжело. Можно подумать, что он уже предвидел свой печальный конец.

Вместе с другими рыцарями граф ожидал прибытия остальных воинских отрядов в Бриндизи. Сильная жара, непривычная для германцев, способствовала возникновению эпидемии. Когда они наконец отплыли, Людвиг был уже болен. Рассказывали, будто он увидел стаю белых голубей, вьющихся вокруг мачты корабля, — согласно семейному преданию, это было верной приметой смерти кого-то из членов его дома. Примета не обманула и на этот раз: он скончался еще до того, как флотилия повернула назад из-за того, что заболел сам император.

Противники Фридриха прекрасно знали о бедственном положении крестоносного войска, однако утверждали, что это лишь лживая пропаганда императорских клевретов. Более того, они обвиняли императора в отравлении Людвига, «между тем как такое преступление помимо всякой нравственности не могло иметь никакой цели и было бы простым безумием», — негодовал Фридрих фон Раумер.

Однако были и такие, которые поверили в эту бессовестную пропаганду из-за особого отношения Фридриха к супруге своего кузена.

Когда весть о смерти Людвига дошла до Германии, Елизавета как раз родила своего третьего ребенка, дочь, названную Софией. Младший брат мужа Конрад и мачеха София Баварская отослали Елизавету вместе с детьми в замок Вартбург.

Елизавета могла вернуться к родным в Венгрию или уйти в монастырь, что стало бы логическим завершением ее духовных исканий; могла, наконец, снова вступить в брак, как делало большинство знатных вдов. Но она выбрала иную участь — путь смирения, милосердия и самоотречения.

Регентство при 4-летнем племяннике Германе II захватил сводный брат Людвига Кроткого Генрих Распе. Затем, презрев права сироты, и вовсе провозгласил себя ландграфом Тюрингии. Но бароны и рыцари восстановили в правах маленького сына Елизаветы, правда, отобрав его и двух других детей у матери. Радикальная бедность, которую ввела в свой обиход Елизавета, могла в прямом смысле оказаться смертельной для маленьких принцев.

Разлученная с детьми, Елизавета нашла приют у своего духовного наставника Конрада Марбургского, который не только отличался убийственным аскетизмом, но был одним из самых свирепых гонителей всевозможных ересей и обличителем всяческих пороков. Он поселил графиню в глинобитной хижине, где она в нищете вела жизнь, полную деятельной любви к ближним и ужасных самобичеваний. Елизавета молилась и пыталась творить добро своими личными средствами. Она основала больницу для бедных, собирала милостыню и два раза в день кормила неимущих. Молва широко разнесла славу о святости Елизаветы.

После смерти Иоланты Сирийской Фридрих всерьез задумался о женитьбе. Невестой он видел овдовевшую Елизавету, степень родства с которой не препятствовала брачным планам. Между смертью Изабеллы и кончиной Елизаветы прошло всего шесть с небольшим месяцев, и все это время его решение крепло. Возможно, императора согревали воспоминания о Констанце Арагонской, которая была не только его женой, но преданным другом и добрым гением дома. Сходство было налицо: Елизавета также любила своего мужа, также овдовела, также лишилась детей, пусть они и были живы. Императору казалось возможным и правильным повторить тот первый счастливый брачный опыт и вновь обрести такую семью, какую не смогла создать его молоденькая вторая жена. Не исключено, что его привлекала именно непохожесть Елизаветы на остальных женщин, ее высокая духовность и способность к самоотречению. Фридриха принято считать циничным безбожником, но заманчиво предположить, что Елизавета нужна была ему для того, чтобы проявились какие-то иные черты его многогранной натуры.

И все же при всей привлекательности этого допущения трудно представить, чтобы под влиянием святой женщины блистательный и порочный принц превратился в ограниченного постника. А уж вообразить лечение прокаженного сироты в постели императора просто немыслимо.

Однако насколько серьезны ни были планы Фридриха, судьба распорядилась иначе. Лишения и самоистязание совершенно подорвали здоровье молодой женщины. Она умерла 17 ноября 1231 г. в возрасте 24 лет, надеясь на скорую встречу на небесах с дорогими усопшими.

Так развеялась еще одна мечта Фридриха. Наверно, именно в это время он осознал, что когда иллюзии рассеиваются, а рассеиваются они непременно, приходит такая безысходность, что лучше вовсе отказаться от той короткой радости, робкой надежды, что будто бы заклубилась в тумане мечтаний.

Духовник Елизаветы Конрад Марбургский прославился тем, что стал исполнять обязанности главного инквизитора Германии. Его преследования еретиков переросли в массовые убийства и оргии произвола, в которых Конрад отличался особой, граничащей с сумасшествием, яростью. 25 июля 1233 г. он был убит имперскими дворянами при одобрении короля Генриха.

После смерти Елизаветы ее деверь Конрад Тюрингенский глубоко раскаялся и в 1232 г. построил в Марбурге собор в честь милой Елизаветы — один из самых прекрасных соборов в Германии.

Великий магистр Тевтонского ордена и личный друг Фридриха Герман фон Зальца выхлопотал причисление Елизаветы Венгерской к лику святых. Разумеется, пишут современные исследователи, он сделал это «в интересах своего ордена» — как будто поступить таким образом было неумно или непорядочно. Мудрый и дальновидный фон Зальца, несомненно, уловил настрой общественного мнения. И, конечно, канонизация Елизаветы была произведена с ведома и по прямому распоряжению императора — без его воли ничто не могло произойти.

В мае 1236 г. Фридрих приехал, чтобы вместе с князьями, епископами и членами Тевтонского ордена торжественно перенести прах своей родственницы с убогого места захоронения в Марбургский собор.

Легче всего объяснить поведение Фридриха политическими и утилитарными мотивами, как это делают многие его биографы. Действительно, ему было полезно прилюдно показать себя в образе доброго католического князя, но ведь он избрал именно этот, а не иной способ — например, паломничество к святым местам или закладку собора. Холодный анализ его поступков может привести к выводам о низменности мотивов, но как человек Фридрих был много сложнее, чем тот прямолинейный прагматик, которому приписываются столь сухо рациональные, строго просчитанные поступки.

Церемония эксгумации и переноса мощей Елизаветы собрала более 120 тыс. человек — огромную массу народа. Император пеший, в монашеской одежде, сопровождал перенос останков в собор и собственноручно возложил императорскую корону па голову трупа.

Елизавета стала второй женщиной, которую он почтил короной.

Деверь святой Елизаветы Конрад Тюрингенский первым из высшей знати вступил в Тевтонский орден, и после смерти Германа фон Зальца был избран его великим магистром. После тюрингенского герцога в орден потянулись представители знатнейших фамилий. К несчастью, Конрада, верного сподвижника императора, не стало уже в 1240 г. — он успел пробыть Великим магистром только 1 год.

По иронии судьбы, еще один представитель Тюрингенского дома, другой деверь Елизаветы, ландграф Генрих Распе, стал в руках папы орудием свержения Фридриха.

Весной 1246 г. император получил сообщение, что он сам и его любимый сын Энцио должны быть убиты уже на следующий день. Инициатором этого плана выступил Генрих Распе. Клирики нашептали ему, что император умрет от яда, и, решив поторопить судьбу, ландграф организовал покушение. Но поскольку Фридрих был предупрежден, заговор провалился. Тем не менее в мае 1246 г. Распе согласился быть избранным королем в Германии в противовес Штауфену. Озлобленный муж, оставшийся бездетным в трех браках, он желал возвысить свой род, который на нем и заканчивался, блеском императорской короны, даже если на ней будет отблеск предательства и вероломства.

Отправившись завоевывать швабские города, Распе потерпел неудачу под Ройтлингеном и Ульмом. Вернувшись в Тюрингию, он умер 17 февраля 1247 г. За его наследство началась многолетняя война между тремя боковыми ветвями династии.

22 августа 1241 г. умер папа Григорий IX. Выказав во всех земных сражениях храбрость и стойкость истинного воина, он отошел от них в непостижимую свободу смерти.

После недолгих понтификатов миролюбивого папы Николая При слабого больного Целестина IV кардиналы единодушно избрали папой Синибальдо Фисски, графа Лаванья из зажиточного рода пармских феодалов. Узнав о его избрании, Фридрих едко заметил, что потерял друга, поскольку ни один папа не может быть гиббелином. И это было действительно так. Новый папа утверждал, что уничтожение Швабского дома не менее угодно Богу, чем походы Людовика IX Святого. Холодный, высокообразованный светский юрист, Фисски принял имя Иннокентия IV и повел самую непримиримую и последовательную борьбу против Фридриха и всего рода Гогенштауфенов — «рода гадюк».

Снова став вдовцом, Фридрих выразил желание жениться на 17-летней Гертруде, единственной дочери последнего Бабенбсрга, герцога Австрийского Фридриха Строптивого. Этим браком он окрутил бы пнауфеновские владения от Верхнего Рейна до венгерских границ. За юную невесту он уже обещал ее брату герцогство Крайну. В это время император был немолодым низкорослым и склонным к полноте, рыжеволосым, краснолицым, близоруким человеком. Он пережил множество измен. Прикормленные с руки приближенные становились предателями. Личный врач, которому Фридрих безоговорочно доверял, попытался его отравить. Наиболее приближенный к императорской особе советник Петр Винейский не устоял против искушения золотом. Смерть отнимала у Фридриха самых любимых, оп ожесточался и черствел — остались лишь желания плоти и умершее сердце. Рассказывали о его жестокости и нетерпимости: виновных в оскорблении величества он велел облачать в тяжелую свинцовую мантию и ставить на раскаленную жаровню. Свинец растапливался, и осужденный сгорал заживо.

К предателям он был еще более беспощаден. Их сбрасывали в море зашитых в кожаные мешки с ядовитыми змеями, выкалывали глаза и тащили привязанными к лошадиным хвостам, топили в морс и сжигали на медленном огне.

Распространяемые всюду папскими уполномоченными памфлеты, предоставлявшие Фридриха женоубийцей и исчадием ада, так напугали Гертруду, что она отказалась ехать на смотрины в Верону. Проявив неожиданную силу воли, австрийская принцесса выбрала себе в мужья своего ровесника Владислава Моравского, который был несравненно менее значителен, чем Фридрих, и к тому же рано умер. Затем судьба привела Гертруду на Русь, где она стала женой Льва Галицкого, но и этот союз долго не продлился, и незадачливая наследница Австрии вернулась на родину и в 4-й раз вышла замуж за Германа Баденского[29].

Неудача австрийского брака не помешала Фридриху после смерти Бабенберга присоединить к империи Австрию и Штирию как вакантные имперские лены и управлять ими через своих ставленников.

В поисках новой невесты император остановил свой взор на Агнессе Богемской, бывшей нареченной короля Генриха. Ее гордость была жестоко уязвлена бесцеремонной отставкой. Девушка не пожелала выйти замуж ни за кого другого и проводила жизнь в благочестивых занятиях. К этому времени ей было около 30 лет. Нетрудно предположить, что Агнесса винила императора в гибели своей любви и своей мечты и испытывала к нему соответствующие чувства. Тем более непристойным показалось ей брачное предложение Фридриха, который, казалось, вводил в обычай женитьбу на бывших невестах собственного сына. Отказать императору было невозможно, разве что найти защиту у Бога.

Агнесса приняла постриг.

Получив отказ, император разъярился — он не привык, чтобы его воле препятствовали, а здесь имело место открытое и явное неповиновение. Однако не штурмовать же монастырь. Это выставило бы императора в смешном свете и еще более испортило отношения с Церковью. «Если бы мне был предпочтен другой князь, — якобы заявил Фридрих, — моя месть была бы ужасна. Но перед Всевышним я смиряюсь». Таким способом он вышел из щекотливого положения и стал размышлять о браке с принцессой из Саксонского дома.

Такая матримониальная одержимость 55-летнего императора объяснялась вовсе не желанием иметь семью, домашний очаг, отдохновение от забот на склоне лет — о старости он не думал — а лишь необходимостью иметь наследников своего огромного государства.

Однако все брачные планы перечеркнула смерть. Он умер, немного не дожив до 56 лет, на руках сына Манфреда.

Мужское потомство от трех браков императора было не слишком внушительным. К этому времени в живых оставались Конрад от Иоланты Иерусалимской и Генрих (Карлотто) от Изабеллы Английской. Манфред, сын Бианки Ланциа, считался не вполне законным, и совсем незаконными были Фридрих Антиохийский, Рихард ди Теате и любимый сын Фридриха Энцио. Этот принц, «по росту и лику наше отражение», может быть, несколько льстя себе, утверждал император, был его сыном от некой швабской аристократки, предположительно из семьи фон Урслинген. Уже в 13 лет блестяще одаренный и физически совершенный мальчик, настоящий атлет и рыцарь, сражался рядом с закаленными воинами при Картенуово. Его доблесть вдохновляла даже наемников и в немалой степени способствовала победе. Замечательные способности принца как политика, дипломата и стратега были по достоинству оценены императором: он назначил сына ломбардским королем.

Энцио восхищались и боялись почти как самого Фридриха. В нем наряду с чувством собственного достоинства, острым аналитическим умом Гогешнтауфенов было нечто, привлекающее сердца людей — возможно, широта натуры, приветливость и храбрость. Не последнюю роль играла и его необыкновенная физическая привлекательность. Фридрих II мечтал о великом будущем для своего любимца. Он устроил помолвку Энцио с богатой вдовой, племянницей Эдзелино ди Романа Аделасией Масса, наследницей Сардинии, и провозгласил его королем острова. Это был новый вызов папе — Сардиния считалась папским владением.

Казалось, впереди у Энцио блестящее будущее. Однако в незначительной стычке с враждебными императору болонцами принц был захвачен в плен. Ни угрозы, ни просьбы императора не убедили непокорный город дать Энцио свободу. Надо полагать, что горожане боялись страшной мести со стороны вероломного Фридриха, лишь только его сын окажется на свободе. Энцио же пленник был гарантией безопасности Болоньи. Из-за пленения сына «император чувствовал боль, словно от пронзившего его меча», — писал современник.

Жена Энцио Аделазия почти сразу перешла на сторону врагов императора, отреклась от жалкого узника и вступила в новый брак.

Друзья Энцио не оставляли попытки освободить его тайно. Вошли в легенду рассказы о том, как сына императора пытались вывезти из его темницы в пустой виллой бочке, и только бдительность стражи помешала осуществить этот смелый план. Другой раз друзьям удалось достать ключи от калитки в сад, но длинные золотистые волосы принца зацепились за засов двери и указали охранникам место, где он пытался скрыться.

Впрочем, заточение Энцио было весьма комфортабельным. Он жил во дворце подеста, имел целый штат прислуги, собственного повара, виночерпия и шута. Ему разрешалось охотиться — разумеется, в сопровождении охраны. Он мог принимать гостей и вести светскую жизнь, был не лишен женского общества: об этом свидетельствовали две его незаконные дочери, рожденные знатными болонскими дамами. Но как же угнетало этого энергичного и деятельного молодого человека невольное сибаритство, бездеятельность, пустота и скука вынужденного существования, в то время как мужчины его дома, напрягая все силы, боролись с жестокими и коварными врагами!

Чтобы как-то убить время, Энцио расширял свое образование чтением классической литературы, вел ученые беседы с мудрецами, стекавшимися к нему из всех городов Италии, сам писал стихи. Но вес это не могло заменить ему живого действия, бешеной скачки, жара битвы — свободы. Надежда на освобождение не покидала его, но увы! Он так и умер в плену после 23-летнего заточения.

Не только горестная судьба несчастного «златокудрого короля» во все времена привлекала внимание к этой неординарной личности, но и романтическая связь с Лючией де Виндагола, от которой произошел благородный итальянский род Бентиволио.

Несчастья не ожесточили сына императора, перспектива унылого старения в плену не сделала его мизантропом. Он сумел завоевать любовь своих тюремщиков, которыми поневоле являлись все жители города. После смерти Энцио болонцы в знак своей приязни и сострадания к несчастной доле принца возвели ему памятник.

К другому сыну, Манфреду, Фридрих, но-видимому, не испытывал столь нежных чувств, как к Энцио. Можно предположить, что он ценил его намного ниже других своих сыновей: даже имя тот получил в честь деда и дяди по материнской, не королевской, линии. Лишь потеряв надежду на освобождение своего любимца, император приблизил Манфреда и, возможно, оценив незаурядность молодого человека, пожаловал ему княжество Тарент. Но Манфред обожал отца и безмерно восхищался этим «чудом мира», давшим ему жизнь. Под свежим впечатлением от его кончины он писал брату Конраду: «Солнце народов закатилось, светоч справедливости погас, погибла опора мира!»

Со смертью Фридриха положение Манфреда оказалось весьма затруднительным. Папское окружение распространяло слухи, что принц отравил своего отца. В Апулии и Сицилии началось всеобщее волнение. Но Манфред, быстро собрав сарацинов, итальянских и немецких рыцарей и наемников, занял несколько стратегически важных городов и поднял над ними желтый флаг с двуглавым имперским орлом — флаг Штауфенов. II.всюду он разрушал укрепления, но с горожанами обходился милостиво и снисходительно. Он покорил большую часть страны, заявляя, что действует только как наместник своего сводного брата короля Конрада.

Тот не замедлил явиться и в январе высадился на апулийский берег. Сначала братья были очень дружны, но скоро Конрад стал опасаться того влияния, которое Манфред, лидер энергичный и вдохновляющий, имел в Италии. Он отобрал у брата высшую судебную власть, дарованную императором, лишил пожалованного Фридрихом княжества Тарент и изводил мелочными придирками и оскорбительными подозрениями. Мрачный и вечно недовольный сын Иоланты де Бриенн воспитывался в Германии; на него не пало отблеска того сияния высокой культуры, к которой были приобщены итальянские Штауфены. Он унаследовал лишь штауфенские высокомерие и надменность. И вес же, несмотря на немилость, младший брат хранил ему верность.

В 1254 г. Конрад умер, завещав королевство Сицилию своему сыну Конрадину. Поскольку тот был слишком мал, регентом при нем он назначил родственника своей жены маркграфа Бертольда Гоэнбурга.

Очень скоро, видя, что ему не совладать с папой, отлучившим его от Церкви, гвельфами Италии и любовью подданных к Манфреду, Бертольд сложил с себя регентство, но королевскую казну оставил себе. Манфреду пришлось продать все своё добро, чтобы заплатить немецким наемникам. Окруженный со всех сторон врагами, Манфред согласился смириться перед папой и отдать ему в лен Сицилию взамен провозглашения себя регентом при Конрадине. Однако папа не собирался выполнять свои обещания. Более того, он опять принялся порочить Манфреда, распуская слухи, что тот в сговоре с Джованни Прочидой умертвил короля Конрада отравленным клистиром, а другого брата, Карлотго, уничтожил с помощью главного казначея Сицилии, чернокожего Джованни Моруса.

Тогда Манфред в сопровождении наиболее отчаянных сторонников тайком пробрался в Лучеру и поднял восстание. В королевском дворце он нашел много золота и быстро набрал армию, с которой разбил папские войска. Иннокентий IV с горя умер. Новый папа Александр IV пытался продолжать его политику, но не имел на это ни сил, ни дарований. Вскоре, покорив всю Южную Италию, Манфред восстановил на Сицилии владычество Гогенштауфенов.

В 1258 г., воспользовавшись слухами о смерти Конрадина, он короновался в Палермо.

Манфред был даровитым политиком, под стать своему отцу, но у него не было его леденящей суровости. От него исходила таинственная сила, скорее привлекательная, чем опасная. Византийцы характеризовали Манфреда как волевую, упрямую личность. Гвельф Данте говорил о Манфреде, воплощении дела гиббелинов: «он русый был, красивый, взором светел», называл его прославленным героем и покровителем литературы. Имя сицилийского властителя окружал сияющий ореол, свойственным личностям богато одаренным и великодушным. Подданные любили своего короля и восхищались им.

Даже придворный Шарля Анжуйского поэт Раймунд Тор восхвалял его честность, справедливость и утонченность.

Под его рукой в королевстве оживились земледелие и торговля, вновь заработали банки и мастерские, благосостояние возвратилось в страну. Султан Бибарс, очень похожий на Саладина, поддерживал имперскую партию на Востоке и дорожил мирными отношениями с сицилийским королем.

Первая супруга Манфреда, к которой он был нежно привязан, умерла, и король должен был жениться, чтобы дать стране наследника. И таково было счастье этого любимца судьбы, что и второй брак, в отличие от других холодных и жестких династических союзов, оказался счастливым. Чуждый религиозной ограниченности, Манфред взял в жены дочь православного правителя Михаила Эпирского Елену. Двор в Палермо опять стал блистать среди европейских дворов. Королевская чета была молода и красива; они любили роскошь, веселье, покровительствовали поэзии и искусствам. Придворные обычаи отличались изяществом, развлечения — непринужденностью, праздники следовали один за другим.

Не так весело жилось Маргарите Гогенштауфен.

Единственная законная дочь Фридриха Маргарита не совершила в своей жизни ничего примечательного, и если ее имя осталось в истории, то лишь как воплощение несчастнейшей из женщин.

Маргарита была помолвлена с Германом II Тюрингенским, сыном святой Елизаветы. Однако тот женился на дочери Оттона Брауншвейг-Люнебургского, по-видимому, с согласия императора. Герман тут же начал энергично править в Гессене со всем пылом своих 16 лет, принимать решительные меры против междоусобиц знати, что сразу доставило ему ожесточенных врагов. В 1242 г. он был отравлен, и убийство его осталось безнаказанным.

Возможно, к его смерти был причастен и дядя, Генрих Распе. Поэтому Германа не похоронили в соборе Магдебурга рядом с матерью — из опасений, что святая сможет разоблачить убийцу. II. распоряжению Распе погребение перенесли в Рейхардсбрунн, где находился фамильный склеп рода.

Императору нетрудно было найти нового жениха для своей дочери. Им стал Альбрехт, сын Генриха III Светлейшего из дома Веттипов, родившийся в 1240 г. Можно подумать, что у Фридриха был какой-то пунктик по поводу разницы в возрасте жениха и невесты: 12-летняя девочка-подросток была сговорена за двухлетнего ребенка. В истории «жених» получил прозвище Негодный, или Выродок, что дало основания позднейшим исследователям считать его дегенератом. Но в 2 года он мог показаться обыкновенным не слишком развитым малышом, и, в конце концов, принцесса из императорского дома выходила замуж для достижения высоких целей династии, а не для собственного удовольствия.

Ко времени бракосочетания жениху исполнилось 16 лет. Отца-императора Маргариты и ее брата Конрада — германского короля уже не было в живых. Но ее сводный брат Манфред являлся фактическим правителем Лнулии и Сицилии и уверенно продвигался к официальному признанию и коронации.

За Маргаритой обещано было приданое в 10 тысяч марок серебром, но военные издержки исчерпали казну Манфреда. Поэтому принцесса взамен серебра принесла жениху земли по реке Плейсе и свободный имперский город Альтенбург.

Супружеская жизнь Маргариты оказалась трудно переносимой. Неприятный и нелюбезный муж тяготился немолодой женой, оскорблял ее и нередко поколачивал. Вечно злой и почти всегда пьяный, он волочился за простыми дворовыми девками, нисколько не принимая во внимание чувства Маргариты. Его постоянно дурное настроение в немалой степени объяснялось разногласиями с отцом и братьями. II.водом был дележ, совершенный Генрихом III в 1265 г., но которому Альбрехт получал Тюрингию и саксонский Пфальц, а его братья — остальные владения. Неудачи Альбрехта в борьбе с родственниками не улучшали семейной атмосферы. Защитник-брат Маргариты был далеко, а племянник, Конрадин, пока слишком мал.

Однако слава блистательного Манфреда еще охраняла несчастную женщину от крайних проявлений неприязни мужа. Ее брат, человек великой души, отличный воин, способный дипломат, находился на вершине своего могущества, и трудно было представить, насколько близок его ужасный конец.

Папский престол не переставал опасаться всякого, кто возвышался в Италии, и тотчас старался его как-нибудь принизить. Тем последовательнее проводилась в жизнь политика, ставящая своей целью уничтожение грозного рода Гогснштауфенов. Особенный страх внушало могущество Манфреда: его силе и влиянию лихорадочно искали противовес, и эта тактика начинала приносить плоды.

Считая Сицилию своим леном, Урбан предложил сицилийскую корону в обход прав Манфреда, которого он не считал законным королем, второму сыну английского монарха принцу Эдмунду. Правда, мальчику в это время было всего 8 лет, но как символ он вполне годился: совсем недавно скончался его двоюродный брат Генрих, законный сын императора Фридриха и несчастной Изабеллы Английской. Эдмунд имел определенные права на престол Сицилии.

К сожалению, бароны Липши приняли инициативу своего суверена в штыки. За сицилийскую корону надо было платить золотом, а лорды хорошо знали, из чьих карманов оно будет извлечено. Слабый монарх, как всегда, не сумел совладать с подданными, и многообещающее предприятие провалилось.

Иначе обстояло дело с Францией.

Прошло уже несколько лет после смерти Бланки Кастильской, определявшей политику государства и бдительно следившей за тем, чтобы порядок наследования престола нигде в Европе не нарушался. Ее сын Людовик IX строго следовал матушкиным правилам, но умел договариваться со своей совестью. Вспомнив, что в свое время Иннокентий III даровал корону Сицилии Фридриху Гогенштауфену, он посчитал, что нынешний папа вполне может передать ее другому, более достойному претенденту. И такой человек имелся — его собственный младший брат Шарль Анжуйский, человек энергичный и честолюбивый. В это время он уже приобрел опыт правителя, добиваясь своих политических целей искусным сочетанием взяток, обещаний и военных угроз.

Корона Сицилии манила Шарля. Он сам повел мощную армию на завоевание Сицилийского королевства.

Но и противник был силен. Манфред собрал большую армию и послал гонца к своему племяннику Конраду Антиохийскому за подкреплением. Его армия была усилена 800 германскими всадниками и сарацинскими легковооруженными лучниками.

В пятницу, в последний день февраля 1266 г., обе армии сошлись у Бснсвента. Битва велась с переменным успехом. Сарацины сицилийского короля дрогнули, но тяжеловооруженные германские всадники теснили французов. Тогда Карл приказал: «Убивайте лошадей!» Итальянские отряды Манфреда, увидев гибель непобедимых германцев, заколебались, отступили и вскоре уже панически бежали с поля боя. Гвардия Манфреда еще сражалась. Тогда он, поменявшись платьем со своим ближайшим другом римским аристократом Тебальдо Аннибальди, ринулся в бой, заведомо проигранный, зная, что, надевая одежду короля, обрек себя на гибель. Но такова была притягательность личности этого замечательного государя, что отдать за него жизнь многие почитали за счастье. Манфред и Тебальдо делили радости жизни, разделили и мрак смерти; они рядом бились, вместе и были сражены.

Манфред мог бы выжить, но смог ли бы он жить?

Сицилийский король был погребен без всяких почестей у моста Бснсветто, но каждый вражеский воин, чтя храброго рыцаря, бросал камень на его могилу, так что вырос огромный холм. Исполняя волю папы Климента IV, епископ города Казенцы, поклявшийся изгнать Манфреда из его владений, приказал вырыть останки и перенести на другой берег реки Верде — за пределы Неаполитанского королевства.

Весть о поражении и гибели Манфреда всколыхнула весь христианский мир и особенно громко отозвалась в Германии. Еще так недавно правители из дома Гогенштауфенов властвовали в стране, теперь же род их почти пресекся. Лишь сын короля Конрада IV, юный Конрадин, оставался последним потомком этих некогда могучих политиков и воителей.

В свое время его мать Елизавета Баварская, лелея далеко идущие планы, надеялась передать сына под защиту папы Иннокентия IV подобно тому, как некогда Констанца Отвильская вручила жизнь и судьбу маленького Фридриха Иннокентию III. Но папа презрительно отверг все попытки сближения со Швабским домом. Не видя для сына надежды на приобретение хотя бы одного королевства, из принадлежащих его роду, Елизавета воспитывала его при дворе герцога Баварского под опекой своих братьев Людвига и Генриха. Ее второй брак с графом Мейнардом не был блестящим и не прибавлял шансов возвыситься ее первородному сыну.

Конрадин мужал, и те итальянцы, что ненавидели Шарля Анжуйского, упорно призывали его в Италию, чтобы он вернул себе корону предков. Правители Баварского дома пытались объединить подданных Швабского герцогства, собрать всех друзей последнего Гогенштауфена.

Только с юга Германии, из Баварии и Швабии, немолодая неудачливая тетушка Конрадина могла надеяться получить хоть какую-то поддержку. Но стоило ли ей рассчитывать на помощь юного принца, преисполненного высоких замыслов? Не исключено, что как старший в роде потомков Фридриха II он через своих опекунов справлялся о житье-бытье Маргариты, и это позволяло ей сохранить видимость самоуважения. Ее престиж повысился, когда Конрадин с войском, состоящим из швабов и баварцев, отправился на юг отвоевывать наследие предков.

Принц был красивым, изящным и обаятельным юношей. Ему в наивысшей степени была присуща чарующая приветливость Штауфенов. Маркграф Пьетро Кареттский, муж одной из внебрачных дочерей Фридриха II, открыто предложил ему свой меч. Многочисленные ломбардские гиббелины с восторгом присоединились к принцу. Все родственники и друзья Манфреда явились к его племяннику. Климент своей буллой запретил Конрадину выходить за пределы Ломбардии и двигаться дальше и отлучил его от Церкви. Но когда Конрадина радушно приняли в Риме и усыпали его путь цветами, папа укрылся в Витебро.

После неожиданно легких побед войско Конрадина значительно увеличилось. Он чувствовал себя окрыленным и вполне готовым к решительному сражению. Шарль Анжуйский двинулся навстречу и разбил его авангард в Апулии. Затем после ужасного побоища при Тальякоццо обратил в беспорядочное бегство все немецкое войско. Конрадин со своим близким другом и родственником Фридрихом Баденским ускакали с поля боя, надеясь поднять восстание на Сицилии. Однако удача уже покинула Конрадина: оба принца были выданы человеком, которому они доверились — Джованни Франжипани, — эмиссарам Шарля.

Шарль был беспощаден. Он собрал суд, который по его требованию приговорил обоих юношей к смерти. Лишь у одного из судей хватило духа заявить, что такой приговор — убийство. Однако его слова не приняли во внимание. Одинокий голос справедливости заглушался общим шепотом угодливости. Друзей обрекли на смерть, даже не выслушав. Когда им сообщили, что назавтра их казнят, они играли в шахматы. Они приготовились умереть достойно и проявили большую стойкость и нежную привязанность друг к другу. Их вывели к эшафоту, построенному перед церковью на берегу Неаполитанского залива. Шарль сидел у окна замка и наблюдал за казнью. Плача от жалости к своей матери, Конрадин преклонил колени перед плахой и был обезглавлен. Фридриха, который разрыдался от сострадания к другу, казнили минуту спустя.

Это деяние Карла оказалось слишком жестоким даже для Средневековья, легко решавшего многие проблемы с помощью физического устранения соперника. Однако такой поступок был вполне в духе французского принца, который и к родным детям относился без всякой теплоты, всего лишь как к пешкам в политической игре. Своему старшему сыну Карлу холодный деспотичный отец не мог простить физический недостаток — хромоту, которую тот получил из-за несчастного случая в детстве. Король поддерживал в нем неуверенность, сознание собственной ущербности. Известны слова Шарля, сказанные при известии о пленении Карла: «Кто теряет дурака, не теряет ничего. Почему он не погиб, раз ослушался нас?» — а ведь именно для того, чтобы заслужить похвалу отца, принц ринулся отвоевывать Сицилию и потерпел поражение от Роже де Лория.

Гибель Конрадина позволила Альберту Негодному вовсе не считаться с супругой из проклятого папой рода. После 9 лет издевательств, измен и даже побоев он заменил дочь императора ее юной прислужницей, Кунигундой Эйзенберг. Та ожидала от него ребенка, и Альберт решил избавиться от старой, постылой и теперь уже совсем беззащитной жены. У нее было немало мужества, но какое мужество устоит против немилости, одиночества и преследований! В 1270 г. Маргарита вынуждена была бежать из Вартбурга, поскольку муж готовил ее убийство.

II. преданию, в страхе за свою жизнь при расставании с любимым сыном Фридрихом во время судорожных рыданий мать укусила его за щеку. Согласно другой распространенной легенде, она нарочно больно укусила ребенка, чтобы он считал ее злодейкой и не слишком горевал из-за разлуки. Так или иначе, из-за этого обстоятельства Фридрих Тюрингснский вошел в историю как Фридрих Укушенный.

В самом раннем детстве как законный внук Фридриха II он был приглашен ломбардскими гиббелинами для наследования владений Штауфенов. Надежды, возлагаемые на него сторонниками возрождения империи, были огромны. Он не оправдал ни одной из них. Однако Шарль Анжуйский до самой своей смерти боялся, что тюрингенский принц, как потомок «антихриста», всерьез обдумывает вторжение в Италию.

Избежав гибели, Маргарита нашла приют во Франкфурте-на-Майне, который в этой щекотливой ситуации выказал дружественное отношение к Штауфеновскому дому. Теперь не осталось ни одного мужчины — представителя династии, который мог бы оказать несчастной принцессе помощь. А вскоре она уже не понадобилась — через несколько недель Маргарита умерла в возрасте 41 года.

Не слишком повезло и старшей дочери Фридриха II от Бианки Ланциа, Констанце.

Иоанн III Дука Ватац, никсйский император, был соседом Фридриха II. Православный правитель, Ватац тем не менее не отличался особенной щепетильностью в религиозных вопросах. Он заключил союз с римским папой, договариваясь о соединении Церквей при условии освобождения Константинополя от латинян. Разочаровавшись в этом союзе, Иоанн близко сошелся с Фридрихом. Оба императора оживленно обменивались письмами, обретя адресата, равного себе по интеллекту и близкого по мировоззрению. Отношения между православным Ватацем и католиком Фридрихом стали настолько тесными, что уже в конце 30-х гг. греческие отряды сражались в Италии в войсках германского императора.

Ватац был знаменит как талантливый полководец и правитель. Он женился на Ирине, дочери Феодора I Ласкариса, основателя Никейской империи, и без труда одержал верх над братьями Феодора, претендовавшими на власть. Супружество оказалось счастливым: необыкновенную любовь царственных супругов воспевали поэты. После кончины Ирины овдовевший Ватац, «не вынеся одиночества», решил вступить в новый брак с дочерью своего сицилийского друга. Так, в 1244 г., еще ребенком, к ужасу паны, Констанца Гогештнауфен стала женой императора-схизматика Никеи. «Ватацу, императору Греции, врагу Бога и Церкви, исключенному из сообщества верующих, он отдал дочь», — это было одним из обвинений, выставленных папой Григорием IX при предании проклятию Фридриха II.

Скромная свадьба состоялась в Прусе.

Отношения двух антипапских государей стали еще теснее. Действительно, Фридрих не побоялся заключить «союз с греками, смертельными врагами как папства, так и Латинской империи». Ватац отобрал у латинского императора Балдуина все его земли, кроме Константинополя, и остановил продвижение враждебной эпирской империи Ангелов, взяв в 1246 г. Фессалоники.

При переходе в православие греки перекрестили Констанцу в Анну, и в дальнейшем она уже известна как Анна Гогенпнауфен, или никейская императрица Анна.

Но семейная жизнь юной василиссы не задалась. Немолодой уже человек — ему исполнилось 52 года — Ватац пренебрег девочкой, не достигшей и 14 лет, открыто предпочтя ей одну из ее фрейлин. Об этой женщине, которую греки называли маркизой, сохранилось мало документальных источников. Неизвестны ни ее имя, ни происхождение. Однако через века дошло опасливое восхищение современников ее необыкновенной красотой, грацией и чарующими тазами. «Своими любовными напитками и чарами, а особенно чудными очами она заколдовала царя», — писал придворный летописец. Вскоре маркиза уже носила императорский пурпур и «считала себя царицей и больше, чем царицей». Гордая и прекрасная дочь Бианки Ланца при никейском дворе принуждена была терпеть унижения со стороны фаворитки супруга и притеснения от пасынка Феодора, ненавидевшего мачеху.

Участь дочери не слишком печалила императора. Дружба между Фридрихом и Ватацем продолжалась почти до смерти первого, хотя в последние годы Фридрих был обеспокоен началом добрых отношений между греками и Римом и обменом посольствами между ними. В своем письме к Ватацу более молодой Фридрих с некоторой иронией порицал «отеческим образом поведение сына».

Подрастая, Анна завоевывала все большее расположение супруга. Ватац под влиянием общественного возмущения (или же в связи с резким ухудшением здоровья) порвал свою недостойную связь с маркизой — она бесследно исчезла, как не бывала.

Влияние Анны возрастало. Но чем немощнее становился император и чем больше он привязывался к своей молодой жене, тем сильнее ненавидел ее наследник престола Феодор. Однако причинить вред ненавистной латинянке он опасался — слишком грозным казался ее венценосный родитель. Возможно, с легкой руки наследника в народе Анну стали называть «алеманкой», подчеркивая ее германское происхождение, ненавистное грекам.

После смерти Фридриха главой дома и наследником всех пнауфеновских владений стал его законный сын от Изабеллы Бриеннской Конрад. Он с брезгливой неприязнью относился к внебрачному потомству отца. Наряду с другими претензиями, которые он предъявил Манфреду, было его происхождение от незаконной связи императора. Говорили, что он непочтительно высказывался о Бианке Ланциа, сурово осуждая ее «авантюры». Все представители рода Ланциа были изгнаны им из Италии и нашли убежище при дворе Иоанна Ватаца. Император настолько радушно принял родственников супруги, в особенности ее родного дядю Гальвано, что взбешенный Конрад, расценив гостеприимство Ватаца как вызов, направил в Никею своего представителя Бертольда Гогенберга, чтобы высказать возмущение.

Понятно, злоключения старшей дочери презираемой им женщины могли вызвать у Конрада лишь злобное удовлетворение.

Однако и кончина сводного брата не улучшила положения Анны. После того, как ее родной брат Манфред стал сицилийским королем, отношения между Никеей и Сицилией резко изменились. Потеряв свою первую супругу Беатрису Савойскую, Манфред путем брака породнился с эпирским деспотом, противником Никеи. Сицилия выступала единым фронтом с Эпиром как враг Никейской империи. Родная сестра короля Манфреда, Анна, оставалась тем рычагом, при помощи которого пикейские греки тщетно пытались на него воздействовать. Неуступчивость Манфреда давала основание врагам ставить ему в вину равнодушие к судьбе кровной родственницы.

За 10 лет брака до смерти супруга в 1254 г. Анна не родила ни одного ребенка и, оставшись вдовствующей императрицей, жила практически на положении пленницы. Она стала богатой женщиной, получив свою вдовью часть: император не поскупился и выделил Анне 3 города и несколько областей с многочисленными замками. Доход с этого имущества составлял около 30 тысяч золотых.

Жизнь в гинекее в беспросветной зависимости, в постоянном напряжении, среди страхов и неуверенности в завтрашнем дне, не повредила яркой фамильной красоте Анны и не уничтожила ее наследственного обаяния. «Она украшала свое существование красотой своих добродетелей, и чистота ее нравов еще более оттеняла сияющую прелесть ее лица», — писал современник. Другой хронист, II.химер, менее расположенный к дочери Фридриха II, отмечал, что Констанца-Анна была наделена сильным характером, была надменной, как истинная германка, «важной из важных».

После смерти Ватаца власть захватил Михаил VIII Палеолог. Вдовствующая никейская василисса стала предметом его исканий. Талантливый, красивый и не слишком разборчивый в средствах правитель, увлекшись женщиной, обладавшей непреодолимым очарованием Штауфенов, сначала надеялся па легкий роман с вдовой своего предшественника. Подобные примеры были в обычае византийского двора. Возмущенная Анна заявила, что никогда не опустится до интрижки с женатым мужчиной, совсем недавно бывшим ее подданным. Распаленный Михаил просил патриарха Арсения разрешить ему развод с женой, Ириной Дукой, чтобы сделать Анну своей императрицей. Он выдвигал множество оснований, по которым этот брак якобы был необходим Греческой империи. Но искушенный священнослужитель «разбил его доводы так легко, как рвут паутину», и остался непреклонен в своем отказе. Характерно, что никто не обвинял Анну в интригах с целью стать супругой нового императора. Пахимер в этой связи не преминул отмстить, что алеманская принцесса «обладала целомудрием».

Благодаря всем этим свидетельствам Лина осталась на страницах истории именно такой: благородной, любезной, сдержанно-холодной, грациозно-недоступной.

Когда Манфред вступил в союз против Никеи, им, возможно, в такой же степени двигало чувство мести за сестру, как политические соображения и союзнический долг по отношению к императору Эпира.

Как только представилась возможность, брат пришел Анне на помощь. Взятый в плен в одном из сражений союзниками Манфреда греческий военачальник Алексей Стратегопул, отвоевавший у латинян Константинополь, был передан королю и впоследствии обменян на императрицу Анну. В полном расцвете женственности, прелестная, изысканная, с безупречными манерами, она заняла подобающее место при великолепном дворе брата.

Но светлая полоса в ее жизни продолжалась недолго.

Анна находилась среди других изгнанников-придворных Манфреда в Неаполе во время вторжения графа Анжуйского и могла разделить страшную участь многих своих родных. Однако Шарль в 1269 г. разрешил ей уехать в Испанию. Можно ли предположить, что сдержанный, часто суровый до жестокости правитель поступил так из личной симпатии к сестре своего врага? Брат Людовика Святого никогда не был замечен в легкомыслии, и нет сведений, что его хоть раз увлекла греховная женская красота. Но, может быть, очарование этой женщины на минуту взволновало его холодное сердце? Может быть, он пережил сложную внутреннюю борьбу между грешным влечением и стремлением к святости?

Спокойно перенеся смерть своей супруги Беатрисы Прованской, матери его семерых детей, Шарль просил у престарелого Белы IV Венгерского руки его младшей дочери Маргариты. Но принцесса предпочла принять монашеский обет, и родители с пониманием отнеслись к ее желанию. Ходили слухи, что она изуродовала себя, чтобы избежать нежеланного брака. Не исключено, что прагматичный Шарль рассматривал вариант женитьбы на Констанце Штауфен как средство обретения легитимности своих притязаний на трон Сицилии. Но слишком далеко развела судьба губителя императорского дома и одну из его лучших дочерей: такие сочетания неестественны и редки.

Вдовствующая императрица снова перешла в католичество и приняла старое имя. Она не вышла замуж, не захотев потерять свой высокий сан. Достигнув почти 80 лет, Констанца жила только воспоминаниями. Все имущество и драгоценности она заранее отписала племяннику Хуану II Арагонскому. Свою жизнь, полную превратностей и приключений, дочь Фридриха II окончила в Валенсии, где в маленькой церкви Святого Иоанна Странноприимца до наших дней сохранилась могила никейской василиссы. На ней следующая эпитафия: «Здесь покоится Констанца, августейшая императрица Греции».

Виоланта, младшая сестра Констанцы-Анны и Манфреда, была выдана императором за Риккардо Казертского. Этот могучий южно-итальянский барон был сторонником Фридриха, но сменись обстоятельства — и он мог оказаться опасным врагом. Чтобы упрочить союзнические отношения, император скрепил их родством. Виоланта была необыкновенно похожа на свою очаровательную мать Бианку Ланциа. Современники отмечали более чем родственную привязанность Манфреда и Виоланты. Ходили слухи, что он ее совратил.

Можно представить, как действовали на ревнивого мужа такие сплетни и во что он превратил существование жены — неверной в действительности или только в его воображении. О том, что пришлось пережить Виоланте в эти годы, можно только догадываться, поскольку никаких свидетельств на этот счет не имеется. Однако пока был жив ее отец-император, жизни Виоланты вряд ли что-либо угрожало. Отсутствуют и сведения о чинимых ей притеснениях, что, впрочем, не значит, что ее супружеская жизнь была безоблачной.

Фридрих назначил графа Риккардо вместе с другим своим молодым зятем Томазо Аквино советником при генерал-капитане Сицилии Готье ди Манупслло, надеясь благодаря кровным узам обеспечить надежность и верность армии и соратников. И действительно, именно граф Казерта предупредил тестя о том, что он и его любимый сын Энцио должны быть убиты в результате заговора Генриха Распе.

Но время шло, Фридриха сменил Манфред, а с ним у графа Риккардо были свои счеты.

Во время вторжения Шарля Апжуйского многое зависело от того, насколько быстро и внезапно французские войска займут плацдарм для сражения. Чтобы остановить движение французов, Манфред приказал разрушить мост на реке Лири близ Чепрано. В этом месте Шарля должен был встретить и задержать зять короля граф Риккардо Казсртский вместе со своим родственником графом Джордано, тоже из рода де Квона. Однако французский принц нашел этот мост неохраняемым и неразрушенным. Почему не было предпринято никакой попытки защитить переправу, остается неизвестным. Говорили о предательстве, которое Данте увековечил в «Аде», прямо обвинив «пулийцев» в том, что они продались за французское золото. Утверждали, что предатели указали Шарлю кратчайший путь к лагерю Манфреда.

В битве при Беневенте Риккардо Казерта вместе с мужем другой внебрачной дочери Фридриха, Томмазо д’Ачерра, до того момента бывшего верным сподвижником императорского дома, видя, что удача отвернулась от Манфреда, перешел на сторону победителя. Впоследствии другой Томмазо д’Ачерра, сын Томмазо первого и, следовательно, внук Фридриха II, стал одним из преданнейших сторонников Шарля Анжуйского, губителя дома Штауфенов, и его наместником в Сирии.

Дальнейшая судьба Виоланты неизвестна. Однако хроники глухо упоминают, что Шарль, захватив семью Манфреда, предал смерти одну из его сестер. Это же подтверждает гвельфский историк Д. Виллани. Хотя имя сестры не называется, можно предположить, что это была Виоланта. Вполне вероятно, что граф принес жену в жертву, чтобы доказать преданность новому правителю и вместе с тем утолить свою ревность и наказать за измену — действительную или мнимую.

Дочь от Рикины фон Вольфсёдсн — Маргариту, император выдал за Томмазо Аквино, родственника (скорее всего, дядю) знаменитого Фомы Аквинского. В этом своем зяте Фридрих не ошибся. Видимо, высокие нравственные качества были семейной чертой Аквинатов. Томмазо погиб вместе с Конрадином. Также и маркграф Кареттский, муж одной из незаконных дочерей Фридриха И, открыто поддерживал его внука и склонил своего друга маркиза Монферратского «не заметить», как Копрадин пересекает Лигурийские Альпы и направляется на побережье в Савону завоевывать себе власть и славу.

Сын императора Фридрих Антиохийский, главный викарий Тосканы, женатый на знатной римлянке по имени Маргарита, пал в 1256 г. у Фоджии. Должность отца и все звания перешли к его сыну Конраду Антиохийскому. Женой Конрада, согласно замыслу императора связать родством всех своих верных сторонников, стала дочь Гальвано Ланциа, неизвестная по имени. Этот брак сделал ее очень важной дамой. Ее супруг получил чип генерального викария Марки и Тосканы, а также подсети Флоренции. В своем замке Сарачинеско в Абруцци сеньора Ланциа принимала Конрадина как короля Италии.

Сколько надежд возлагалось на этого пригожего приветливого мальчика! Но папское проклятье как будто действительно тяготело над родом Штауфенов — войска Конрадина были разбиты. После разгрома армии принца Конрад Антиохийский был захвачен в плен Шарлем Анжуйским. Жена Конрада не побоялась снова дать приют уже побежденному Конрадину, когда тот, как загнанный волчонок, метался по Италии.

Шарль казнил всех сторонников Штауфенов, но вынужден был дать свободу Конраду Антиохийскому — его неустрашимая жена держала в подземельях замка несколько важных аристократов из гвельфов, родственников кардиналов, и угрожала, что предаст их смерти, если ей не вернут мужа. Она спасла внука императора для борьбы с захватчиками-французами.

Во время завоевания Сицилии супругом его племянницы Констанцы, Педро Арагонским, Конрад яростно сражался на стороне испанцев и вместе с женой остался непобежденным в своем неприступном замке. Два его сына поочередно занимали архиепископскую кафедру в Палермо. Антиохийский дом процветал в Риме и Центральной Италии до конца XIV столетия.

Жестокий Шарль Анжуйский, французский «железный кулак», безжалостно истреблял всех близких к дому Гогенштауфенов.

Еще в 1249 г. Фридрих женил Манфреда на Беатрисе, дочери Амедея Савойского. Этот брачный союз давал императору стратегическое преимущество на севере Италии. Политический брак оказался счастливым. Савойские принцессы славились своей красотой и с детства готовились в жены князьям и особам королевской крови. Обретя любовь мужа, Беатриса наслаждалась своим счастьем всего несколько лет. Она умерла в начале 1258 г., оставив дочь, нареченную родовым именем Констанца.

Вторым браком в 1259 г. Манфред, чуждый религиозной косности и повсюду искавший союзников своей державе, женился на Елене, дочери Михаила II Ангела, императора Эпира. И такова была счастливая звезда этого сына Фридриха II, что и второй политический брак стал истинным союзом двух сердец. Оба супруга были молоды и красивы, любили роскошь и веселье, покровительствовали поэзии и искусствам. «Палермский двор стал снова блистать среди европейских дворов. Придворные обычаи отличались изяществом, развлечения — непринужденностью, праздники следовали один за другим на протяжении всего года». Елена родила дочь, которую назвали, вероятно, по воле Манфреда Беатрисой — скорее всего, в честь его усопшей первой жены.

Женитьба Манфреда показала, что на востоке сицилийский король стремится следовать нормано-гогенштауфеновской политике и не оставляет мыслей о господстве над; подданными греками, так же как и над итальянцами.

Но агрессия Шарля Анжуйского положила конец этим планам.

После роковой битвы при Бснсвенте королева Елена в глубоком горе, с кучкой ближних женщин и оставшихся верными придворных, со своей маленькой дочерью Беатрисой и тремя незаконными сыновьями Манфреда поспешила в приморский город Трани, чтобы переправиться к отцу в Эпир. Но агенты Шарля и папы частью обманом, частью силой захватили ее и детей. По приказу победителя молодая женщина, еще вчера королева прекрасной страны, со всех сторон принимающая как должное дань любви и восхищения, была заключена в крепость Кастелло-дель-Парко, славящуюся невыносимыми условиями. Шарль, уже перейдя один раз предел жестокости — обезглавив законного наследника сицилийского престола, юного Конрадина, — вес же не решился предать смерти венчанную королеву, виновную только в том, что была вдовой его врага. Но он постарался устроить ей жизнь страшнее смерти, чтобы она ждала кончины как избавления. Захваченная в плен не по своей вине, униженная, лишенная свободы воли, полностью зависимая от своего врага, она сломалась. Потеряв любимого и корону, разлученная с детьми и близкими, Елена умерла в 1271 г. в скорбном отчаянии после пятилетнего заключения, не дожив до 30 лет. Шарль заявил, что поскольку Елена являлась его пленницей, ее приданое — остров Корфу и несколько крепостей на материке — теперь принадлежит ему.

Из сыновей Манфреда выжили только двое — Фридрих и Энцио. Они томились в клетках и застенках почти 40 лет и вышли на свободу уже сломленными, нежизнеспособными, ослепшими.

Казалось, род Гогеншауфенов уничтожен.

Однако торжествующему победителю уже готовилось поражение.

В счастливейшем уголке Европы, прекрасной Барселоне, городе, щедро награжденном природой прелестным климатом и близостью к морю, украшенном веем блеском римской цивилизации и утонченностью жизни, подрастала девочка, которой было суждено стать мстительницей за гибель дома Гогенштауфенов.

Находясь в зените власти, Манфред обручил свою старшую дочь Констанцу от Беатрисы Савойской с инфантом Педро, сыном и наследником короля Хайме I Арагонского. Помолвка состоялась 28 июля 1258 г. в Барселоне, а само бракосочетание 4 года спустя — 13 июня 1262 г.

И если ее прабабка, другая Констанца, из рода Готтвиль, почти 100 лет назад навлекла на свою родину нашествие иноземцев, правнучке, Констанце Гогеншауфен, выпало на долю освободить Сицилию от власти ненавистных завоевателей.

Французский двор отнесся к идее этого союза крайне негативно: Людовик IX промедлил 2 года, прежде чем позволил своему стар-тему сыну вступить в брак с арагонской припцсссой. Арагонское королевство в то время еще не было тем провинциальным государством, каким оно станет позже. Уния с Барселоной подняла его престиж; барселонская династия украсила сонм правителей личностями незаурядными. Хайме Арагонский, великий государь, истинный рыцарь, человек благородный и бесстрашный, заложил основы расцвета Арагона, отвоевал у мусульман Валенсию и Мурсию, усмирил непокорную арагонскую знать.

Когда Манфред пал в битве, Шарль Анжуйский обрек смерти Конрадина и мужское потомство императора Фридриха пресеклось, наследницей Гогенштауфенов в Италии стала Констанца. В ней текла кровь благородных предков, определяя королевскую стать и повадку; ее способности правительницы, взвешенность ее решений и спокойная уверенность в своем праве на Сицилию придавали действиям королевы законность и последовательность.

Констанца оказалась достойна своего предназначения.

Единственная из принцесс этого дома она была счастлива в браке. Всецело преданный ей муж гордился ее происхождением. При арагонском дворе Констанца получила титул сицилийской королевы еще за несколько лет до того, как Педро взошел на трон своего отца.

Пока ее свекор Хайме, лелеющий множество разнообразных внутригосударственных планов, был жив, Констанца немногое могла сделать для того, чтобы заявить реальные притязания на свой титул. Но она не только не рассталась с мыслью возвратить себе и своим сыновьям Сицилийское королевство, но воодушевила этими грандиозными планами супруга.

После поражения Конрадина инфанта Констанца сделала свой двор в Барселоне пристанищем множества высокопоставленных беженцев, родственников и сторонников Штауфенов. С гневом и возмущением следили они за небывалым возвышением их гонителя.

Завоеванием Королевства Обеих Сицилий его честолюбие не ограничивалось. Мечтая о великом походе на Константинополь, он заставил бывшего латинского императора Балдуина де Куртене подтвердить право Карла на приданое королевы Елены, жены Манфреда, согласиться уступить ему сюзеренитет над Ахейским княжеством и предоставить полную автономию на всех островах Эгейского моря. Сын и наследник Балдуина Филипп должен был взять в жены дочь Карла Беатрису, с тем условием, что если юноша умрет бездетным, его права на империю перейдут тестю. Права дочери Балдуина Елены, королевы Сербии, похоже, в расчет не принимались. Через несколько дней после свадьбы Филиппа де Куртене и Беатрисы Анжу-Сицилийской Балдуин II умер, и Филипп заявил свои права на императорский титул. Но это означало лишь то, что этими правами завладел Карл. Он принял титул императора константинопольского.

Ключом к осуществлению планов Карла по завоеванию греческих земель было Ахейское княжество (Морся). Его основал в 1209 г. Жоффруа Вильгардуэн вместе с уроженцем Шампани Гильомом Шамплитом. Жоффруа наследовал Гильом Вильгардуэн, его сын или племянник. Первые две женитьбы не дали ему потомства, лишь от третьего брака с греческой царевной, племянницей императора Михаила Анной, он имел дочерей: Изабеллу, родившуюся в 1261 г., и Маргариту. Согласно феодальным обычаям они последовательно наследовали ему. На руку старшей дочери Изабеллы претендовали сын Михаила VIII Андроник Палеолог и сын Карла I Филипп. Если бы Изабелла вышла за Андроника, союзника Арагонского дома, вся история Греции и Южной Италии могла сложиться по-другому. Но Карл потребовал наследницу для своего сына, и ахейские бароны предпочли греку француза. Гильом объявил себя вассалом неаполитанского короля и по его настоянию заключил с ним такой же договор, как ранее император Балдуин: Гильом завещал власть своему зятю с тем, чтобы в случае его смерти без потомства престол перешел к самому Карлу. Это означало лишить власти законную наследницу в обход всей феодальной иерархии. Действительно, Филипп умер на гад раньше тестя (1277). А Гильом на смертном одре отрекся от старого завещания, составив новое тайное в пользу дочери Маргариты.

Это пс помешало Карлу прибавить к своей титулатуре достоинство князя Ахейского.

А что же Святая земля? Занятая внутренними распрями, Европа не делала больше попыток помочь сирийским христианам, которые уже не стремились к завоеваниям, а лишь пытались сохранить имеющееся достояние, ведя активную торговлю.

Смерть Конрадина, прямого потомка Иоланты де Бриенн, все изменила и привела к новым династическим распрям.

В Сирии престолы кипрский и иерусалимский фактически объединились, но, несмотря на это, великому роду Гогенштауфенов еще долго приписывался иерусалимский королевский титул. Конрад IV и даже юный Конрадин именовались королями иерусалимскими, между тем как их современники Гуго I и Гуго II Кипрские назывались лишь правителями или регентами Иерусалима.

На Гуго II прервался род Лузиньянов по мужской линии, и ему наследовал Гуго III, до тех пор бывший принцем Антиохийским. Его матерью была Изабелла Лузиньянская, сестра Анри I Кипрского, а отцом — Анри, брат князя Боэмунда VI. Будучи с отцовской стороны представителем Антиохийского княжеского дома, он считал себя истым Лузиньяном и принял фамилию матери.

Гуго III несколько лет до своего вступления на престол был регентом Кипра и Иерусалима за своего несовершеннолетнего родственника. Кончина Гуго II и почти одновременно катастрофа с Конрадином позволили ему быть признанным настоящим господином страны. Законность его подтверждалась происхождением: он был правнуком Изабеллы Анжуйской через ее старшую дочь Алису.

Иерусалимское королевство со стольным городом Акрой в это время занимало прибрежную полосу длиной около 100 и шириной не более 10 миль. Второе христианское государство, графство Триполи, было менее протяженным в длину, но несколько более широким.

Неожиданно свои права как наследницы Конрадина выдвинула принцесса Мария Антиохийская. Она объявила о своих притязаниях на совете баронов Иерусалимского королевства — заседании Высшей курии. Но юристы Палестины, наконец-то получившие вполне легитимного деятельного молодого короля, предпочли его пожилой деве и решили дело в пользу Гуго. Женское правление, бич Святой земли, уходило в прошлое. Марию поддержали только тамплиеры. Но принцесса, двоюродная бабушка короля Гуго, но прекращении рода настоящих Лузиньянов имела такое же юридическое право на иерусалимский престол, как и молодой кипрский король. В сознании собственной правоты она отправилась в Рим к папе Григорию, который хотя и объявил в это время Крестовый поход против Сицилии, желал поскорее покончить с непокорными островитянами, чтобы воззвать христиан к новому отвоеванию Гроба Господня.

Положение обязывало святого отца быть знатоком генеалогии, и он с пониманием рассмотрел изложенное Марией обоснование своих наследственных прав. Гуго Кипрский был внуком старшей сводной сестры королевы Марии Иерусалимской, а принцесса — дочерью младшей сводной сестры прабабушки Конрадина, той же Марии Иерусалимской. Претендентка считала себя более близкой родственницей династии, чем поддерживаемый всеми сословиями король Гуго Кипрский.

Григорий оказался в сложном положении. Признавая справедливость притязаний престарелой принцессы и сочувствуя ей лично, он не мог позволить себе идти против приговора Высшей курии Святой Земли. Да и в таком ли правителе нуждалась зажатая со всех сторон мусульманами Палестина?

В этом сложном случае папа нашел соломоново решение. Он выразил Марии Антиохийской свое одобрение и убедил, что разумнее будет продать право на иерусалимский престол богатому и сильному властителю — Шарлю Анжуйскому. Это было совершенно незаконно, поскольку наследственные права нельзя было ни продавать, ни покупать. Но зато таким способом Григорий надеялся заинтересовать Шарля в отвоевании Святой земли.

Переговоры заняли некоторое время. Мария не собиралась продавать свой товар слишком дешево. В конце концов пришли к соглашению: в обмен на тысячу ливров золота и на годовую пенсию в 4 тыс. фунтов турских ливров она передавала свои наследственные права жадному на земли Шарлю, который тут же принял титул короля Иерусалимского.

Теперь все заветные мечты этого принца, младшего сына Французского королевского дома, исполнились самым невероятным образом. Он был королем Обеих Сицилий, Иерусалима и Албании, регентом Ахейского княжества, сюзереном Туниса и сенатором Рима, графом Анжу и Мена, маркграфом Форкалье и Прованса.

Но противники, движимые идеей о справедливом возмездии, не убоялись ни его грозной силы, ни благосклонности к нему фортуны. Их предводителем был гениальный флотоводец Руджеро де Лаурия, молочный брат инфанты Констанцы, безоглядно ей преданный. Вскоре к ним присоединился умный, образованный, бешено честолюбивый патриот, хитроумный интриган Джованни да Прочида, в прошлом приближенный Фридриха II, многим ему обязанный. Семья Прочиды немало пострадала от жестокости захватчиков. Его поместья были конфискованы, ходили слухи, что его жена подверглась жестокому обращению и оскорблениям, одна из дочерей изнасилована, а сын убит заносчивыми французами. Прочида ненавидел завоевателей и желал мести так неистово, как только могут итальянцы. Уже очень пожилой человек, он отправился в Германию, чтобы возбудить доблесть Фридриха Тюрингенского — единственного оставшегося в живых принца из дома Штауфенов, по матери внука императора. Но скоро мудрый Прочида понял, что на эту карту ставить не годится. Принц оказался громогласным прожектером, не склонным к реальным свершениям.

Прочида почти отчаялся. Последней надеждой оставалась молодая женщина в Барселоне, арагонская королева.

Констанца Гогенштауфен ничего так страстно не желала, как отомстить за гибель своих родных. Природная доброта принцессы не мешала ей ненавидеть узурпатора, вынашивать планы мести и упорно, целенаправленно готовить его падение. Кровь знаменитых предков требовала действия, политическая целесообразность — борьбы за наследие великого деда и знаменитого отца.

Джованни Прочида за его ученость и общеизвестную преданность дому Гогенштауфенов был назначен королем Педро канцлером Арагона. Эта должность давала тайному заговорщику возможность руководить внешней политикой государства, и он с полного одобрения Педро воспользовался этим, чтобы спланировать крах Анжуйской династии. Впрочем, король находился по большей части в Арагоне, чьи проблемы требовали его постоянного присутствия; правительницей же Каталонии оставалась Констанца.

Шарль Анжуйский искренне считал себя наследником Карла Великого и стремился объединить под своей властью весь юг Европы, Святую землю и Латинскую империю. Планы Карла были грандиозны. Теперь его интересы простирались в направлении Византии. Поэтому император Михаил VIII Палеолог перед лицом постоянной угрозы вторжения проявлял небывалую щедрость, финансируя планы правителей Арагона. Он решительно и открыто встал на сторону Констанцы, объявившей себя вдохновительницей освободительной войны. Ее воля двигала отряды воинов и вела флотилии кораблей; ее дипломатия ни на день не прекращала свою невидимую работу и привела в антифранцузский лагерь многих противников непопулярного анжуйского правителя. Это были незаурядные деятели эпохи, сильные союзники, чья преданность делу Констанцы во многом объяснялась и личными причинами.

Кастильский король Алонсо X не мог простить Карлу заточения своего брата Энрике, сражавшегося за Манфреда. Матерью испанских принцев была Беатриса Швабская, и в борьбе французов и сицилийцев Энрике после долгих метаний, обобранный и оскорбленный Шарлем, в конце концов безоговорочно принял сторону родичей-Гогенштауфенов. Алонсо и его братья Энрике и Фадрике часто воевали между собой, но кровь благородного рода объединяла их против внешних врагов.

Могущественный северо-итальянский князь маркграф Вильгельм Монферратский не был другом Шарля. Независимому духу этого итало-французского правителя претил жесткий авторитарный стиль правления анжуйского принца. Вильгельм заключил союз с королем Алонсо X, закрепив его женитьбой на кастильской принцессе, его дочери. Против Шарля он действовал заодно с тестем. Враждебен графу Анжуйскому был и граф Савойский, который держал в руках альпийские перевалы на веем пути в Бургундию. Через Савойский дом Монферраты были связаны родственными узами с королевой Констанцой. Но и без того ее женское обаяние и мужественная отвага не могли никого оставить равнодушным.

Предводитель флорентийских гиббелинов граф Гвидо Новело, владетель Казептино, наместник Манфреда в Пизе, переживал потерю власти во Флоренции и гибель сицилийского короля как личную трагедию и питал к Шарлю Анжуйскому чувство тайной, по от этого не менее неистовой ненависти.

Правитель Урбиио Гвидо де Монтефельтро преданно служил Конрадину Гогенштауфену на посту наместника Романьи и увлекал за собой романских гиббелинов. В это время в Италии Гвидо был наиболее искушенным в военном деле человеком. Не раз он одерживал победы над войсками папы и гвельфской лиги, не раз предавался отлучению от Церкви. Его юный господин погиб, но Гвидо хранил ему верность. Он сумел организовать восстание против правления Шарля Анжуйского в г. Форли.

Вокруг Констанцы собрались и немногие оставшиеся в живых дяди и кузены Ланца — Манфредо и Коррадо — и множество других ненавистников Шарля и друзей Манфреда.

Имея такую опору, Констанца могла надеяться вернуть наследие отца и деда. Главным образом, под влиянием жены король Педро решился на завоевание острова. Он сосредоточил в устье Эрбо огромный арагонский флот, готовый к нападению на Сицилию. Доброхоты предостерегали Шарля от арагонской опасности, но на его возмущенные запросы Педро отвечал, что собрался в крестовый поход в Тунис. Шарль открыто называл арагонского короля «хитрой шельмой, вероломным, как все каталонцы», но не имел ни формальных причин, ни свободных сил, чтобы воспрепятствовать его планам.

Шарль Анжуйский испытывал болезненную жажду к приобретению земель и титулов. Он, «жадный и алчный, обуреваемый горячим стремлением к накоплению богатств, стал вымогать деньги». Шарль удвоил основной налог, введенный Фридрихом, — коллекту — и освободил от нес только духовенство. Были введены и некоторые новые поборы. С 1268 г. суровый и жестокий правитель начал чеканку новой низкопробной монеты — карлина. Возмущенные островитяне открыто роптали. Последней каплей стал перенос столицы из Палермо в Неаполь.

В конце марта жители Палермо собрались со своими семьями у церкви Сан-Спирито, чтобы отпраздновать Пасху. Французские солдаты, которые всегда вели себя с населением острова нагло и вызывающе, стали вытаскивать из толпы молодых замужних женщин и оказывать им грубые и циничные знаки внимания. Их мужья не стерпели оскорбления. Завязалась драка. В одной из хроник говорится: «Люди Палермо кричали: Смерть французам! И убили они всех французов, которые были жестокими людьми и совершили много подлостей».

Движение перекинулось в другие местности и вскоре охватило весь остров. Было убито от трех до четырех тысяч французов. Шарль высадился в Сицилии и осадил Мессину. Героически сопротивлявшиеся сицилийцы вновь и вновь отражали его атаки. Собравшийся в Палермо сицилийский парламент предложил корону Педро III, мужу Констанцы Гогенштауфен.

Констанца прибыла в Мессину вместе с двумя младшими сыновьями, инфантами Хайме и Федериго, дочерью Виолантой и доверенным советником Джованни да Прочида. Парламент Сицилии решил, что после смерти короля Педро, когда его старший сын станет королем Арагона, второй инфант — Хайме — наследует сицилийский престол. Пока же королева Констанца Штауфен была объявлена регентшей.

Однако борьба за наследие Фридриха II продолжалась.

Папа, напуганный неожиданным поворотом событий, отлучил Педро и объявил, что тот лишается всех владений, которые будут переданы в руки добрых католиков. Нейтральным правителям было наказано не иметь ничего общего с отлученным королем. Эдуарду Английскому, чья дочь была обручена со старшим сыном Педро и Констанцы, Алонсо, предписывалось расторгнуть помолвку. Правда, английский король не обратил на это приказание никакого внимания.

Шарль Анжуйский вызвал на Божий суд — смертельный поединок — Педро III. Оба монарха прибыли в Бордо, столицу французских владений Эдуарда Английского. Но, поскольку оба не стремились к битве не на жизнь, а на смерть, сумели как-то не встретиться, и каждый посчитал себя победителем.

Филипп III объявил войну Арагонскому королевству, но был позорно разбит.

В том же 1284 г. Роже де Лориа овладел всем побережьем Калабрии. Испанцы взяли в плен сын Шарля Анжуйского, Карла Салернского (Хромого). Радости Констанцы не было предела: она стремилась освободить из заключения свою сводную сестру Беатрису — дочь Манфреда и Елены Эпирской, — много лет томившуюся во французских застенках, и анжуйский принц мог стать предметом торга.

Сицилийцы требовали казни старшего сына и наследника их поработителя, но королева понимала, что только живой принц имеет для нее ценность. Заключив его в комфортабельную темницу, Констанца направила послание жене Карла Хромого, Марии Венгерской, с сообщением, что не отвечает за жизнь ее супруга, если ей не передадут Беатрису. Мария, дорожа жизнью мужа, принуждена была уступить, и после 18 лет заточения внучка Фридриха II обрела свободу.

Королева позаботилась об устройстве жизни своей сестры, выдав ее замуж за маркиза Салуццо.

Ход событий был задуман и просчитан королевой Констахщой вместе с Джованни Прочидой. Претворение его в жизнь сторонниками последних Гогенштауфенов стало причиной падения Анжуйского дома на Сицилии. Можно говорить об угнетении народа оккупантами, о стремлении свободолюбивых сицилийцев к независимости, о вызывающем поведении спесивых и надменных французов, но без вождя, лидера, без определяющей идеи, без поддержки арагонских войск любая освободительная борьба была бы обречена на поражение.

Немногие оставшиеся в живых Штауфены и Ланциа стали во главе заговора и организовали всенародное восстание против французов — Сицилийскую вечерню. Шарль Анжуйский был изгнан из Сицилии и Южной Италии. Сицилийцы провозгласили Констанцу своей королевой, а после нес — ее сыновей, инфантов Арагонских. Триумфом всей жизни Констанцы стал день, когда она и ее муж были коронованы как короли Сицилии в кафедральном соборе Палермо.

Этот удар был слишком тяжел для Шарля. 7 января 1285 г. в возрасте 58 лет он скончался.

Риму не удалось бесследно уничтожить «гадючье племя». Великий род Гогенштауфенов возродился в потомстве своей лучшей дочери. Все последующие короли Арагона, а затем и объединенной Испании через Фернандо Арагонского несли в себе кровь «преобразователя мира» — Фридриха II.